Майкл Коуни

Воплощенный идеал

ВОПЛОЩЕННЫЙ ИДЕАЛ

1

Над теплой, мутной водой, затопившей дельту во время прилива, стояли на сваях три грубо сколоченные бревенчатые хижины. Вот уже неделю жили в этих хижинах двенадцать мужчин и шесть женщин. Сегодняшним мрачным утром их стало на одного меньше. Не обращая внимания на водоворот, бурлящий вокруг свай, и все еще не оправившись от шока, Главный администратор поселения Алекс Стордал взбирался по грубо сколоченной лестнице. Тело погибшего Кейбла уплывало по воде лицом вниз. То есть лица как такового уже не было…

Хижины стояли треугольником, образуя своеобразный двор, заполненный водой. В открытых дверях этих избушек столпились поселенцы, они не отрываясь смотрели на бурлящую под ногами воду. А тело уплывало все дальше, цепляясь порой за искореженные корни мангровых деревьев. Здесь, в дельте, это была единственная растительность, не считая камыша. Теперь вода кипела вокруг Кейбла, сдирая с него одежду; участки белой кожи мелькнули и исчезли, потому что воду вокруг трупа окрасила кровь: косяк мелкой рыбешки набросился на тело, разрывая его острыми, как иглы, зубами.

— Всем оставаться на местах! — крикнул Стордал, но команда была излишней, поскольку никому не пришло бы в голову влезать в воду. Все видели, как, сверкнув на солнце, одна рыбешка выскочила из водоворота и впилась Кейблу в горло.

— Она прыгает, — пробормотал кто-то. — Я, — говоривший, нервно сглотнув, уставился в смертоносный поток, — могу поклясться, что у нее крылья. — Где-то сзади тихо всхлипнула женщина.

Немного позже Стордал созвал людей.

— Это наше первое несчастье, — сказал он, вглядываясь в лица поселенцев. Он стоял у входа в Дом-1, позади него толпилось человек десять, а от Дома-2 и Дома-3 их отделяли футов пятьдесят мутной воды. Но никто не осмеливался пересечь залитый «двор». Подходило время отлива. Те, у кого были силы смотреть на останки Кейбла, могли заметить, что на грудной клетке почти не осталось плоти. В ветвях деревьев, склоненных над скелетом, скрывались неясные очертания какого-то амебообразного существа.

— Конечно, это ужасно, — продолжил Стордал, — мы поняли, что чужая планета нам враждебна. — Он напомнил колонистам, зачем их в свое время направили в дельту; культуры, привезенные с Земли, стало невозможно выращивать вблизи колонии. Взяв с собой мешки с проросшим высокосортным рисом, хорошо развивающимся в соленых водах, люди поселились на берегу моря. Рис должен был дополнить скудное меню колонии — до сих пор продукты завозили с Земли. Здесь, в дельте, соорудили рисовые делянки, и до трагического дня работа продвигалась неплохо; всходы тоже как будто появились дружные.

— Если вы, мистер Стордал, думаете, что я буду работать по колено в воде, да еще рядом с этой чертовой рыбой, — закричала женщина из Дома-3, вы очень даже ошибаетесь!

Остальные поселенцы согласно загудели.

— Мы будем работать только во время отлива, — холодно ответил Стордал.

— А как проверить, не копошится ли эта нечисть на наших делянках? нервно выкрикнул кто-то.

— А вот как, — ответил Стордал и начал спускаться на дно затопленного треугольника. Вода почти сошла, но все же его охотничьи сапоги почти полностью увязли в гуще ила и желтой глины. Люди с тревогой следили за каждым его движением.

— Убедились? Опасности нет, — с оптимизмом сказал Стордал. Он выбрался на глинистый берег, укрепленный деревянными сваями, потом снова прыгнул в воду и бесстрашно двинулся вперед, заботливо оглядывая ростки риса, уже показавшиеся над водой. Внутреннее напряжение Стордала выдавал лишь непроизвольный жест, каким он время от времени нервно прикасался к горлу, видно, вспоминая жуткую гибель Кейбла. Дьявольская рыбешка величиной и очертаниями напоминала пиранью, но у этой, насколько он успел заметить, верхний плавник имел вид тонкого прозрачного крыла. За неделю, что они жили здесь, такая рыба встречалась впервые. Оставалась надежда, что хищница не поняла, сколько еды у нее появилось.

В тот же день, несколькими часами позже, земледельцев постигло новое несчастье. День стоял погожий, утренний дождь сменило солнце, и люди спокойно работали, забыв о недавних треволнениях. Женщины сажали рис, согнувшись и погружая руки в воду; мужчины укрепляли глинистый берег, вбивая в него сваи из мангрового дерева. Главный администратор забрался в Дом-1, чтобы передать в центр очередной рапорт и в свою очередь узнать последние новости.

Не успел он наладить связь с Биллом Майерсом, как услышал истошные крики, доносившиеся с делянки. Бросив микрофон, Стордал метнулся к выходу.

Воды прилива, начавшие затоплять блестящую грязь, волновались, рябили и в движении своем отбрасывали какие-то странные блики. Испуганно крича, люди изо всех сил колотили палками по этой грязи, кто-то пытался прорваться к избушкам, кто-то, упав, корчился в вязкой жиже, кто-то лежал неподвижно… А между телами мелькали серебряные рыбки.

Стордал кубарем слетел вниз по лестнице. «По домам!» — завопил он, выдергивая из кобуры лазерный пистолет.

Огромный сверкающий косяк рыб-убийц надвигался со стороны моря, его совсем не останавливало то, что вода едва покрывала дно. Хищницы чуть касались поверхности воды прозрачными крыльями, которые были раскрыты и трепетали; рыбешки выпрыгивали на поверхность и летели прямо по воздуху. Вот еще один несчастный упал, и серебряное лезвие сверкнуло у его горла. Стордал, направив узкий луч револьвера на косяк рыб, расстроил их ряды; другой рукой он тем временем поддерживал раненого. Навстречу, увязая в грязи, брели поселенцы — к домам, на спасительную высоту свай. Но и на лестницах людей настигали серебристые убийцы. Отрегулировав револьвер на широкий луч ближнего боя, Стордал «изжарил» на лету еще один косяк. Спасать раненых было бесполезно: тех, кто падал в грязь, моментально накрывала стремительная серебристая волна, оставляя за собой кровавое месиво. Одной рукой цепляясь за перила, а другой отстреливаясь от подплывавших вплотную «ножей», Стордал наконец-то забрался в одну из хижин.

Погибло еще семь человек. В эту ночь колонисты подверглись тотальной осаде. Летучих рыб уже не останавливала высота свай. Казалось, их привлекает свет из хижин; хищницы в виртуозном прыжке достигали окон и с размаху бросались на лампы. Шмякнувшись об пол, они еще долго извивались в агонии, пытаясь ухватить своей пастью хоть что-нибудь съестное.

На следующее утро, едва дождавшись отлива, оставшиеся в живых колонисты бросились к машинам, которые стояли в миле от рисовых полей. К основной базе колонии ехали в молчании; то, что сперва показалось неприятностью, грозило обернуться полным поражением. На общем собрании было решено отложить работы в дельте до тех пор, пока не будет изобретено какое-то средство против летающих рыб. А приливы и отливы тем временем смывали следы безуспешной попытки переселенцев освоить эти места.

Мало-помалу трагедия стала забываться и к концу недели вчерашние страхи уступили место сегодняшним заботам. Оплакав погибших, обитатели новой планеты вернулись к прежней жизни. Как-то Алекс Стордал, улучив пару свободных часов, отправился прогуляться. Вершина холма, куда он вскоре добрался, была увенчана рощицей чашелистника, и Алекс остановился у ближайшего дерева. Он не без гордости глядел вниз, на зарождающийся поселок, на белые пятна домиков в долине. «Неплохо было бы придумать название нашей деревне, — подумал он, — пока кто-нибудь другой не перехватил идею». Как Главный администратор он имел полное право это сделать без разрешения сверху. Спонсор колонии, финансовый-воротила Хедерингтон, явно проморгал возможность выбрать название для первого города на планете. Правда, он уже дал имя всей планете — Мэрилин, в честь своей молодой жены-блондинки и, по общему мнению, настоящей секс-бомбы. Стоя на холме, Алекс Стордал улыбнулся при воспоминании о Мэрилин, которую ему довелось видеть всего один раз.

В просторной долине расположились пятнадцать домов, увенчанных большими серебристыми куполами — колонисты так их и прозвали — «купола». Утреннее солнце планеты освещало своим необычным светом и густую зелень травы, и деревья с оригинальными листьями, похожими на чайные чашки. Маленькие грузовики-вездеходы кружились вокруг куполов, с этого расстояния люди казались муравьями. Сегодня на улице их было больше, чем обычно, видимо, из-за хорошей погоды, а также тесноты, царящей внутри куполов. В пятнадцати домах проживало больше пятисот человек. Направо, а точнее, к востоку от основной территории, виднелась черная утрамбованная площадка результат челночных рейсов корабля «Ферри-IV» — последний был уже несколько месяцев назад. Теперь другой, огромный космический корабль «Хедерингтон» вращался по орбите вокруг планеты.

Сейчас эта взлетно-посадочная площадка превратилась в строительную: пять семейств сооружали себе индивидуальные домики из стволов чашелистника, заняв под них единственное сухое место: вокруг простирались болота.

Алекс Стордал взглянул на север: милях в сорока от поселения долина начинала подниматься и переходила в горную гряду, расположенную полукругом. Голые зубчатые вершины отчетливо вырисовывались на фоне неба. По данным аэрофотосъемки, позади этого хребта простиралась огромная пустыня, а спектроскопия обнаружила там большое количество железной руды, измельченной в песок. Несметные богатства, которые, что называется, сами шли в руки, возбудили в душе магната Хедерингтона огромный интерес к планете, названной Мэрилин.

Кроме погибших в дельте реки, колония за шесть месяцев своего существования потеряла еще двоих: зоолога Арнота Уолша и его жену. Два месяца назад эта парочка села в вездеход и отбыла в неизвестном направлении. С тех пор их никто не видел.

В этом происшествии Стордал винил только себя. Он должен был вовремя позаботиться об удовлетворении профессиональных интересов ученого. Что делать на Мэрилин зоологу? Если здесь и встречались какие-то животные, они предпочитали держаться подальше от поселения землян. Исключение составляли только изредка появляющиеся черви-слоны (их прозвали так за исполинскую величину). Уолш приходил в ярость оттого, что единственным прибором, которым здесь мог воспользоваться ученый, оказался бинокль для разглядывания мелькающих вдали ящероподобных существ. Из той злополучной экспедиции в дельту Стордал смог привезти зоологу лишь несколько видов растений.

Жена Уолша Кэти была настроена не лучше. Их обоих ценили в научных кругах, они привыкли работать в экспедициях, которые субсидировало Всемирное правительство; обычно такие группы располагали машинами с полным оборудованием и целой командой технического персонала. Поспешно организованная операция Хедерингтона, жизнь в перенаселенных куполах, отсутствие лаборатории и передвижение в открытых вездеходах — все это не очень устраивало ученых. «Если бы мы знали обо всем заранее, — говорили супруги Уолш, — то ни за что не согласились бы сюда лететь».

Алекс Стордал, не в первый раз руководивший освоением планет, настоял на том, чтобы колонистам для обустройства на новом месте дали достаточно времени. Минимум через полгода, как он считал, можно будет начать научные изыскания. Исключение могли составить лишь агрономические работы, скажем, экспериментальные посадки риса. Предстояло также испробовать местную воду, пробурить скважины для колодцев, построить основные лаборатории, посеять злаки, хотя бы бегло исследовать местность и построить укрепления, имея в виду возможное нападение нежданного врага. А главное, сделать так, чтобы разношерстная толпа в пятьсот человек зажила как единое, пусть и маленькое, общество. С самого начала Стордал настаивал на том, что здесь будет не просто завод с рабочей силой, а целый промышленный район, еще один в империи Хедерингтона. Многие приехали сюда на всю жизнь. Как знать, может, Стордал и сам останется здесь по истечении срока контракта. Это была его восьмая планета, неужели он двинется дальше? «Мне уже сорок лет, — думал он, — и я могу жениться еще раз».

Девушка, занимавшая его мысли, сейчас находилась в двадцати шагах, собирая местные растения. Длинные черные волосы скрывали ее лицо, когда она склонялась над соцветиями, которые земляне прозвали «блюдечками».

— Джоан! — окликнул девушку Стордал.

Взглянув на него, она улыбнулась. Лицо ее порозовело на свежем воздухе. Вообще-то она была хорошенькой. «Черт бы побрал Хедерингтона», — подумал Стордал.

Хедерингтон имел свою точку зрения на подбор кадров. «Я лично беседовал с каждым, кто подал заявление, — сказал он как-то, — я подобрал равное количество мужчин и женщин, да еще нескольких детей для того, чтобы люди работали на будущее. Равное число мужчин и женщин означает, что каждому достанется своя парочка. Думаю, ваша девушка вам понравится». Тогда Стордал молча взирал на это воплощение цинизма, восседающее за столом красного дерева, и отвращение в его душе боролось с боязнью потерять работу. «Господи, — думал Алекс, — неужели он хочет, чтобы мы взошли на корабль попарно, держась за руки?»

Всю следующую неделю, перед стартом, он гадал, какая же сожительница предназначена ему? И временами представлял, что она будет как две капли воды похожа на белокурую, полногрудую Мэрилин, жену магната. Хедерингтон, видимо, не знал, — а может, и не хотел знать, — что жена и дочь Стордала погибли в катастрофе.

А Джоан оказалась очаровательной! Она так старалась угодить «суженому», так отчаянно боялась ему не понравиться (на космическом корабле, летели еще двести пятьдесят женщин), была так молода, хороша собой и совершенно не во вкусе самого магната, что Стордал начал ломать голову над тем, почему же, черт возьми, она его не привлекает?

И вот прошло уже полгода, а они все еще не стали даже любовниками. Стордал предвидел, что в самый ответственный момент его воображение нарисует старика миллиардера, который произнесет скрипучим голосом: «Я знал, что она тебе понравится, кхе-кхе…»

— Джоан! Иди сюда! — позвал он.

Ветры на планете Мэрилин были такими же постоянными, как и дожди: большую часть дня они дули с юго-востока, то есть с моря к пустыне; земля нагревалась и горячие массы воздуха поднимались вверх. Ближе к вечеру направление менялось, и прилетевшие из пустыни песчинки носились в воздухе, создавая причудливые узоры в свете заходящего солнца.

Сейчас ветер дул в сторону холмов, и пока Джоан шла к Алексу, ее лицо, обрамленное развевающимися волосами, казалось экзотическим цветком с темными лепестками.

— Привет, — сказал Стордал. — Что ты думаешь о Мэрилин?

— Она красива и непредсказуема. Явная находка для мужчины.

— Я говорю о планете.

— И я о ней, — ответ прозвучал невинно. — Все вновь открытые планеты для мужчин, они сулят будущие победы. Для женщин они объект ревности.

И внезапно она перешла на другую тему:

— Может, пройдемся? Погуляем среди этих чашелистников. Вдруг встретим больших ящеров?

Стордал колебался. Он покинул колонию, повинуясь минутному настроению, под влиянием манящих лучей солнца. Ему не хотелось превращать утреннюю прогулку в разведку на местности. Однако любопытство одержало верх, и они с Джоан стали подниматься по холму, держа пистолеты наготове. В конце концов, сказал себе Стордал, могу же я заменить зоолога Уолша в изучении местной фауны.

Они вошли в редкий лесок и остановились шагах в двадцати от ближайшего дерева. Кругом царил покой. Но вот от дерева отделилась тень: спрыгнула с ветки маленькая ящерица. Расправив тонкие, как бумага, крылья, она полетела. На ум пришло жуткое сравнение с рыбами-убийцами в дельте реки, но тут же исчезло.

Заметив приближение Человека, вся природа словно затаила дыхание: замерли ветвистые кроны деревьев, стих ветер.

— В рощу не пойдем, — твердо сказал Стордал. — Разве что попозже, прихватив десяток вооруженных людей. Давай пройдемся по опушке — так, чтобы нас видели из поселка.

Кое-где земля была изрыта червями-слонами. Вход в каждую нору был фута два в диаметре, так что эти дыры порядком уродовали красивый зеленый ковер. Попадались куртинки более высоких растений с тонким стеблем, увенчанных цветком, похожим на тюльпан. Стордал сорвал один из них и сунул в карман ветровки.

— Это для Бригса, — бросил он. Бригс фигурировал в штате экспедиции как ботаник и агроном, а теперь стал еще и зоологом.

— Ты заметила, что это растение того же вида, что «блюдечки» и «чашечки»? — спросил Стордал и, не дождавшись ответа, начал рассуждать о том, что вся растительность на Мэрилин живет, видимо, по принципу «наоборот», то есть получает влагу и питательные вещества из дождевой воды и передает соки корням. Надо подбросить Бригсу эту идейку, а то он зачах.

Джоан, которая к чему-то прислушивалась, вдруг схватила его за руку.

— Тихо, — прошептала девушка, — кажется, я что-то увидела. Оно выползало вон из той норы, — она показала на дыру в земле, шагах в двадцати от людей, у самых деревьев.

— Может, это был червь-слон, — прошептал Стордал.

— Нет. Тот выглядит иначе. Это — нечто бесформенное. Оно только высунуло голову, какой-то странный кусок, а потом спряталось.

Роща, привыкнув к присутствию людей, начала шевелиться: зашелестели листья, негромко прокричали птицы. Вернулся легкий ветерок, и чашелистники снова заколыхали ветвями. Черная туча поползла по небу с юго-запада. Люди стояли молча, не двигаясь.

Теперь и Стордал увидел странное существо: оно как-то неправдоподобно выливалось из норы — действительно бесформенное, похожее на серый поток протоплазмы. Выбравшись наружу, существо стало разрастаться, выбрасывая какие-то отростки. Вот оно уже поднялось с земли, все еще не имея отчетливых очертаний. Вот оно выросло почти до шести футов, сужаясь кверху. Мысленно Алекс сравнил это создание со снеговиком, которого лепил в детстве, только…

— Боже милостивый! У него есть глаза!

Глаза уставились на него совершенно не мигая. Голова приобрела отчетливую форму, затем появилась щель, обозначившая рот.

Стордал сжал в руке пистолет.

Раздался треск сучьев под тяжелыми шагами, и люди резко обернулись. На опушке среди редких деревьев стоял гигантский ящер. Челюсть его отвисла, изо рта текла слюна. От хищной пасти, утыканной острыми зубами, и до кончика хвоста в нем было больше двадцать футов. Трудно было не заметить, что это самец. Стордал поднял пистолет и прицелился почти с легким сердцем, — тварь была отвратительна.

Однако внимание огромного ящера было приковано не к людям, а к открытой поляне. Голодными глазами он взирал на гору протоплазмы; в раскрытой пасти алчно трепетал язык.

Немигающие глаза на вершине «горы» вдруг ожили и остановились на ящере. Существо вновь принялось менять форму, плоть его увеличивалась, раздувалась, как у рыбы-иглобрюха, пугающей врага. Затем отчетливо показались конечности и хвост.

Джоан вскрикнула от ужаса.

Чудище выросло, контуры сделались резче, внешность стала вполне определенной. Вот оно уже бьет длинным хвостом и скалит пасть.

Теперь на опушке стояли два огромных ящера.

Настоящий ящер, откинув назад голову, издал похожее на кашель рычание и целенаправленно двинулся вперед. В это время псевдоящер пригнул голову, зашаркал лапами и повернулся боком.

Монстры сошлись вплотную и исполнили какой-то жуткий танец.

Затем довольно неуклюже совокупились.

2

Когда Алекс и Джоан входили в маленькую лабораторию Бригса, по крыше купола оглушающе барабанил яростный ливень, какие часто бывают на Мэрилин. Бригс стоял спиной к ним судя — по позе, в глубоком раздумье. Хотя, вполне возможно, капризный биолог намеренно игнорировал вошедших.

— Привет, Бригс, — сказал Стордал.

— Привет, Стордал. Мисс… — то ли у Бригса была плохая память на имена, то ли он хотел уязвить подругу Администратора — это осталось невыясненным. — Я наблюдал за вами. Вы решились на опасную вылазку. Но интересную… Н-да.

— Есть новые идеи? — небрежно спросил Стордал, усаживаясь на стул и делая знак Джоан, чтобы она тоже села; поскольку в лаборатории было всего два стула, Бригсу пришлось пристроиться на краешке стола. Он был маленького роста и ноги его не доставали до пола.

— Идеи? Может быть. А каковы твои впечатления, так сказать, с места событий?

— Я могу лишь подытожить то, что мы видели своими глазами. Нечто вылезло из дырки, похожей на нору червя-слона. Завидев Джоан и меня, «оно» изменило форму. Цвет, до того бывший серым без примеси, посветлел. Верхушка ее стала почти похожей на голову, и появились глаза и рот.

— На тебе была вот эта самая белая ветровка?

— Совершенно верно. Ты думаешь, эта гадость меня имитировала?

Бригс невесело усмехнулся.

— Конечно. Хотя ей гораздо больше удалось сходство с ящером.

— Это было потрясающе! — не выдержала Джоан. — В какие-то секунды эта штука превратилась в ящера. И настолько в этом преуспела, что обманула настоящего. — Смутившись, она замолчала.

Стордал поспешил вмешаться:

— У меня по дороге созрела теория. Стреляйте в меня, если она неверна.

— Шпарь.

Зная, что он может стать мишенью для сарказма — любимого оружия Бригса, — Стордал все же заставил себя продолжать:

— За время нашей жизни на Мэрилин мы видели разных животных. Чаще всего это были ящеры — всевозможных размеров и очертаний, но все — рептилии. А теперь из норы вылезло черт знает что! Первое сухопутное существо, отличающееся от других.

— Ну и что?

— Так вот, — Стордал бросился в пучину, — предположим, что оно не отличается. Что это тот же вид. Предположим, что здесь существует только одна сухопутная форма жизни. Но она меняет внешность по своему усмотрению.

— Похоже на правду, — одобряюще заметил Бригс.

— Такое возможно?

— Возможно, — снизошел биолог, — но не реально. Видишь ли, существо изменило внешность под определенным влиянием. Это, так сказать, рефлекс, который получил стимул. Увидев тебя, «оно» изменило внешность. Потом увидело ящера и изменило ее снова. Если бы твоя теория была верна, я мог бы согласиться со вторым изменением, но не с первым.

— А почему нет? — разозлился Стордал, но тут же взглянул на часы. Впрочем, мне скоро придется проводить собрание. Давай обсудим все это позже, когда увидим кинопленку. Дернуло же этого монстра появиться прямо перед собранием! Вся колония будет говорить только о нем.

— Подожди минуту. Подумай, зачем бы этому существу понадобилось подделываться под нас? Ты вспомни: половые признаки появились у него только после второго превращения.

— Согласен. А твоя версия? — уступил Стордал.

— Я думаю, оно меняет внешность ради самозащиты. И перевоплощается в особь, от которой ждет нападения. Скорее всего, это аморфное существо по натуре не агрессивно и нашло наилучший способ выживания в стане врагов! Глаза Бригса задорно поблескивали за стеклами очков.

— Все может быть, — неохотно согласился Стордал. — В конце концов ты в этом спец. — И невольно добавил: — За неимением Уолша.

— Я уверен, что профессор Уолш согласился бы с моими доводами, — сухо ответил Бригс.

— Ну что ж, Джоан, нам пора. Трудно что-либо утверждать, пока не поймано ни одно из этих чудищ. — Стордал встал. — Кстати, у меня есть кое-что для тебя. — Вытащив растение из кармана, он протянул его Бригсу.

— Это мы уже видели, — биолог едва взглянул на «тюльпан».

Войдя в мужское общежитие, Джоан и Стордал услышали гул голосов, почти заглушающий шум дождя, который барабанил по стенам. Собралась почти вся колония, все пятьсот человек. Смущенный любопытными взглядами, Стордал отпустил руку Джоан. Потом оглядел помещение, явно тесное для такой толпы.

В голове Алекса мелькнула безумная мысль, что одного пушечного снаряда хватило бы для всех поселенцев.

К счастью, на планете пока что не обнаружили живых существ, способных изобрести хотя бы огонь, не то что пушки. Хотя аморфное существо, увиденное утром, могло внести коррективы.

Подходя к наскоро построенному помосту, Стордал уловил обрывки разговоров. Все обсуждали это необычное существо, причем высказывая довольно интересные гипотезы. Да неужели вся колония провела утро, приникнув к биноклям и фотоаппаратам?

Стордал подождал минут пять, позволяя опоздавшим устроиться на местах, потом постучал по столу, добиваясь тишины.

— Друзья, — начал он, — мы собрались сегодня для того, чтобы подвести некоторые итоги. Забегая вперед, скажу, что время, отведенное начальством для нашего обустройства, истекло. Но прежде всего я хотел бы успокоить вас по поводу необычного существа, увиденного нами сегодня утром. Резюмируя мою предварительную беседу с профессором Бригсом, — Стордал кивнул в сторону фигуры у входа, — полагаю, что животное не представляет опасности. Конечно, делать окончательные выводы рано, но профессор Бригс считает, что существо прибегает к изменению внешности всего лишь в порядке самозащиты. Естественно, мы как можно скорее постараемся взять в плен одно из этих созданий, чтобы за ним понаблюдать, а пока я прошу вас сохранять меры обычной предосторожности. Думаю, излишне напоминать, что следует всегда иметь при себе оружие, не удаляться от лагеря в одиночку, тем более в ночное время.

Стордал выдержал паузу, прежде чем заговорить о неприятном.

— Первая стадия операции по освоению планеты закончена, — не спеша продолжал он, — и нам следует подумать о будущем. С этого дня место, где мы живем, больше не считается поселком; это городок, которому я хотел бы, с вашего позволения. Дать имя. Я назвал бы его Элис, в честь австралийского собрата. Итак, город Элис появился на свет, и нам следует двигаться дальше.

В толпе послышался одобрительный гул. Стордал набрал в легкие побольше воздуха.

— Завтра бригада в пятьдесят четыре человека, — это будут и мужчины, и женщины, — отправится из Элис в зону пустыни, расположенную в шестидесяти милях отсюда, позади горной гряды. Они возьмут необходимые инструменты и припасы и разобьют лагерь, который станет базой для строительства еще одного городка. Население лагеря будет постоянно меняться: следите за доской объявлений, там будут появляться списки тех, чья очередь ехать. Каждый член колонии без исключения обязан отработать в новом поселке по неделе, раз в два с половиной месяца. Однако кое-кому я предложу жить там постоянно.

С минуту собравшиеся молчали. Потом зал взорвался. Кто-то выкрикнул:

— Как это — без исключения? Я, например, нужен здесь.

Стордал узнал голос: он принадлежал геологу по фамилии Левер; тот был занят на дренажных работах вокруг поселка, он готовил площадку для строительства новых домиков.

— Да, без исключений, — повторил Стордал, стараясь перекрыть шум. — Вы не просто работаете здесь по найму, у вас контракты, заключенные с компанией «Хедерингтон». — Теперь шум поутих, и он смог продолжать: — Она оплатила ваше путешествие на космическом корабле, ваше жилье и питание на планете. Естественно, она хочет в ответ получать прибыль. У вас достаточно времени для личных дел — строительства домиков, общественной работы и тому подобного. Однако ваше рабочее время принадлежит компании. У каждого контракт на пять лет. Когда он кончится, вы вольны либо покинуть Мэрилин, либо остаться здесь и подписать контракт еще на пять лет.

А если кто-то захочет попытать счастья, то может остаться на планете, вне сферы влияния компании, заняться фермерством или открыть магазин и даже конкурировать с ней. К тому времени вступит в строй сталелитейный завод, население городка вырастет, и для людей откроется масса заманчивых возможностей. Но все это — не раньше, чем через четыре с половиной года. Стордал молча смотрел в зал. Сам он подписал контракт с компанией «Хедерингтон» лишь потому, что распалась Всемирная эмиграционная комиссия — она перестала получать-поддержку и деньги от правительства. Частные компании взяли на себя труд отправки с перенаселенной Земли тех, кто этого хотел. Страсть к освоению других миров была у Стордала в крови, и когда ВЭК с большим сожалением освободила его, он ухватился за предложение Хедерингтона. Он знал, что это единственная для него возможность. ВЭК больше не будет функционировать, ей не дадут этого сделать громкие протесты общественности против огромных расходов на новые проекты.

Находясь на Земле, человек утверждал: «Я работаю ради будущего — своего и своей семьи».

Здесь, на чужой планете, он вынужден признать: «Я начну работать для себя и своей семьи лишь через несколько лет».

Разница небольшая — несколько лет, только и всего.

Собравшиеся начали расходиться. Стордал перевел дух: кажется, буря миновала. Один из геологов, Чарлтон, подошедший к Администратору, похвалил:

— Ну что ж, ты отлично справился с ситуацией. У тебя большое будущее. Держи людей в ежовых рукавицах и обещай им золотые горы, а остальное они сделают сами.

Пробурчав что-то нечленораздельное, Стордал отошел от него вместе с Джоан.

— Не нравится мне этот тип, — решительно заявила она, — я не люблю, когда меня считают одной из «них». Я — это я, ты — это ты, а он — это он.

— Смотри на вещи проще, — успокоил девушку Стордал, которого удивила ее вспышка. — Он не так уж неправ, разве что излишне прямолинеен. Но ведь у каждого из нас будет возможность стать личностью, когда кончится контракт.

— Да, через четыре с половиной года. А что будет с нами, если компания вдруг сочтет всю затею нерентабельной? Если за эти пять лет не окупятся ни доставка, ни содержание людей? — Джоан запнулась. — И колония… прикажет долго жить?

3

На следующее утро, пораньше, Стордал, надев плащ, начал обход поселка. Шлепая по лужам между куполами, он был несколько удивлен атмосферой ожидания и даже радостного возбуждения, которая воцарилась в колонии. Дискуссия, вспыхнувшая вчера вечером, сразу после собрания, продолжалась и сегодня: люди оживленно обсуждали виды на будущее.

Стордал пробрался сквозь толпу и вошел в купол, служивший одновременно гаражом и складом механизмов. Жители Элис уже придумали для него новое назначение, когда вся техника отправится в пустыню. Этот самый большой в поселке купол виделся поселенцам просторным клубом, где разместятся бар, ресторан и театр. В ожидании счастливых дней уже работал драмкружок, и его участники почти все свободное время проводили на репетициях. Премьера музыкальная комедия — уже была назначена на будущую неделю.

Сейчас, однако, в куполе кипела совсем другая, прозаическая работа. Мужчины и женщины усердно стаскивали чехлы с огромных тракторов, передвигающихся на пневматических шаровидных шинах. Разного рода оборудование и провиант были давно загружены на трейлеры — эти длинные машины в свое время доставили с Земли с полной «начинкой»: все необходимое было уложено в полном соответствии с инвентарными описями. Предполагалось, что это сэкономит время, предупредит возможные ошибки и убережет от воровства. Трейлеры ждали отправки в пустыню.

Стордал направился к Биллу Майерсу, своему заместителю; тот руководил группой рабочих, которые учились заводить трактор и управлять им. Выныривая из волн полиэтиленовых чехлов, Алекс спросил:

— Как дела, Билл?

Молодой белокурый мужчина отозвался сверху, из кабины своего трактора:

— Доброе утро, Алекс. Порядок. Почти все сделано, осталось проверить моторы.

Стордал осмотрелся: в куполе стояло шесть тракторов на пневматике и двенадцать трейлеров, которые специально «обули» в такие же шины, чтобы приспособить к капризной почве планеты.

— Билл, я проеду с тобой часть пути, — сказал Стордал. — Мы с Бригсом решили взять несколько помощников и попытаться поймать одного аморфа. Так мы их назвали. Проедем на вездеходе миль двадцать, а потом отстанем от твоей колонны.

— Аморфы… — в голосе Билла звучало сомнение, — а ты уже видел кинопленку?

— Нет. Собираемся с Бригсом сегодня же посмотреть.

Кинопленка оказалась не очень-то содержательной. Посмотрев ее, Стордал встал.

— Как я и предполагал, ничего нового.

— Да, но фильм подтверждает одну важную вещь, которая не дошла до тебя сразу, — возразил Бригс.

— Какую?

— Вопрос секса. Пленка очень ясно показывает, что настоящий ящер, более агрессивный, — самец. У здешних ящеров половая принадлежность четче выражена, чем у земных рептилий. А аморф явно был самкой.

— Почему же, это я понял.

— Да, но ты не понял, как это важно! Это же разбивает нашу теорию подражания. Аморф не просто превратился в существо, угрожающее ему; он стал самкой того же вида. А для этого ему пришлось учесть едва уловимую разницу между особями разных полов.

Стордал ответил не сразу, с неохотой признавая правоту биолога.

— Ты прав. Это не слепое, инстинктивное подражание. — И чтобы закончить разговор, деловито сказал: — Ну ладно, пора собираться в дорогу.

Слегка бугристую равнину покрывал сплошной зеленый ковер «блюдечек» и «тюльпанов». Очертания гор отчетливо вырисовывались на фоне неба. Вдали, среди холмов, можно было различить леса с изумрудной листвой. Огромные шины тракторов со свистом приминали растительность; маленькие юркие вездеходы деловито урчали рядом с бесшумными большими машинами. Животные, даже если они здесь водились, не показывались на глаза. Людям удалось заметить только огромных ящеров примерно в миле от них; их чешуйчатые головы медленно поворачивались вслед уходящей колонне. Иной раз зазевавшаяся маленькая ящерка испуганно выскакивала прямо из-под колес.

Стордал и Бригс подпрыгивали на сиденье своего вездехода, за ними следовали еще две такие же машины, везущие других охотников.

— Ну, пора отрываться, — скомандовал Стордал. Он прибавил скорость и, обгоняя первый трактор, махнул рукой водителю; тот попрощался в ответ. Затем Стордал резко свернул на юг, а за ним — его вездеходы.

— Если учесть, что аморфы живут в порах, — начал Бригс, — то, видимо, нужно искать их вот у тех холмов.

Машины взяли курс к небольшому холму, покрытому чашелистником. И правда, скоро в бинокль стали хорошо заметны аморфы — их было несколько, бредущие по краю рощи. Существа беспрестанно меняли свою форму, но, насколько могли понять люди, это делалось скорее для удобства передвижения, нежели для самозащиты. Один, змеевидной формы, влезал на деревья и сползал вниз, другой, похожий на шар, быстро катился по склону холма. Вскоре, скрывшись за деревьями, аморфы исчезли из поля зрения.

Через полчаса путешественники подъехали к этому холму вплотную. Позади него, милях в шести, поднимался столб дыма. Люди вышли из машины.

— Я надеюсь, все захватили оружие? — Стордал оглядел свою команду. Вполне возможно, что среди деревьев прячутся огромные ящеры. Как только увидите хотя бы одного, громко кричите и со всех ног бегите к машинам. Стреляйте только в крайнем случае. Похоже, что эти чучела не блещут умом и не знают, чем грозят им выстрелы. Подозреваю, что они могут быть опасны даже с оторванной головой.

Для большей безопасности Стордал выгрузил из машины лазерное ружье огромной мощности — неуклюжее, но попадающее в цель с любого расстояния.

— Ничего, не пропадем, — успокоил его Бригс. — Ты, главное, прикрывай нас этой штуковиной, пока мы будем охотиться. Не думаю, что это продлится долго.

Охотники быстро поднимались по склону холма, приближаясь к вершине. Стордал шел следом, с ружьем наготове. На глаз рощица занимала примерно полмили в диаметре — вполне достаточное укрытие для больших ящеров. Роща замерла, словно прислушиваясь, дождь прекратился.

Вдруг шеренга резко остановилась. Бригс обернулся к людям, прижимая палец к губам, потом указал наверх.

На ветвях дерева повисло нечто, похожее на змею. Оно было гибким и, на первый взгляд, не отличалось от лиан. Вот оно шевельнулось, его верхний конец — видимо, голова — повернулся в сторону людей, оно явно их разглядывало. Стордал подошел вплотную к Бригсу.

— Как ты думаешь, что это? — прошептал он.

— Может быть, аморф, — ответил тот. — Прикидывается лианой, бестия.

Группа выжидающе замерла.

Постепенно роща, обманутая неподвижностью людей, начала пробуждаться. Какие-то маленькие существа забегали по земле, другие принялись скакать с ветки на ветку, цепляясь за них хвостами, как обезьяны. Вся эта живность громко галдела и пищала.

Но вот началось. Один из древесных обитателей едва заметно изменил очертания. Дальше — больше. Гибкое тело сначала медленно проползло между ветвями, сокращаясь, растягиваясь и одновременно меняя цвет. Зеленый тон плавно перешел в желтый, потом в оранжевый и тускло-коричневый. Хвост, вдруг ставший коротким и толстым, раздвоился; из нового утолщенного туловища выросли конечности. Вот уже и голова видна. Метаморфоза прошла несколько стадий: податливое тело изливалось, как ползучий туман. Наконец земляне поняли, что перед ними человеческое лицо, и сомнений в том не было.

Да, подобие человеческого лица с глазами, носом и ртом…

Вот уже появились ноги, потом существо прижалось к дереву руками, на каждой ладони образовалось по пять пальцев, большой, как ему и положено, отстоял отдельно. Глаза мигали почти по-человечески, не так, как моргают глаза ящеров. Вокруг головы светилось нечто вроде нимба. Существо было одето в бесформенный коричневый балахон.

— Оно спускается, — прошептал Бригс. — Боже мой, оно идет к нам.

Неожиданно «явление» притормозило, крепче ухватившись рукой за ствол, и Стордал мог поклясться, что розовая кожа его ладони побелела от напряжения. Лицо отвернулось от людей, повернулось вновь, рот открылся, обнаружив клыки, раздвоенный по-змеиному язык замелькал туда-сюда. Челюсть вытянулась в длину, и «нечто» стало походить на ящера.

— Берегись!

Быстрым движением Стордал вскинул ружье и нацелил луч лазера в том направлении, куда «оно» смотрело. Выстрел поднял облако пара, вставшее над землей и мокрой растительностью. Сквозь деревья стала видна огромная туша ящера, люди бросились врассыпную, потом залегли в кустах и обрушили на раненого шквал огня. Чудище исторгло страшный рык и, качаясь, побрело сквозь чащу, видимо, умирать в укромном месте.

Люди поднимались с земли и снова сбегались к чашелистнику.

— Близко подошел, — говорил кто-то, — слишком близко, — и всматривался туда, куда скрылся зверь.

Аморф спокойно взирал на эту сцену с дерева. Он не шевелился, но снова обрел человеческую внешность.

— Это существо нас спасло, — сказал Стордал дрожащим голосом. — Увидев ящера, оно изменило свой вид, чтобы нас предупредить.

— Чушь собачья, — возразил Бригс. — Оно спасало себя и стало имитировать ящера, своего врага.

Аморф уже снова спускался по стволу. Встав на землю, незнакомое создание смотрело на людей без всякого страха.

— Ты кто такой? — задал один из охотников идиотский вопрос.

Люди взяли аморфа на мушку. Рот его приоткрылся, показались человеческие зубы и язык. Губы шевельнулись, пытаясь что-то произнести.

— Кто я? — спросило наконец существо. — А кто вы?

4

Люди спрятали пистолеты, окружили аморфа, начали наперебой расспрашивать его, совершенно забыв, что лишь несколько минут назад его облик был пугающе неопределенным.

— Назад! — крикнул Стордал. — Держите его под прицелом.

— Он просто бездумно подражает, — предупредил Бригс. — Он повторил то, что услышал от нас.

Охотники приутихли, отступили на несколько шаров от незнакомца и разглядывали его, соблюдая осторожность.

— Попробую с ним поговорить, — выступил Бригс. — Вы родились на этой планете? — обратился он к существу.

Слегка помедлив, аморф четко ответил:

— Нет.

Бригс вздрогнул. Все уставились на аморфа.

— Оно отвечает, — сказал Стордал. — Осмысленно, и даже по-английски. Вот тебе и «подражает». — Стордал был не просто удивлен, он злорадствовал.

— С какой планеты вы прибыли? — спросил Бригс, приходя в себя.

— С Земли, — ответил аморф очень ясно. Странный нимб вокруг его головы стал превращаться в густые, длинные каштановые волосы, лицо же оставалось неопределенным, но подвижным: аморф улыбался и артикулировал.

— Не понимаю, — озадаченно проговорил Бригс. — Землей называется планета, с которой прибыли мы. Данную планету мы назвали Мэрилин. А откуда явились вы?

— С Земли, — повторил аморф, хмурясь. — Земля — это третья планета от Солнца, есть еще восемь, из них Юпитер — самая крупная. У Земли есть спутник — Луна.

— Видимо, мы мыслим одинаково, — сказал кто-то и нервно засмеялся.

— А как вас зовут? — спросил Бригс.

На лице аморфа отразилось недоумение, он оглядывал каждого из присутствующих, не отвечая.

— Зовут? — повторил он. — Я не знаю…

Бригс метнул на аморфа грозный взгляд.

— Как вы сюда попали, черт побери?

— На космическом корабле. — Лицо аморфа прояснилось.

— На каком?

— «Хедерингтон».

— Разве? Что-то я вас не встречал на борту, — в реплике звучал сарказм.

— Как же я сюда попал?

— Это у вас надо спросить! — рявкнул Бригс. — Поехали, Стордал. Надо доставить этого типа на базу, я не могу от него добиться толку. Пусть им займется психоаналитик.

— Неплохая идея, — согласился Стордал. Он взял аморфа за руку, и тот пошел за ним, не сопротивляясь. В какой-то миг аморф улыбнулся Стордалу, став удивительно похожим на кого-то; Алекс пытался вспомнить, на кого, но образ ускользал…

Подошли к вездеходу, снабженному прицепом. Стордал колебался: не мог он запереть это существо в клетку, словно зверя. Видимо, и остальные разделяли это же чувство: люди стояли возле машины, переминаясь с ноги на ногу.

— Господи помилуй, — пробормотал один из охотников. — Да это же… женщина.

Да, она, улыбаясь, смотрела на них — никому не известная и в то же время странно знакомая всем. Бесформенный балахон исчез. На женщине было короткое платье, стянутое на тонкой талии пояском.

— А знаете, — сказал тот, кто сделал это открытие, — она мне напоминает… чуть-чуть… мою жену.

Однако в симпатичном личике незнакомки было что-то мужское, может, слишком резкие черты.

— Вы — мужчина или женщина? — спросил Стордал аморфа.

И вновь — удивленное лицо и молчание.

«Да какое, собственно, это имеет значение сейчас», — буркнул себе под нос Стордал и вслух приказал:

— Посадите «это» в клетку.

Стордал вел машину осторожно, стараясь избегать толчков, Бригс же сидел, перевернув сиденье задом наперед и пытаясь поговорить с аморфом сквозь решетку. Ученый как будто снова обрел к нему интерес, возможно, потому, что теперь говорил с ним без свидетелей.

Стордал поинтересовался:

— Что-нибудь получается?

— Слушай, это ужасно интересно: «оно» не боится ни меня, ни езды в автомобиле. — Он снова наклонился к клетке, почти прильнув к прутьям. Убедившись, что впереди нет рытвин, Стордал тоже изогнулся на своем сиденье и увидел, что аморф примостился в уголке клетки, почти впритык к Бригсу, и снова меняет внешность.

— Что с ним происходит? — спросил Стордал. — Он опять выглядит иначе.

— По-моему, снова делается мужчиной, — ответил Бригс, ухитряясь в то же время задавать аморфу вопросы. Потом повернулся к Стордалу.

— Знаешь, Алекс, это необычное существо. Я его «проэкзаменовал» и убедился, что «оно» отлично знает биологию земных существ.

— Я же говорил, что «оно» прилетело с Земли.

— Господи, Алекс! На одном корабле с нами?

— Да, маловероятно. — Существо полностью сбивало Стордала с толку. — А может, нам его отпустить? Совсем, на волю? — только и смог вымолвить он.

— Отпустить его? — Бригс метнул на Алекса гневный взгляд. — Ты шутишь? Какой же из тебя, к черту. Администратор? Наш долг — исследовать это существо на благо нашей колонии, да и науки вообще.

— Вот видишь, ты сказал «его». А чуть раньше произнес бы «ее». Создание явно потустороннее, мы о нем ни черта не знаем не знаем. И тащим в поселок. Нам не известно, на что оно способно, какой номер отколет. Раз они нас раньше не трогали, эти аморфы, даже не подходили к базе, значит, их следует изучать в поле, в естественных условиях.

— Ты считаешь, я смогу проводить такие опыты?

— Уверен, что сможешь при нормальных условиях. Сейчас они ненормальны, они затрагивают и чувства, и интеллект. Ты разве не видишь?

— Не вижу — чего?

Стордал помедлил: он опять собирался влезть в рассуждения, которые вызовут сарказм Бригса.

— Это существо внушает нам самые разные чувства.

— То есть?

— Когда оно было женщиной, оно мне нравилось. Эта женщина была обаятельна и дружелюбна. А теперь я не могу видеть это чудище! Оно просто зловеще. И мне это не приснилось! Эта сволочь явно играет на струнах моей души. Интересно, что бы оно со мной сделало, если бы захотело?

Бригс усмехнулся.

— Странное дело! У меня все наоборот: когда оно было женщиной, то абсолютно мне не нравилось: этакая рохля. А сейчас… У нас с ним идет интересный разговор, мы на многое смотрим одними глазами. От-лич-ней-ший парень!

Что-то в голосе биолога заставило Стордала насторожиться. Резко обернувшись, он снова посмотрел на существо в клетке, потом нажал на тормоз. Вездеход подпрыгнул и замер. Машины, шедшие сзади, едва избежали столкновения.

Выскочив из вездехода, Стордал попятился, он не отрываясь глядел в клетку, чувствуя, что волосы на его голове становятся дыбом.

Бригс же стоял у машины как ни в чем не бывало, даже довольно улыбался.

А в клетке сидел еще один Бригс. Похожий как две капли воды, вплоть до пуговиц на рубашке, и тоже улыбался. Точная копия биолога.

Наконец машины снова тронулись в путь. Стордал и Бригс договорились о том, что существу разрешат свободно передвигаться по территории поселка, но место его жительства будет в металлическом ангаре — таком, какие обычно служат убежищем на случай нападения врага. Ведь из клетки, как смекнул Стордал, существо легко сбежит, приняв вид, скажем, насекомого.

Тем временем Бригс разглагольствовал:

— Он стал моей копией. Боже, какие могут открыться возможности, если мы будем работать вдвоем!

— Правильно. Но насколько он знает язык? Ведь этого не скопируешь визуально, как, скажем, цвет или форму!

— Это я понимаю. Аморф, ясное дело, телепат. И сходство со мной полное. Он знает все, что знаю я, и даже то, что я успел позабыть. Вот интересно, — Бригс повернулся к существу в клетке, — интересно, есть ли у него сила воли?

— Да уж лучше не надо, — сказал Стордал. — Если у него есть воля плюс наши знания, мы будем дьявольски от него зависеть. Мы-то не можем читать его мысли.

Повернувшись к аморфу, Стордал спросил:

— Как вас зовут?

— Альфред Бригс, — ответило существо.

— О чем вы думаете?

Двойник Бригса ответил бледной, ничего не выражающей улыбкой.

— Думаю, что вы мне не очень нравитесь. Не знаю, почему, но мне кажется, что с вами трудно иметь дело.

— Бригс, порули за меня, — мрачно приказал Стордал. — Я поговорю с этим типом.

Вдали показались купола поселка, полдень плавно переходил в вечер. Западный край неба замелькал калейдоскопом красок, он сиял всеми цветами радуги, отражаясь в сонме песчинок, что неизменно кружили в воздухе. Мужчины остановили машину и поменялись сиденьями, настал черед Стордала разговаривать с аморфом. Последний следил за ним внимательным взглядом Бригса.

Давая аморфу возможность прочитать его мысли и «войти в образ», Стордал какое-то время молчал. «Можно ли отнести человека и аморфа к одному виду живых организмов? — думал он. — Каковы черты, их отличающие?» Правда, этот аморф как бы принадлежал всем видам сразу, его способность менять одновременно и внешность, и мысли напоминала скоростную эволюцию.

— Вы читаете мои мысли? — спросил он наконец.

Аморф ответил не сразу. На его лице одна за другой сменились несколько гримас. Что-то ему явно мешало.

— Не понимаю вас, — ответил он.

— Вы знаете естественные науки, вы сообщили мне свое имя — Бригс. Так вот… — Стордал помолчал. — Я сейчас представлю земное растение, а вы назовете его и опишете, как оно выглядит.

Стордал восстановил в памяти тюльпан на тонком стебле. Он долго держал перед своим мысленным взором этот цветок глубокого темно-фиолетового цвета.

— Понятия не имею, о чем вы думаете.

Черты лица аморфа стали меняться, он уже меньше походил на Бригса. «Господи, он делается похожим на меня!» — подумал Стордал.

— Кто вы? Как вас зовут? — спросил он вслух.

— Как зовут? — в голосе слышалась тревога. — Меня зовут… видимо, Альфред Бригс.

— Вы уверены?

— Разве я могу быть уверен? Я не властен над своим именем. Оно — то, что есть я. А что я сейчас?

«Действительно, что ты или кто ты сейчас?» Аморф уменьшался в размерах, очки ушли к нему в глаза, костюм слился с телом.

«Я чуть пониже ростом, чем Бригс», — думал Стордал. А аморф все продолжал уменьшаться. Когда машину тряхнуло на очередной неровности дороги, аморф вцепился в прут решетки маленькой детской рукой. Одежда на нем тоже менялась, вот уже начинало проявляться голубое, в белую клетку платье — ситцевое, явно детское, а волосы становились светло-каштановыми, золотистыми.

Но аморф оставался высоким, слишком высоким, и это смешение прошлого с настоящим, любимого с нелюбимым наводило на Стордала ужас. Ему хотелось спрятаться, укрыться или бежать, бежать без оглядки…

Стордал вернул сиденье в первоначальное положение.

— Почти приехали, — сказал он настолько изменившимся голосом, что Бригс посмотрел на него с удивлением. — Интересно, как там продвигается наша колонна? Надеюсь, они будут в пустыне до темноты. Надо с ними связаться.

— Что ты сделал с аморфом? — спросил Бригс, оглянувшись на клетку.

— Он… начал меняться и… я не мог понять, во что он превращается.

Он действительно начал меняться, но как — о Боже, Боже…

5

Возле радиорубки Стордала встретила Джоан, она выглядела встревоженной. У входа толпились люди с озабоченными лицами, они тихо переговаривались.

— В пустыне у наших неприятности, — сообщила девушка.

— О, дьявол! А как они добрались — благополучно? — С этими словами он втиснулся в тесную радиорубку.

— Да, да, понимаю. Я передам… — говорил в это время радист. — Да вот он, пришел, — сказал он, отозвавшись на приветствие Администратора. — Я говорю с Майерсом.

— Алло, это ты, Билл? — прокричал Стордал в микрофон. — Что там случилось?

— Алекс, как охота? Удалось кого-нибудь поймать? — голос Майерса звучал довольно бодро.

— Об этом позже. А как дела у тебя? Говорят, там неприятности?

— Есть небольшие, просто мы не все учли. — Слышимость была хорошей. Дело в том, что песок в пустыне все время движется, его перемещает ветер. Это сплошь окись железа, хоть греби лопатой. Хедерингтон умрет от счастья. Но есть одна загвоздка. — Майерс замолчал.

— Какая?

— Во-первых, мы не можем двигаться по пустыне на наших тракторах. Даже шаровидные шины и те застревают. Один трактор с трейлером мы уже бросили. А еще… Что бы мы ни предпринимали, все идет прахом. Из-за этого песка. Хотели надуть купола, но чертов песок лезет во все щели. Это тончайшая субстанция, будто распыленная пульверизатором. Не представляю, что будет с нашей техникой через несколько дней.

— Может, вам лучше спать в кабинах тракторов? — предложил Стордал.

— Я уже думал об этом. К тому же утром ветер подует с моря, будет полегче. А вообще-то здесь красиво, Алекс, ты бы посмотрел на эту картину!

Майерс внезапно замолчал. В наушники доносились какие-то неясные команды.

— А ты сам — в порядке? — Стордал заволновался. — Твои люди не забывают надевать кислородные маски?

— Смеешься, что ли? Здесь без маски не прожить и двух минут. Слушай, Алекс, мне сейчас лучше отключиться, слишком много работы. Я соединюсь с тобой на тех же частотах. Идет?

— Ладно, я буду ждать. — Сняв наушники, Стордал долго стоял в задумчивости. Уж если Билл говорит, что дела неважные, значит, они очень плохи…

Джоан ждала его у дверей радиорубки.

— Что он сказал?

— Погода жуткая, но может исправиться к утру. Видимо, придется на какое-то время отложить работу. Думаю, пока ветер не переменится, им придется сидеть в куполах. Но пусть Билл решает сам. А что здесь происходит?

Джоан ответила не сразу.

— Мистер Левер хочет с тобой поговорить. Утверждает, что это срочно и что его делегировала группа колонистов.

Левер подошел поближе.

— Да, чертовски срочно, мистер Стордал. И я говорю не от нескольких колонистов, а фактически от всех. Хотим задать вам несколько вопросов. Он стоял в вызывающей позе, руки на бедрах.

Стордал был спокойным человеком, такая черта характера необходима любому Администратору. Но события, навалившиеся на него за этот день, порядком измотали нервы, так что наглость Левера вызвала вспышку ярости.

— Да кто ты такой, черт побери?! — заорал он, надвигаясь на геолога. Ступай к своим дружкам и скажи, чтобы они заткнулись! Убирайся, пока я не отправил тебя в камеру! — Круто развернувшись, он зашагал прочь, оставив Левера с открытым от удивления ртом.

Кто-то из поселенцев подошел было к Стордалу, но, увидев выражение лица Администратора, передумал.

— Эй! — окликнул его Стордал. — Вильямс! Или как тебя там? Возьми в подмогу несколько человек и вместе с ними отнеси ангар вон туда, за купола, там увидите Бригса. Проследите, чтобы он запер как следует это чудище. Если сбежит — ты будешь отвечать.

— Есть, сэр, — Вильямс побежал выполнять задание.

— Я думаю, на сегодня с тебя хватит, — мягко сказала Джоан. — Давай зайдем в твою контору и хлебнем чего-нибудь.

Некоторое время спустя, точнее говоря, после четырех порций виски, разглядывая Джоан поверх стакана, Стордал бормотал:

— Ехать в пустыню надо было мне. А я послал Билла. Видно, я подозревал, что там будет плохо, и постарался увернуться.

— Естественно, — кивнула Джоан, — любой на твоем месте постарался бы увернуться. Ты сам сказал, что и здесь дел хватает.

— Спасибо, девочка. Дело ведь не в Левере или там в Билле… Больше всего меня беспокоит аморф. Это чудище меня просто пугает. Ты знаешь, что оно вытворяло?

Джоан вскочила, изображая страшный испуг, потом села на ручку кресла Стордала и прикрыла ему рот пальцем.

— Не будем об этом. Давай поговорим о чем-нибудь другом, а аморфа оставим на утро.

— А сейчас, о чем мы поговорим сейчас? — Он явно был не прочь сменить тему.

Джоан разомлела от виски, а тема была заготовлена давно. Но она решила, что и этот разговор стоит отложить.

Настало утро и принесло с собой легкий, летучий дождь. Действительно, неприятности начали рассеиваться. Прежде всего Стордал поспешил в радиорубку, и Майерс вышел на связь вовремя. Поисковая партия провела ночь в машинах, что было неудобно, но транспорт находился под присмотром, и ураган машины не повредил. Поднявшись на рассвете, люди накачали воздухом купола. Ветер утих, сейчас дул легкий бриз. При свете утра даже погребенный вчера трактор показался не такой уж проблемой: к нему подвели деревянные мостки, и вот уже бригада рабочих бросала лопатами песок, высвобождая колеса. Майерс считал, что к полудню трактор откопают: он приказал остальным рабочим переносить грузы в купола — пришлось делать это вручную, потому что трейлеры тоже застревали. Стордал вышел из радиорубки, уверенный в том, что в пустыне все идет как надо.

У выхода его ждала Джоан и, конечно же, Левер. Получалось, что собрание отложить не удастся: колонисты начали волноваться. Проявив удивительный такт, Левер не вспомнил о вчерашней вспышке Администратора. Видимо, Джоан успела с ним поговорить, подумал Стордал.

Купол, ранее служивший гаражом, а теперь очищенный от мусора, назвали Залом собраний. Сейчас он до отказа был забит поселенцами.

Стордал занял место за столом, Левер постучал по графину, требуя тишины. Стучал ложкой — другого орудия на складе не нашлось.

— Друзья, — начал Левер. — Цель сегодняшнего собрания, как вы знаете, обсуждение новости, которую можно назвать не просто неожиданной, а зловещей. Мы узнали ее вчера. Она заключается в том, что мы не увидим корабля с грузами еще три месяца.

Прежде чем продолжать, Левер повернулся к Администратору.

— Это неприятно, — вновь заговорил Левер. — Все без исключения в поселке считают, что при таких обстоятельствах, как наши — я бы назвал их полной изоляцией от мира, — весьма важно, чтобы население колонии сохраняло твердость духа. Есть и другие вопросы, которых я хотел бы коснуться в ходе собрания, но думаю, что надо начать именно с этого. Позволю себе напомнить: раньше вы нам внушали, что Компания будет присылать космический корабль, доставляющий почту и прочее, каждые полгода. Так что же значит это зловещее открытие? — Левер сел на стул с видом человека, сильно подорвавшего авторитет Администратора.

Стордал встал с места. Глаза собравшихся были прикованы к нему, и он понимал их чувства. Собственно говоря, со дня прошлого собрания ситуация не очень изменилась.

— Да, это неприятно, — начал он. — Но, в конце концов, наша жизнь здесь только начинается. Неделю назад господин Хедерингтон вызвал меня на радиосвязь и попросил доложить, как идут дела. Что я и сделал. Узнав, что у нас никаких срочных просьб нет, он решил отменить следующий рейс корабля на Мэрилин и направить его на планету Сунда, где неожиданный взрыв уничтожил большие запасы продовольствия. Вот и все, что я могу сказать по этому поводу. — Стордал сел. Впрочем, он не надеялся, что Левер от него отвяжется.

Геолог медленно поднялся, вокруг его рта сложились горестные складки.

— О Боже, — произнес он с притворным состраданием. — Какое несчастье! На Сунде произошел мощный взрыв, и им понадобилась именно наша пшеница. Их нужды, конечно, важнее наших. Н-да, у этих мерзавцев на Сунде сейчас дел по горло: им придется поедать наши продукты, выращивать наше зерно, читать письма, написанные нам!

— Что с вами, Левер? — устало осведомился Стордал. — Разве мы раньше не сталкивались с такими же трудностями? Даю честное слово, что продукты, скот, зерно, а также почту мы получим со следующим кораблем, через три месяца.

— А вашему слову можно верить?

— Чего ты добиваешься, Левер? — спросил Стордал. — Хочешь сказать, что нам будет лучше без Компании? Мы сами себя всем обеспечим?

На мгновение Левер заколебался. Казалось, Стордал слышал скрип мозгов у негов голове. Зал замер, ожидая, как отпарирует геолог, но тот явно растерялся. Ждал и Стордал: не дай Бог, собрание пойдет за взбесившимся Левером.

Замешательством мужчин воспользовалась Джоан. Встав у края стола, она постучала по графину, призывая к вниманию. Взоры всего зала, даже Левера, обратились к ней. Глаза Администратора засветились благодарностью.

— Кажется, настала пора принимать решение, — сказала Джоан. — Конечно, наша независимость имела бы массу преимуществ. Например, мы начали бы строить свои личные домики сразу, не вкалывая по восемь часов в день на благо Компании. Естественно, у вас не было бы кое-каких мелочей, ну, там, сантехники, гвоздей, электроприборов, зато каждый был бы при своей хижине, а нет — так при пещере.

У каждого из нас своя специальность. Но кому пригодились бы наши профессиональные навыки, имей мы эту самую независимость? Уверена, что мистер Левер, геолог, с удовольствием стал бы фермером. А я — женой фермера, хотя, конечно, не его женой. И вообще, это была бы планета фермеров. Правда, и тогда не созревал бы урожай, так как у нас нет семян, не водился бы скот, словом, не обитало бы ничего, кроме местных ящеров. А поскольку нет материала для загонов, пришлось бы гоняться за ящерами с ружьем. Когда кончатся патроны — охотиться с копьями. Всегда есть выход из положения!

А там, глядишь, через несколько миллионов лет можно было бы выйти в космос! Ну что ж, у нас есть о чем мечтать, чертовы вы идиоты!

В глазах Джоан блестели слезы. Развернувшись, она выбежала из Зала собраний. Несколько минут все молчали, потом Левер наклонился к Стордалу и проговорил вполголоса:

— Ваша взяла. Между нами говоря, почему бы вам не жениться на этой девушке?

Коренастый мексиканец с темными волосами и смуглым лицом, на котором застыло выражение вечной грусти, — таков был Эйвио Сантана, психоаналитик и психотерапевт. В штатном расписании он значился психиатром, а скорбное выражение во многом способствовало тому профессиональному успеху, которым он пользовался до приземления на Мэрилин. Действительно, его пациенты были не расположены шутить и веселиться, так что манера излучать здоровый оптимизм у постели больного подвела многих его коллег. Лицо Эйвио Сантаны «работало» на него. На Земле его считали преуспевающим врачом, и, судя по его счету в банке, таковым он и был.

Отъезд Сантаны на Мэрилин внес смятение в души его богатых пациенток. Это событие стало дежурной темой во время чаепитий в стильно обставленных гостиных. Дамы пришли к единодушному мнению, что если Эйвио действительно их покинет, они разом станут буйнопомешанными — ни больше ни меньше…

Стордал вошел в маленький купол-кабинет психиатра без стука и увидел, что тот занят.

— О, прости, ты не один, — смутился Стордал и повернулся, чтобы уйти.

— Не уходи, — крикнул врач, и его интонация заставила Стордала обернуться; вглядевшись, он увидел, что врач как будто бы не в себе: лицо смертельно бледно, руки дрожат.

— Что случилось? — Стордал бросил беглый взгляд на кушетку для пациентов и тут же отвел его: там лежала девушка.

— Что с тобой, Эйвио? — спросил он. — Старые боли в желудке?

Тот ответил не сразу.

— Ты мой друг, и я могу быть откровенным, — после паузы сказал врач. Наверное, ты догадываешься, что я покинул Землю не без причины.

— Все догадываются.

— У меня была блестящая практика. Мои клиенты, в большинстве своем женщины, были богаты, — продолжал врач. — И, как свойственно праздным, сумасбродкам, считали, что меня прежде всего должна интересовать сама больная, а не ее болезнь. Порой поводом к вызову служил не недуг, а каприз. Но, Алекс, как врач я обязан быть внимательным к любому, кто постучится ко мне. Ведь так?

— Конечно, Эйвио, но почему ты оправдываешься? Разве тебя в чем-то обвиняют?

— Я сам виноват, сам дал повод для пересудов…

— Боже, — вымолвил Стордал, догадываясь, к чему клонит врач.

— Появилась пациентка — молодая, красивая, богатая и, конечно же, замужняя. Она стала для меня навязчивой идеей, я ничего не мог с собой поделать… Обо всем узнал муж, начались тягостные объяснения, угрозы. Теперь, спустя время, я понимаю, что всего этого можно было избежать: мне следовало порекомендовать ей другого врача, как только я ее увидел, потому что я влюбился с первого взгляда. Но я… проявил слабость. И вот я здесь.

— Ну и что? — заметил Стордал. — У других причины посерьезнее. Чего в жизни не случается.

— Ее звали Глория Хьюэтт. Ты, может быть, слышал это имя, она была актрисой. В девичестве Глория Блисс.

— Да, слышал, — Стордал почувствовал, что в памяти вместе с именем возникает лицо… Теперь он посмотрел в сторону кушетки, где лежала пациентка.

— Правильно, — кивнул Эйвио, проследив за его взглядом. Потом взял девушку за руку. — Познакомься, Алекс, Глория Блисс.

— Кажется, час назад я прислал к тебе аморфа?..

— Да, и Бригс просил его исследовать. В тот момент он был похож на Бригса, и я хотел испытать его защитный механизм, то есть способность перевоплощаться. Бригс ушел, а я остался наедине с его двойником, и вдруг он стал меняться… Я думал, он начинает превращаться в меня. Я был готов к этому. А произошло нечто совсем неожиданное. Алекс, эта девушка настоящая Глория, такая, какой я ее знал. Она помнит все, что у нас было. Ты помнишь, дорогая?

— Конечно, помню, Эйвио. — Девушка улыбнулась, она действительно была очень красива. — Как же я могла забыть?

6

Машина двигалась на запад, выбирая дорогу поровнее.

Стордала погнало в путь беспокойство, зародившееся третьего дня. Еще когда они ловили аморфа, Алекс заметил вдали тонкую струю дыма. Тогда все были поглощены операцией и не обратили на это внимания. Мало ли тлеет деревьев, подожженных молнией, — подумал тогда Стордал. Теперь ему хотслось увидеть источник дыма, причем без лишних свидетелей.

Однако за ним увязалась Джоан.

Стояло утро, но уже не раннее, накрапывал дождь, и, по своему обыкновению, солнце пряталось за серыми тучами.

Машина шла хорошо; наметив маршрут, пролегающий у подножия холмов, Стордал сумел миновать топкие болотистые места. Проезжая мимо ближайшего кургана, они с Джоан отчетливо увидели группу аморфов, не спеша передвигающихся на фоне деревьев. Существа, как водится, непрестанно меняли форму, то распластываясь в огромный блин, то образуя некую ветвистую композицию, видимо, подражая деревьям. В этих превращениях аморфы точно следовали друг за другом: сначала вырастал один, потом, по очереди, все остальные, — до тех пор пока склон холма не покрывался дюжиной стволов. Потом их ветви переплетались, густели, а листья превращались в чаши, собирающие дождевую воду.

— Они так пьют, — прервала молчание Джоан. Она произнесла это шепотом, словно боясь спугнуть аморфов. — Идет дождь, и они сразу его выпивают.

— Все может быть, — согласился Стордал. — Хотя, мне кажется, им сподручнее впитывать влагу, приняв форму мешка. — Он помолчал. — Хорошо бы понаблюдать за ними из укрытия, а то, попадая под наше влияние, они теряют непосредственность, и нам трудно понять, как работает механизм превращения.

Стордал обогнул холм, оставив аморфов позади. Он устремился на юго-запад, к следующему возвышению. «Блюдечки», которые он давил своим вездеходом, были в этих местах более сочными: из-под колес то и дело вылетали фонтаны брызг.

— На Земле есть похожие растения, — заметила Джоан. — Нечто подобное росло в садике у нашего дома. — Голос девушки прервался, потому что то, что она увидела прямо по курсу, у склона холма, и было домом…

Подъехав поближе, они обнаружили бревенчатый дом с трубой над покатой крышей. Дверь и квадратное окно были обращены в сторону гостей.

Когда Стордал и Джоан приблизились, навстречу вышел человек с обветренным лицом и густой бородой; стоя в дверях, он настороженно глядел на прибывших.

— Эй, Арнот, привет! — воскликнул Стордал, будто бы совсем не удивившись.

Тот пошел им навстречу, смущенно улыбаясь.

После первых рукопожатий Стордал решил, что его игру в «ничего особенного не случилось» нужно кончать. Уолш провел их в гостиную, обставленную по-деревенски: деревянный стол и стулья грубой работы, огромный камин, выложенный камнем. Одна из дверей вела, видимо, в кухню. «Интересно, где он взял инструменты для строительства, да и всякие предметы домашнего обихода?» — подумал Стордал. Ответ явился сам собой: дверь открылась, и в комнату вошла Кэти с кастрюлей, происхождение которой явно восходило к компании «Хедерингтон».

Джоан бросилась ей навстречу, они радостно обнялись. Не выпуская миссис Уолш из объятий, Джоан вглядывалась в ее лицо:

— Кэти, ты прекрасно выглядишь! Такая жизнь явно пошла тебе на пользу.

— Никогда раньше я не чувствовала себя так хорошо, — ответила миссис Уолш. — Мне кажется, причина — в местной пище.

В колонии ни для кого не было секретом, что Кэти Уолш неизлечимо больна. Этот факт стал известен уже после ее первого визита к врачу, через неделю после приземления на Мэрилин. Тут же встал вопрос: знали ли супруги Уолш о болезни, покидая Землю? У Кэти был рак желудка, и врач не обещал ей больше года жизни. Недели шли, Кэти все худела и чахла.

Потом Уолши уехали.

— Что вы здесь едите, Арнот? — спросил Стордал, оттягивая момент, когда придется перейти к тягостной теме побега этой пары.

— А что придется, — ответил зоолог весело. — Когда начинаешь искать, находишь многое. Растения, корни, разную живность. — Он показал на огромный копченый окорок, висящий на крючке у камина. — Кое-что из этого очень вкусно. Отобедаете вместе с Нами?

— Спасибо, не откажемся, — кивнул Стордал, подумав при этом: «Сидим здесь с Джоан, словно в гостях у родни».

Исчезнув за дверью кухни, Кэти вернулась с другими казенными кастрюлями, потом присела у камина и стала шевелить тлеющие поленья. Когда огонь разгорелся, она подвесила кастрюли на крючья, закрепленные в каменной кладке. Стордал задумчиво наблюдал за движениями женщины.

— Н-да, на этот домик ушла уйма труда, — заметил он. — У нас в колонии еще ни одной личной хижины не закончено. Как тебе это удалось, Арнот? — И тут же мысленно отметил, что стульев шесть. Для кого?

— У нас же уйма свободного времени, — улыбнулся тот. — Тяжеловато пришлось, конечно. И потом, еще многое не сделано: нет нормальной ванной и туалета, каменного колодца, дренажа для огорода…

— Не валяй дурака, Арнот. Вам явно помогали. Может, кто-то из нашей колонии? Друзья-добровольцы, а?

Уолш смущенно потупился.

— Ничего подобного. Когда надеешься на самого себя, поневоле находишь выход. Я опирался, так сказать, на местные трудовые резервы. Правда, Кэти?

Перестав помешивать содержимое кастрюли, Кэти обернулась. «Да она прехорошенькая», — подумал Стордал, глядя на ее раскрасневшееся от жара лицо.

— Нам помогали «гульки», — честно призналась женщина. — Мы называем так вот этих, что живут в норах на холме. Они, когда хотят, выглядят как люди и работают как люди. Никогда не устают, не капризничают. Не думаю, что у них развит интеллект, но они понимают речь и делают то, о чем их просишь. Это очень удобно. Мне иногда бывает стыдно их использовать, но Арнот говорит, что это нормально. — Она посмотрела на мужа с неподдельной преданностью.

— Мы их назвали аморфами, — сказал Стордал.

Уолш засмеялся.

— Звучит более солидно, чем «гульки», правда, Кэти? Ладно, отныне и вовек пусть будут аморфы. Вы, наверное, уже открыли их «защитный механизм»: они не просто делаются похожими на людей, они действительно становятся людьми, перенимая у «прототипа» человеческие черты, привычки, интеллект и даже память. Борюсь с искушением препарировать одного-двух, чтобы посмотреть, каковы они изнутри.

— Что же останавливает?

— Не могу переступить черту, Алекс. Я зоолог, и ты можешь представить себе, сколько животных я вскрыл. Но эти существа так похожи на людей!

Кэти состроила гримаску:

— А вы не можете поменять тему? Да и обед готов. — Она стала разливать содержимое кастрюли по керамическим тарелкам. — Я рада, что Арнот бросил эту неприятную работу. Алекс, лучше расскажи нам, какие новости в поселке. Позавчера я видела колонну машин, ты что, отправил партию в пустыню?

В таком духе и протекала застольная беседа. Уолши, избравшие добровольную ссылку, жадно интересовались «внешним миром». Стордала же гораздо больше интересовала еда: мясо (он старался не думать о том, что это ящер), приготовленное с чесноком, а также тушеные овощи двух видов. Одни напоминали корешки, и Уолш объяснил, что это вариант «блюдечек». Другие представляли собой вареные мясистые листья — те самые, которые попадали под колеса вездехода.

— А как вы определили, что эти растения съедобны? — спросил Алекс.

— Очень просто: попробовали, — сказал Арнот. — У нас не было выбора.

— При чем тут выбор? — Стордал воспользовался предлогом. — Разве вас плохо кормили в нашей колонии?

Уолш недовольно хмыкнул.

— А, вот ты о чем. После того что врач сказал про Кэти, нам незачем было оставаться. Мы хотели испытать судьбу без свидетелей.

— Скажи, а ты знал о ее болезни до отправки с Земли?

Явно смутившись, Уолш не ответил. Его выручила жена:

— Конечно, мы знали об этом. Но ведь если бы я легла на операцию, мы пропустили бы космический корабль. Однако уже в пути мне стало хуже. Тогда мы с Арнотом решили прожить остаток моих дней друг для друга. И, странное дело, с тех пор как мы уединились, я стала чувствовать себя гораздо лучше. Мне кажется, я вылечилась, хотя это и смахивает на чудо.

— Почему бы вам не вернуться в колонию, где врач сможет наблюдать Кэти?

— Ни за что! — ответил Арнот с неожиданной яростью. Потом стал извиняться за свою вспышку: — Прости меня, но ведь ее болезнь отступила именно тогда, когда мы уединились.

— Как хотите, — Стордал взглянул на часы. — Ну, а нам пора. Было очень приятно… — «Снова говорю не то», — подумал он.

— Арнот, держи с нами связь, ладно? Мы нуждаемся в твоей помощи, и я буду время от времени к тебе наведываться. Надеюсь, ты не откажешься нас консультировать; ты ведь теперь специалист по аморфам. А я отплачу натурой: инструментами, всякими «железками» — ну что там тебе нужно в хозяйстве…

— Согласен, — кивнул Уолш, протягивая руку, — увидимся.

Стордал и Джоан влезли в свой вездеход и отбыли.

За несколько минут они успели обогнуть холм, и бревенчатый дом скрылся из виду. Стордал вел машину медленно, обшаривая глазами склоны холма. Потом он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Действительно, с опушки рощицы им помахала рукой Кэти Уолш.

— Приятная пара, — заметила Джоан, — жаль только, что они не хотят вернуться.

Стордал не ответил: с сосредоточенным лицом и плотно сжатыми губами он внимательно вглядывался в холм. Джоан удивленно посмотрела на него.

— Вот, — сказал он, — полюбуйся.

Теперь Кэти Уолш сидела на стволе упавшего дерева, спиной к ним. Услышав шум машины, она обернулась и помахала рукой.

— Что это?! — Джоан уставилась на нее круглыми глазами.

— Миссис Уолш вездесуща, — сказал Стордал, — разве ты не поняла?

Проехав еще немного, они увидели Кэти Уолш, собирающую мясистые «блюдечки».

— О Боже, Боже, — застонала Джоан, — что же это такое?..

Резко свернув, Стордал направил машину в поселок.

— Но откуда же она все знает? — проговорила Джоан, чуть не плача. Знает, что было на Земле, что было в колонии, знает про аморфов.

— Она знает не все — только то, что усвоила от Арнота. Она такая, какой он ее представляет. Ты заметила, что она немного красивее, чем та Кэти Уолш, которую мы знали? Немного воспитаннее? Арнот Уолш создал свой идеал. Он никогда не вернется в колонию и не пошлет Кэти к врачу.

Джоан выглядела расстроенной.

— Несчастный человек. Живет с одной из этих… псевдожен. А ты уверен, что…

— Он живет не с одной, а с пятью женами, судя по количеству стульев, сказал Стордал. — У него пять женщин, всегда готовых угодить. Не так уж ему к плохо! Когда-то врач сообщил мне по секрету, что настоящая Кэти проживет не больше двух месяцев. Значит, она умерла около полугода назад, и тогда же родилась эта, новая Кэти. Ты ничего не заметила в ней?

— Чего именно?

— Это неизменный аморф. Он не стал перевоплощаться, — ну, скажем, в нас.

— Значит, Арнот создал для себя постоянный идеал жены!

7

На сей раз голос Майерса звучал по радио громко и отчетливо.

— Знаешь, проект строительства здесь железной дороги для перевозки руды явно не годится, — говорил он. — Можно решить задачу гораздо проще: перекачивать насыщенный железом песок по трубам, как жидкость. А отсюда и другая идея — подавать его прямо на завод. И никаких тебе рельсов, вагонов, погрузки, выгрузки…

— Интересно, — Стордалу понравилась идея.

— Такой «пескопровод» окупится гораздо быстрее, чем железная дорога. Мы могли бы качать отсюда стабильный поток руды.

— Звучит заманчиво.

— Это, к сожалению, не все проблемы. Люди не согласятся работать в пустыне.

— Там действительно все так плохо?

— Хуже, чем можно было бы представить. Песок вездесущ, он у нас в одежде, в волосах, в постели, скрипит на зубах. Пища отдает железом. Срочно необходим хотя бы один большой купол для сна и отдыха. Но и это не решит проблемы — работать-то все равно придется на улице.

Стордал пришел в замешательство.

— Понимаешь, Билл, у меня нет опыта в таких делах. Когда я работал по государственной программе, мы заселяли планеты, идеальные с точки зрения условий. Плохие не трогали. Может, ты что присоветуешь?

— Чарлтон говорит: если Хедерингтон хочет получать отсюда сталь, пусть за это платит. Есть два способа, которые применяли раньше; с их помощью поверхность пустыни укрепляют, и песок больше не движется. Первый способ более дешевый, — высадить в пустыне так называемый лишайник Уилтона. Беря влагу из воздуха, он растет как бешеный в любом климате.

— Да, но пустыня — это полмиллиона квадратных миль.

— Ну и что? Мы распылим семена с самолета.

— А что за второй способ?

— Этот стоит дороже. Можно пропитать такую же площадь веществом, которое называют «полибайнд», то есть «закрепитель», тоже разбрызгивая его с самолета. Это стоит жутко дорого, но проблема будет решена за две недели. А лишайник прорастает год.

— Ну что ж, спасибо тебе, Билл. Потерпи там какое-то время, потом я сам приеду и сменю тебя. Ты вернешься в Элис и подышишь свежим воздухом. Твои предложения я передам Хедерингтону, пусть сам решает. Ну, до завтра.

— До свиданья, Алекс.

Стордал вернул наушники радисту и вышел из радиорубки.

Ему предстоял нелегкий день. После вчерашнего свидания с Арнотом Уолшем Стордал дал указание психоаналитику форсировать изучение умственных способностей аморфов.

Сегодня врач-меланхолик как будто повеселел. Рядом с ним находился Бригс, аморфа они усадили в кресло. Сейчас это был не поддающийся описанию гермафродит, весьма вероятно, помесь роковой Глории и самого Бригса.

— А, Стордал, — сказал Бригс, увидев Администратора. — Мы тут с Эйвио тестируем аморфа.

— Есть новости?

— Мы считаем, что да. На основании всех наших тестов мы сформулировали теорию, и у Эйвио родилась оригинальная идея. — Потом добавил великодушно: — Но пусть он сам об этом расскажет.

Психиатр перевел свой печальный взгляд с того, что было частично Глорией, на Стордала и заговорил:

— Вначале — подведем итог. Пункт первый: если к аморфу приближается незнакомое существо, он меняет свой вид. Вывод — это его защитный механизм. Пункт второй: аморф старается принять внешность существа того же биологического вида, но не обязательно того же пола. Вывод — это не простое дублирование. Далее. Внешность, принятая аморфом, может иметь потрясающее сходство с оригиналом, которого он никогда не видел. Пример Кэти Уолш или Глория Хьюэтт. Вывод: аморф может выбирать информацию из мозга другого существа — человека или животного.

— Вывод подтверждается, — продолжал психиатр, — тем, что аморф Бригса, например, знал биологию, а также моими собственными наблюдениями: псевдо-Глория знает обо мне то, что было известно только настоящей Глории и мне.

— Я тоже могу это подтвердить, — заметил Стордал. — Поддельная Кэти Уолш знает очень многое о нашей колонии.

— Я не согласен со словом «поддельная», — возразил Эйвио. — С точки зрения самого аморфа, в нем нет ничего поддельного. Его подражание совершенно неосознанно; живя в образе человека, он уверен, что он и есть этот человек. А это наталкивает нас на интересный вывод. Возьмем для примера того аморфа, что копирует Кэти Уолш. Женщина, увиденная нами, была уверена, что она и есть Кэти Уолш. Но ее физическое строение и склад ума были порождены Арнотом, он задумал ее именно такой. Значит, это неполный образ: она будет знать все, что он знал о Кэти Уолш, но не будет знать того, что Кэти от него скрывала.

— Мне так и показалось, — вставил Стордал. — Она — идеализированный вариант Кэти, а это влечет за собой много интересного. И еще: там было несколько этих Кэти. Как они относятся друг к другу?

Врач затянулся сигаретой.

— Возможно, что такой проблемы не существует. Каждая из них думает, что она — Кэти, а остальные — аморфы. Что касается их общественного или личного поведения, то оно целиком зависит от Уолша. Если он прикажет; «Убей», вполне возможно, что аморф это сделает. При условии, что Арнот захочет убить кого-то, а не просто произнесет это слово.

— Это было бы на руку жестокому завоевателю, он смог бы мобилизовать целую армию.

— Естественно. Мы можем сделать и еще один вывод из наблюдений Алекса. Чем дольше аморф общается с человеком, которому подражает, тем глубже он вживается в этот образ. Проведя несколько месяцев с Уолшем, псевдо-Кэти уже никак не менялась, разговаривая с Джоан и Алексом. Она считает себя женой Уолша. Она может остаться в этом образе навсегда, что наводит еще на одну мысль…

— Она никогда не состарится. Она будет той Кэти, которую помнит Арнот.

— Пока этот аморф не умрет.

— Вероятно. Мне кажется, они все-таки умирают. Не знаю пока, как они воспроизводят род, живя в образе человека. Да, черт возьми, мы еще очень многого не знаем. — Эйвио задумался. — Ну что ж, придется вернуться в область предположений и догадок. А теперь я перешел бы к важнейшему вопросу: что увидит любой человек в неоформленном аморфе? Мне кажется, ответ у меня есть: это зависит от той способности человеческого разума, о которой до сего дня ничего не было известно. Я назову это фактором «идеал».

Завывал ветер, капли дождя стучали по крышам куполов. Под одним из них сидели Стордал, аморф и психиатр. Выражение лица Эйвио, как обычно, было сосредоточенным и строгим. Взгляд его то останавливался на аморфе-гермафродите, то уходил в сторону.

— Что такое фактор «идеал»? — рассуждал психоаналитик. — Это нечто, таящееся глубоко в душе человека, но скрытое от его собственного интеллекта, скрытое до тех пор, пока оно не проявится внешне и не начнет «лепить» аморфа в соответствии с этим идеалом. Фактор этот не назовешь просто любовью; самое подходящее слово, которым я бы определил это состояние, — «совместимость». Уверенность, что данный человек — «часть меня самого», хоть это и банальное выражение. И, в отличие от любви, это чувство легко обходится без секса.

Итак, представим себе безликого аморфа, который вас боится. У него есть способность менять внешность, — это его защитная реакция. Естественно, он превратится в того, кто наилучшим образом совместим с вами.

При этих словах Эйвио слегка улыбнулся. То есть губы его сложились в подобие улыбки.

— Вот так мы можем узнать себя, — продолжал он. — Кто был моим идеалом? Я бы никогда не признался даже самому себе, что это Глория Хьюэтт. У меня были знакомые девушки гораздо более достойные, и я питал к ним более глубокие чувства… Что касается тебя, Бригс, то с тобой все ясно: твой идеал — ты сам. Ты эгоист, влюбленный в собственную персону. Ты это и сам видишь, оставаясь наедине с аморфом.

Бригс усмехнулся и поерзал на стуле.

— Действительно, я никогда не мог наладить отношений с дамами. Да и с мужчинами, пожалуй. Всегда считал, что самый интересный собеседник — это я сам.

— Мы не можем игнорировать некоторые социальные последствия нашего открытия, — продолжал Сантана. — У нас в колонии многие мужья и жены начнут обвинять друг друга в неверности, потому что любого из них можно проверить с помощью аморфа. И ничего с этим не сделаешь, потому что «идеал» появится независимо от их желания. Представьте себе: образцовая семья, супруги живут душа в душу, и вдруг возникает девушка, которую муж, как он надеялся, давно забыл. Благополучный брак дает трещину. Для Арнота Уолша идеалом была его жена. Счастливчик…

Неожиданно врач посмотрел прямо в глаза Стордалу:

— Ваша жена погибла в катастрофе, Алекс. Кто знает, может, она появится снова…

Под руководством врача и Стордала эксперимент продолжался уже целый час. Предметом изучения был Бригс, и его идеал появился всего лишь после нескольких тестов.

Бригс и Левер сидели в ярко освещенной кабине вместе с аморфом. В данный момент он являл собой превосходный коктейль типа Бригс-Левер. Фигура его сформировалась, выражение лица определилось. И главное — аморф был в состоянии ответить на самые сложные вопросы, касающиеся как биологии, так и геологии. Вопросы задавали Бригс и Левер. Стордал и психиатр сидели в тесной лаборатории и слушали беседу через наушники.

Сейчас к аморфу обратился Бригс:

— Скажи-ка, не помнишь ли случайно фамилию того преподавателя в колледже, что был похож на овцу? Черт возьми, меня стала подводить память.

— Лестер, — ответил аморф, секунду подумав. — Да, профессор Лестер. Мы почему-то называли его «Пряником».

— Дьявол, так оно и было! Старый «Пряник»!

Стордал потянулся к микрофону.

— Подожди, — остановил его врач, — это все интереснее, чем можно полагать. Ты понимаешь, что происходит?

— Понимаю, что Бригс и аморф тратят наше с тобой время.

— Не совсем, ты прислушайся: аморф получает информацию из мозга Бригса.

Стордал замер.

— Да, я начинаю тебя понимать.

— С помощью аморфа воспоминания Бригса делаются полнее.

С течением эксперимента трое «подопытных» возбуждались все больше; Бригс и Левер забрасывали аморфа вопросами и получали сведения, почерпнутые им из тайников их памяти. Неважно, отвечал ли он Бригсу или Леверу — аморф знал не только то, что они помнили, но и то, что успели забыть.

— Очень жаль, — пробормотал Сантана, — что это срабатывает только с эгоистами, для каждого из которых идеал — он сам. Если взять «дублершу» Кэти Уолш, например, она никогда не вспомнит абсолютно всего. Она вспомнит лишь то, что знает о ней Уолш. И ничего более. То есть, с точки зрения Уолша, она полноценна, но в данном случае это представление лишь одного человека. Что касается Бригса и Левера… это фантастика. Возможности таких опытов огромны.

Теперь Бригс говорил с Левером, аморф сидел тихо, внимательно за ними наблюдая. «О чем думает этот тип? — думал Стордал. — Что за дьявольские процессы идут в его голове? Или он отключился на время, пока его не спрашивают? А может, он перемалывает содержание двух других умов, сортирует полученную информацию, вычисляет? На чьей он стороне?»

Вдруг аморф заговорил, перебивая спор Левера с Бригсом. Сантана наклонился к Стордалу.

— Проявляет собственную волю, — прошептал он.

Двое мужчин внезапно прекратили спор и уставились на аморфа.

— Простите, что я вас перебиваю, — сказало существо, — но у меня возникла идея; не знаю, почему она раньше не приходила мне в голову. Короче говоря, пока вы оба здесь, мне хотелось бы обсудить мою мысль с… с двумя специалистами… — Аморф явно колебался, лицо его стало серым ему не хватало воздуха.

— Боже милостивый, — пробормотал врач, — он затрудняется определить свою личность. Он составлен из Бригса и Левера, каждого из них считает личностью, и в то же время он некий гибрид. До сих пор он говорил то с одним, то с другим. Теперь он хочет беседовать с ними обоими, но ему вдруг приходит в голову, что он сам — эти двое. Справится ли он с этой задачей?

В кабине Бригс встал рядом с аморфом, сделав знак Леверу сидеть. Несколько минут он что-то шептал аморфу на ухо, положив руку ему на плечо. Постепенно «гибрид» перестал дрожать, на лице вновь появился румянец. Теперь Бригс вернулся к своему креслу.

— Бригс понял, что происходит с испытуемым, — объяснил Эйвио. — И как бы положил на весы побольше «себя». Теперь аморф ощущает себя в большей степени Бригсом.

— Прошу простить мне эту небольшую паузу, — вежливо произнес аморф, был момент, когда я почувствовал себя неважно. Итак, вернемся к проблеме дренажа.

— К проблеме дренажа? — как эхо повторил Левер.

— Да, какое-то время я затруднялся определить, какие участки наилучшим образом подходят для индивидуальной застройки. Дело в том, что после частых дождей почва почти всюду покрывается слоем воды.

— Ты прав, черт возьми, я действительно затруднялся… — вмешался Левер, широко улыбаясь. Бригс сделал ему знак «заткнись».

— Участки, разрыхленные методом взрыва, уже разобраны, но они не так уж и хороши. Фундаменты на этой земле не выстоят, значит, придется ставить дома на сваи. А этот мерзавец Стордал утверждает, что нам еще не так скоро доставят дренажные трубы. Для тех, кто его знает, «не скоро» — значит «никогда».

Настоящий Левер обратил широкую ухмылку в зал, где в темноте сидели Стордал и Сантана.

— А теперь слушайте внимательно, — продолжал аморф, — потом выскажете свое мнение. Изучая растительность этой планеты, я наткнулся на существо, которое обозначил как «червь-слон» — вы наверняка тоже его видели. Он прорывает в земле тоннели большого диаметра. Почва на отрогах холмов не так намокает, видимо, благодаря наклонной плоскости и дренажной деятельности червя.

— Он заговорил как Бригс, — тихо сказал Эйвио.

— Если бы нам удалось склонить червя проложить свои ходы между основной территорией колонии и разрыхленными участками, мы получили бы сухую площадку, на которой разместилась бы как минимум сотня домиков.

— А это снова Левер.

— К сожалению, червь-слон не пожелает рыть тоннели в этом месте. Я редко вижу эти экземпляры на поверхности, да и то случайно. И недавно понял, почему они не будут здесь «работать».

— Бригс, — отметил Сантана.

— Как мы давно заметили, растения на Мэрилин получают влагу и питательные вещества совсем не так, как это происходит на Земле. Улавливая все необходимое в свои чашевидные соцветия, они впитывают эти компоненты; от ненужных, в том числе и от шлаков, избавляются через корни. Я обнаружил, что червь-слон питается этими шлаками, всасывая через кожный покров. Именно поэтому он часто посещает склоны холмов, поросшие чашелистником. На ровном месте он жить не сможет.

— Вот это да! — воскликнул Эйвио. — Он умеет делать выводы!

— Итак, — продолжал аморф, — единственное, что нам придется сделать, это насадить побольше чашелистника у куполов. Червь будет курсировать между ними и взрыхленной площадкой, пробираясь на восток, поближе к источнику питания. Он будет жить в этом месте до тех пор, пока сохраняются деревья. Таким образом у нас не будет проблем с водой. Ну как? Неплохая идея?

Из будки доносились возбужденный голоса, Бригс и Левер, вскочив на ноги, пожимали друг другу руки, хлопали друг друга по спине, а Левер тряс руку аморфа. Стордал включил свет, и двое мужчин вывалились из будки в сопровождении аморфа, который смущенно улыбался.

— Великолепно! — воскликнул Левер. — Сантана, ты можешь считать это заключительным экспериментом.

Врач смотрел на них с неодобрением, почему-то не разделяя восторга.

Бригс задумался.

— Господи Иисусе, — бормотал он, — а если взять шесть ученых, из которых каждый — эксперт в своей области, и синтезировать их знания в одном аморфе? Каких высот в науке можно достичь! Ты думал об этом, Эйвио?

— Да, думал, — ответил тот серьезно. — Наивно было бы полагать, что об этом не думает больше никто.

8

Сами по себе существа не представляют опасности, она заложена в интеллекте человека. Кто знает, что вытащит на свет аморф из глубины человеческого подсознания. Зло, агрессия, которые человек всю жизнь может держать под контролем, в один прекрасный момент выплеснутся наружу…

Таковы были споры между интеллектуалами.

Не углубляясь в эти споры, аморфы все больше проникали в жизнь поселка, пока не стали неотъемлемой ее частью.

Стордал сидел на поваленном дереве и смотрел перед собой. Он расположился на склонах кургана, примерно в трех милях от поселка, и густая поросль чашелистника скрывала его от любопытных глаз, вооруженных биноклями. Солнце клонилось к закату, ветер, налетая с суши, шелестел листьями у него за спиной. Облака пробежали, небо прояснилось, приобретя чистый сиренево-розовый оттенок. Любуясь им, Стордал не замечал кружащихся в воздухе песчинок.

В нескольких шагах от Стордала, на склоне холма, играла маленькая девочка. Это была ее любимая игра: она «принимала гостей». Срывая со стебля крепкие «блюдечки», она переливала влагу из одного в другое, потом, улыбаясь, предлагала гостям «чай», а вместе с чаем всамделишные «взрослые» разговоры.

Глядя на нее, Алекс не просто наблюдал: он дарил ей свою любовь. Не произнося ни слова вслух, он просто испытывал эту любовь; и большего счастья он не желал.

Вдруг девочка подбежала к нему.

— Папа, Эл не хочет есть печенье, — обиженно произнесла она, глядя ему в глаза долго и упорно, тем взглядом, который всегда приводил его в замешательство. — Он говорит, что хочет другое, с шоколадом, — продолжала она. — Скажи ему, чтобы он съел это. — Недовольная тем, что отец не торопится, Элис похлопала ладошкой по его руке: — Скажи, что так нужно!

Ротик дочери мал и четко очерчен, подбородок упрям; щеки — румяны. А глаза… Это ее главное достоинство. Серо-зеленые, опушенные густыми ресницами, невероятно выразительные, эти глаза то открыто вопрошают, то сверкают гневом, то лучатся счастьем, то грустят.

Девочка независима, своевольна, а временами нежна и ласкова. Стордал говорит себе: «Внешность не всегда играет решающую роль; Элис возьмут замуж за то, что она личность. Сначала мальчишки будут преследовать ее, как стая собак, а лет через десять она им покажет, где раки зимуют».

— Подойди ко мне, детка, — ласково позвал он. — Послушай меня. Я хочу кое-что шепнуть тебе на ушко.

Дочь пошла к нему, потом остановилась, широко улыбнулась, и вдруг отпрыгнула назад.

— А что ты хочешь шепнуть?

— Это тайна.

— Знаю я твою тайну! — она завертелась вокруг своей оси, став центром летящего облачка из легкой ткани. — Ты скажешь, что любишь меня, а потом поцелуешь. Никакая это не тайна!

«Самонадеянная зверюшка, — подумал Стордал с нежностью, глядя, как она разливает „кофе“. — К восемнадцати годам выскочит замуж. Будем надеяться, что попадется разумный парень, сейчас вокруг столько всяких шалопаев».

Он наблюдал за игрой Элис, пока не стемнело. А потом покинул ее.

Это и был его идеал.

В доме Уолтерсов ужинают. Джеймс и Агата, муж и жена, сидят за столом.

В комнату входит аморф — существо неопределенного-возраста, пола и внешности, и вносит еду.

— Спасибо, — сказала Агата. — Поставь на стол.

Миссис Уолтерс выбирает со дна кастрюли куски искусственного, специально обработанного мяса и шлепает их на тарелки. На чистом фаянсе расплываются лужицы подливки. Зловещая тишина повисает над столом, пока хозяин перепиливает свой кусок.

— Ч-черт, опять все то же, — ворчит он. — Агата, сегодня я в последний раз ужинаю дома, неужели нельзя было по-человечески приготовить эту пакость? Ведь меня неделю не будет. — Он постучал по куску. — Это же дуб. Я уверен, можно сделать его мягким. Другие жены умеют.

— Это не я готовила, а Руби, — миссис Уолтерс взглянула на аморфа, равнодушно стоящего у стены.

— Ты или Руби, какая разница? У нее должны быть твои способности, раз уж она — мой идеал.

— И твоя терпимость тоже. Он ведь и мой идеал.

Оба одновременно рассматривают аморфа, каждый пытается найти в нем что-то свое и не находит. На мгновение каждый задумывается: а есть ли хоть что-то мое в этом сплаве? А может, мой супруг (супруга) в качестве идеала воплотил (-тила) старую забытую страсть, и она заново, неожиданно пробудится в его (ее) душе?

Сколько раз в присутствии друг друга они задавали аморфу осторожные вопросы по поводу того, кто он есть. И получали весьма уклончивые ответы. И это было понятно, потому что каждый мысленно посылал аморфу четкую команду: «Помолчи!» Однажды, когда муж был на работе, миссис Уолтерс прижала аморфа к стенке и прямо поставила вопрос:

— Кто ты?

На это аморф не смог ответить, потому что влияние Джеймса к тому моменту стало убывать с той же скоростью, что и его приказание молчать. Однако Агата узнала, кто был ее идеалом, воплощенным в аморфе. Но скрыла от мужа. Джеймс догадался, что она определила свой идеал, и задумался: почему жена не открылась ему?

На то могло быть две причины: либо это некто из ее прошлого, либо это он сам, и жена хочет избежать как вспышки ревности, так и спокойного самодовольства.

В тот день, когда Агата добилась от аморфа признания, она заперла его в кладовку для ведер и щеток. Так что, когда Джеймс вернулся с работы и освободил его, несчастный совсем потерял человеческий вид.

Присутствие гибрида нагнетало в семье атмосферу недоверия и подозрительности. Но он так хорошо помогал по хозяйству, что миссис Уолтерс не хотела от него отказываться. Аморф отвратительно готовил, но ведь и жена была плохой кухаркой; Джеймс приводил это как доказательство супружеской верности.

— Ну ладно, — сказал муж в тот раз. — Давай не будем ссориться из-за пустяков. Сегодня наш последний вечер. Выпьем по рюмочке, и в кровать. Он бросил на жену красноречивый взгляд.

Они пораньше уложили детей и удалились в спальню.

Несколько позже миссис Уолтерс сказала:

— По-моему, посылать в пустыню семейных людей жестоко. Неделя — это целая вечность.

Джеймс уснул, умиротворенный.

Однако уже за завтраком его посетили дурные мысли.

«Меня не будет, — думал он, — а Руби, не сомневаюсь, примет вид мужчины, да еще какого-нибудь хлыща времен ее молодости. Она отшлифует его по своему вкусу, сделает неотразимым и будет наслаждаться его обществом всю неделю».

Еще одна коварная мысль посетила его на следующий день, уже когда он вел трактор в пустыню. «А если ее идеал я? За неделю „я“ так усовершенствуюсь, что мне настоящему лучше на порог не показываться!»

Как уже упоминалось, аморфы заняли вполне определенное место в жизни городка Элис. Многие стали рабочими, слугами, а некоторые даже друзьями и компаньонами. Они и жили среди колонистов, одни в куполах, другие в отдельных домиках, деля с людьми кров, пищу, а иногда и постель. Каждый аморф обладал собственным характером, причем характером приятным, ведь в них синтезировались лучшие человеческие качества: среди аморфов не было ни склочных, ни злобных. Время шло, и через несколько месяцев внешность и внутренний склад аморфов, живущих в поселке, почти стабилизировались. Им стали доверять довольно ответственные должности, а старших выбрали в правление колонией. Земляне пришли к выводу, что любому аморфу нужно всего три месяца, чтобы обрести устойчивость. После чего он может работать рядом с совсем незнакомым человеком, не заимствуя у него ни внешность, ни характер. Поэтому было решено через три месяца давать аморфу официальный статус и определенные права.

Поскольку в колонии появилась дополнительная рабочая сила, а удачно проведенные дренажные работы дали колонии огромный участок земли, строительство личных усадеб пошло очень споро. Колонисты несколько успокоились, даже несмотря на то, что корабль со строительными материалами опять задержался по неизвестной причине. Единственным гостем за все это время был маленький корабль-тендер; его сбросил на ходу другой, гигантский корабль, направлявшийся к дальним планетам. Малютка доставил лишайник Уилтона.

Итак, колония зажила нормальной жизнью и многие страхи, связанные с аморфами, оказались беспочвенными.

Джоан выбрала себе личный домик в северной части новой застройки. Хотя внешне она приняла жизнь городка Элис, многие считали ее девушкой скрытной, «себе на уме». Ее редко видели с кем-то из мужчин. Местные законодатели нравов, собиравшиеся вечерами у стойки бара, окрестили Стордала «холодной рыбой» и сочувствовали «милашке» Джоан, которая пропадает зря рядом с ним.

Джоан и сама часто так думала, возвращаясь одна в свой домик. Стордал прощался с ней у двери и исчезал в ночной тьме. Ее ждал аморф, который, как правило, читал у камина.

— Какие у меня шансы? — спросила она его однажды, без тени надежды, когда он поднял от книги голову. — Почему Алекс… такой? Сколько мне еще придется ждать?

— Ждать, дорогая? — спросил аморф, и с тоне его было беспокойство. Ждать кого? Или чего?

Вздохнув, она села и снова взглянула в любимое лицо, отшлифованное ее воображением. К сожалению, не только внешность, но и ум дублера она создала сама, в точном соответствии со своим представлением об оригинале.

Лишайник Уилтона, гораздо более дешевый фиксатор почвы, чем «полибайнд», посеяли в пустыне. Работа на строительной площадке уже шла полным ходом. На жалобы Стордала, касающиеся невыносимых условий, в которых живут рабочие, Хедерингтон ответил, не задумываясь:

— Пошлите туда аморфов. Насколько я понял, они всегда всем довольны.

Эта реплика, дошедшая до колонистов, поселила в их душах беспокойство. «Не окажусь ли я лишним?» — раздумывал каждый и удваивал усилия. По мере того как напряженный труд начинал приносить зримые плоды, люди, поверив в свои силы, стали подумывать о независимости Элис, о временах, когда город сможет обходиться без подачек Компании. Одну из пятерых Кэти Уолш мобилизовали в качестве повара-педагога, и она взялась учить других женщин готовить, используя местную флору и фауну.

Наконец-то, с шестимесячным опозданием, прибыл долгожданный корабль.

9

Небольшой космический корабль, изрыгая огонь и дым, произвел посадку в двух милях от городка, сложив пополам шасси, он словно присел на корточки, Толпа встретила корабль насмешками: за последнее время поселенцы окончательно уверовали в свою способность обходиться без Компании. Если несколько месяцев назад появление корабля вызвало бы восторг, то сейчас он лишь напомнил о полной безответственности Хедерингтона, забывшего свои обязательства. Но как бы там ни было, он привез почту, свежее подкрепление, инструменты и продукты. Все это вносило в жизнь Элис большое разнообразие. Вездеходы, за которыми ползли трейлеры, направились навстречу кораблю. Позади двигалась пестрая толпа встречающих — почти все жители поселка, кроме тех, кто работал в пустыне.

Стордал затормозил и вышел из машины, за ним Джоан и местное руководство. Все сколько-нибудь значимые представители колонии были здесь, за исключением Уолша и, что было более заметно, Левера. Геолог не выразил желания ради гостей прерывать свою недельную вахту в пустыне. Более того, он изъявил готовность работать бессменно еще столько же. Стордал, задумываясь, не чокнулась ли вся леверовская смена, решил обсудить это с психиатром.

По трапу спускалась группа гостей; разглядев их, поселенцы удивленно ахнули: один из приехавших сидел в инвалидном кресле. Темный деловой костюм беспомощно свисал с плеч: гость был безруким и управлял своим креслом с помощью ног.

— Господи помилуй, — прошептал Бригс. — Старик собственной персоной! Какого хрена ему здесь нужно?

Увидев Хедерингтона, Стордал разозлился. Хватает забот и без этого, а тут еще магнат будет несколько дней мотать нервы. Почему он не соблаговолил предупредить о своем визите? Решил застать врасплох?

— Мистер Хедерингтон, — произнес вслух Стордал, подойдя к трапу. Какая приятная неожиданность! («Слава Богу, хоть дождь не идет, в кои-то веки», — подумал он тут же.)

Босс посмотрел на Администратора прищурившись — выпуклые глаза придавали его лицу сходство с лягушачьим.

— Не сомневаюсь, что приятная, — бросил он небрежно. — Как дела, Стордал?

— Великолепно. Дела идут просто прекрасно: строим жилые дома полным ходом, площадка для завода в пустыне почти готова. — Он замолчал, не желая тараторить, как подхалим.

— Хорошо. Я выслушаю вас позже, — магнат обратил взгляд на других встречающих. — Так, так: Бригс, Чарлтон, Майерс. (Он всегда хорошо помнил фамилии). И дети Израилевы вослед, — так он окрестил рядовых колонистов, приближающихся к кораблю. — Боже, сколько их! Неужели мы привезли сюда всю эту ораву? — Босс одарил Стордала шуткой, но глаза его остались холодными.

— Кое-кто из них аморфы, сэр, — ответил Стордал.

— Ах да, конечно. Ваши рапорты были интересны. Однако… я надеюсь, вы сможете разместить нас на несколько дней?

— Один из личных домиков приготовлен, сэр.

— Домиков? Да, помню, построенных в нерабочее время. Н-да. — Он развернул свое кресло, чтобы увидеть кого-то внутри корабля.

Воспользовавшись паузой, Стордал шепнул Майерсу:

— Билл, возьми с собой Джоан и наведи порядок в моей хижине. Быстро!

Миллиардер повернулся, на лице его снова заиграла холодная усмешка.

— Делая свои приготовления, Стордал, — сказал он, — учтите, что со мной приехала жена. Да-да, Мэрилин.

Миссис Хедерингтон намеренно появилась чуть позже: это было прибытие кинозвезды. Она шла по трапу, покачивая бедрами, а солнце осветило ее золотые волосы как раз так, как ей было нужно: создавалось впечатление нимба, обрамлявшего прекрасное лицо. Поравнявшись со Стордалом, она взглянула ему прямо в глаза.

— Здравствуйте, Алекс.

— Очень рад видеть вас, миссис Хедерингтон, — он вдруг ощутил странную дрожь в коленках.

Она улыбнулась и кивнула каждому из встречающих, потом, прикрыв глаза ладонью, осмотрелась.

— Мне так хотелось здесь побывать. Красивая планета, правда, Алекс? Видимо, муж сделал мне комплимент, назвав ее моим именем.

Стордал молча улыбнулся; вопрос не требовал ответа.

— Вы должны мне все здесь показать.

Безрукого магната пересаживали в машину. Глядя на это, Стордал вспоминал слова секретарши Хедерингтона, сказанные когда-то:

— Мистер Хедерингтон потерял руки много лет назад, он об этом не любит ни говорить, ни слышать. Мало того, что руки ампутированы — теперь ноги тоже под угрозой. Ходить он не может, но довольно хорошо управляет креслом с помощью педалей. В подлокотники кресла вделано огнестрельное оружие, которым он пользуется тоже с помощью ног. Все это довольно страшно. Он такой динамичный человек, ему будет ненавистна полная зависимость от других. — В голосе секретарши звучала искренняя жалость.

Миллиардера благополучно доставили в домик Стордала. Джоан и Билл совершили чудо, наведя в нем блеск за полчаса.

Хедерингтон огляделся, вбирая взглядом все — бревенчатые стены, кустарную мебель, домашнюю утварь, выданную Компанией.

— Неплохо, — заметил он. — Совсем неплохо. И что же, этот домик, да и все другие, построили в свободное время? — Испытующий взгляд пронзил Стордала насквозь.

— Конечно. С помощью бригады аморфов такую работу можно делать быстро.

— Могу себе представить. Я думаю, что ваши люди, поменяв наши купола на эти уютные домики, чувствуют себя довольно самостоятельными. И говорят об этом.

— Такие разговоры ходят, — ответил Стордал осторожно.

— Надеюсь, вы их успешно пресекли? Слава Богу, что меня не встретила демонстрация протеста. Хотя я ожидал даже бунта. Я всегда готов к бунту и, как правило, его получаю.

Ну, хорошо, сейчас у вас, слава Богу, все в порядке, — продолжал магнат. — Я думаю, аморфы вам сильно облегчают задачу. Скажите, Стордал, каков юридический статус аморфа? — В голосе его неожиданно прозвучал сарказм.

— Это трудный вопрос, — ответил Стордал. — Только что поступив в колонию, они не имеют статуса. Мы позволяем людям привлекать их к работе на стройке, в домашнем хозяйстве. Характер и внешность аморфа все время меняются, потом каждый останавливается на каком-то образе и живете определенном коллективе. На такую «стабилизацию» мы даем им три месяца, после чего вносим в официальный список членов колонии.

— А что это значит?

— Ну… я думаю, это значит, что мы считаем каждого личностью.

— Вы им платите?

— Конечно, нет. Зачем им деньги? Питание и жилье достаются им бесплатно.

Хедерингтон усмехнулся.

— А вам не кажется, что это отдает рабством? — спросил он.

Стордал не нашел, что ответить.

— Не смущайтесь, — сказал магнат. — Я просто играю словами. Но когда вам придется трудно, вспомните это.

В этот момент в комнате появилась Мэрилин Хедерингтон. Она тихо села напротив мужчин, потягивая вино из бокала. Одетая в строгое зеленое платье, закрывающее шею до самого подбородка, она не вмешивалась в разговор. Стордал взглянул на нее, а потом, по примеру Хедерингтона, перестал замечать.

— Идеал Левера и Бригса — собственная персона. Наш психиатр говорит, что такое явление можно наблюдать только у законченных эгоистов.

— Вас это, наверное, удивит, но я привез с собой несколько таких эгоистов, — сказал магнат небрежно, словно речь шла об экземплярах племенного скота. Стордал поймал себя на дурацкой мысли: а как выглядят эгоисты, собранные в стадо? И чем их кормят?

— А… сколько их? — спросил он.

— Четверо. И каждый — блестящий специалист в своей области.

— Вы хотите с ними экспериментировать? То есть испытать всех четверых на одном аморфе?

— Стордал, вы удивительно догадливы, — в голосе босса снова прозвучал сарказм. — Но в одном вы все же ошиблись: этот аморф будет смесью из пяти человек: эгоисты плюс я сам.

Жена магната произнесла свою первую реплику:

— Неплохой коктейль. — В словах не было насмешки, только чертики плясали в голубых глазах.

— Думаю, я окажусь не хуже, чем они, — сказал Хедерингтон. — А ты не удивишься, если моим идеалом окажешься ты, моя дорогая? — Она не ответила.

— Ну что ж, я распоряжусь, чтобы ваших гениев разместили, — кивнул Стордал.

— Спасибо. — Холодные глаза магната вдруг загорелись. — Вы понимаете, насколько важен эксперимент, Стордал? Какой мощный мозг мы создадим? Мы соединим логическое мышление с интуитивным! Для этого ума не будет ничего невозможного. Мыслитель, им обладающий, будет равен Богу!

— Или, скорее, дьяволу, — тихо вставила Мэрилин.

Как многие энергичные люди, Хедерингтон любил выпить, хотя поначалу это на нем почти не сказывалось. Еще целый час он обсуждал со Стордалом стратегию действий в пустыне, проблемы транспорта и будущее сталеплавильного завода. Ясно было, что магнат подготовлен к этому разговору, он проанализировал еженедельные рапорты Администратора колонии и набросал вчерне план дальнейших работ на планете. Оказалось, что он намерен строить комбинат на другой площадке — в четырех милях к югу от горной гряды. Это нужно для того, чтобы использовать воду горных рек для приготовления жидкого раствора из окиси железа, который можно будет перегонять по трубам на завод, где его и превратят в металл. Кроме того, Хедерингтон задумал построить космический аэродром в трех милях к западу от комбината.

Этот план давал грандиозную экономию, по он превращал Элис в мертвый город. А это было бы тяжелым ударом для людей, месяцами вивших свои «гнезда». Стордал выразил свои сомнения вслух.

— Ну что ж, им просто не повезло, — отозвался Хедерингтон с поразительным равнодушием. — Я снабжал их куполами, то есть временным жильем. Могли бы догадаться, что им придется сниматься с места по первому свистку.

Провожая Стордала до двери, Мэрилин сказала:

— Алекс, не уходите еще пару минут. Мне хочется поговорить. Мы сразу оказались в этой хижине, и я ни с кем не перекинулась даже парой слов. Хочется узнать хоть что-то об этом месте. — Солнце уже зашло за горизонт и небо на западе полыхало многоцветием красок. Она смотрела на него не отрываясь. — Как красиво. Что это такое?

— Песок, — ответил Стордал. — Послушайте, миссис Хедерингтон, мне не хочется грубить, но я думаю…

— Называйте меня просто Мэрилин.

— Мэрилин, я говорил о том…

— Вы меня боитесь? — Она оперлась о дверной косяк. — Джей скоро заснет, так всегда бывает: он врывается, как шаровая молния, пару часов пышет огнем, потом начинает угасать и наконец отключается совсем. А мне действительно хочется просто поговорить. С кем-то, кто не похож на мужа, не похож на этих горилл-телохранителей и на гениев, его любимчиков. Мне хочется что-нибудь узнать о планете, названной в мою честь. Вот и все. Я не собираюсь флиртовать.

— Простите меня, — Стордал растерялся. Она выглядела такой молодой, одинокой и отнюдь не счастливой. — Ну что ж, давайте поговорим о планете. Большую часть обжитой территории вы видите — она вокруг вас. Мы находимся в городке Элис, который благодаря вашему мужу скоро станет мертвым. Стордал не смог скрыть горечи.

Как истинная женщина Мэрилин уловила что-то личное:

— Вы назвали его «Элис». В честь вашей жены?

— Дочери. Они обе погибли. — Он не стал вдаваться в подробности.

— О, простите. Вам пришлось уехать от воспоминаний.

«Эта колдунья читает мои мысли», — подумал он.

— Вам, наверное, одиноко здесь?

— Ничего, справляюсь. Ваш муж снабдил меня «младшей женой».

— Она симпатичная?

— Очень. Хотя я как-то не решаюсь сказать ей об этом. Иногда она так мила, так хорошо понимает меня и так здраво рассуждает, что хочется ее придушить.

— Может, вы еще ее оцените, — улыбнулась Мэрилин. — Я пойду, Алекс, мне нужно укладывать Джея.

Алекс протянул руку:

— Спокойной ночи, Мэрилин, увидимся утром.

Она слегка пожала его ладонь.

— Может, и не получится: мы с Джеем будем какое-то время заняты. Когда устроимся, вы возьмете меня на экскурсию?

— Конечно.

Она ушла, дверь закрылась. Постояв немного, Стордал вышел из домика. Получилось, что о поселке он ей так и не рассказал: все время говорил о себе. Но, кажется, она именно этого и хотела.

10

Нельзя сказать, что визит магната на планету начался удачно. На следующий день после его прибытия по городку поползли слухи, что всех созовут на собрание, где Хедерингтон «откроет карты». Люди бесцельно слонялись по территории в ожидании, что громкоговорители объявят о начале собрания. Стордал — единственный, кто имел право поддерживать с магнатом какие-то контакты, — специально явился в свой домик, когда приближался обед; он сделал вид, что желает узнать — не нужно ли чего. Однако у двери его встретил один из «горилл», который сообщил, что мистер Хедерингтон беседует со своими советниками и приказал не беспокоить. От Стордала не требовалось ничего, кроме еды и питья.

Джоан успокоила его:

— Может, этот «совет» не имеет к нам никакого отношения. Скорее всего, они обсуждают другие дела компании, она ведь огромная.

Стордал обжег ее сердитым взглядом.

— Чушь. С людьми, которых он сам привез, он может обсуждать только одно — как создать этого монстра — гениального аморфа. Поверь мне, он именно за этим сюда и явился. Ни колония, ни завод его не интересуют — только аморфы.

— Не волнуйся, дорогой: вполне возможно, что ОНА соблаговолит с нами пообедать, — сказала Джоан озорным тоном.

— Прекрати, ради Бога… — Стордал потопал вон из дома и в течение следующего часа болтался по колонии, отвечая уклончиво на вопросы, что же будет дальше. Вскоре после обеда (на котором, кстати, миссис Хедерингтон не появилась) поступило хоть какое-то распоряжение: босс желает соединить радиорубку с домиком Стордала, где он расположился. Бригада, которую Администратор отрядил для этой работы, потратила час с четвертью, и ни минутой больше, поскольку босс следил за ними с выражением плохо скрываемой ярости.

Дальше Хедерингтон запросил аморфа — свежего, не испорченного ничьим влиянием — для того чтобы начать над ним работать.

Когда наконец после двух дней затворничества Хедерингтон призвал к себе Стордала, он заявил:

— Вам, наверное, все это не понравилось. Но я человек занятой, а опыты с аморфом очень важны. Времени на светскую жизнь просто не остается.

— Я совершенно не думал о светской жизни, — ответил Стордал, — но считаю, что должен участвовать во всем, что касается колонии и аморфов. Я имею право знать, что здесь происходит. Другие, кстати, тоже.

— Мы обсуждали дела, не касающиеся вас — те, о которых должно знать только высшее руководство. Они могут иметь такие важные последствия, что малейшая утечка информации нежелательна.

Стордал постарался сохранить спокойствие.

— Я допускаю, что неудачно выразился, сэр, ваш эксперимент — это ваше личное дело. Но меня волнует моральное состояние поселенцев. Уже довольно давно их тревожит будущее колонии, и виной тому — перебои с доставкой самого насущного, нерегулярное прибытие кораблей. Наконец-то прилетает корабль, но на нем прибываете вы, и люди начинают гадать, не собирается ли глава Компании вообще закрыть лавочку. Когда оказываешься так далеко от дома, поневоле чувствуешь себя неуверенно… Вы могли бы сообщить им свои намерения по поводу Мэрилин.

— Назначьте общее собрание на завтра, — сказал магнат, подумав. — Или нет, лучше на послезавтра. Поймите, сейчас нельзя оставлять аморфа без внимания, это самое главное, понимаете? Он может соскользнуть назад, в свое прошлое.

— Для того чтобы закрепить аморфа, нужны месяцы.

— Неважно. Как только мы закончим первую стадию, аморф отправится вместе с нами. Но именно сейчас его нельзя оставлять ни на минуту. Так что, Стордал, собрание послезавтра.

— Послезавтра, — повторил Стордал автоматически.

Через полтора дня, ровно в девять часов утра, вся колония собралась в Зале собраний, и Хедерингтон обратился с речью к «гражданам Мэрилин». Первым делом Хедерингтон подкатил в своем кресле к краю сцены и молча стал всматриваться в зал. Затем его словно прорвало! Он одаривал присутствующих множеством красивых слов — тех самых, которые осудил в разговоре со Стордалом. С губ его гладко соскальзывали фразы: «Новая граница наших достижений», «Непокоренный дух Человека», «Победа в битве против Стихии», «Будущее наших детей» и тому подобное. Он бросал в зал взоры победителя и вообще выглядел как воплощение всех добродетелей, о которых говорил.

Красноречие Хедерингтона увело его довольно далеко, внимая ему, колонисты погрузились в приятное сознание своей вселенской значимости. А оратор, очень точно выбрав момент, преподнес долгожданный сюрприз.

— Сейчас на орбите вашей планеты находится грузовой корабль-спутник «Хедерингтон». Он набит до отказа всяческим оборудованием и строительными материалами. Вам, видимо, будет приятно узнать, что мы нацелены на строительство сталелитейного завода. Разумеется, при таких крупных мероприятиях нужно тщательно взвесить расходы. Судя по предварительным данным, проект освоения Мэрилин будет вне всякого сомнения успешным. Надеюсь, это укрепит вашу уверенность в будущем. Все говорит ЗА! — Планета будет процветать — мы убеждены в этом! Именно в эти минуты челночные корабли, — на одном из таких я прибыл, — выгружают на вашем аэродроме оборудование и материалы.

Здесь сами собой напрашивались аплодисменты, и они действительно прозвучали наряду с радостными выкриками и топотом. Люди хлопали друг друга по плечам, пожимали руки.

Когда же аплодисменты стихли, на сцене, помимо Хедерингтона, остался один человек, который ждал тишины — ждал спокойно, с достоинством. И заговорил, обращаясь к магнату:

— Я не слышу никаких кораблей.

В нависшей тишине Хедерингтон пытался ледяным взором осадить говорившего. Но не тут-то было. Вопрошающего невозможно было игнорировать, и теперь весь зал ждал ответа. Магнат открыл рот, но не успел вымолвить и слова — его опередили:

— Если бы корабли задержались, мы услышали бы их сейчас, — заявил тот, кто задал вопрос, и картинно приставил ладонь к уху: — Но я ничего не слышу.

Магнат побагровел от гнева:

— Ваша фамилия, приятель?

— У меня пока нет фамилии. Я аморф.

— Клянусь Богом! Какое вы имеете право меня допрашивать, не будучи даже колонистом? Вы чужак! Сядьте на место или покиньте зал.

— Проясню один момент, мистер Хедерингтон. Мне рассказали, откуда я взялся, я знаю, как я стал таким, как сейчас. Учитывая все это, позвольте исправить вашу ошибку. Я — местный житель, а вы — чужак.

— Правильно, Джордж! — выкрикнули из зала.

Стордал узнал аморфа: это был младший продавец одного из магазинов и потому вступал в контакты со многими колонистами, как мужчинами, так и женщинами. Он сформировался как гермафродит с преимущественно мужским началом, значительными умственными способностями и известной долей упрямства. Стордала встревожило то, что восклицание в поддержку Джорджа исходило не от аморфа, а от человека.

Администратор вскочил на ноги.

— Тихо! — крикнул он. — Джордж, пожалуйста, вернись на место. У мистера Хедерингтона есть важное сообщение. С твоим вопросом мы разберемся позже.

Собравшихся с трудом удалось успокоить. Перекрывая негромкий гул, Хедерингтон объяснил, что сталеплавильный завод придется построить несколько поодаль от ранее заготовленной площадки, что он лично якобы никогда не хотел размещать основное население в городке Элис. Это место в свое время выбрали для постройки космодрома, оно удобно расположено и защищено горами от ветра. Если бы он знал, какой размах приобрела индивидуальная застройка в городе, то давно бы предостерег против этого.

— Врет, — прошептал Стордал, — он знал, что мы строимся. Теперь люди подумают, что я ему не доложил: в общем, свалил вину на меня.

Стордал поднялся с места; его благодарность боссу за произнесенную речь собрание выслушало в мрачном молчании. Он спросил, есть ли вопросы, чувствуя, как желудок его уходит куда-то вниз.

Первый же вопрос подтвердил его страхи. Вновь подал голос аморф Джордж.

— Минуточку, мистер Хедерингтон, — начал он, — мы все будем рады познакомиться с бригадой, прилетевшей строить завод, еще до того, как город будет… перебазирован. Очень жаль, что они там кружат по орбите, в корабле, забитом оборудованием, а ведь могли бы несколько дней пожить среди нас, насладиться нашим гостеприимством, а потом уж начать работать. Я надеюсь, что выражу общее мнение, если предложу, чтобы они скорее приземлились.

Зал загудел вполголоса, выражая свое одобрение: всем понравилась мысль о том, что в колонии появятся новые люди. Стордал пристально следил за выражением лица магната: неужели он посмеет…

Он посмел. Сидя в кресле очень прямо и глядя в лицо Джорджу почти ласково, он сказал:

— Я уже упоминал, каких громадных расходов потребует операция такого рода и то, что мы вынуждены свести расходы до минимума. Принимая во внимание новые обстоятельства, возникшие на планете, я привез с собой не рабочих-строителей, а только начальника. На Мэрилин достаточно рабочих рук. Завод будут возводить как колонисты, так и аморфы. Плечом к плечу.

— Что он собирается делать? — спросил Стордал психиатра, после того как собрание закончилось далеко не в атмосфере общего единодушия.

— Трудно сказать, Алекс. Плохо, что Хедерингтон открыл свой секрет после стычки с Джорджем. С одной стороны, он отказывает аморфам в правах граждан, с другой — загоняет их на черную работу. Колонистам это не понравится. Насколько я понимаю, они встанут на защиту аморфов, все как один.

— Да, аморфов любят, — вмешалась Джоан. — Сможет ли он заставить их работать? Они становятся все более независимыми. Если несколько месяцев назад они не смели бы отказаться, то теперь каждый из них самостоятельная личность.

— Алекс, сколько в городе аморфов? — спросил Сантана.

— Более двухсот.

— Ясно… Ну что ж, есть только один способ узнать, что они задумали, а именно — поговорить с ними. Мы спросим у них об их намерениях так же, как спросили бы у людей.

Из-за разных неотложных дел к этому разговору удалось вернуться только на следующий день.

В куполе Сантаны собрались: сам психиатр, Джоан, Джеймс Уолтерс как представитель колонистов и аморф Джордж. Избранный председателем собрания, Стордал сразу взял быка за рога.

— В колонии растет недовольство, — сказал он. — Мы все об этом знаем. Хотелось бы уточнить, как далеко оно зашло? Бродят ли разговоры о том, чтобы начать борьбу?

Уолтерс смущенно откашлялся.

— Разговоры есть, мистер Стордал. Мы рассуждаем так: во-первых, мы не будем работать на строительстве завода рядом с аморфами, их нельзя там использовать, потому что это чистая эксплуатация! Во-вторых, мы не сдвинемся с места, если нас будут переселять. Нам здесь нравится, и мы долго вкалывали, строя свои домики в Элис. Значит, мы остаемся. Пускай он строит завод поближе к нам, если нет — Элис отделится, станет независимым. Многое изменилось, теперь мы сами можем обеспечивать себя продуктами. У нас есть аморфы, которые будут помогать. Со временем, если Хедерингтон от нас откажется, мы сможем продать ему право на аренду пустыни.

Пока Уолтерс говорил, его голос обрел уверенность. Он влез на ящик с инструментом и невольно принял позу оратора.

— Слезь, приятель, — пробормотал Сантана.

— Ты не все продумал, Джеймс, — возразил Уолтерсу Стордал. — Послушай, я вообще-то человек мирный, но сейчас оказался между двумя жерновами. А именно: мне придется выработать такое решение, чтобы все остались довольны. По поводу твоих двух пунктов: первое — я предложу Хедерингтону платить зарплату аморфам, занятым на стройке. При этом логично было бы оплачивать их труд на ваших личных участках, не так ли? Второе — я предложу боссу выплатить вам компенсацию за время, затраченное на постройку личных домов.

Пока Уолтерс обдумывал эти предложения, все молчали. Он думал довольно долго: сказанное Стордалом было справедливо, но включало и неприятные условия. Кончатся времена бесплатного труда аморфов. Придется выкраивать деньги из скромной зарплаты людей, работающих на магната. С другой стороны, каждому выделят кругленькую сумму на переезд, которой с лихвой хватит на то, чтобы устроиться на новом месте. Уолтерс приготовился было сказать, что обсудит все это со своей группой, но тут неожиданно вмешался Джордж:

— Джентльмены, вы кое-что упустили. Вы не учли желаний моих коллег, а они имеют прямое отношение к делу.

— Прости, Джордж, — сказал Стордал. — Изложи нам их соображения.

— Мистер Стордал, даже вы, выступая против эксплуатации, пристраиваете нас на работу, не спрашивая нашего мнения. А если мы не захотим работать на новом месте — что тогда?

— Вы не хотите работать на строительстве завода?

— Нет, мистер Стордал, раз уж об этом зашла речь. Боюсь, что времена использования бесплатной рабочей силы ушли безвозвратно. С нас хватит — я говорю от лица всех аморфов. Мы уходим.

Все ошарашенно молчали, уставившись на Джорджа. Ни один аморф не разговаривал до сих пор подобным образом. Им всегда не хватало характера. А может, теперь хватает? Может, они притворялись? Или просто выжидали, пока человеческая внешность и умственные способности не станут их постоянными качествами?

— Вы не сможете этого сделать, — медленно проговорил Эйвио Сантана. Вы уже не сумеете приспособиться к окружающей среде. Любой хищник на планете будет вашим врагом. У вас нет глубоких знаний, вы даже не представляете, насколько вы беспомощны. Я скажу вам так… — он замолчал, собираясь с мыслями, и в глазах его затаилась глубокая грусть. Зачем человек создал это существо по своему образу и подобию?

Видишь ли, Джордж, — продолжал психиатр, — знания аморфов — это сплав чьих-то знаний. К тебе приходят за покупками женщины, от каждой ты узнаешь понемногу. Для многих из них, я думаю, идеалом является муж. Однако ты узнаешь от них далеко не все, что знают мужья. Предположим, женщина замужем за врачом. Она нахваталась у него каких-то сведений, но они отрывочны. Ты переймешь их автоматически, но ты же не сможешь вылечить кого-то от холеры.

Ты, Джордж, — продолжал Сантана, — соткан из идеалов этих жен. Ты всегда будешь знать только то, что знают жены о своих мужьях. Девяносто процентов знаний будут неточными, но ты этого не осознаешь. Сколько жен досконально изучили профессию своих мужей? Сколько знает один человек о другом? Что мы знаем, например, о настоящем Стордале? Я могу зарядить компьютер информацией о Стордале, но это мне ничего не даст. Твой мозг, Джордж, заполнен несообразностями, которые к тому же притуплены эмоциями. Тебе они кажутся знаниями, потому что ты не знаешь ничего другого.

Психиатр вещал еще какое-то время — мягким, убедительным тоном, объясняя трудности, с которыми столкнутся аморфы. А пока доктор Сантана говорил, аморф Джордж смотрел куда-то мимо него и тихо улыбался…

— Почему ты так уверен, что ни у кого из нас нет практических знаний? спросил он, когда психиатр кончил. — Ты судишь только по мне. Прежде всего аморфы стоят друг за друга горой, особенно когда нам не мешают люди. У нас, можно сказать, своя колония.

Сантана припомнил эту фразу наутро, когда стало известно, что ручной аморф-гений, созданный «эгоистами» Хедерингтона, бесследно исчез…

11

— Яне могу этого понять! — воскликнул Хедерингтон в ответ на-извечные причитания о том, что никто не виноват. — Аморф был крепко заперт; окончив опыты, мы засадили его в клетку, ту, что стоит в ангаре.

— Как далеко зашли ваши опыты? — спросил Стордал, у которого в голове жужжала пугающая мысль. — То есть какой силы, умственной и физической, достиг подопытный? Он не проявлял способностей к телекинезу?

Хедерингтон крутанул сиденье своего кресла вокруг оси, и дула в подлокотниках угрожающе уставились на собеседников.

— Какой там к черту телекинез! Мы начали создавать удивительно умное существо, которое уже проявило способность применять свои знания, причем он делал это лучше любого компьютера, хотя и интуитивно. Но у него не было никаких паранормальных способностей, никаких отклонений.

— Отклонение — понятие условное, — вмешался Сантана. — Еще несколько месяцев назад мы считали телепатию аномальным явлением. Однако аморфы явно обладают этой способностью, иначе они ни за что на свете не усвоили бы знаний того объекта, в который должны превратиться. Джордж намекал на то, что аморфы, принявшие человеческий облик, обмениваются между собой телепатическими сигналами. С этим тоже связаны интересные явления: создавая обладателя необыкновенного ума, вы могли открыть способ создания целой расы гениев.

Хедерингтон уставился на психоаналитика с нескрываемой тревогой.

— Хотите сказать, что гении сотрут нас с лица земли?

— Осмелюсь заметить, что это наивное замечание, мистер Хедерингтон, ответил Сантана. — Пока что аморфы не таят на нас зла, в их поведении нет и намека на агрессию. Но у каждого из них есть характер, чувство собственного достоинства, они знают, как появились на свет. Возникает даже нечто подобное коллективному сознанию, а вы запираете одного из них в клетку. Самый простой ответ заключается в том, что один аморф освободил другого, причем гениального.

— Но нас это никак не устраивает! Вы, кажется, говорили, что аморфы не способны на такие вещи.

— Это случай из ряда вон выходящий.

— Боже, храни нас от других из ряда вон выходящих случаев. В голову этого аморфа была заложена информация, которой нет цены.

Стордал произнес задумчиво:

— С точки зрения обычных аморфов, это агрессивный поступок. Интересно, куда он их заведет? Меня уже обидел один аморф, притворявшийся Бригсом, он сказал, что я ему не нравлюсь.

— Идеал эгоиста — это законченный портрет его самого, — сказал Сантана. — Обычно идеал бывает совершенным, но незаконченным. Поскольку мистер Хедерингтон соединил пятерых эгоистов в одном аморфе, следует ожидать, что он получит так называемого мегаломаньяка, то есть абсолютного эгоиста с огромными знаниями и мощным умом.

— Ты заметил, что когда кто-то в споре загоняет Старика в угол, он поворачивается лицом к этому человеку и нацеливает на него свои дьявольские автоматы? Компенсирует отсутствие рук. Допускаю, что он никогда не стрелял в оппонента, но даже вообразить подобную возможность не очень-то приятно, — поделился Сантана со Стордалом, когда они вышли.

— Эта сволочь самоутверждается таким образом, — мрачно ответил Стордал. — Там, где нормальный человек погрозил бы пальцем, этот нацеливает на тебя оружие. Правда, на его жизнь несколько раз покушались…

Оставив психиатра, Стордал отправился дальше. С серого неба сыпался мелкий колючий дождь, и люди перебегали из купола в купол, разыскивая пропавшего аморфа. Навстречу шел Бригс, ехидно улыбаясь.

— Слышал, что мы потеряли новоявленного мессию, — сказал он вместо приветствия.

— Не вижу ничего смешного, Бригс. Этот тип может быть опасен. А что с твоим личным аморфом, он на месте? — Администратор подозрительно посмотрел на биолога. — Джордж говорил, что они готовят всеобщую забастовку. Видимо, сделают нового «гения» лидером. Страшно подумать, что будет, если твой идеал присоединится к ним! Столько ума и кровожадности, собранных воедино!

— Я это учел, — ответил Бригс. — И запер его.

— Где? — Стордал огляделся вокруг. Было ясно, что в розыске участвуют только колонисты. Аморфы стояли там и сям маленькими группами, в позах равнодушных наблюдателей.

— В гараже. Хочешь удостовериться?

Они подошли к гаражу как раз вовремя: рядом с металлическим сарайчиком толпились аморфы, пытавшиеся открыть замок портативным лазером. Когда Бригс и Стордал подошли ближе, аморфы отступили, угрюмо глядя на них.

— Отдай! — Стордал отнял лазер у аморфа. — А теперь — вон отсюда! Вам не разрешается сюда входить. Ясно? — Он в упор смотрел на аморфов, они не опускали глаз, хотя взгляды их не выражали ничего, кроме упрямства. Потом все как по команде развернулись и зашаркали прочь.

— Боже мой, что же это творится? — воскликнул Бригс. — Этот народец может взбунтоваться, и тогда начнется кровопролитие. Какой бес в них вселился?

— Не бес, а «гений» Хедерингтона, Он где-то рядом. Видимо, он весь вечер ходит по поселку, возбуждая и подстрекая их.

Стордал опустил руку в карман и достал фото.

— Вот он, собственной персоной. Я уже распространяю эти снимки, если опознаешь его — сразу кричи.

В ответ Бригс презрительно фыркнул.

— Ты оптимист! Думаешь, он до сих пор так выглядит? Он в Элис всего несколько дней, так что его физические данные неустойчивы. Если он провел ночь среди друзей, я думаю, у него сейчас совершенно иной облик.

— Ничего другого нам не остается, — устало ответил Стордал. — Ради Христа, не уходи от этой двери, пока я не пошлю тебе кого-то на смену.

Поиск продолжался, теперь он шел уже в районе личной застройки. Аморфов строем вели в Зал собраний, где имя каждого сверяли с официальным списком. Около двухсот аморфов уже стояло в куполе; они переговаривались вполголоса. Каждого, кто прошел проверку, отводили в одну из специальных кабин, где размещали по двадцать, запирали и оставляли под охраной.

Стордал думал о тех аморфах, которые все еще гуляют на воле, не вступая в контакт с человеком. Может, они умеют передавать друг другу телепатические сигналы? Что творится в рощах чашелистника, когда там нет людей? А если «дикие» аморфы знают, что происходит сейчас в колонии?

Ну что ж, он легко может это проверить. Любая перемена в настроениях проявилась бы прежде всего на примере его собственной «дочери».

Джоан входила в свой домик нерешительно, готовясь к тому, чтобы разыграть сцену, без которой, видимо, не обойтись. Аморф, оторвавшись от книги, взглянул на нее.

— Привет, Джоан, — сказал он мягко. — Как дела у моей девочки?

— А у тебя, Алекс? — ответила она рассеянно. Ему тоже придется пройти регистрацию, Стордал относится к этому весьма строго. Он приказал всем аморфам явиться в Зал собраний. Но сегодня уже поздно: она долго оттягивала этот момент, пытаясь избежать неизбежного.

— У меня все отлично, — ответило существо, и она снова удивилась: его голос, интонация, произношение, все было так похоже… — Я читаю очень интересную книгу о происхождении видов, — продолжал «Алекс». — Странно, что мы ведем свое начало от таких малявок.

Ее аморф, ее идеал. Порождение ее ума, которое она не посмела никому показать, выставить на всеобщее обозрение свои самые сокровенные желания. Нет, невозможно. Нет, нет, не надо было затевать этого вовсе. Но вначале ею руководило женское любопытство, а позже, когда аморф приобрел столь поразительное сходство со Стордалом, она уже не могла от него отказаться.

— Алекс, — она набралась храбрости. — Мне нужно кое-что тебе сказать.

— Что, дорогая? — спросил он, с явным трудом отрываясь от книги. Джоан подумала: «Такого интереса к самообразованию мы не учли. И Сантана тоже».

Аморф на ранней стадии представляет собой чей-то идеал, порожденный чувствами, все это так. Но что, если он приобретает способность к саморазвитию, получая информацию хотя бы из книг?.. И беседуя со многими людьми? Да, об этом они не подумали… Интересно, что делают аморфы в свободное время, многие ли из них посещают библиотеку?

Он ждал продолжения разговора, и она торопливо начала:

— Алекс… ты… не человек. Я давно хотела сказать тебе об этом, но не решалась. Ты не землянин, твоя родина — Мэрилин. Таких существ, как ты, мы называем «аморфами».

«Алекс» снисходительно улыбнулся.

— Ты несешь иногда такую чепуху, детка. — И снова углубился в книгу.

— Алекс! — крикнула она в отчаянии. — Я говорю правду! Послушай… «Что бы такое придумать?» — Ну скажи, например, сколько тебе лет?

— Сорок, ты же знаешь.

— Расскажи мне о своем детстве.

Сердце ее истекало кровью, когда она наблюдала, как любимое лицо искажает гримаса растерянности и замешательства.

— Детство? — пробормотал он. — Я не… не помню. У меня ведь было детство… — Вдруг взгляд его прояснился. — Да, я понял, что происходит: у меня амнезия. Это бывает от слишком напряженной умственной работы. Честно говоря, я помню только то, что происходило здесь, в нашем домике.

— Расскажи мне что-нибудь о Земле.

— Ну хватит, дорогая. Шутка слишком затянулась.

— Это не шутка. Пойми: ты плод моего воображения. Поэтому есть вещи, которых ты знать не можешь.

— Значит, и ты их не знаешь. Как же ты определишь, правильно ли я отвечаю?

— А я рискну, — огрызнулась Джоан. «Неужели настоящий Алекс такой же зануда?» — Минуты шли. С внезапно нахлынувшей нежностью она подумала: «Не могу я толкнуть его в толпу аморфов, знающих, кто они такие, потому что их проинформировали с самого начала. Он-то всерьез считал себя человеком…»

Она вырвала книгу у него из рук и швырнула на пол:

— Подними.

Аморф послушно поднял книгу.

— Дай мне. А теперь, — она вновь уронила ее на пол, — подними снопа.

На сей раз он не двинулся.

— Ты дуришь, Джоан.

Она хотела доказать аморфу, что он будет подчиняться ее командам, потому что не имеет собственной воли. Опыт не удался, поскольку перед ней сидел «Алекс Стордал» — такой, каким она его задумала. Она прекрасно понимала, что настоящий Алекс уже давно послал бы ее ко всем чертям… Но ведь аморф — идеальное представление…

— Ты плачешь, Джоан? — спросил он участливо.

— Тебе придется явиться в Зал собраний, Алекс. Туда собирают всех аморфов.

— Разве? А раньше ты просила, чтобы я не выходил из дома.

«Это последний шанс», — подумала Джоан. Действительно, настоящий Стордал никогда не просидел бы месяц в хижине только потому, что она этого хотела.

— Да, просила, — согласилась она. — Но ведь ты мог поступить по-своему.

— А мне не хотелось выходить, — признался он. — Может быть, просто боялся. С тех пор как себя помню, ты всегда рядом. Видимо, со мной что-то произошло — авария, болезнь, нервный срыв, — но я не решался спросить, что именно. Ты не желала, чтобы я уходил, да и я к этому не стремился. Но сейчас я, пожалуй, пройдусь. До свидания. — И он вышел из дома.

Джоан упала на кровать и разрыдалась.

На пороге дома «Алекс» постоял минуту, потом посмотрел в сторону поселка и осторожно двинулся по тропинке, покрытой щебнем. Постепенно походка его стала увереннее, он выпрямился и пошел быстрее. Там, где тропинка вливалась в асфальтовую дорогу, ведущую к куполам, он свернул влево.

Переходя дорогу, аморф увидел человека, стоящего на страже у одного из личных домиков.

— Здесь тоже аморфы? — бросил он.

— Так точно, сэр.

— Можете выпустить. Мы поймали того, кто был нужен. Остальные свободны. Передайте приказ по цепочке.

— Слушаюсь, мистер Стордал, — сказал охранник, отпирая дверь.

Сидя на склоне холма, где никто тебя не беспокоит, легко прийти к выводу, что все идет своим чередом. Долина тянулась к югу; вдали, где она сливалась с морем, вода вспыхнула огнем, — ее поджег луч солнца, пробившийся сквозь тучи. К юго-востоку он видел болота дельты. Воспоминание о рыбе-убийце заставило его вздрогнуть. Дельта надолго останется в его памяти как место трагедии.

Теперь он стал наблюдать, как формируется его идеал…

Элис заговорила:

— Привет, папа, что мы будем делать сегодня?

— Ты сменила платье, — он улыбнулся, вспомнив, что она всегда любила наряды.

Она посмотрела на платье, расправила его маленькими ладонями.

— Мне оно нравится. Розовое — а мама говорит, что этот цвет мне идет.

— Мама? — еще один призрак словно проплыл рядом.

— Она купила его в Вустере.

Да, теперь он вспомнил все: яркий солнечный день, за сутки до дня рождения Элис, низкий туман, стелющийся над рекой Северн…

— Это было так давно. У тебя хорошая память, детка.

Она смотрела на него, сбитая с толку.

— Давно? Это было… — нахмурившись, она задумалась. — Это было на прошлой неделе, потому что потом был мой день рождения, и мне купили платье в подарок.

— Значит, Элис никогда не вырастет.

Она продолжала болтать, в тот день у нее было хорошее настроение. Часто бывали дни, когда она вставала с левой ноги, серо-зеленые глаза сверкали гневом, а личико становилось красным, сморщенным, и по нему текли слезы.

Хорошо было бы поговорить с Мэри. Увы, человеку позволено иметь только один идеал…

Стордал усилием воли вернулся к реальности: его испугали мечты, которые стали путаться с явью. Собираясь с мыслями, он постарался общаться с девочкой-аморфом без всяких эмоций.

— Что ты знаешь о колонии? — спросил он прямо.

— Ко… лонии? А что это такое?

Проведя девочку вокруг рощицы, он показал ей на купола, видневшиеся внизу, в долине.

— Вон там — колония.

— Как смешно выглядит. Почему крыши круглые?

— Ну… нам так захотелось. А раньше ты этого не замечала?

— Нет.

— Тебя кто-нибудь звал туда, вниз?

— Нет, папа. — Белокурая головка решительно мотнулась.

— А это кто такие? — Он показал на группу бесформенных аморфов, бредущих среди деревьев.

— Не знаю. Никогда их не видела. Какие смешные! А они нас не сожрут? В блестящих глазах мелькнул страх.

Он вздохнул.

— Не беспокойся, это безобидные существа. А теперь беги, играй. Мне надо вернуться на работу.

Элис скрылась между деревьями, а Стордал начал спускаться с холма.

Девочка-аморф ничуть не изменилась. Значит, нет никакой телепатической связи между аморфами, живущими в колонии, и этими бесформенными существами. Пока нет. А что, если эти две разновидности установят между собой тесный контакт? Можно предполагать что угодно, но вероятнее всего дикие аморфы станут принимать человеческий вид, а умы их сольются с общим «банком данных», усваивая всю его информацию.

Въехав в поселок, Стордал увидел большую толпу, спешащую куда-то. Поддав газу, он преодолел последнюю милю на предельной скорости и резко остановился около Бригса. Тот беседовал с группой возбужденных колонистов.

— Стордал, где ты пропадаешь, черт тебя побери? — воскликнул биолог. Хорошенькое время для прогулок! Что здесь происходит?

— Это ты мне скажи, что здесь происходит? Я только что приехал.

— Только что, говоришь? — Бригс спросил это, размахивая револьвером. Значит, выпустил аморфов и смылся, оставив нас расхлебывать кашу. Какой же из тебя начальник, идиот?

— Я их не выпускал! Уезжая, я видел, что они заперты. Может, Майерс выпустил? По приказу Старика? Где Майерс?

— Я здесь, Алекс. — Майерс пробился сквозь толпу. — С какой стати я стал бы их выпускать, пока не пойман «гений».

— Ну что ж, значит, они сбежали, — устало заключил Стордал. — Но что же все-таки произошло?

— Они уходят, — сказал Бригс чуть спокойнее, чем раньше. — По крайней мере грозятся уйти. Так как, позволить им уйти или задержать?

Толпа с напряженным вниманием ждала ответа. На людей надвигалась молчаливая колонна аморфов.

— На каком основании мы их можем задержать? Они же не заключенные. У нас не тюрьма, не зоопарк, а вольное поселение. Они пришли к нам добровольно, точно так же могут и уйти.

— А как вы думаете управляться с делами без аморфов? — воинственно крикнул какой-то мужчина, просунув голову между чужими плечами.

Стордал почувствовал усталость граничащую с обмороком. И все же поговорить с аморфами необходимо. Хотя бы попытаться…

— Мистеру Хедерингтону все это не понравится! — ехидно выкрикнул кто-то сзади.

— Плевать я хотел на вашего Хедерингтона, — буркнул Стордал.

— Ему будет интересно об этом узнать!

Пропустив угрозу мимо ушей, Стордал приблизился к аморфам. Их было много; видимо, здесь собрались все, кто жил в колонии. У них не было ни оружия, ни каких-то вещей, собранных в дорогу, но все они с бесстрастным упорством двигались прочь из поселка. В первых рядах шагал продавец Джордж. Стордал подошел к нему вплотную.

— Значит, отбываешь, Джордж? Решил выполнить свое обещание? — Поскольку Джордж не остановился, Стордалу пришлось прибавить шагу.

— Мы уходим, я ведь предупреждал вас, — лицо Джорджа не выражало ни решительности, ни твердости, оно стало каким-то деревянным. — Время пришло. Да, мы благодарны людям, они многому нас научили. Каждый из нас стал личностью, получил знания, постоянную внешность. Надеюсь, вы не станете уговаривать нас остаться.

— А есть ли в этом смысл? — воскликнул Стордал, потом внимательно всмотрелся в аморфа, шагающего рядом с Джорджем. — Видимо, это ваш вождь…

— К вашим услугам. — Голос говорившего звучал низко и внушительно, то был голос прирожденного лидера. Фигура его излучала энергию и волю. Стордал сразу почувствовал себя рядовым. Оторвавшись от лица «главнокомандующего», он вдруг увидел… себя самого. Вздрогнув, он хотел задать вопрос, но прикусил язык. «Некто» взглянул на него, и у Стордала мелькнуло ощущение, что он смотрит на свое отражение в зеркале…

Он снова обратился к вождю:

— Как вас зовут?

— Моисей, — ответил тот. — Мистер Хедерингтон нарек меня «Лэдди», но я думаю, что Моисей более соответствует моменту, вы согласны?

Толпа аморфов, поливаемая дождем, шагала дальше. Стордал стоял как вкопанный.

12

— По-моему, я задаю не такие уж глупые вопросы, — сказал Хедерингтон притворно мягким тоном. — Я прошу сообщить, кто выпустил аморфов, вот и все. Может, у него были веские причины. И мне хотелось бы их знать. — Он повращался вместе со своим креслом туда-сюда, давая возможность всем присутствующим полюбоваться нацеленными на них дулами.

Молчание было долгим и тягостным. В домике собрались все руководители колонии, плюс четверо «эгоистов», потерявших свое детище, а также миссис Хедерингтон. Магнат назначил совещание на утро специально, чтобы всю ночь держать колонию в томительном неведении.

Кресло внезапно остановилось так, что отверстия стволов уставились прямо на Стордала. Высохшая нога магната легла на гашетку.

— Ходят слухи, что это сделали вы, Стордал.

Взглянув на Джоан, Стордал увидел, как она изменилась в лице.

— Да, это вы, мистер Стордал! — панически завопил кто-то из зала. — Вы приказали мне передать распоряжение дальше. Я так и сделал. Я не виноват! Вы приказали мне их отпустить!

— Да, — медленно ответил Стордал. — Это был мой приказ.

— Нет!

— Помолчи, Джоан. Мистер Хедерингтон, позвольте мне объяснить.

— Разумеется, Стордал. Излагайте, я не буду перебивать.

— Мы никак не могли найти гения, созданного вашей группой, хотя и прочесали не только весь поселок, но и территорию личной застройки. Мне пришло в голову, что он мог проникнуть в среду арестованных аморфов, а это внушало опасения: чем дольше мы держали их взаперти, тем легче было бы гению принять безликую, анонимную внешность. Пока мы помнили, как он выглядит, нужно было не дать ему измениться.

В улыбке Хедерингтона таилась угроза.

— Ваш план не сработал, Стордал. Мне доложили, что после освобождения они не разошлись, а построились в колонну и покинули поселок. Это можно было предвидеть. Теперь ясно, что ваше решение было ошибкой, Джордж получил тот самый шанс, которого ждал.

— Джордж не командовал колонной, ее вел другой аморф. И это был ваш гений. Он сам назвался лидером и сказал, что зовут его Моисей.

— Почему вы его не остановили?

— Не смог, — честно ответил Стордал. — И дело не в том, что их было намного больше. Я потерял способность командовать ими — это создание обладает магической силой. Он заставил меня отпустить аморфов, внушил мне свою волю.

— Спасибо, Стордал, — поблагодарил Хедерингтон, — останьтесь вы, Бригс и Сантана. Остальные свободны.

— Итак, наш герой поменял имя, — ласково сказал магнат. Казалось, он пребывает в прекрасном настроении; Стордал и Сантана наблюдали за ним с некоторым страхом, потому что его благодушие, как правило, не предвещало ничего доброго. Лихо развернув кресло, Хедерингтон несколько секунд изучал своих подчиненных. Кроме названной им троицы, он оставил в комнате своих телохранителей и четырех «эгоистов».

— Я допустил оплошность, — усмехнулся Хедерингтон, — забыл представить вам моих друзей. Последние несколько дней мы были так поглощены нашим проектом «Гений», что забросили всякое общение с людьми. Итак, джентльмены, — обратился он к «эгоистам», — позвольте мне представить: мистер Стордал, мистер Бригс, мистер Сантана — служащие колонии «Мэрилин», все они хорошие ребята, вот только иногда начинают выкидывать фортели.

А мэрилинцам, в свою очередь, рекомендую моих коллег. Рядом со мной профессор Рональд Шокальский, лучший физик компании «Хедерингтон».

Физик был долговяз и тощ, улыбка исчезла с его лица, едва успев проявиться. Стордалу было знакомо это имя: Шокальский часто публиковался в журнале «Всемирная наука», где излагал свое мнение по поводу скоростей, которые развиваются с помощью технологии будущего (ТБ). Созданный им на принципах ТБ космический корабль приобрел большую популярность.

— Знакомьтесь: адмирал Хэммон Дуайт, представитель Всемирных вооруженных сил, — продолжал Хедерингтон.

Тоже знакомый тип. Он глазел, упрямо и решительно, с экранов всех стереотелевизоров на Земле во времена освоения планет сектора Вега. Дуайт по прозвищу «молот», говорят, не признавал никаких «радостей жизни», чем повергал подчиненных в трепет. Сейчас он взирал на представителей колонии как на стадо баранов; в его глазах ни разу не промелькнула даже искра интереса. Видимо, колонисты были сделаны не из того теста, которое он считал первосортным, если он вообще относил к первому сорту кого-то, кроме самого себя.

— Позвольте представить вам мистера Эндрю Махони.

Еще одна физиономия, знакомая по передачам ТВ, — Главный хранитель Всемирного архива, известный еще и под именем Энди Райан, король всяческих телевикторин, человек с компьютерной памятью. Любимая фраза: «Мой конкурент — это все человечество».

— А это мистер Филип Спинк.

Стордал познакомился с ним, когда этот чиновник занимал должность Генерального инспектора Всемирной эмиграционной комиссии (ВЭК), больше не существующей. Жаркое препирательство между Стордалом и Спинком возникло по поводу того, что Спинк выдрал огромную сумму из бюджета планеты Албан, которой в тот момент были отчаянно нужны стройматериалы. Колонию едва спасла от гибели помощь какой-то благотворительной организации.

— А теперь, джентльмены, послушаем информацию мистера Стордала.

— Аморфы движутся в сторону пустыни, — начал Стордал. — Они заночевали в пяти милях к западу от нашего поселка…

— Они не вооружены, — заметил магнат, — значит, не особенно опасны.

— А если они организуют банды налетчиков и станут нападать на колонию? Если ваш гений так умен, как вы утверждаете, они через год завладеют оружием. Они мобилизуют всех неоформленных аморфов и сметут с лица земли не только нас, но и вас тоже.

— Когда это случится, я буду далеко-далеко отсюда, мистер Стордал, усмехнулся магнат.

Три колониста уставились на Хедерингтона, не веря своим ушам.

— Хотите сказать, что смотаете удочки? — шепотом спросил Бригс. Создадите следующего распроклятого гения, возьмете его с собой, а нас оставите расхлебывать кашу?

— Вы меня не поняли, мистер Бригс. Мне кажется, до сих пор ваша жизнь на Мэрилин была такой безоблачной, что вы слегка размякли. Я не брошу вас на произвол судьбы; оборудование, материалы и продукты будут регулярно доставляться. Я хотел лишь сказать, что колонии придется самой решать свои внутренние проблемы. На других планетах колонистам нередко приходится сражаться с туземцами. Я позабочусь о вашем вооружении: собственно говоря, вам уже доставлено множество лазерных ружей на случай столкновений с теми аморфами, которых я хотел сделать рабочими сталелитейного завода. С этим не будет проблем. — Он откинулся на спинку кресла, снисходительно глядя на колонистов своими лягушачьими глазами.

— Разрешите узнать, где именно вы выгрузили это вооружение? — вкрадчиво спросил Стордал.

— Разумеется, там, где будет строиться завод. — На лице магната мелькнула тревога, когда он осознал важность вопроса.

У Стордала потемнело в глазах.

— Там, где построят завод… — Он с трудом удержался от крика. Бунтовать — сейчас? Это будет бунт одиночки. Кто его поддержит? Сантана безусловно, Бригс — вряд ли. А эти громилы позади Хедерингтона? В пять секунд свяжут всех. Мэрилин стоит рядом с мужем, поняла ли она, о чем речь? На чьей стороне она окажется? Шокальский и его банда пока еще не оценили обстановку, да и в любом случае они примут сторону босса. Да, время для бунта совсем неподходящее…

— Значит, вооружение сосредоточено на стройплощадке завода, которая может оказаться в руках аморфов очень скоро. Они сейчас в двух милях от нее, следовательно, будут на месте через час.

Тарахтя мотором, вертолет летел над зеленой долиной. Дождь кончился, и солнце позднего утра рассыпало мириады сверкающих искр на обращенные к небу «блюдечки». Впереди голубые горы, окаймленные густой зеленью у подножий, позади — тающий в дымке поселок. Где-то вдали их ждут аморфы, во главе со своим то ли гением, то ли маньяком. Еще чуть дальше — дюжина ящиков с лазерными ружьями последней модели — смертоносным оружием, изрыгающим непрерывное пламя, способное с любого расстояния разрезать человека пополам. Кроме того, там есть динамит и гранаты. Итого — целый арсенал.

— За что он послал вас сюда? — спросил Стордал у Мэрилин. Внизу он разглядел растянувшиеся лентой вездеходы, набитые людьми, которые — это уже ясно — прибудут на место слишком поздно.

— Ему не понравился мой идеал, — ответила она серьезно. — Он навязал мне, длительное общение с ним, чтобы убедиться… — фраза осталась незаконченной.

Третий человек в вертолете — это был один из телохранителей — громко хмыкнул.

— Ошибаетесь, леди, он уже убедился. Не зря же он послал меня наблюдать за вами. Якобы защищать. Черт возьми, ну и лицо у него было, когда ваш идеал начал оформляться. Не знаю, кто из него получился, но уж ясное дело — не Старик. Ох, и смеялся же я…

— Прилетели, — объявил Стордал. — Под нами та самая площадка.

Внизу, на яркой зелени лужайки, чернели разбросанные в беспорядке предметы. Опустившись ниже, они различили огромные ящики, брошенную на траву металлическую балку, и единственный натянутый купол.

— Где же аморфы? — спросила Мэрилин.

— Видимо, где-то поблизости, — Стордал вглядывался в местность, тоже ничего не понимая. На зеленом ковре долины, до самого горизонта, не наблюдалось ни единого живого существа. Накренив вертолет, он вгляделся внимательнее.

— Смотрите! — и показал пальцем.

У входа в купол стоял некто, показывая на вертолет рукой. Рука оказалась ружейным стволом. Ружье было явно лазерное, и Стордал поспешно стал набирать высоту. Но поздно. Их тряхнуло, вертолет задрожал, словно хотел сбросить со спины несущий винт Титановый нос отвалился и, кружась, как осенний лист, стал плавно опускаться к земле.

То земля, то небо проносились перед глазами Стордала, пока он боролся с рычагами управления, пытаясь во что бы то ни стало набрать высоту. Огненные иглы со странным треском дырявили обшивку стальной птицы.

Вой мотора прекратился внезапно. Качаясь, как во время шторма, но еще держась в воздухе с помощью винта с поврежденными лопастями, вертолет несся к земле.

Гидравлика частично смягчила удар, хотя вертолет подпрыгнул и завалился набок; Стордала шарахнуло чем-то в скулу, голова закружилась, и он упал. Очнувшись, понял, что лежит на чем-то мокром, над ним — вертолет с треснувшим пополам корпусом, вернее — не вертолет, а груда искореженного металла. Рядом на коленях стояла Мэрилин. Громила висел головой вниз, на ремнях, навсегда пристегнувших его к сиденью, и волосами касался травы.

Стордал, постанывая, сел. Потом с трудом встал на ноги. Помог подняться Мэрилин. Аморфы стояли поодаль и молча наблюдали, держа лазерные ружья на изготовку. Двое из них приблизились.

— Мы вас ждали, — сказал Моисей. В звучном голосе не было никакого торжества.

— Что с ними делать? — спросил Джордж. Видимо, понятие «пленные» было ему неведомо. На лице — растерянность.

— Сейчас увидишь, Джордж, — ответил Моисей.

Вдруг Джордж, испустив дикий крик, навалился на Моисея всем телом; два аморфа покатились по земле в яростной схватке, остальные забегали вокруг дерущихся. Когда Джордж оказался наверху, чей-то лазер прошил его спину.

Моисей с трудом поднялся.

— Пусть это будет уроком нам всем, — холодно сказал он. — А вообще-то мои люди далеко пойдут.

13

— Алекс, что они с нами сделают, как ты думаешь? — нервно спросила Мэрилин. Взглянув на часового, стоящего внутри купола, у входа, она увидела абсолютно бесстрастное, как у манекена, лицо. — Нас убьют?

Она присела на краешек стула — единственный предмет мебели. Стордал сидел на земле, прислонившись к вогнутой стене. В куполе неприятно пахло какой-то гнилью.

— Не думаю, — ответил он. — Мы для них представляем кое-какую ценность.

— Как заложники?

— Не совсем. Насколько я понимаю, мы для них дополнительный источник знаний.

Дверь открылась, и они увидели Моисея, высокомерно взирающего на них.

— А-а, заключенные, — вспомнил он. — Конечно же, строите план побега. Теряете время! Хотите, я покажу вам наши укрепления? — Он кивнул на дверь.

Выйдя на волю, пленники обнаружили, что приближается вечер. Солнце позолотило верхушку купола и отбросило длинные тени от ящиков с оружием. Их успели расположить замкнутым кольцом. Ящики поменьше поставили поверх больших, за этой стеной — внутри кольца — притаились аморфы с ружьями наготове. Стордала удивила огромная работа, которую они проделали за столь короткое время: тяжеленные ящики они поставили впритык так, что между ними не осталось щелей.

— Насколько я помню, — саркастически изрек Моисей, — в кинофильмах, которые когда-то называли «вестернами», первые поселенцы, обороняясь от индейцев, именно так ставили свои фургоны. Эти «декорации» навевают столько воспоминаний!

Стордал призадумался над тем, кто из «гениев» Хедерингтона наслаждается «вестернами»? Видимо, адмирал Дуайт. Ну как же — море крови, пальба, сражения!..

— Вы что, готовитесь к осаде? — спросил он.

— Да. Но она будет недолгой: у наших противников мало оружия, усмехнулся Моисей. — Я знаю, что они будут делать: укроются за грузовиками и будут палить в нас, пока не стемнеет. Примитив! Под покровом темноты они пойдут на приступ. Сначала поползут, потом бросятся на стены с ножами. Естественно, им придется перелезать через ящики, и если затея удастся, начнется рукопашная. Мои люди считают, что лазерные ружья на близком расстоянии — только помеха.

— И правильно, — согласился Стордал. — Вы будете в темноте косить своих же людей.

На лице Моисея появилась усмешка, на этот раз идиотская, заставившая Стордала вздрогнуть.

— Вы не учли одну мелочь, — продолжал лидер аморфов. — Мистер Хедерингтон благоразумно снабдил стройплощадку прожекторами. Глава Компании желал, чтобы завод работал круглосуточно.

Да, Стордал ясно видел генератор, поскольку это был самый крупный предмет внутри кольца обороны; он стоял рядом с куполом, и от него тянулись кабели к юпитерам, установленным недалеко от генератора.

— Итак, вашим друзьям ничто не помешает перелезть через ящики и попасть внутрь кольца. Когда они будут здесь, мы дадим свет и откроем огонь! Мы расстреляем врагов в упор, всех и каждого, прежде, чем они успеют скрыться. Осада, как вы ее назвали, будет краткой. Большую часть ваших колонистов мы сотрем с лица земли. — Он снова усмехнулся. — Ну как, мистер Стордал? Неплохая стратегия, а? Достойная адмирала Дуайта или даже самого Хедерингтона…

Солнце переместилось ближе к западу, долина засверкала огнями — это «блюдечки» с водой ловили солнечный свет и отражали его, как маленькие зеркала. По долине, медленно приближаясь, ползли тяжелые грузовики.

Стордал задумчиво смотрел на генератор.

— Я знаю, что вся моя стратегия свелась бы к нулю, если бы я позволил вам вывести из строя генератор, — сказал Моисей, перехватив его взгляд. Но не надейтесь, я этого не позволю.

Прежде чем окончательно стемнело, все трое смогли увидеть, что колонисты выстроили грузовики в виде баррикады. Пока последние лучи солнца ласкали вершины гор, фары прощупали укрепления аморфов.

— Жаль, что вы не увидите эту кровавую баню, — Моисей увел своих пленников назад в купол, теперь уже заполненный аморфами и боеприпасами для стрелков, оставшихся снаружи. — Я оставляю свободное пространство для снайперской стрельбы. Кроме того, я не допущу, чтобы вы что-то крикнули своим и предупредили их.

Внутри купола, прямо на траве, молча сидели аморфы — плотная толпа людей-роботов, беспрекословно подчиняющихся своему вождю. Моисей взирал на них совершенно равнодушно.

— Когда люди уберутся отсюда, — вещал он, — мы станем истинными хозяевами планеты. Мы ждали этого несколько тысяч лет. Все это время мы не знали, чего ждем, потому что у нас не было способности мыслить. Несколько месяцев назад сюда пришел Человек, который дал нам физические силы и ум, но мы вытесним его отсюда очень скоро. Потому что нашим возможностям нет предела. Каждый из нас овладеет совокупностью знаний, которыми сейчас распоряжается все человечество.

— Да чепуха все это, Моисей! — выкрикнул Стордал. — Вы сами — всего лишь компот из четырех-пяти разных людей. Знания каждого ограничены, и многое из того, что вы считаете информацией, — ошибочно, это просто мусор. Вас заставляет считать себя всесильным характер тех, чью натуру вы позаимствовали. А это самовлюбленные эгоисты, думающие только о себе, но одного эгоизма мало, чтобы построить целый мир.

Моисей обвел широким жестом купол, заполненный аморфами.

— Вы кое-что упускаете, — возразил он, — а именно — взаимодействие. Мы будем передавать друг другу знания и мировоззрение, мы будем просвещать друг друга. С течением времени эти аморфы станут такими, как я, а я буду похож на них. Здесь не будет места эгоизму.

— Ваша теория — коммунизм, проникнутый псевдогуманизмом, — сказал Стордал, и Мэрилин испуганно взглянула на него. — Конечно, в вас заложены какие-то знания, у вас человеческая внешность. Я надеюсь, у вас есть внутренние органы?

— Естественно, — уверенно ответил Моисей. — Первоначальное строение аморфа было приспособлено к полному воспроизводству того «объекта», который был задуман. Мы стали людьми. Можно даже сказать — суперлюдьми.

— А что вы делаете в случае болезни?

— Болезни? — на лице Моисея отразилось недоумение.

— Люди иногда болеют, а кто-то — довольно часто, — пояснил Стордал. — У них случаются дисфункции внутренних органов, которые приводят к смерти. У вас есть врач?

— Врач? — было видно, как напряженно работает мысль Моисея. Недоумение на его лице сменилось тревогой.

— Посмотрите вон на того, — продолжал Стордал, указав на аморфа, прижавшегося к стене купола, — его тошнит. Хотя я и не знаю причины. И вы не знаете. Я не врач и вы не врач. Может, он вообще умирает — кто может сказать?

В два прыжка Моисей оказался около больного и схватил его за плечо.

— Ты! — крикнул он. — Что с тобой происходит?

Аморф поднял глаза; он выглядел измученным и несчастным.

— Не знаю, Моисей, — с трудом выговорил он. По его подбородку текла желтая жижа.

Моисей оглядел помещение и увидел, что еще несколько аморфов страдают от той же болезни.

— Эй, вы все! — крикнул лидер. — Вы жили с людьми и, наверное, болели, как и они. Вспомните, чем вы лечились?

— Нас лечил врач, — сказал кто-то.

Стордал тем временем шептал Мэрилин:

— Это как раз то, чего он не учел. Он собран из компонентов эгоистического сознания, но ни один эгоист не допустит мысли, что вдруг сможет заболеть. Они считают себя неуязвимыми!

Моисей шагал от одного аморфа к другому, его вопросы звучали резко и требовательно. В ответ он получал сумбурные, отрывочные медицинские советы, часто абсурдные. Когда он вернулся к своим пленникам, лицо его впервые выражало смятение.

— Ну что ж, причина установлена, — сказал он. — Они съели туземную пищу. Видимо, растения типа «блюдечек» в этой местности слегка подгнивают. После ужина им стало плохо.

— Допустим, — кивнул Стордал. — Я не сомневаюсь, что рвота у них скоро прекратится. Потом они снова поедят, и их снова вырвет. Кроме этих «блюдечек», здесь больше нечего есть. — Сказав это, Стордал вспомнил Уолша и его жен, питающихся исключительно местной пищей. Они чувствуют себя прекрасно! Но об этом он умолчал. — А чем заболели эти растения? — спросил Стордал, стараясь отогнать страшную мысль, какое-то давнее высказывание Бригса…

— Чем заболели? — переспросил Моисей. — Да вот тем же, что и эти. — Тон его изменился, в нем больше не было самодовольства. Вспышка болезни очень встревожила лидера. Нагнувшись, он сорвал одно из «блюдечек» и поднес к единственной в куполе лампе.

«Блюдечко» было коричневатым по краям и издавало неприятный запах, под пальцами Моисея оно рассыпалось. Этот запах Стордал уловил еще в первые минуты плена, но тогда он объяснил его плохими санитарными условиями.

— Вы ели растения, сорванные внутри купола? — спросил он.

— Нет, те, что снаружи, но они такие же.

— Они погибают не только от отсутствия солнца, — размышлял вслух Стордал. — Вы понимаете, что это значит? Если все растения здесь поражены болезнью, вам придется сняться с места. Вы не сможете сидеть на ящиках, принадлежащих Хедерингтону, и голодать.

— Мы останемся здесь! — упрямо произнес Моисей. — Мы будем высылать продовольственные отряды. Хедерингтон не получит своего оборудования!

Стордал с удивлением отметил, что подбородок «гения» дрожит, как у ребенка, который вот-вот заплачет.

Прошло несколько часов. За это время заболело много аморфов. Мэрилин и Стордал молча радовались тому, что Моисей не успел и их чем-нибудь угостить. Сам вождь чувствовал себя неважно; силы стрелков, занявших наружную оборону, тоже были подорваны. В куполе стояла ужасающая вонь, и, глядя на больных аморфов, скорчившихся там и тут, Стордал думал: а не удастся ли ему, чем черт не шутит, повредить генератор? Земляне еще не предприняли наступления, но, видимо, ждать осталось недолго. Пытаясь разгадать планы адмирала Дуайта, который безусловно командует операцией, Стордал предположил, что вояка, для пущей драматичности, выберет для наступления какое-то особое время — ну например, полночь. А до нее осталось всего тридцать минут.

Несмотря на мучительные спазмы в желудке, Моисей не терял бдительности и бросал на пленников зловещие взгляды, в глазах его горел огонек безумия. То и дело он начинал сбивчивый монолог на тему о стратегии и тактике боя. Кульминацией этих тирад стало заявление о том, что земляне нападут ровно в полночь. Это полностью совпадало с прогнозом Стордала.

Неожиданно лидер обратился к своим пленникам:

— Эй вы, двое! Я вам не доверяю, вы хотите сорвать операцию. Я встречал таких, как вы, и мне не нравится ваше отношение к делу. Если вам выпадет шанс вставить палки в колеса, вы это сделаете. Следуйте за мной.

Пробираясь между лежащими вповалку «защитниками крепости», он двинулся вперед в сопровождении Стордала и Мэрилин, которые на ходу удивленно переглядывались. Они добрались до отгороженного от купола закутка, видимо, предназначенного в будущем для радиорубки. Сейчас он был пуст.

— Сюда, — скомандовал Моисей, пропуская людей вперед.

Когда они вошли, Моисей захлопнул за ними дверь. Стордал осторожно покачал дверь — она была хлипкой, но любой шум привлек бы внимание аморфов.

— Ну вот… попались, — вздохнула Мэрилин, не придумав ничего другого. Стоя в темноте, они вдруг почувствовали странную неловкость.

— Этот купол, конечно, возводили люди твоего мужа, — сказал Стордал. А такие сооружения всегда…

Не закончив фразу, он опустился на колени у самой стены и начал рыть землю руками. Однако вскоре его пальцы наткнулись на металлическую арматуру.

— Такую штуку обычно ввинчивают в землю, — пояснил он. — Сначала кладут широкое металлическое кольцо, оно входит в почву наклонными зубьями, соединенными чем-то вроде сетки. Затем включают мотор, он чуть поворачивает все сооружение, и, вгрызаясь, зубья ввинчивают этот фундамент в грунт. Потом одно над другим устанавливаются сужающиеся кольца — они-то и образуют купол — и уже в последнюю очередь покрывают стены листами пермопласта.

— Алекс, зачем ты мне все это рассказываешь? — грустно спросила Мэрилин.

— Затем, что иногда строители халтурят и кольцо фундамента не ввинчивается в землю, а покоится на ней сверху. Значит, вырвав растительность у стены, мы сможем проникнуть наружу. Увы, этот фундамент сделан по всем правилам. — Стоя на коленях, он продолжал говорить просто для того, чтобы не молчать и не предаваться мрачному унынию.

Мэрилин села рядом с ним — так близко, что он мог прикоснуться к ней.

— Не бойся, Алекс, я тебя не съем.

— Скоро начнется атака. Многие колонисты погибнут.

— Но ведь мы ничем не можем помочь. — Она сказ-ала это спокойным, будничным тоном. — А ты смотри на все иначе. Нас только двое в этой конуре, здесь только ты и я. Как только мы сюда вошли, между нами что-то возникло, и ты знаешь, почему, знаешь это так же хорошо, как и я. Потому что мы — как два зверя в клетке. Нас терзает страх, и успокоить меня можешь только ты, а тебя — я. Боже, как я хочу, чтобы ты меня успокоил… — Ее голос задрожал.

— Мэрилин, ради всего святого… — Он понял, что и сам дрожит.

— Ты думаешь, я прошу меня полюбить? — мягко спросила Мэрилин. Никогда не стала бы этого делать, особенно при таких обстоятельствах. Я прошу только прижаться ко мне, обнять и погладить, — я ведь живое существо, как и ты, — и сказать что-то теплое, даже если придется соврать…

Она говорила так трогательно, она была такой беспомощной и одинокой, что Стордал, не помня себя, сделал все, о чем она просила, а потом и просить уже было не надо, он сам шептал ей все нежные слова, какие знал, и в тот момент они звучали правдиво; он пытался замолчать — и не смог, слова рвались наружу.

— Я люблю тебя, Мэрилин, — повторял он, — люблю тебя. — А она шептала в ответ: — Я не просила тебя признаваться в любви, дорогой…

Вот так развивались события, а когда они подошли к концу, маленький закуток, в котором их заперли, показался им светлее, чем раньше.

И только через несколько секунд Стордал понял, что светлее стало и по другой причине: снаружи включили прожектора, их свет просочился сквозь матовый пермопласт стены. Потом он услышал щелчки выстрелов и шипение горящей плоти. Он понял, что колонисты, чуя смерть, кричат и мечутся в ярко освещенном амфитеатре между ящиками и куполом. Потом все стихло — и крики, и шипение, и щелчки.

Стало совсем тихо.

Отвернувшись от Мэрилин, Стордал заплакал. Руководитель колонии, наставник, защитник, занимался любовью с чужой женой, когда его товарищи, погибали в огне и дыму.

14

В той обстановке, где заснуть, казалось, было невозможно, Стордал спал долго. Он проснулся, когда свет серого, пасмурного дня пробился сквозь обшивку купола. Стордал сел и ощутил боль в одеревенелых суставах, ужасающий голод и страшную вину. Он не мог смотреть на женщину, лежащую рядом с ним.

— Как ты себя чувствуешь, Алекс? — тихо спросила Мэрилин.

Вздохнув, он в душе пожелал, чтобы она помолчала, и взглянул на дверь. Сколько мертвых колонистов лежит там? Чем занят Моисей?

— Алекс, я спросила: как ты себя чувствуешь?

Бросил ли Дуайт в атаку колонистов еще раз? Стордал попытался представить себе, что бы он сделал на месте адмирала. У колонистов было слишком слабое вооружение для захвата «крепости», их потери тяжелы. Пройдет очень много времени, пока подвезут новое оружие и боеприпасы. А может, Хедерингтон ничего не пришлет, а просто смотается? Уложит чемоданчик — и привет. Мог бы по крайней мере попытаться спасти жену…

— Алекс?

Стордалу были бы ясны действия магната в том случае, если бы здесь не было Мэрилин. Он бы поднялся над крепостью в своем корабле и изжарил бы аморфов при помощи своих бортовых ракет. Но она здесь, и он не посмеет этого сделать.

— Алекс! Взгляни же на меня, сволочь!

Он взглянул, испуганный ее злостью. Одежда на ней была разорвана. В приступе бравады он решил не стесняться и заскользил взглядом по ее фигуре, начиная с ног, потом — все выше и выше, пока наконец не дошел до лица. Глаза Мэрилин горели огнем гнева и презрения, и он смутился.

— Чертов ханжа, — выругалась она зло и четко. — Ночью у тебя хватило смелости спать со мной, и не только потому, что мы были одни в темноте. Отнюдь нет! Просто ты всегда этого хотел.

— Ты тоже этого хотела. — Это были первые его слова за все утро.

— Да Боже ты мой! — воскликнула она в ярости. — Мы оба этого хотели. Что в этом плохого? А теперь ты винишь себя и меня. Скажу тебе честно, Алекс, плохое в этом — только твое отношение.

— Застегни блузку, — устало заметил Стордал.

Мэрилин смотрела на него так долго, что, видимо, успела успокоиться. Поднявшись, она начала приводить себя в порядок.

— Все это могло быть так прекрасно, Алекс, — грустно сказала женщина, это могло бы продолжаться. И я была бы счастлива. Я не прошу тебя помнить, что ты вчера говорил. Когда мы выйдем отсюда — если выйдем, — ты можешь мчаться к своей милой Джоан. Ты останешься с ней и всю жизнь будешь изводить ее своими высокими моральными принципами, ни на миг не забывая, что подсунул тебе ее Хедерингтон. — В голосе звучали слезы. — Я все равно желаю тебе счастья, дорогой…

Внезапно дверь отворилась, в проеме стоял Моисей, разглядывая их.

— Я понял не все, из того, что вы говорили, — сказал он. — Но в общем-то я пришел не за этим.

— Какого хрена тебе здесь надо? — прорычал Стордал. — Сколько моих людей ты погубил вчера? — Ружье в руках Моисея отрезвило его, хотя и здорово хотелось вцепиться в глотку самозваному «полководцу».

— Нисколько, если разобраться. — Только теперь узники заметили, как он осунулся, видимо, всю ночь провел на ногах. — Может, это вдохновит вас на продолжение вашего флирта — кажется, так это называется?

— Моисей, о чем ты? Мы же слышали стрельбу, видели огни прожекторов.

— Это все так. Но, к сожалению, не сработал фактор внезапности. Ваши друзья, конечно, видели огни прожекторов и не станут больше атаковать ночью. Я хотел спросить вашего мнения: что они еще предпримут?

— Не совсем тебя понимаю, — у Стордал точно гора с плеч свалилась.

— Пошли со мной. Честно говоря, я тоже не все понимаю.

Стоя у ящиков, они видели всю равнину. Колонисты сохранили свои позиции, то есть грузовики стояли такой же плотной стеной, как раньше. Перестрелки в данный момент не было. Аморфы Моисея двигались внутри кольца обороны, волоча какие-то громоздкие предметы к кургану, что стоял в стороне от «крепости».

— Что они тащат? — спросила Мэрилин.

— Сейчас объясню, — сказал Моисей. — Прошлой ночью, увидев каких-то существ, ползающих во тьме внутри нашего «кольца», мои ребята подняли пальбу. Были уверены, что это ваши друзья, но, включив прожекторы, увидели, что это всего лишь черви-слоны. По какой-то неведомой причине множество червей выползло из своих нор. Прожекторы, конечно, выключили, но было поздно. Теперь ваши знают о них. Что будет дальше делать ваш адмирал?

Стордал громко расхохотался.

— Что ты притворяешься, Моисей? Дуайт думает так же, как и ты, у тебя его мозги.

— Но у меня есть индивидуальность, — возразил главный аморф. Разглядывая баррикаду, преграждавшую равнину, он нервно грыз ноготь.

Между тем Мэрилин внимательно осмотрела тушу убитого червя.

— На нем нет следов лазерных ожогов, — заметила она.

— Но он мертв, — сказал Моисей. — То ли от выстрелов, то ли нет — они все погибли.

— Так же как «блюдечки», — заметил Стордал. Насколько хватало глаз, долина была поражена гниением, его тяжелый запах пропитал воздух. Болезнь распространяется, — он обратился к Моисею, — тебе придется очень крепко задуматься о питании для своих людей. Растения губят всех, не только аморфов. Кстати, колонисты тоже добавляют в свой рацион местные растения, пока не хватает земных продуктов.

— Плевать мне на проблемы колонистов! — взвизгнул Моисей. — Я беспокоюсь о своих войсках, о моей крепости.

Стордал внимательно посмотрел на Моисея. Внешность лидера явно изменилась, голос стал резким, мысли — лишенными всякой логики. Он выглядел ребенком, играющим в солдатики; даже лицо стало меньше, и сам он как-то усох.

— Люди идут на нас, — крикнул он. — Они получили подкрепление из пустыни и теперь наступают. Смотри!

Он был прав: один за другим грузовики оставляли свои позиции и, на ходу перестраиваясь в колонну, зловеще надвигались на «крепость» аморфов.

— На баррикады! — завопил Моисей. — Уничтожить всех! Стереть с лица земли, пленных не брать!

Аморфы бросились к своим «амбразурам», а Моисей обернулся к пленникам, широко улыбаясь: он был в экстазе.

— Это будет атака смертников, настоящая кровавая бойня! Я позволю вам ее увидеть.

Стордал наблюдал за происходящим с некоторым удивлением. Лазеры прощупывали ряды грузовиков, но они продолжали свой путь, потом свернули в сторону и окончательно перестроились в одну колонну, настолько точно, что издали был виден только первый грузовик. На нем был укреплен огромный щит, непроницаемый для лазерных лучей. Постепенно, на расстоянии примерно в двести футов друг от друга, грузовики окружили крепость.

Взглянув на небо, Стордал увидел, что на горизонте оно похоже на гигантское полотнище из голубого шелка. Солнечные лучи поползли из-за гор на востоке и, пронзив темную тучу, залили светом их подножие. Медленно продвигаясь по долине навстречу «крепости», они посеребрили растущие вдали «блюдечки».

Дуайт очень точно наметил время атаки: он решил напасть в тот миг, когда в глаза аморфам будет бить двойной свет — косые лучи утреннего солнца и блеск наполненных дождевой водой «блюдечек».

Грузовики остановились неподалеку от крепости. Пространство, на котором все новые «блюдечки» превращались в солнечные «зайчики», быстро увеличивалось. Моисей сгруппировал большую часть своих солдат на той стороне, откуда приближались грузовики, меньшую же распределил по окружности, на случай внезапного нападения колонистов со стороны. Расставив солдат, он вернулся к Стордалу и Мэрилин. Царила тишина, нервы у всех были на пределе.

Атака началась через пару минут. Туча раскололась надвое, вся долина вспыхнула тысячами маленьких зеркал. Прикрыв глаза ладонью, Стордал с трудом разглядел движущиеся на них грузовики.

— Тебе лучше укрыться в куполе, — сказал он Мэрилин.

— Нет, — резко ответила она.

Рев грузовиков постепенно прекращался: один за другим они подтягивались к дальней точке «крепости». Защелкали лазеры, аморфы стреляли в том направлении, где на машинах были видны люди, едва различимые из-за нестерпимого света.

— Мы сдерживаем натиск, — прокричал Моисей, прикрывая ладонью глаза. В некотором смысле я восхищаюсь Дуайтом: если уж решился на «атаку смертников», старайся вместе со своими уничтожить как можно больше чужих. Думаю, мы тоже понесем большие потери.

Стордала это не утешило. Он не мог понять, как можно было послать кучку людей, вооруженных чем попало, в атаку против армады аморфов с лазерным оружием в руках. Даже ослепительный свет не мог помочь людям. В этом не было смысла, тем более что если бы атака захлебнулась, у людей отняли бы даже то оружие, которое у них есть.

Моисей ответил на его мысли, словно угадав их:

— У них нет даже винтовок, они хотят взять нас голыми руками, вернее, с помощью ножей. Ничего не выйдет! — он явно торжествовал.

Пристроив Мэрилин в тихом углу и уговорив ее оставаться на месте, Стордал встал рядом с Моисеем; здесь, в тени купола, они могли наблюдать за боем. Людям удалось прорваться на территорию «крепости», ограниченную ящиками, и теперь они сражались с аморфами, положение которых было незавидным: они явно уступали в рукопашном бою. Те и другие дрались, как черти, издавая дикие крики. В воздухе мелькали ножи, то и дело раздавались предсмертные вопли.

Снова Моисей отдавал команды:

— Винтовки к бою! Целься!

Двое атакующих пробились сквозь ящики и теперь бежали к куполу, размахивая ножами и крича как безумные.

— Огонь! — скомандовал Моисей.

Двое упали, вопя от боли, их ноги пониже колен были словно срезаны бритвой.

— Продолжать стрельбу, — спокойно приказал Моисей.

Среди дерущихся, катающихся по земле, светились лучи лазеров, поражая без разбору своих и чужих. Но вот наконец все затихло. Воздух заполнился густым, ползучим дымом.

— Скотина ты, — пробормотал Стордал.

Моисей радостно посмотрел на него, на губах дрожала улыбка.

— Может, и скотина, — кивнул он. — Однако я сумел уменьшить свои потери. По местам, солдаты! Мистер Стордал и миссис Хедерингтон, пойдемте со мной. Давайте, осмотрим убитых. Среди этих храбрецов могут быть ваши друзья.

От сожженных тел исходила тяжелая вонь, и Стордал дышал с трудом.

— Неужели и даме это обязательно? — спросил он.

— Конечно. Я хочу, чтобы она осознала величие моей победы.

Сделав знак двум аморфам следовать за ним, Моисей начал осторожно продвигаться внутри кольца. Вот лежат двое убитых, те самые, что бежали к куполу, оторвавшись от остальных. Моисей ботинком перевернул первого лицом вверх.

В небо уставились незрячие глаза. Это был Левер.

— Вы его знали?

— Мы знали, а ты нет. Фамилия — Левер. Не самый плохой был парень.

Мэрилин тихо плакала.

— А это кто? — указал он на второй труп.

Стордал смотрел, не веря своим глазам. Тоже Левер.

— Однако вы, люди, самодовольны. Вы презирали аморфов за то, что они якобы выглядят одинаково. А вот посмотрите на этих — как две капли воды.

Стордал промолчал, и они пошли дальше.

Они обследовали мертвых участников атаки, одного за другим, и Моисей как-то сник.

Наконец Мэрилин взмолилась:

— Я больше не могу этого видеть! Пожалуйста, не заставляйте меня!

Они стояли уже над пятым покойником, и снова мертвое лицо Левера пусто смотрело в небо. Вождь повернулся к Стордалу — в глазах Администратора колонии стояли слезы.

— Что это значит, мистер Стордал? Что происходит?

Объятый тоской, Стордал ответил не сразу.

— Это аморфы, Моисей. Здесь совсем нет людей. Это отряд, работавший с Левером в пустыне. То самое подкрепление, о котором ты упоминал. Может, Левер даже учил их воевать. Хедерингтон использовал их по-своему: послал на смерть.

— Вы знали об этом раньше?

— Нет. Конечно, нет.

Моисей окинул взглядом поле битвы.

— Здесь не меньше сотни убитых, — сказал он угрюмо. — И все они аморфы. А я, лично я отдавал приказы стрелять. Думал, что я снижаю количество потерь, а сам их увеличивал. Скажите, Стордал, — он повернулся к нему, какой циник мог все это придумать?

— Обычный человек, Моисей. А ты пока даже не человек.

Моисей долго молчал.

— Мне кажется, за эти дни я кое-чему научился, — сказал он наконец. Давайте вернемся в купол, я хочу обратиться к своим солдатам.

Узники сидели на земле, в той самой конуре, где ночевали. После долгой паузы Стордал заметил:

— Это была самая грязная авантюра, которую я когда-либо видел.

— Алекс, вспомни, Моисей не щадил и своих, — сказала Мэрилин. — Давай не будем поддаваться жалости к нему, из-за того лишь, что Дуайт его обманул.

— Может, ты и права, — вздохнул Стордал. — Но мне жаль аморфов. Я знал их по колонии, я работал с ними, и они мне нравились. А теперь мы заставили целый отряд — больше сотни — убивать друг друга.

— Это ужасно. Но сейчас уже ничего не поделаешь, — Мэрилин помолчала, прислушиваясь. — А ты ничего не замечаешь? Какое-то дрожание под землей…

— Нет. Может, Моисей укрепляет кольцо обороны?

— Возможно. Слушай, Алекс, наша конура как будто шатается. Даже пол слегка дрожит.

Положив ладонь на землю, Стордал прислушался.

— Ты права, — сказал он через минуту. — Посмотри вот сюда. Не пойму, что происходит.

Какое-то время они присматривались к участку земли у двери, где подгнивающие «блюдечки» как-то странно волновались и вздрагивали. Потом прямо у них на глазах большой пласт земли приподнялся, треснул пополам и отвалился. Из-под него вылезло нечто пульсирующее, цвета сырого теста. Показавшись, существо откинуло в сторону еще немного почвы и вылезло на свет — огромное и мясистое.

— Червь-слон! — воскликнула Мэрилин вне себя от страха и омерзения.

Теперь животное совершенно выбралось из норы и лежало на земле, конвульсивно подергиваясь. Стордал смотрел на него очень внимательно.

— Мэрилин, — прошептал он. — Моисей, вероятнее всего, убьет нас, хотя бы просто из мести. Это ведь так свойственно твоему мужу. Тем более что он явно рехнулся. Ты понимаешь, что нас ждет?

— Я стараюсь не думать об этом. Не надо, Алекс, — она постаралась улыбнуться. — Я боюсь, что попрошу тебя оказать мне последнюю услугу, а ты опять будешь морализировать. Нас ждет жуткая смерть. Но выхода нет.

— Выход есть, — сказал он. — Если ты не возражаешь, давай посмотрим, куда ведет эта нора.

15

Посовещавшись с Мэрилин, Стордал решил использовать единственную возможность побега. Он полез в дыру первым, головой вперед, и тут же увидел, что прорытый червем тоннель идет резко под уклон. Где-то через два-три метра он стал более пологим. Остановившись, Стордал подождал Мэрилин; она дала знать, что догнала, постучав по подошве его ботинка.

Не так-то легко было уговорить женщину влезть в этот подземный ход; всю жизнь ее окружали роскошь и удобства. Впрочем, у нее была возможность догадаться, что жизнь не всегда преподносит платья от Диора и тончайший шелк от Вегана. В данный момент ее одежда была изодрана в клочья. И все же она согласилась лезть в дыру с большой неохотой.

Стордал пробирался вперед с трудом, отвоевывая каждый дюйм: нелегко было ползти сквозь мокрый и грязный тоннель. Он был почти идеально круглым, около метра в диаметре, но маневрировать в такой трубе было невозможно. Сверху свисали какие-то корни, душил запах гнили.

До него донеся приглушенный голос Мэрилин:

— Эй, Алекс! Подожди минуту. Я не успеваю за тобой, здесь очень скользко, они выделяют какую-то слизь.

Продвигаясь ползком, Стордал думал о Мэрилин: «Надо же, никаких жалобных стонов и причитаний!» Он почувствовал уважение к этой женщине, что, правда, обеспокоило его еще больше, чем прежнее влечение.

Сверху забрезжил свет, показался кусочек неба.

— Тихо! — приказал он. — «Ствол», как в шахте, уходит вверх. Может, у выхода стоят аморфы?

Почти тут же он понял, что стены тоннеля стали гладкими, видимо, здесь был «парадный вход» для многих червей. Стордал подтянулся на руках, осторожно высунул голову из отверстия — и зажмурился от яркого света.

Они все еще были внутри кольца обороны. Стордал видел группу аморфов у купола, внимающих речам Моисея. Повернув голову в другую сторону, Стордал увидел брюки, заправленные в сапоги, — прямо над ним стоял аморф.

Резко нырнув вниз, он чуть не свалился на Мэрилин, которая едва успела податься в глубь тоннеля.

— Что случилось? — испуганно спросила она.

— Там наверху — аморф, — прошептал он. — Он меня не заметил, смотрел в другую сторону. Один из часовых, стоящих по периметру кольца.

— О Боже. Значит, надо ползти дальше? А мне так понравилось дышать чистым воздухом.

— Зато теперь мы знаем, что движемся в правильном направлении.

Они повернули назад. Скоро у тоннеля появились ответвления, и Стордалу каждый раз приходилось решать, какое выбрать. Пока они ползли, Стордал размышлял о повадках червей-слонов: интересно, живут ли они группами или поодиночке? Не похоже, что этот запутанный лабиринт — работа одного животного. С другой стороны, ответвлений маловато для целого клана червей. И тут новая мысль поразила его: а что, если червь-слон, ползущий им навстречу, заполнит собой весь тоннель? Но он в ужасе отогнал ее.

В следующем «стволе» Стордал осторожно высунул голову наружу и понял, что они с Мэрилин продвигаются к грузовикам колонистов. Кольцо обороны осталось позади. Повернув голову, он увидел ящики и торчащие в «бойницах» между ними лазерные ружья. Ну что ж, понятно, куда нужно двигаться.

Через какое-то время, увидев, что тоннель больше не дает ответвлений, Стордал заволновался: не ползут ли они в обратном направлении? Но нет вскоре над головой вновь засиял дневной свет.

На этот раз не было «ствола», пол под ногами плавно пошел вверх, пока не показался серый диск неба. Это был конец пути. В последний раз высунув голову, Стордал понял, что они находятся примерно в пятидесяти шагах от грузовиков, причем на виду у аморфов Моисея с их лазерными ружьями.

Но укрытие все же было: на пути к грузовикам валялся гигантский дохлый червь. Спрятавшись за ним, можно будет подать сигнал колонистам.

— Что станем делать? — спросила Мэрилин. — Бежать к своим? — Она встала рядом с ним, потому что «ствол» оказался достаточно широким, и видела ближайшие грузовики.

— Придется. Если не сможем как-то привлечь их внимание.

Они размахивали руками и кричали до тех пор, пока их не заметили — из кузова выглянуло удивленное лицо. Ответа не последовало, видимо, колонисты совещались. Время от времени кто-нибудь из них выглядывал из-за машины и смотрел в их сторону. Но вот наконец один из грузовиков подъехал поближе и встал так, чтобы скрыть беглецов от аморфов.

— Бегите к нашим! — крикнул водитель, скрываясь за небольшим щитом. — Я вас прикрою.

Они пробежали короткую дистанцию под свист и ободряющие выкрики колонистов. Задыхаясь, беглецы спрятались за шеренгой грузовиков — там, где были поставлены палатки. И тут же увидели Хедерингтона собственной персоной. Он катил к ним в кресле. Лицо искажал гнев.

— Где вы пропадали, черт вас возьми? — крикну он. — Следуйте за мной.

Они прошли за ним в палатку, внутри которой стояли складные стулья и стол. Там уже были Бригс, Левер и Дуайт. Хедерингтон удалил их мановением руки.

— Итак, — мрачно осведомился он, — что произошло?

— Нам удалось сбежать от аморфов, — сказала Мэрилин, смерив мужа холодным взглядом. — Ты не рад этому, Джей?

— Рад?! — зарычал магнат. — Чем появляться здесь в таком виде, лучше бы ты осталась там. — Он с отвращением смотрел на едва прикрывавшее ее фигуру рваное, грязное тряпье. — Ты делаешь из меня посмешище. Всем ясно, чем ты занималась с этим типом, пока мы здесь дрались, не щадя своей жизни. Его карьера кончена, мне это ясно. А вот что делать с тобой, молодая леди, я решу позже. Но запомни: содержать свою бывшую жену я не намерен!

Говоря это, магнат взвинтил себя до предела: он кричал на Мэрилин, брызгал слюной, нога его притоптывала, готовясь нажать на гашетку.

— Не много ли ты на себя берешь? — тихо спросила Мэрилин.

— «Берешь, берешь!» — злобно передразнил он. — Мне незачем брать или давать. Я все знаю! Вы оба мерзавцы, этого хотели. Для чего и оказались в одной норе.

Вместе с креслом он резко обернулся к Стордалу и нацелил на него дула автоматов.

— А ты что скажешь, Главный администратор?

Стордал не испытывал ни злости, ни страха. Только усталое раздражение. Вместо того чтобы срочно обсудить те сведения, которые принесли они с Мэрилин, этот старый дурак затеял семейную сцену.

— Перестаньте, — вяло сказал Стордал. — Давайте решим, что нам делать.

— Не спешите, Стордал, — ответил магнат, внезапно овладев собой. Теперь он говорил ровно, хотя в его тоне звучала явная угроза. — Ответьте по возможности честно: вам нравится вот эта женщина? Вы были с ней наедине довольно долго.

— Конечно, нравится, — честно ответил Стордал, игнорируя запрещающий взгляд Мэрилин. Им овладело равнодушие. Если Хедерингтон намерен разыграть сцену ревности, пожалуйста! Он ему подыграет. Хотя вместо этого хотелось бы принять ванну, как следует поесть и выспаться. Голова его кружилась от усталости. — Мне сейчас не помешала бы рюмочка виски, — сказал он. — Да и вашей жене тоже.

— Все в свое время! Итак. Возможно, у вас хватит наглости признаться, что вы влюблены в мою жену? — он пригнулся в кресле навстречу Стордалу и стал похож на ястреба.

— Я думаю, у меня хватит наглости сказать именно это, — Стордал произнес слова, о которых сожалел потом всю жизнь.

Позже, в течение многих лет, он бесчисленное количество раз вспоминал этот разговор и не мог понять: что заставило его вести себя столь нелепо? Им овладели тогда и гнев, и ненависть к магнату, и донкихотское желание защитить Мэрилин.

Одну истину, однако, он усвоил, хотя и позже. Признаваясь боссу, что ты влюблен в его жену, считай, что тебя уволили. Кстати, из этого романа тоже ничего не выйдет. Все это — прописные истины. Но тогда, в тот самый момент…

Хедерингтон как-то сразу успокоился, даже улыбнулся.

— А теперь прогуляйтесь и пригласите остальных. Нам надо разработать дальнейшую стратегию. — Все это было сказано уже вполне пристойным тоном.

Выходя из палатки, Мэрилин воскликнула:

— Боже, какой ты дурак, Алекс! Какой ты непроходимый дурак… — Она дрожала, лицо ее покрывала смертельная бледность, чего не могла скрыть даже грязь.

Небольшой группе людей во главе с Хедерингтоном, который выглядел так, словно не было никакого скандала, Стордал рассказал обо всем, что видел в «крепости». Он говорил о болезни, поразившей аморфов, о гниющих растениях и дохлых червях. Дальше Стордал остановился на состоянии Моисея.

— Моисей явно выжил из ума, — сказал он, — и причина не только в физическом истощении и отсутствии нормальной пищи. Он сгорает от нервного перенапряжения, вызванного неприятностями последних дней. Хотя он и считает себя всесильным, у него нет элементарного жизненного опыта. Этого душевного конфликта он не перенесет. Моисей не допускает мысли, что какие-то события могут выйти из-под его контроля. Видимо, на него повлияли и мы с миссис Хедерингтон: его внешность и умственные способности не приобрели постоянства, а мы с миссис Хедерингтон действовали на него своими идеалами. Если учесть, что мой идеал — пятилетняя дочь, то станет понятной некоторая инфантильность этого аморфа.

— Это довольно опасно, — вставил Сантана. — Осознав, что он проигрывает войну, Моисей может уничтожить все заводское оборудование.

— Победить он не сможет, — возразил Дуайт, — у него нет шансов. После нашей атаки, я думаю, в его войске остались преимущественно женщины. Это так, Стордал?

— Совершенно верно. Кроме того, у аморфов совершенно нет продовольствия. Если мы подождем какое-то время, они просто умрут от голода.

— Я не уверен, что захочу так долго ждать, — возразил Хедерингтон.

— У нас есть другие способы?

— Да, и я изложу их через минуту. А пока, Бригс, какие выводы вы сделали по поводу болезни растений? Вы этим занимались.

— Но у меня здесь нет лабораторного оборудования — запротестовал биолог. — Разумеется, я исследовал растения и червей, но материала явно не хватает. Могу сказать только, что «блюдечки» погибают своей смертью. Никакого наличия вирусов. Растения просто увядают, словно бы их вырвали из почвы. Возможно, вернувшись в лабораторию, я смогу сказать больше.

Левер (который был жив и здоров) взял слово:

— Если болезнь растений распространится на лишайник Уилтона, нас ждут большие неприятности. Пока что все в порядке. Лишайник хорошо принялся, и условия работы на стройплощадке вполне нормальные. Но если он начнет гнить, мы можем собирать вещички и убираться с планеты.

— Ладно, с этим пока подождем, — Хедерингтон почему-то улыбался. Принимая во внимание все рассказанное мистером Стордалом, я думаю, довольно глупо оставлять оборудование в руках аморфов. Надо действовать немедленно, еще до захода солнца. Попробуем поговорить с Моисеем и урезонить его. Если же переговоры ни к чему не приведут, мы подгоним сюда малый космический корабль, на котором я прибыл, и изжарим их. Постараемся сохранить оборудование, хотя купол, видимо, сгорит.

— Я не уверен, что с Моисеем удастся договориться, — заметил Стордал, у него возникло нечто вроде гордости за своих аморфов. Не могу представить, что он сдастся без боя.

— Уверен, вы найдете способ его уговорить.

— Я?!

— Именно вы. Через десять минут вы отправитесь под белым флагом в расположение аморфов. Постарайтесь повлиять на Моисея. Если заупрямится припугните. Кстати, можете прихватить с собой мою жену. Кажется, она ему тоже нравится.

16

Итак, любовники шагали по ничьей земле, под сомнительной защитой белого флага. Размахивая им, Стордал совсем не был уверен в том, что аморфы понимают значение этого символа. Он чувствовал, что идущая рядом Мэрилин дрожит. Было трудно понять, кто их скорее всего пристрелит: свои или чужие.

— Джей надеется, что аморфы нас прикончат — сказала она, хотя это было ясно и без слов.

— Да, я знаю.

Они приближались к заграждению, и аморфы взяли их на мушку. Моисей тоже стоял на ящиках, озадаченно переводя взгляд с приближающейся пары на укрепления колонистов, оставшиеся у них за спиной.

— Моисей! — крикнула Мэрилин — Прикажи своим людям спрятаться! Мы идем для переговоров — И добавила, уже для Стордала: — Боюсь, наших колонистов соблазнит большое скопление аморфов Среди них есть дураки, которые откроют пальбу по любому сигналу. А двое самых кровожадных могут и приказать…

Стордал не ответил; он считал, что без толку говорить об одном и том же.

Сильные руки помогли им перебраться за ящики. Оказавшись внутри кольца, Стордал сразу начал:

— Может, мы сумеем договориться? Для этого мы здесь.

Лицо Моисея осунулось, он выглядел до крайности измученным.

— Хорошо, — кивнул он. — Пройдемте в купол.

По дороге Стордал заметил, что охрана на две трети состоит из женщин.

Внутри купола, казалось, воняла уже сама земля. Повсюду стонали больные, у стены лежали трупы.

Моисей провел парламентеров в закуток — их бывшую тюрьму — и плотно закрыл дверь.

— За последние несколько дней люди наслушались от меня громких лозунгов, — сказал он. — Не хотелось бы, чтобы они знали, что я их продаю.

— Что с вами произошло, Моисей? — спросил Стордал. — Всего несколько часов назад вы и слышать не хотели о сдаче. Мне даже показалось, что вы… — нужное слово ускользало от него.

— Что я маньяк, жаждущий победы? — подсказал аморф.

— Ну… примерно так.

— Разве вы не знаете, что я таков, каким меня создали? — Моисей вздохнул. — Я не могу контролировать свои поступки. Сколько я себя помню, мне внушали свои мысли люди с мощным интеллектом. Каждый из них добивался своей цели любой ценой. Я и действовал согласно тому характеру, который в меня вложили. Меня учили, что мне всегда будет сопутствовать успех, потому что я — высшее существо с безграничным умом. Однако обстоятельства сложились не в мою пользу, и это привело к внутреннему конфликту, своего рода раздвоению личности, или, если хотите, шизофрении. — Он грустно улыбнулся. — Словом, я понял, что меня учили неправильно. Я считал, что стою над своим народом, потому что мыслю не так, как он. А оказалось, что прав не я, а народ.

— Ваш народ состоит из идеалистов, — вставила Мэрилин, — они воплощают то лучшее, что есть в нас, в людях.

— Просто я принял добродушие аморфов за слабость. Маньяк может легко впасть в такую ошибку, не правда ли?

— Но ведь вы поменяли свои взгляды, — сказал. Стордал.

— Да, но это трудно себе представить, правда? Я изменил не просто свои взгляды — я изменил самого себя. Слившись со своим народом, я усвоил его характеристики. Я все еще Моисей, с замашками Дуайта, Шокальского и прочих. Но меня как бы разбавили, я взял кое-что от аморфов, а они — от меня. К счастью, таких немало. Теперь они будут не такими уж послушными.

— Все-таки вы хотели бы остаться с нами? — спросил Стордал как бы между прочим.

— А это возможно? — в голосе Моисея прозвучала такая надежда, что Стордал почувствовал укол совести.

— Конечно. Хедерингтон велел мне именно так вам и передать.

— На каких условиях?

Прежде чем ответить, Стордал помолчал: ему не нравились эти условия.

— Мы предоставим вам питание и жилье, а вы будете работать бесплатно и делать то, что от вас потребуют. Когда же завод будет закончен и начнет давать продукцию, вы получите права граждан колонии.

— Иными словами, два года рабства, и только потом — свобода, задумчиво произнес Моисей. — Но нам ничего другого не остается, альтернатива — голодная смерть.

— Боюсь, что так. Болезнь растений распространилась настолько, что вам не удалось бы дойти отсюда до незараженной почвы.

Нагнувшись, Моисей сорвал «блюдечко» и раскрошил его между пальцев. Оно сразу приобрело коричневый оттенок.

— Я принимаю ваши условия, — сказал он со вздохом.

За то время, что аморфы покрыли расстояние от своей «крепости» до баррикады колонистов, удивление Хедерингтона прошло.

— Привет, Стордал, — сказал он. — Я вижу, они капитулировали. — И обратился к Моисею: — Ну что ж, сынок, я рад, что ты образумился. Полагаю, тебе нужно было как следует подумать, прежде чем с нами связываться, но я не стану читать мораль. Итак, ты со своими друзьями можешь двигаться в колонию.

— Они на грани голодного истощения, — вмешался Стордал.

— Ах ты. Боже мой, какое несчастье! Они сами затеяли прогулку сюда, значит могут точно так же прогуляться и назад.

— Джей! — воскликнула Мэрилин. — Ты только посмотри на них! Они больные, голодные. Большинство их не дойдет!

Муж смерил ее холодным взглядом.

— Заткнись. — Потом жестом подозвал адмирала. — Дуайт, я думаю, что так мы избавимся от слабых и к тому же сэкономим еду.

Он повернулся к Моисею вместе с креслом.

— Отправляйся, сынок. Чем быстрее ты со своим отрядом дойдешь до колонии, тем быстрее вас накормят. Вот что такое стимул.

К тому времени, когда колонисты сложили свои палатки и погрузили их на грузовики, аморфы скрылись из виду. Колонна отправилась в сторону поселка, оставив на месте несколько человек, которым предстояло залить горючее в баки машин, оставшихся у «крепости», и проверить, какой урон нанесен оборудованию будущего завода.

Стордал ехал в одном вездеходе с Бригсом Они миновали аморфов, упавших ничком, лицом в гниющие растения. Бригс промолчал, потом сказал необычным для него, почти добрым тоном:

— Алекс, ты идеалист, поэтому тебе совсем не место в таком коммерческом предприятии, как наше. Вспомни все, что я тебе говорил в последние несколько дней. Подумай, кто здесь выигрывает, а кого вышвыривают вон. Нас ждут большие неприятности, ты еще вспомнишь мои слова.

Почти не слушая, Стордал грустным взглядом окинул колонну аморфов, которую обогнала его машина. Те шли с опущенными головами, совсем обессилевших поддерживали товарищи. Моисей, идущий впереди, даже не поднял глаз.

Наконец они достигли колонии и остановились на площади у куполов. Редкая толпа (в основном женщины) вышла навстречу. Как только Стордал вылез из машины, к нему подошла Джоан.

— Что там у вас произошло, Алекс? — она явно нервничала.

— Ну… — ему было трудно смотреть ей в глаза. — Аморфы возвращаются. Те, что выжили. Идут пешком, скоро будут здесь.

Когда Хедерингтона вместе с его креслом выгрузили из вездехода, он подкатил к Стордалу и Джоан. Рядом с ним шла Мэрилин.

— Распорядитесь, чтобы для ваших друзей организовали походную кухню и накормили их, — сказал он. — Мне кажется, в недалеком будущем вы подружитесь с ними еще больше, чем сейчас.

Он укатил в своем кресле, сопровождаемый женой. Стордал надеялся, что она хоть раз обернется и посмотрит на него. Но нет. Вскоре Мэрилин и ее повелитель скрылись за куполами.

Джоан вновь настороженно спросила:

— Да что же случилось, Алекс?

— Кажется, я попал к Старику в черные списки, — он тщетно старался казаться беззаботным. Джоан смотрела на пего с тревогой.

— За что? Это связано с его женой?

— С чего ты взяла? — Ответ прозвучал фальшиво. — Просто ему не очень-то понравилась моя любовь к аморфам.

Джоан долго не отвечала.

— Понимаю. Ну что ж, значит, тем более надо выполнить его приказание насчет ужина. Потом, попозже… — она заколебалась, — если ты захочешь мне рассказать, как все было… я буду признательна.

— Спасибо, — ответил Стордал бесстрастно и пошел прочь. Джоан долго смотрела ему вслед.

В полупустой комнате, куда Хедерингтон вызвал Стордала для разговора, он сидел один, если не считать двух телохранителей.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — спросил Стордал, и воображение унесло его на тридцать лет назад, когда, вызванный в кабинет директора школы, он слышал его ровный голос: «Ну что скажешь в свое оправдание, Стордал? Мне не нравится твое поведение».

— Я послал за вами потому, Стордал… Впрочем, я не хочу вдаваться в детали. Было много случаев, когда вы не справлялись с обязанностями Главного администратора колонии. Вы согласны?

— Если я вызвал ваше недовольство, хотелось бы знать, чем именно.

Магнат вздохнул, словно этот вопрос его огорчил.

— Раз вы сами не видите своих недостатков, мне будет очень трудно убедить вас в том, что они есть. И все же попробую. Возьмем ваше отношение к колонистам и, в частности, к аморфам — вы ведете себя не как руководитель, а как профсоюзный деятель. Причем ваши подопечные без конца выдвигают требования, идущие вразрез с интересами производства. Я прихожу к выводу, что вы прирожденный неудачник, Стордал. Мне следовало понять это сразу, как только я вас увидел. Вот и сейчас вы явно проиграли начатую игру, как и ваш друг Моисей. — Хедерингтон выпрямился в кресле и, не сознавая этого, начал цитировать Бригса: — Оглянитесь вокруг, и вы поймете, кто в этой жизни побеждает. А пока что, к сожалению, я должен освободить вас от ваших обязанностей. С сего дня.

— Вы меня увольняете?

— Ну, не совсем так. Все-таки за мной есть кое-какой должок, я завез вас сюда и не могу вот так бросить. Впрочем, долг и за вами: вы должны отработать аванс, вложенный в ваше пребывание здесь. Вы останетесь, но в должности заместителя Главного администратора. До тех пор пока я не улечу. Дальше выбор за вами: либо вы улетаете на Землю, либо остаетесь здесь, но из Компании увольняетесь. Так что у вас есть почти месяц на раздумья. Мне кажется, это справедливо.

— Понимаю. — Итак, Хедерингтон раскрыл свои карты, в них было как раз то, что он предполагал. — А можно узнать, кто займет мою должность?

— Я думаю, мистер Левер. Он хороший специалист.

Так вот чем Старик купил Левера, уговорив его бросить в бой беззащитных аморфов из пустынного отряда. Обещал повышение по службе!

— «Хороший специалист», — саркастически повторил Стордал, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Минуточку, — остановил его Хедерингтон тем самым шутливым тоном, от которого не приходилось ждать ничего хорошего. — Мы с вами работяги, строители новой жизни, а вы даже не выяснили свои новые обязанности.

— И в чем же они заключаются?

— Уверен, они вам понравятся, учитывая вашу дружбу с аморфами и желание строить будущее совместно с ними… Кстати, и мое желание пореже вас видеть. Возьмите вашего дружка Моисея, плюс тех аморфов, которые устроили здесь эту «заваруху», и поезжайте в дельту. Там вы возобновите культивацию риса. Кажется, этот план в свое время потерпел крах?

— А если я откажусь?

— Окажетесь без еды и средств к существованию за пределами колонии. Итак, мистер Стордал, берите своих аморфов и убирайтесь с глаз долой.

Уходя, Стордал видел, как широко осклабился один из телохранителей.

17

На следующее утро пришлось обращаться к Леверу за грузовиками и трейлерами для перевозки аморфов, инструментов и прочих грузов в район дельты. Новый начальник подписывал документы поспешно, в явном смущении. Вскоре аморфов и все необходимое для месячного пребывания в дельте погрузили на машины.

Все время, пока шла погрузка, Стордал нервно озирался по сторонам — ему хотелось увидеть Мэрилин. Она не появилась. К полудню колонна была готова тронуться в путь. Бригс и Сантана, которые пришли попрощаться, смущенно произнесли какие-то слова, Джоан торопливо поцеловала его в щеку. Заработали моторы, колонна двинулась, провожаемая взглядами колонистов. Кое-кто помахал вслед, но Стордалу показалось, что в массе своей толпа была равнодушна. Оказавшись за пределами поселка, он вдруг почувствовал страшное одиночество.

Моисей, сидящий рядом, угадал состояние Стордала и попытался занять его разговором.

— Мне кажется, вы принимаете все слишком близко к сердцу, мистер Стордал, — сказал он тихо. — Поскольку у вас испортились отношения с Хедерингтоном, вы считаете это задание ссылкой. Но мы едем ненадолго. Вы человек полезный, Хедерингтон прекрасно это понимает и попросту хочет вас проучить. Когда мы вернемся, отлично выполнив задание, он будет относиться к вам по-другому.

— Ты прав, Моисей, — кивнул Стордал. — Мне плевать на Хедерингтона и в особенности на его расположение. Но надеется-то он на другое: на то, что мы оба погибнем и вообще мало кто вернется назад. Мы уже пытались освоить эту дельту и были вынуждены ее бросить, потому что там гибли люди.

— Что ж, у нас сложная задача, — ответил Моисей мягко. — Все это доказывает, что мистер Хедерингтон очень мало знает об аморфах. И если он ждет нашей гибели, то будет разочарован.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А вот сами увидите. — Аморф загадочно улыбнулся. — Мы все вернемся живыми и невредимыми, и нам поможет то, против чего бессилен сам Хедерингтон.

Стордал с удивлением взглянул на него — глаза Моисея приобрели таинственное, почти колдовское выражение.

— Что вы задумали? — спросил Стордал с опаской.

— Я — ничего. Просто события уже разворачиваются помимо нашей воли. Такого оборота следовало ожидать с тех пор, как аморф принял вид человека, — он улыбнулся, заметив тревогу Стордала. — Не волнуйтесь, мы не будем пытаться захватить власть.

— Ради Бога, Моисей, что именно происходит?

— Ничего особенного. Позвольте напомнить вам, что мы, аморфы, эмоционально активные существа. До сих пор человек влиял на наш психический мир. Но вскоре воздействие приобретет обратный характер.

Слушая это, Стордал молчал. А машины неслись на юго-восток, давя колесами гнилой, дурно пахнущий зеленый покров.

Лагерь в дельте был почти таким же, каким Стордал его оставил. Хижины по углам затопленного «двора» обветшали, но пока еще не завалились, правда, кое-какие сваи нуждались в замене. Рисовые делянки, однако, погибли. О труде человека напоминали лишь кое-где сохранившиеся земляные перегородки, разделяющие поле на ровные квадраты, да стоящая в этих квадратах вода.

К счастью, болезнь, погубившая столько растений у поселка, не коснулась мангровых рощ в дельте. Стволы с мощной, пышной кроной крепко держались узловатыми, перепутанными корнями. Между листьями мелькали маленькие ящерки, а мокрый ил на дне дельты отливал охрой.

— Это то самое место, где колония потерпела свое первое поражение? спросил Моисей. — А что, собственно, случилось?

— Разве вы не знаете? Маленькая рыбка, похожая на пиранью, живет в море и приплывает сюда с приливом.

— Мы справимся с ней, — твердо заявил Моисей.

— Вы уверены? — Стордал почувствовал раздражение. — Я же говорю, что этими тварями буквально кишели все делянки. Людей погибло множество.

— Думаю, надо построить новое жилье, а пока мы не построим несколько хижин, придется пожить в тесноте.

Моисей начал руководить работами, а Стордал — предаваться вынужденному отдыху. Он с удивлением наблюдал за тем, с какой четкостью работают аморфы. В партии было восемьдесят шесть рабочих, из них пятьдесят женщин. Моисей разделил их на четыре бригады, каждая из которых заработала с четкостью отлаженного механизма. Трудяги выбирали в роще крепкие деревья, валили их, распиливали на бревна нужного размера и потом забивали в илистое дно, стоя по колено в воде. К наступлению ночи аморфы отремонтировали три старые хижины и поставили четыре новые. Домики оборудовали лампами, на ночь расстелили спальные мешки.

— Между прочим, рыбу-убийцу привлекает свет, — заметил Стордал.

— Мы это учли, — ответил Моисей.

— Скоро начнется прилив, — продолжал Стордал, которого не убедил этот ответ. В окно хижины, стоящей на возвышении, он видел верхушки мангровых деревьев, а за ними — прибывающую воду, посеребренную тусклым светом луны.

— Где остальные аморфы? — спросил Стордал.

— Дежурят. Положитесь на меня, мистер Стордал, и отдыхайте. Завтра мы возьмемся за перегородки в поле.

Позже, сквозь прерывистый, беспокойный сон Стордал слышал, как первые волны прибоя плещутся у хижин, облизывая сваи. Он выбрался из спального мешка, чтобы посмотреть, не случилось ли чего. Но тут на плечо ему легла крепкая рука.

— Спите, мистер Стордал, — прозвучал голос Моисея. — Мои люди следят за происходящим, причин для волнения нет.

Сквозь сон, а может, наяву, ему показалось, что в дверь хижины заглянула голова огромного ящера. Но усталость была так велика, что Стордал приписал это фокусам больного воображения.

В тот день аморфы покрывали крыши хижин расплющенными мангровыми листьями и, надо признать, делали это превосходно. Проснувшись на следующее утро от барабанной дроби ливня, Стордал с удивлением обнаружил, что в хижине сухо. Это был приятный сюрприз: одним из самых мрачных воспоминаний о первой экспедиции в дельту (не считая смертей) было ежедневное пробуждение в сырых спальных мешках. Стордал мысленно признал свое поражение — аморфы справились с этим лучше, чем люди.

Бригады, уже отправились на работу. До Стордала доносились звуки их трудовой активности. Встав в проеме двери, он увидел, что на этот раз Моисей разделил рабочих на две бригады: одна, как и раньше, валила деревья, другая вбивала сваи в речное дно. Аморфы трудились с усердием, стуча молотками под ритмичные команды. Увидев среди рабочих Моисея, Стордал крикнул:

— Ради Христа, не забудьте про рыб!

Улыбнувшись в ответ, Моисей указал куда-то за хижину, где ночевал Стордал. Натянув охотничьи сапоги, он спустился лестнице и прыгнул в воду, подавив страх.

Позади хижин, со стороны моря, выстроились большим полукругом огромные ящеры. Судя по глубине воды, где они стояли, каждый достигал роста не менее двенадцати футов. Их серо-зеленая чешуя сверкала на солнце, чудовища возвышались над водой, иногда поднимая над водой то одну, то другую переднюю лапу. Блестящие глазки, посаженные на голове довольно далеко от пасти, зорко смотрели в сторону моря. Формой эта плоская пасть напоминала крокодилью, но двигались ящеры гораздо проворнее.

Пока Стордал разглядывал ящеров, к ним подплыл целый косяк пираньи. Рыбешка скользила по поверхности, ныряла, выпрыгивала из воды футов на шесть и скользила на серебряных трепетных крыльях, то сбиваясь в стайки, то разлетаясь в стороны. Но вот одна из них замешкалась…

Ближайший к ней ящер моментально прыгнул, взлетев одновременно вперед и вверх: Стордал успел заметить мелькнувшие задние лапы, вытянутую короткую шею и раскрытую пасть, — ящер щелкнул зубами, и пиранья исчезла, а зверь невозмутимо занял свою прежнюю позицию в полукруге. Остальные ящеры не обратили на него ни малейшего внимания; вертя головами, они внимательно следили за пируэтами рыбок.

— Что это за звери, черт возьми? — воскликнул Стордал.

— Наша охрана, — пояснил Моисей.

— Хорошо, что они на нашей стороне, — Стордал продолжал наблюдать за тем, как рыбки, обманутые неподвижностью рептилий, снова вылетели из воды — и тут же поплатились за это.

— Хорошо еще и потому, что они умеют мыслить, — сказал Моисей.

— Что?!

— Это аморфы, мистер Стордал.

— Как? Откуда они появились?

— Эти аморфы живут только здесь, — пояснил Моисей. — Может, вы их и видели до того, как покинули лагерь, просто не обратили внимания, так как они были неоформлены.

— Какие-то ящеры жили среди мангровых деревьев, но они выглядели совсем по-другому.

Моисей начал терпеливо объяснять:

— Здесь есть аморфы, принявшие именно этот облик. Они живут гораздо ближе к устью дельты. Кое-кто из наших аморфов общался вчера с ними довольно долго, внушая им способность мыслить. Интересное явление, правда? Похоже, что мышление может стать их постоянной характеристикой.

Стордал молчал, размышляя о важности того, что сообщил ему Моисей. Значит, разумные аморфы остаются разумными. Кроме того, такой аморф может принять вид любого животного или растения на этой планете: от крошечной ящерицы, шныряющей в зарослях, до огромного монстра, который водится в дельте, на море или на суше.

— Вы правы в том, мистер Стордал, — сказал Моисей, глядя ему в глаза, что нам повезло: они на нашей стороне.

День проходил за днем, и Стордал не переставал удивляться тому, как быстро продвигается дело. К тому времени, когда бригады должны были вернуться в колонию, аморфы успели посеять рис на восьми больших прямоугольных полях; пиранья больше здесь не появлялась. Нужно сказать, что Стордалу было непонятно поведение Моисея: он ждал от него, хотя бы на первых порах, угрюмого — противостояния и нежелания работать. Но тот вел себя так, будто старался что-то доказать. Что именно?

Что аморфы более совершенны, чем люди? Но Хедерингтону на это наплевать. А может, Моисею наплевать на Хедерингтона? Или Моисей и его аморфы строят здесь свое будущее, не задумываясь о побудительных мотивах? Вопрос: чьей будет планета Мэрилин и, следовательно, кому будет принадлежать это будущее?

Настал день возвращения. Колонна машин двинулась в путь. В колонию возвращались все восемьдесят шесть аморфов, ровно столько, сколько было сослано в дельту. Присматривать за рисовыми полями остались несколько местных аморфов, сохранивших для устрашения пираний вид и повадки рептилий. Стордала мучили сомнения, он представлял, как взбесится Хедерингтон, обвинив разжалованного администратора, что тот оставил плантацию на попечение «стада зверей». Но Моисей был непреклонен: он рвался в Элис с каким-то неистовым пылом, скрыть которого не мог. Это только усугубляло дурные предчувствия Стордала.

Всю дорогу Моисей молчал. Сидя в первом грузовике, рядом со Стордалом, он неотрывно смотрел вдаль, словно хотел таким образом сократить расстояние.

Наконец остановились на площади у куполов. Толпа навстречу высыпала порядочная, однако какая-то безрадостная. Выйдя из машины, Стордал сразу же увидел Джоан, Бригса и Левера.

— Слышал, слышал о ваших подвигах, — с кислой улыбкой выдавил Левер. Рапорты мистера Стордала были довольно оптимистичными.

— Спасибо, — сухо поблагодарил Моисей.

— Как ты, Алекс? — спросила Джоан, озабоченно вглядываясь в его лицо.

— Я в порядке. А ты позаботилась о помещении для Моисея и его подопечных?

— Да, их разместят в большом гараже, — вместо Джоан ответил Левер. Проводите их туда поскорее, Стордал.

Спрыгнув с грузовиков, аморфы стояли в замешательстве.

— С какой стати — поскорее? — спросил Стордал. — Еще совсем рано, да и перекусить с дороги не мешало бы.

Левер нахмурился.

— Это приказ босса. Сожалею, Стордал, но с тех пор, как погибла миссис Хедерингтон, он не доверяет аморфам. Он ввел очень строгие правила.

Стордала словно ударили под дых.

— Мэрилин… погибла? — пробормотал он. — О чем… ты говоришь?

— Разве ты не знал, Алекс? — вмешалась Джоан. — Ты же связывался с нами каждый день по радио. — Голос ее стал печальным: — Она умерла на прошлой неделе. Точнее, ее убили. Задушили.

18

Позже, сидя в тихом домике Джоан, Стордал услышал от нее подробности.

— Мэрилин нашли утром, она лежала недалеко от своего дома. И… Предполагают, что кто-то подошел к ней и… задушил. Других следов насилия не обнаружили.

— Кого-нибудь подозревают? — спросил Стордал бесцветным голосом.

— Мистер Хедерингтон и его окружение подозревают аморфов. На следующий день их всех допросили, но ничего толком не выяснили. У половины нет алиби, но ведь и повода для убийства тоже нет.

Стордал вспомнил страх, обуявший Мэрилин, ее побелевшее лицо и слова по поводу его, Стордала, глупых ответов Хедерингтону. Вспомнил и то, что уходя, она даже не обернулась.

— Поводов не нужно, их изобрел Хедерингтон.

— Кое-кто из нас об этом догадался. Но ее задушили. — Снова ударило по нервам это жуткое слово, означающее жуткие предсмертные муки, когда звенит в ушах и сгущается тьма. — А у Хедерингтона нет рук, — добавила Джоан просто.

— Значит, один из его горилл.

— Хедерингтон слишком умен, чтобы рисковать. Потом его бы, возможно, стали шантажировать. И… — Джоан явно колебалась. — Мэрилин была красоткой. Вряд ли один из этих псов сразу согласился бы убить. Даже за хорошую плату. Может, он и сделал бы это, но…

— О, Боже…

— Ты любил ее, правда, Алекс?

— Да.

— Я очень сочувствую, дорогой.

Стордал с трудом вырвался из плена воспоминаний.

— Но почему он сваливает все на аморфов? Они были далеко в дельте, вместе со мной.

— В твое отсутствие многие прибыли из пустыни.

— По своей воле?

— Нет. Их решили вернуть, чтобы спасти от болезни, которая началась и там. Все они выглядят людьми, но сидят взаперти с тех пор, как Мэрилин… Их выпускают только на работу.

В душе Стордала вскипала бешеная ярость.

— Молодец, безрукий, хорошо придумал! Нашел-таки причину, чтобы лишить их элементарных прав. А колонисты, что — согласны? Разве аморф может кого-нибудь убить? Те, что в поселке, не имели контактов с Моисеем, а собственной мотивации у них никогда не было. Они идеалисты, не способные на жестокость. Во всяком случае, были таковыми до экспериментов Хедерингтона.

— Но ведь он снова экспериментирует, — подчеркнула Джоан.

— Боже!.. Неужели он ничему не научился?

— Он скоро улетит, завтра после обеда. Видимо, возьмет своего «подопытного» с собой. Хорошо, хоть мы от него избавимся.

Стордал вспомнил ультиматум Хедерингтона. Джоан пристально посмотрела на него.

— Ты улетишь с этим кораблем? — голос ее был притворно равнодушным.

— Ч-черт, не знаю. Не думал об этом. Вряд ли я соглашусь быть у Левера на побегушках. — Он беспомощно спросил: — Что мне делать, Джоан?

Она улыбнулась.

— Я думаю, ты сам уже это решил, иначе меня бы не спрашивал. Потому что знаешь мой ответ.

Разумеется, она была права: Стордал хотел остаться. И все же, проснувшись на следующее утро, он все еще не был в этом уверен. Неважный это был день для принятия решений. Холодный моросящий дождь топкими струйками заштриховывал-окно, превратив голую землю, лишенную растений, в месиво. Напоминает рвоту — подсказало Стордалу его мрачное воображение.

На улице было пустынно. Потягивая утреннюю порцию виски, Стордал смотрел на редких прохожих, уныло бредущих под дождем. Голова у него раскалывалась, в висках стучало, а во рту стоял привкус мокрых опилок.

Он прекрасно помнил, что свалял дурака вчера вечером: под воздействием винных паров открыл Джоан все, что было между ним и Мэрилин. В глазах его стояли пьяные слезы — он истово жалел себя. Тяжкий похмельный стыд выворачивал душу. Идиот! Кретин! Тряпка!

В таком настроении он начал одеваться и, наклонившись, чтобы зашнуровать ботинки, понял, что голова его готова лопнуть. Больной и расстроенный, он вышел из дому. Теперь, когда Мэрилин не стало, весь мир казался чужим и враждебным, а надвигающийся день пугал неизвестностью.

Между куполами суетились люди, занятые отбытием босса: грузили в машины образцы почв, растений, животных. Аморфов не было, видимо их собираются держать под замком до тех пор, пока не понадобятся рабочие руки.

Увидев Джеймса Уолтерса, Стордал поздоровался с ним почти воинственно. Тот посмотрел виновато:

— А-а, мистер Стордал… Доброе утро.

— Как продвигаются дела?

— Хорошо. Просто прекрасно. — Смущенно отвернувшись, Уолтерс начал возиться с машиной.

Несколько секунд Стордал разглядывал его согнутую спину, потом пошел прочь. Похоже, что вокруг бывшего администратора царит заговор молчания. В чем причина? Не мог же Хедерингтон запугать их до такой степени. Стордал уже жалел о том, что не расспросил Джоан поподробнее, вместо того чтобы плакаться ей в жилетку. Но тут появился Левер, и Стордал прижал его к стенке, а точнее — к кузову грузовика.

— А-а, Стордал, привет.

— Что случилось, Левер? Вокруг меня какая-то зловещая пустота, люди меня сторонятся. Почему?

Левер оглянулся вокруг в поисках; куда бы улизнуть.

— Вам показалось, мистер Стордал, — последовал нервный смешок. — Никто вас не сторонится. Просто у всех дел по горло — Старик уезжает. Послушайтесь моего совета: вернитесь в свою хижину и отоспитесь как следует. Ваша команда просто подвиг совершила там, в дельте. Да, подвиг. Он повторил это слово, словно стараясь себя убедить. Потом ушел быстрым шагом, почти убежал.

Минут через десять по радио объявили, что через час состоится собрание, на котором мистер Хедерингтон произнесет прощальную речь. Вместе с другими Стордал побрел к Залу собраний. Внутри какие-то люди уже передвигали стулья и устраивали сцену: ставили на нее стол, а на него — традиционный графин в окружении стаканов. Неприятный вопрос шевельнулся в мозгу: пригласят ли его в президиум, или он будет сидеть среди колонистов, как и положено заместителю, не играющему особой роли?

Провожаемый удивленными взглядами, Стордал уверенно поднялся на сцену и сел на тот же стул, который занимал в день прибытия Хедерингтона. Мысли его вернулись к тому вечеру, и невольно опять всплыл образ Мэрилин.

Купол начал заполняться людьми, а Стордал все сидел один на сцене. Тем, кто удивленно смотрел на него, он отвечал колючим взглядом. Заняв места, люди начинали шептаться.

Вот стало прибывать начальство: сначала Чарлтон, который, холодно взглянув, прошел к дальнему концу стола, потом Бригс — этот сел рядом и, бегло улыбнувшись, углубился в бумаги. Билл Майерс, поздоровавшись, пристроился невдалеке. Впервые за все время Стордал осознал, что теперь в колонии два заместителя — он и Майерс. Кроме того, он понял, что Билла обошли, повысив Левера вместо него. По логике вещей, Билл должен был двигаться по служебной лестнице за ним, Стордалом, но он слишком ясно дал понять, что предан ему. «Погорел парень из-за меня», — подумал Стордал.

Вот появился Левер, он сел рядом с Чарлтоном, потом пришел ботаник Энтвистл и присоединился к Леверу, бросив вопросительный взгляд на Бригса. Тот кивнул в знак согласия. Развязной походочкой — руки в карманах подошел Сантана. Мгновенно оценив обстановку, он «приземлился» рядом со Стордалом.

— Доброе утро, Алекс. Похоже, что президиум разделился на два лагеря.

— В нашем лагере большинство. Удивительно, но Бригс тоже с нами.

— Бригс держит нос по ветру, даже если ветер несет вонь, — ответил Сантана. — Но не радуйся, что нас больше, потому что там, — он кивнул на публику, — все против нас, и мужчины, и женщины.

— Да почему, черт возьми? Может, хоть ты откроешь мне глаза?

— А ты не догадываешься?.. А, вот и Хедерингтон, так что поговорим позже.

Хедерингтон продвигался по центральному проходу купола, с двух сторон охраняемый «гориллами», следом шла свита из «эгоистов». Въезжая на сцену по специально положенному для него пандусу, магнат увидел Стордала и ласково улыбнулся ему.

Старик вклинился на своем кресле в самый центр президиума, четко обозначив границу двух враждующих партий. Свита расположилась у него за спиной, поскольку за столом уже не хватало места.

— Леди и джентльмены, — начал свою речь Левер. — Сегодня у нас счастливый и в то же время горький день. Счастливый потому, что достигнут еще один рубеж в строительстве нашей колонии, горький потому, что наш благодетель, мистер Джей Уоллас Хедерингтон, покидает эту планету.

Так он говорил долго. Стордал внутренне кипел, пока Левер пел боссу дифирамбы, состоящие из набора банальностей.

Сантана шепнул на ухо Стордалу:

— Алекс, взгляни на эту банду за спиной старика.

Стордал посмотрел на «эгоистов». Среди них Стордал заметил незнакомца коренастый, с тяжелой челюстью, он сидел сзади и чуть левее самого магната. С того места, откуда смотрел Стордал, их лица были рядом и поражали своим сходством. Сейчас они даже улыбались одной и той же саркастической улыбкой.

Два лица — похожие как две капли воды. Естественно, тот, что сидит сзади, — аморф, собственный аморф Хедерингтона, задуманный и воплощенный самим оригиналом; он сделан абсолютно таким же — но с руками. Эти длинные, сильные руки с тяжелыми квадратными кулаками сейчас лежат спокойно, даже можно разглядеть на них жесткие черные волосы. Руки бандита.

— Знаю, о чем ты думаешь, — прошептал Сантана. — Теперь с таким двойником сам черт ему не брат. Типы, подобные нашему боссу, всегда в выигрыше, а нам остается подсчитывать убытки.

Волосатые руки приподнялись и вежливо похлопали, поскольку Левер закончил речь. Теперь начал витийствовать Хедерингтон.

— Хочу сказать о том, какое впечатление произвело на меня все сделанное вами за время моего пребывания на планете, — начал магнат. — У вас было много проблем, я это хорошо понимаю, но самые сложные из них решены. Очень скоро начнется строительство завода, и мне уже сейчас ясно, что вашу колонию ждет великое будущее.

В таком духе Хедерингтон разглагольствовал еще какое-то время, потом перешел к «аморфной» теме.

— Плечом к плечу человек и аморф войдут в будущее, в век процветания. Мы правильно сделали, своевременно прибыв на эту планету, потому что этим мы спасли аморфов от болезни, свирепствующей здесь. Без нашей колонии они наверняка бы погибли.

Перегнувшись через Сантану, Бригс шепнул Стордалу:

— Я знаю причины этой болезни.

— Причина, видимо, в нас, людях.

— В основном да. Позже расскажу подробнее.

Голос Хедерингтона продолжал:

— …полезное, удачное дополнение к нашему рабочему коллективу.

«Господи, он опять бубнит все о том же», — подумал Стордал. Он взглянул в публику, ожидая увидеть на лицах признаки скуки, но люди все так же почтительно внимали Хедерингтону, а Джеймс Уолтерс даже кивал в знак согласия.

— …улетая, мы берем с собой двух этих созданий, чтобы понаблюдать за ними: один сидит у меня за спиной, вы видите, как он похож на меня. Последняя реплика не вызвала никакой негативной реакции, только одобрительные смешки. — Итак, я покидаю вас в полной уверенности, что под умелым руководством мистера Левера колония будет процветать, идя от одной трудовой победы к другой, до тех пор пока в обозримом будущем…

Стордал начал ерзать от нетерпения. Когда Левер встал для заключительного слова, он тоже приподнялся.

— Пойду пообщаюсь с двойником Хедерингтона, — сообщил он. — Я выбью из него правду даже ценой своей жизни!

Сантана удержал его, схватив за руку.

— Уймись. Ты только завязнешь еще глубже. Здесь все на стороне босса. А этот монстр никогда не сознается в убийстве, это же точная копия Старика, а ты когда-нибудь слышал, чтобы тот в чем-то сознался?

Преодолев себя, Стордал снова сел.

— Наверное, ты прав. Объясни, почему они все так зверски полюбили Хедерингтона? Прекрасно ведь знают, что он сволочь. Взгляни на Уолтерса, смотрит на него как на бога. Что здесь произошло, Эйвио?

Босс закончил речь, его наградили аплодисментами: потом, шумно отодвигая стулья, колонисты стали расходиться, оживленно переговариваясь и улыбаясь.

Почти больной от злости, не в ладу со всем миром и так и не уразумев, что происходит, Стордал взирал на толпу.

19

Джеймс Уолтерс задержался, разговаривая с Чарлтоном. Взвинченный, Стордал подошел к ним, Сантана бежал следом. Увидев их, Чарлтон поспешил скрыться. На лице Уолтерса отразилось смущение, и это на миг даже позабавило Стордала.

— Стой, Джеймс, — рявкнул Стордал. — Что здесь происходит?

— Не знаю, о чем вы, мистер Стордал, — дежурно ответил тот.

— У вас здесь целая толпа новых аморфов. Сколько их?

— Ну, около сотни. Мы их держим под замком с тех пор, как миссис Хедерингтон…

— Я все это знаю. Лучше скажи мне: ты и впрямь веришь, что ее убил один из аморфов?

— Не знаю, мистер Стордал. Никто не знает.

— Ты прекрасно понимаешь, что обыкновенный аморф не способен на убийство.

— Обыкновенный — нет, но это мог сделать, скажем, Моисей.

— Моисей был все время рядом со мной. Но почему никто из вас не обращает внимания на аморфа Хедерингтона?

Глаза Уолтерса забегали.

— Не знаю, честное слово…

— Потому что не хочешь знать! Вы все — слепцы! — на крик Стордала оглянулись те, кто еще тянулся из купола. Они остановились в ожидании спектакля.

— Все это — дело полиции. И нечего меня втягивать. Ваши слова клевета, мистер Стордал.

Подошел Билл Майерс.

— О какой клевете речь, Джеймс?

— Мистер Стордал говорит, что…

— Я говорю, что Хедерингтон убил Мэрилин! — вне себя крикнул Стордал.

— Спокойно, Алекс, — твердо сказал Сантана.

— Алекс, ты совершенно прав, — кивнул Майерс, не повышая голоса.

— Что же мы собираемся предпринять?

— Ничего. Мы ничего не можем сделать, потому что нас меньшинство. Все подозревают Хедерингтона, но никто не говорит этого вслух, поскольку от него зависит благосостояние колонии. Будем считать, что это личное дело мужа и жены и в то же время помнить, что у этого мужа — неограниченная власть. Мы ничего не сможем доказать. Здешняя полиция колонисты-добровольцы, а колонисты — все до одного за Старика. Забудь про это, Алекс. Хедерингтон все равно улетает, и нет смысла подливать масла в огонь. — Майерс с тревогой смотрел на Стордала.

— А аморфов вы тоже решили бросить под ноги Хедерингтону? Что он говорил о рабочем коллективе, о новых аморфах?

Обрадованный переменой темы, Уолтерс широко улыбнулся.

— Ну да, конечно. Просто диву даешься, сколько здесь накопилось дел, пока не было аморфов. Моя жена скандалила из-за того, что всю домашнюю работу везла одна.

— Ты должен хотя бы платить им зарплату, — мрачно бросил Стордал.

— Зарплату? Вы что — дураком меня считаете?

— Джеймс, — осторожно начал Стордал, — в прошлый раз мы с тобой долго спорили по этому поводу, помнишь? И ты утверждал, что Хедерингтон их эксплуатирует на строительстве завода.

— Знаю, знаю, но теперь другое дело. Тогда аморфы были для меня козырной картой в игре против Хедерингтона. Но сейчас-то аморфы помогают нам, рабочим, а не эксплуататорам. Что тут сравнивать!

— Джеймс, ты говоришь ерунду.

— Но так думает большинство.

— Да уж конечно! Короче — я против. Сейчас же идем к Леверу!

— У тебя не то положение, Алекс, — мягко вмешался Сантана.

— Послушайте, мистер Стордал, — снова заговорил Уолтерс, — вы не совсем в курсе. Мы еще на прошлой неделе все решили с боссом, и он — за, на все сто процентов. Мы достигли компромисса.

— Впервые это слышу, — сказал Стордал, теряя уверенность.

— Но вас же не было здесь! Мы договорились о том, что аморфы будут работать в частных хозяйствах, а также на Компанию, причем бесплатно. Принимая во внимание экономию средств, которую это принесет, мистер Хедерингтон решил строить завод здесь, в Элис.

— Что?!

— Да, вот так. И все довольны этим решением. Городок останется на своем месте, мы сохраним личные домики и никому не придется уезжать. Если вы начнете все ломать, то ничего не добьетесь. Только вызовете недовольство. Вспомните, как мы все нервничали месяц назад, когда речь шла о будущем колонии. А теперь оно в наших руках. И мы его не отдадим.

— Алекс, их можно понять, — заметил Сантана, — они все так далеко от родного дома, от Земли. Они хотят хоть какой-то стабильности.

— Еще во время собрания Бригс что-то говорил о болезни, он вроде бы проник в саму суть. Если болезнь можно победить, если есть способ восстановить растительность, тогда исчезнет необходимость сгонять аморфов в купола, как скот. Не будет удобного предлога. Знаешь, чего я боюсь, Эйвио? Что начнется беспредел. Если можно не платить аморфам за их труд, значит можно все. Сейчас мы якобы обращаем аморфов в людей, чтобы они не умерли с голоду. Они бы и так не умерли — растения погибли на части территории, насколько мы знаем, а планета огромна. Это повод для того, чтобы сгонять на работу аморфов со всей Мэрилин. Раз уж смирились с беззаконием, значит оно расцветет повсюду.

— Слишком мрачным ты видишь наше будущее, — Сантана улыбнулся, — мол, люди утонут задницами в мягких креслах, а тысячи аморфов будут их обслуживать. Так?

— Честно говоря, да.

— За этот месяц ты стал пессимистом.

— Нет, реалистом. Как бы там ни было, надо поговорить с Бригсом. Может, я зря кипячусь? А вдруг он знает причину болезни и ее можно победить?

— Если этого захотят, — скептически заметил Сантана.

Наклонившись над столом в своей крошечной лаборатории, Бригс что-то внимательно разглядывал, Услышав шаги, он тут же выпрямился:

— Входите.

«Какая перемена, — подумал Стордал, — месяц назад он заставил бы околачиваться у порога».

— Ну что ж, выкладывай. Мы приготовились к худшему. Излечима ли эта болезнь?

— Излечима. Вопрос в другом — сможем ли мы ее вылечить? — Бригс говорил со странной горечью, мягко и устало, без малейшего апломба прежних дней.

— А что ее вызывает?

— Вызываем ее в основном мы, люди. Мы укрепили пески в пустыне лишайником Уилтона. Я должен был предвидеть, чем это кончится. Этим проклятым лишайником мы убиваем любую флору в нашей местности, а это значит, что все животные вымирают, включая аморфов в натуральном виде.

— Но лишайник — в пустыне, а растения гибнут здесь, на равнине.

— Сейчас объясню. Вы знаете, какую форму здесь имеют листья — форму чашечек, повернутых кверху. Они собирают дождевую воду, которая затем спускается вниз, по стеблю, и через корни уходит в почву. Неоформленный аморф впитывает влагу кожей, а иногда отращивает специальные трубки, увенчанные подобием чашечки.

Червь-слон, — продолжал Бригс, — собирает влагу таким же путем: он берет ее из корней чашелистника или, что реже, из так называемых блюдечек. Он впитывает кожей воду, которая собирается на дне его тоннелей. Важно то, что все эти растения и животные зависят от влаги, падающей с неба. А в нашу сторону, как правило, после обеда дует сильный ветер из пустыни. Он приносит песок, мельчайшие частички минеральных веществ, которые висят в воздухе до тех пор, пока их не прибьет утренний ливень. Минералы, железо и прочие вещества абсолютно необходимы животным и растениям планеты. Они собираются в чашечках, а потом поступают в почву с дождевой водой.

— А теперь мы накрепко привязали песок к пустыне, — мрачно резюмировал Стордал.

Бригс кивнул и продолжал:

— Растения, неоформленные аморфы, черви-слоны начнут умирать от того, что их организм не получает нужных минеральных веществ. Спустя какое-то время и ящеры начнут голодать и гибнуть. Вскоре на этой планете не останется ни одного местного вида, только люди, посеянные людьми земные злаки, а также принявшие вид людей аморфы.

Все молчали под впечатлением сказанного.

— Из этого следует, — сказал наконец Стордал, — что приученные аморфы в ловушке. Чтобы чем-то питаться, они должны жить с нами. Податься им некуда.

Бригс ответил не сразу.

— Правильно. Существует глобальная проблема. Что делать с аморфами, оставшимися на свободе? Их тысячи. Спасем ли мы их, загнав в нашу колонию и сделав псевдолюдьми, то есть рабами? А может, пока у них нет интеллекта, оставим их на диких просторах, и пусть погибают, как другие животные? Вот такая дилемма. Как быть, что подсказывает тебе совесть, Стордал?

— Третий путь, — жестко ответил Стордал, — нужно уничтожить лишайник.

— Я думал об этом, — Бригс как-то сник. — Да, песок будет летать свободно, и это спасет растения. А жизнь людей в пустыне станет невыносимой, они откажутся работать, и Старик перестанет снабжать пас всем необходимым. Дальше — больше. Аморфов будут огромными толпами посылать на ту работу, от которой откажутся люди. Те, что имеют человеческое обличье, постепенно вымрут, но их быстро заменят другие, согнанные со всей планеты. Работа на заводе не остановится, он будет давать продукцию, и колония начнет процветать. Ведь так?

Короче, Стордал, неужели ты решишь бросить Мэрилин и оставить Левера в роли ее безраздельного правителя?

Прошло какое-то время.

Медленно поднимаясь по склону холма, Стордал пытался понять, осталось ли на планете хоть что-то нетронутым, или же вмешательство Человека погубило все вокруг. «Блюдечки», по которым он шел, превратились в густое коричневое месиво; приминаемое его сапогами, оно издавало гнилостный запах. Деревья чашелистника, когда-то высокие и горделивые, безвольно опустили ветки, их потемневшие листья, обращенные к земле, истекали соком, капавшим на рыхлую кашу, в которую превратилась почва. Даже дождь, когда-то приносивший свежесть и прохладу, отдавал теперь затхлостью.

«Неужели я опоздал, — размышлял Стордал, — и чудо, единственное, что меня держит на этой больной планете, не произойдет?»

Среди пожелтевших стволов деревьев мелькнула ящерица, она тщетно искала пропитание среди царящего всюду гниения.

«Можно ли подчинить память своей воле? — думал он. — Сосредоточиться на одном эпизоде из прошлого и заставить аморфа сыграть лини, одну сцену?»

Он вспомнил то, что случилось давно.

Элис попросила:

— Дай мне пятьдесят центов.

— Зачем они тебе?

В ответ — недовольная гримаса, потом напряженная работа ума: стоит ли задуманное того, чтобы поступиться гордостью?

— Дай мне пятьдесят центов, ну, пожалуйста, папа.

— Подойди поближе.

— Нет. — Отступая: — Не надо меня целовать. Мне надо пятьдесят центов.

— Зачем?

— На шоколадку. Мама сказала — можно.

— Давай спросим у мамы, идет?

— Нет! Я ведь прошу у тебя.

— Понимаю. Тогда поцелуй меня, а я дам тебе монетку.

— Обещаешь? — с сомнением в голосе.

— Обещаю, ведь в этом нет ничего плохого, правда? Скажи, кого ты любишь?

Она напряженно думала, искоса глядя на него.

— Маму. И куклу с длинными волосами, в розовом платье, еще дядю Берта и тетю Дженет. И кошку. И велосипед, который мне подарили в день рождения, трехколесный и со звонком.

— И это все?

— Никого больше не люблю.

Сначала он смотрел, как она уходит, потом видел, как она возвращается из магазина на углу — перемежая бег с подпрыгиванием, а иногда и с прыжками. Увидев отца, она замедлила шаг и подошла как-то застенчиво, нетипично для нее.

— Ты что, уже съела шоколадку?

— Нет, я передумала ее покупать, — руки заложены за спину.

— Ах так. А что же ты купила?

Она смущенно прошептала:

— Подарок.

Сунув ему что-то в руку, она повернулась и убежала, быстро взобралась вверх по ступенькам, а он все стоял и смотрел на нее. В руках у него была пачка сигарет, а в глазах дрожали слезы.

Теперь, стоя на холме с гниющей растительностью, на страшно далекой планете, он думал: «Как хочется вернуть эти несколько минут жизни. Больше ничего. Только эти минуты, до того, как мы избавимся здесь от всяких воспоминаний».

Внизу, на равнине, двигались фигуры людей, все в одном направлении, к поселку. Среди тех, кто катил ручные тележки со скарбом, он узнал Арнота Уолша с его пятью, нет, уже шестью женами. Беглецы возвращались в коммуну, чтобы укрыться от погибающей природы.

Стордал исходил склоны холма вдоль и поперек, заглядывая в темные норы, раздвигая руками увядающую траву и кусты, и не находил ничего, кроме ящериц, в панике разбегающихся прочь. В душе его росло отчаяние.

Занятый своими поисками, он не заметил, как Джоан помахала ему рукой снизу, из долины. Теперь она уже направлялась к холму. «Неужели все аморфы погибли, ну, должно же остаться хоть несколько», — подумал он.

На ближайшей скале сидела ящерица, неподвижная, если не считать пульсирующей полоски кожи на шее, — и смотрела на него холодным, равнодушным взглядом.

Он осторожно подошел к ней, стараясь не спугнуть.

Ящерица наблюдала за ним спокойно, мигнув всего один раз.

Стордал подошел совсем близко, вытянул руку и положил ее рядом с чешуйчатой лапкой.

Вдруг голова ящерицы стала переливаться и менять форму, словно расплавленный пластик. Стордал отвернулся, он совсем не хотел наблюдать все эти превращения, которые лишат долгожданную встречу очарования внезапности. Он подождет вот так, стоя у скалы. Потом обернется, и эпизод, так бережно хранимый в памяти, станет явью. Он видел, что Джоан поднимается по склону, он уже слышал свое имя Жаль будет, если она нарушит таинство. Хватит ли у нее такта оставаться поодаль?

Сейчас он остановит ее жестом, чтобы она не влияла на аморфа; она, конечно, поймет и подарит ему это свидание, последний миг отцовского счастья Она уже ступает у него за спиной, вот-вот встанет рядом.

Джоан остановилась шагах в двадцати. Она смотрит на аморфа и на Алекса с выражением острой жалости, она все понимает… Сзади раздался хрипловатый кашель и шелест одежды.

— Привет, Алекс.

Голос был не тот, которого он ждал, и слова тоже не те. Резко обернувшись, он увидел красавицу блондинку, сидящую на скале. В голубых глазах сияет улыбка, юбка изумрудного цвета вздернута выше колен.

— Мэрилин, — только и произнес Стордал Внезапность явления, разочарование, укоры совести — все это вызвало шок, головокружение и приступ тошноты. Скрючившись, Алекс судорожно вцепился в уступ скалы. К нему подошла Джоан, обняла его за плечи и увела прочь.

20

Джоан остановила Алекса и села рядом, поодаль от рощицы, там, где кончается крутизна склона и холм переходит в плоскую равнину, сейчас не зеленую, а золотисто-желтую. Джоан говорила долго, Стордал не отвечал, лишь тупо смотрел вдаль. Он едва различал колонию, а за ее куполами угловатый силуэт маленького космического корабля. Джоан сидела рядом и говорила, потому что знала: стоит оставить его одного, как он пересечет равнину, пройдет сквозь колонию и поднимется по трапу корабля.

Она повторяла то, что он слышал и раньше, она приводила все старые аргументы, избитые истины и постепенно заставила посмотреть на нее, а потом и прислушаться. Она знала, что ничего нового не скажет, да и не пыталась быть оригинальной. Пока лился поток слов, солнце, как ослепительный воздушный шар, медленно опустилось к горам. Неуклонно близилось время отлета корабля.

Наконец Стордал нарушил молчание. Вначале он бросил колкость, потом оспорил аргумент Джоан, а затем его прорвало: он на чем свет клял скотину Хедерингтона, подлеца Левера и иже с ними. Джоан поняла, что Стордал остается…

Когда по долине поползла тень, отброшенная западной горной грядой, и подул холодный ветер, Джоан встала, подала руку Алексу и со смехом потянула его к себе. К поселку они подошли уже в сумерках, когда зажглись фонари и раздался глухой гул мотора. Сначала земля завибрировала, потом ярко-красные сполохи заплясали по верхушкам куполов, закружив их в хороводе. Корабль выбросил огненный хвост, взвился над колонией и с ревом исчез в темно-синем небе.

Зарево высветило неподвижные фигурки, рассыпанные на краю колонии.

— Что случилось? — спросил Стордал. Теперь, когда корабль исчез вдали, муки выбора ушли, уступив место любопытству.

— Даже не представляю. Когда я уходила, все было, как обычно. Правда, многие колонисты собирались провожать корабль, — ответила Джоан.

— Да, но они слишком далеко от стартовой площадки. Если только… О Господи, да это аморфы! Что они задумали?

Ускорив шаг, Джоан и Алекс подошли к безмолвным фигурам и увидели, что трос идут навстречу к ним.

— Что здесь происходит, Эйвио? — крикнул Стордал. Бригс и Моисей стояли рядом с Сантаной.

— Нечто более интересное, чем отлет Хедерингтона. Мне кажется… ответил психиатр, потом повернулся к Моисею: — Лучше скажи ему ты.

— Произошли некоторые события, мистер Стордал. Дело в том, что у миссис Уолш родовые схватки.

— У Кэти? — удивился Стордал. — Что-то я не…

— Алекс, но ведь Кэти — аморф, — сказала Джоан.

— Да, конечно, их несколько, этих Кэти. Я видел, что Уолш со своими женами возвращается в колонию, но не придал этому значения. Значит, она рожает?

Заговорил Бригс:

— Раньше мы не задумывались над тем, как они размножаются. Я считал, что простым делением, как амебы. Но теперь, обретя человеческий облик… в голосе его звучало сомнение.

Моисей разрешил им войти в купол, это было помещение небольшой бойлерной, обогревающей весь поселок. Кэти Уолш лежала на грубо сколоченной кровати, вокруг нее тихо переговаривались остальные Кэти и Арнот Уолш. Зоолог, он же супруг, подошел к ним с выражением удивления и гордости.

— Мне пришлось привезти ее сюда, мистер Стордал, — начал Уолш, — я не знал, что делать в таком случае. Я не ожидал этого. Понимаете, я…

— Мы вас понимаем, мистер Уолш, — мягко перебил Моисей, — уверяю вас, все будет в порядке.

Стордал отвел Бригса в сторону.

— Боже мой, как он может так уверенно держаться? Я, например, не представляю, что родится на свет Да и не очень-то хочу это знать. Пойду-ка я домой, пожалуй.

— Останься, Алекс, — твердо сказала Джоан.

— Миссис Уолш беременна девять месяцев, — успокоил его Бригс. — Я думаю, что появится обычный ребенок.

Так они и ждали, сидя в маленьком куполе, а пять одинаковых Кэти дежурили возле роженицы. На поселок упала ночь. Вдруг разговоры прекратились. Бригс предложил свою помощь, но Моисей, взявший на себя роль главного врача, не разрешил. Чтобы отвлечься от происходящего, Стордал жадно вчитывался в инструкцию по использованию бойлерного котла. Моисей шагал туда-сюда между женами Уолша и дверью; шагал неторопливо, внешне спокойно, но выглядел, слегка возбужденным.

Бригс нервничал.

Сантана не мигая смотрел через весь купол на Уолша и его жен.

Моисей сказал:

— Осталось не больше минуты. — Женщины наклонились над роженицей, которая прерывисто дышала, но на боли не жаловалась.

Взяв брошюру из рук Стордала, Сантана поставил ее назад на полку.

— Мы должны осмыслить происходящее, — сказал он. — Это событие может иметь огромное значение для будущего колонии. Люди все еще играют главную роль в колонии, а Алекс, к примеру, пользуется уважением и любовью, независимо от того, что он сам о себе думает. Нам следовало бы опекать аморфов, — он повернулся к Стордалу.

— Я тут недавно сказал, что всегда выигрывают такие люди, как Хедерингтон, а мы не в силах с ними бороться. Да, он победил в том смысле, что колония работает, как он хотел. Но мы — мы не проиграли. Теперь, когда родится этот ребенок…

— Вы не правы, — вмешался Моисей, — Хедерингтон проиграл дело. Он унес в космос микробы своего поражения в виде этого монстра — личного аморфа. Он не понимает, что создал существо с мощным и безжалостным интеллектом, которое вполне может выбросить его из руководящего кресла. Наша колония избавилась от великого зла и приобрела нечто совсем другое.

Дальше заговорил Сантана:

— Понимаете, это будет уникальный ребенок. Как правило, обычный аморф это идеал, воплощение чьей-то мечты. У него нет знаний, но он способен учиться, хотя и страдает некоторыми слабостями. Теперь ясно, что люди и аморфы способны рожать детей друг от друга. Мы получим сочетание таких характеристик, которых нет ни у людей, ни у аморфов.

Поймите, — продолжал он, — аморфы больше заинтересованы в том, чтобы смешать кровь с людьми. Им поможет в этом их замечательный защитный механизм.

Этот ребенок, — улыбнулся Сантана, — эксперимент, поставленный самой природой. Прототип того, кто будет еще одним примером действия защитного механизма, свидетельством тяготения аморфа к людям. Его мать — типичный аморф, она добра, покладиста, она такова, какой ее хочет видеть Арнот Уолш. Но она уже закрепилась в этом образе, приобрела постоянство, и она родит ребенка, который изначально — индивидуальность.

Стордал почувствовал не то страх, не то восторг предвидения: он понял, куда клонит Сантана.

— Понимаете? Ребенок будет законченным идеалистом. Как отпрыск постоянного аморфа, он будет не подвержен влиянию человека, я в этом уверен. Это будет прямая противоположность чудищу, созданному Хедерингтоном, то есть он будет… доброжелательной, но самостоятельной личностью.

— А как воспримем его мы, люди? — спросил Стордал.

— Боюсь сглазить, я суеверен как все мы, удаленные от Земли на несколько световых лет. Лично я отдам свою жизнь, если понадобится его защитить.

Эти пламенные слова врача убедили Стордала в том, что он принял правильное решение, оставшись на Мэрилин. Но тут Джоан в большом полнении схватила его за руку: Моисей шел к ним, неся на руках ребенка. Сморщив красное личико, он орал во весь голос, как любой другой новорожденный.

Мальчик.

Стордал внимательно осмотрел его — нормальный ребенок. Нормальный, если не считать одной особенности: он будет неспособен творить зло.

СИЗИГИЯ

ПРОЛОГ

Как-то раз, примерно за один аркадийский год до Передающего Эффекта, мы с Шейлой почтили своим присутствием вечер танцев в риверсайдском Куполе отдыха. Народу было полно. Толпа усердно прыгала под неустойчивый ритм душераздирающих мелодий. Музыканты были местные, зато с материка специально доставили шоумена — прирожденного, как нам сообщили, заводилу, «способного расшевелить любую компанию». Услышав это, я тут же попытался изобрести какой-нибудь предлог, чтобы увильнуть, но Шейла настояла. Оказалось, что туда пойдут все, что вечер начинает ни больше ни меньше как новую эпоху во взаимоотношениях между Опытной станцией и независимыми колонистами Риверсайда.

К полуночи веселье достигло апогея. Оркестр оглушал; трубач так сильно раскачивался и дул в трубу, что, казалось, его вот-вот хватит удар. Мы с Шейлой сидели за столиком у стены и пили. Она задумчиво смотрела на битком набитый зал, собравшиеся исполняли некий «старинный земной шотландский танец», который раздражал меня своим ритмом и заключался, как выяснилось, в том, что танцующие разбились на кружки и, притопывая, ожидали очереди выступить в середине.

Мое внимание привлек молодой человек в одном из кружков. Я с недоумением наблюдал, как он, раскрасневшийся и потный, выписывает ногами кренделя; лицо его со всей очевидностью свидетельствовало, что он беспредельно счастлив и лишь возможность попасть в середину способна осчастливить его еще больше. Такая возможность представилась после двух фальстартов, и парень, пританцовывая, бросился вперед, вскинул руки, будто под дулом пистолета, и принялся подпрыгивать и взвизгивать, как ушибленная собака. Наконец он отступил; глаза его сияли, пот тек ручьями по лицу. Он начал прихлопывать в такт музыке, а на его место в середине заступила какая-то массивная женщина, продолжившая дикарский танец.

Этот юноша меня заинтриговал. Я никак не мог понять, что на него нашло — на Опытной Станции молодой ученый всегда был так серьезен!

Оркестр умолк, и под бурные аплодисменты микрофон взял шоумен — высокий брюнет с нахальной улыбкой, которая буквально гипнотизировала публику.

— А теперь, леди и джентльмены!.. — пролаял он, выдержал паузу в долю секунды, чтобы возбудить любопытство, и заорал: — «Змея»! Танцуют все!

Послышался одобрительный гул. Танцующие начали изгибаться, и под ликующие возгласы «Змея! Змея!» — последовал массовый исход от столиков к площадке. «Шотландский танец» был забыт; с этого момента все хотели только «Змею». Я почувствовал, что Шейла тянет меня за рукав, и поднял глаза. Она уже встала и нетерпеливо глядела на меня, будто само собой разумелось, что и я жажду танцевать «Змею»…

Неохотно поднявшись, я стал гнуться направо и налево, стараясь не очень выбиваться из ритма. Меня окружала сплошная стена самозабвенно извивающихся тел; мой недовольный взгляд остановился на молодом ученом, который, войдя в раж, так прогнулся, что чуть не елозил коленями по полу.

— Какой восторг! — с иронией сказал я. — Удивительно, что они помнят и другие танцы.

Шейла, извиваясь, бросила на меня недоуменный взгляд.

1

Последние лучи заходящего солнца окрасили в багровый цвет рябь на темном спокойном море. Рукоятка негромко гудящего подвесного мотора, мощностью в пять с половиной лошадиных сил, слегка вибрировала в моей руке и подрагивала от небольших волн. Мы с Джейн сидели в дружеском молчании на крыше маленького кубрика «Карусели», подставив лица легкому ветерку. Над нами под усыпляющее покачивание лодки лениво мотался гик, с которого бессильно свисал небрежно скрученный парус.

Мне нравятся примитивные парусные лодки. Есть еще место для них на этой планете, как бы ни расписывали мне риверсайдские рыбаки достоинства новейших траулеров на воздушной подушке, каких, между прочим, они себе позволить не могут — пока новая колония достигает земного уровня, проходит порой жизнь не одного поколения…

На юге уползала за горизонт последняя луна Аркадии.

— Видишь, Гимель заходит. — Собственный голос показался мне каким-то нереальным в вечерней тишине.

Джейн повернулась и посмотрела на маленький серебристый диск.

— У меня странное чувство, — сказала она. — Мне девятнадцать лет, и я никогда не видела безлунной ночи. Чтобы наверху было совсем пусто. Сплошная чернота. Даже не верится.

Над мачтой проплыл «воздушный змей» — крошечный светящийся жучок на мерцающей треугольной паутинке.

— Останутся звезды, — напомнил я.

— Это другое дело. В заходе последней луны есть что-то… что-то зловещее. Будто настает конец света.

Я рассмеялся: у Джейн слишком богатое воображение.

— Не забывай, что все шесть лун видны на другой стороне планеты. И потом, завтра они будут у нас над головой. Ты их, правда, не увидишь при дневном свете, но они дадут о себе знать…

— Ты имеешь в виду приливы?

— Я думаю, мы к ним готовы.

Однако в душе я вовсе не был уверен в этом. Луны Аркадии движутся по блуждающим орбитам и каждые пятьдесят два года собираются все вместе на небольшом участке неба. Прекрасно, если мы сделали все необходимое. Но беда в том, что о событиях предыдущего цикла мало что известно.

Человек появился на Аркадии — этой на девять десятых морской планете с единственным континентом в экваториальном поясе да несколькими разбросанными островами — сто тридцать лет назад. Сам я принадлежу к пятому поколению аркадян. Мне тридцать два года, и во время прошлого соединения шести лун меня еще не было на свете.

Старожилы поселка Риверсайд, конечно же, помнили о событиях того времени, но с таинственным видом помалкивали. Было лишь известно, что вспыхнули необъяснимые бунты и что много людей утонуло Рассказывали также истории про оборотней — Бог знает, кто первый это придумал, но люди достаточно глупы, чтобы повторять такие байки.

Несколькими неделями раньше я беседовал в «Клубе» с шестидесятилетним Джедом Спарком, представителем третьего поколения аркадян.

— Тут ведь как получается, — важно разглагольствовал он. — Когда все шесть лун разом выстраиваются в ряд, это действует на мозги. Гравитация так растягивает извилины, что человек может свихнуться. Помнится, в прошлый раз — я тогда ребенком был — это началось под Рождество. Мои вручили мне подарок, большой такой сверток. Я смотрю на него, потом на них, и вдруг чувствую, что знаю, какой там подарок. Разворачиваю — и правда: старинный поезд с красным паровозом. Привезенный с Земли. Стоил, верно, кучу денег. Но, скажу я вам, это ощущение, будто я посмотрел сквозь обертку, надолго выбило меня из колеи.

Он выразительно передернул плечами, и мне пришлось поставить ему пиво в порядке компенсации за расстройство.

Тогда я только улыбнулся, но несколько недель назад на Опытной Станции нежданно-негаданно появилось четверо визитеров. С одним из гостей, Артуром Дженкинсом, я познакомился еще девять месяцев назад на конгрессе. Хотя наши специальности далеки друг от друга, как Северный полюс от Южного, мы с удовольствием поболтали на одной особенно скучной лекции; я — морской биолог, и он нашел мою профессию достаточно любопытной.

Однако сейчас я его практически не видел. Очевидно, Артур и трос остальных являлись исследовательской группой с секретным заданием. Одно я все же знал: Артур — психиатр. Отсюда напрашивалось предположение, что исследуют они нас, жителей Риверсайда, нашу реакцию на пятидесятидвухлетний цикл. Как ни странно, эта загадочная «реакция» наблюдалась только среди населения прибрежных районов. В прошлый раз сожгли дотла Старую Гавань — ближайший большой порт. Рассказывали, что друзья ни с того ни с сего бросались друг на друга…

Я рассеянно смотрел на шумную стайку чаек-юнкеров; одна из них только что бултыхнулась в воду, а остальные подняли гвалт, когда она вынырнула с рыбиной в клюве. Вокруг парили крошечные мяучки — морские колибри. Они питаются мельчайшими рачками — планктоном, — выхватывая их из воды своими длинными и тонкими, как иглы, клювами.

Голос Джейн вернул меня к реальности.

— А правда, прилив будет больше ста футов? — спросила она.

Обычно луны Аркадии разбросаны по всему небу, и тогда приливы незаметны.

— Ничего. Мы это предусмотрели. Кое-кого придется временно эвакуировать в Исследовательский центр и другие места. А когда приливы закончатся, все дружными усилиями помогут очистить домики. Я думаю, никто не откажется.

В Риверсайде живет человек пятьсот (и каждый пятый работает на Станции); поселок теснится на крутых склонах, там, где река расширяется и образует эстуарий, однорукавную дельту. По моим расчетам, около тридцати домиков на две недели станут непригодными для жилья — собственно, к некоторым вода и так подступала при каждом приливе.

— А что будет с твоей рыбой?

Джейн коснулась моего больного места. С самого основания Риверсайда местные жители занимались рыбной ловлей и фермерством. До недавнего времени рыбу ловила флотилия из восьми маленьких траулеров. Они и теперь каждый день отправлялись к морю по нашей двухмильной Дельте и возвращались вечером, загруженные до планшира. Но пять лет назад на сцене появилась моя скромная особа, и мы основали Риверсайдскую Биологическую Опытную Станцию.

Мы начали с экспериментальной рыбной фермы. Разумеется, на Аркадии хватает природных пищевых ресурсов, но мы не хотели отставать от Земли. Несмотря на слабый бюджет и сильную оппозицию, я осуществил этот проект, и к востоку от Дельты построено уже шестнадцать загонов, площадью почти в тысячу акров.

И вот теперь я столкнулся с самой большой проблемой. В отливы рыбе будет тесно и голодно — у аркадийских толстиков весьма интенсивный обмен веществ, — а во время прилива они проплывут над заграждениями и разбегутся.

— Мы станем ее подкармливать, — ответил я. — В прилив будем проплывать над заграждением и бросать за борт гранулированный корм. Он опустится на дно. Тогда у толстиков пища окажется внизу, и они не захотят уплывать при высокой воде. А при отливе не подохнут с голоду.

— Ну и работку ты себе придумал. Как ты управишься с шестнадцатью загонами?

— Реквизирую траулеры. Они встанут на якоре в устье, загрузятся там кормом, доставят его к загонам и разбросают, как зерно в сев.

— То-то рыбаки обрадуются!.. — рассмеялась Джейн.

Рыбаки подозревают — и справедливо, — что когда-нибудь рыбные фермы лишат их работы. Поэтому независимые колонисты неприязненно относятся к Опытной Станции.

— Все равно в эти дни траулеры им не понадобятся. Дельта начнет пересыхать при отливах, останется лишь несколько мелких заводей. А при высокой воде будет такое течение, что выходить в морс просто опасно. Вряд ли они так уж рассердятся. Скорее, и правда обрадуются, что получили повод поворчать на власти.

— Теперь понятно, зачем вы гоняли туда-сюда по дороге на Мыс. Ты все спланировал много месяцев назад и молчал.

— Так было нужно. Хорошо, что риверсайдские рыбаки недальновидны. Если б они догадались о моих планах, то могли взять субсидию на расширение и бетонирование дороги, затем преспокойненько продолжать рыбачить, а улов возили бы на грузовиках. Ну, а по нынешней дороге проезжает, самое большее, трактор с прицепом. Мы сделали больше сотни рейсов, чтобы завезти корм.

Джейн погрузилась в молчание. На ее задумчивое лицо падал свет из каюты. Я вновь поразился сходству Джейн с Шейлой и почувствовал знакомый приступ тоски…

Мы плыли между двумя высокими скалами у входа в Дельту; они угрожали нам острыми зазубринами в непривычном мраке. Отлив был стремительным, и «Карусель» медленно продвигалась навстречу черной бурлящей воде. От носа углом расходились две ярко светящиеся в темноте волны.

— Не вода, а сплошной планктон, — заметил я, отвлекаясь от грустных воспоминаний. Над водой парило множество мяучек; они жадно глотали рачков и громко пищали.

— Да, я тоже заметила. Кажется, этой мелочи приливы и отливы нипочем. При низкой воде залив похож на суп. Их тут миллиарды, и они все плывут вверх по течению. По-моему, их с каждой ночью становится все больше.

Неподалеку от лодки возникали другие волны — голубые быстрые следы мелькавших тут и там треугольных плавников.

— И чернуги сюда лезут, — удивился я. — Съезд у них здесь намечается, что ли? Как бы они не забрались в загоны.

Чернуги — аркадийский эквивалент земных акул. Гибкие, ловкие и невероятно свирепые, они охотятся на толстиков. Сущее проклятие для рыболовных траулеров, потому что своими острыми, как ножи, зубами они режут сети в клочья. А если чернуга заберется в загон, она одна может истребить за несколько часов все поголовье толстиков. Эта тварь убивает мгновенно, вонзая зубы в заднюю часть головы жертвы, и без передышки переходит к следующей. Чернуги убивают без разбору, слепо; им просто нравится убивать, и только изредка они останавливаются, чтобы поесть. Рыбаки, выходя в море, надевают пояса из растворимого репеллента, однако это средство не всегда помогает…

У меня на глазах чернуга поднялась в великолепном прыжке, поймала парящую мяучку и снова ушла под воду.

Последние слабые лучи Гимеля серебрили глинистые отмели, когда, заставляя двигатель бороться с быстрым течением, мы проходили последнюю милю, дыша воздухом, пропахшим планктоном и бензином. С обеих сторон подступали черные глыбы холмов, лишь прямо впереди гостеприимно светились огоньки поселка, где меня ждал уют «Клуба» и вкус холодного пива.

Я отвел рукоятку, поворачивая направо, вслед за руслом, огибающим крутой скалистый склон. Здесь несколько десятилетий назад от вершины длинного хребта отвалился кусок породы — отвалился, скатился к краю воды и остался лежать бесформенной грудой валунов. Со временем безжизненные валуны обросли сверху мхом, а снизу водорослями. Между валунами у самого края воды выросли молодые деревца. Они осторожно спустили корни со своей безопасной площадки, сухой при обычных приливах.

Я знал, что очень скоро они поймут уязвимость своего положения. Высокая вода накроет их с макушкой. За месяц соленый прилив неизбежно отравит их, и уже в этом году они упадут, оторвавшись от своих корней. Их прибьет к крутому берегу, и они останутся лежать там, наполовину погруженные, совсем как…

— Марк! Не думай о ней.

Я чуть не подпрыгнул, вздрогнув от неожиданного возгласа Джейн.

— Как ты?..

Я оборвал свой невольный вопрос, потому что знал, как она догадалась.

— Ты всегда вспоминаешь о ней, когда мы проезжаем мимо Якорной Заводи в темноте. Пора уже начать думать о ком-нибудь другом. В поселке полно симпатичных девушек. Сколько можно жить отшельником? Начинай понемногу выползать. Ходи на танцы, и вообще, хватит просиживать все вечера в «Клубе» и отсыпаться по утрам. Сначала тебе было жалко ее, а теперь еще больше жалко себя. Мне тоже жалко — в конце концов, она была моей сестрой. Но я это преодолела. Пора и тебе прийти в себя.

Я уставился на Джейн, пораженный этим безапелляционным выпадом. Она с непреклонным видом смотрела вперед, и свет из каюты подчеркивал решительные линии круглого подбородка, подбородка Шейлы… Но у Шейлы были светлые волосы до плеч, а у Джейн — короткие каштановые. И характерами они сильно отличались: мягкое очарование Шейлы резко контрастировало с прямолинейностью, иногда доходящей до жестокости, и практичностью Джейн.

— Я ее любил, — сказал я печально и почувствовал, что, как плохой актер, самым недостойным образом бью на жалость, лишь бы она замолчала.

— Ну так полюби снова, — сурово отрезала Джейн, ничуть не смягчившись. — Раз ты доказал, что способен любить.

Мы миновали первые жилые домики Риверсайда. Среди деревьев аккуратным треугольником светились окна жилища миссис Эрншоу. У нее, наверно, опять собрались на традиционную партию в бридж состоятельные независимые колонисты. Эта богатая дама жила с компаньонкой, а домик ее был набит дорогостоящей привозной мебелью и роскошными безделушками, как пещера Аладдина. Я был там только однажды и весь вечер ежился от ее зычного голоса и бульдожьего выражения лица; мне все время казалось, будто я неправильно побил ее туза козырями. Теперь я с простительным злорадством отметил, что ее домик находится ниже расчетной верхней отметки прилива.

Я убавил обороты и осторожно повел «Карусель» вверх по темной реке; совсем некстати было бы сейчас потерять фарватер и сесть на мель. Из-за отлива мы не смогли бы сняться с мели до рассвета. Скорее всего, пришлось бы бросить накренившуюся лодку и идти вброд. Я представил себе ехидные упреки Джейн, пробирающейся по колено в зловонном иле…

— И кого же я должен полюбить, Джейн? — внешне непринужденно спросил я, продолжая игру.

Она рассмеялась, и неловкий момент прошел.

— Во всяком случае, не меня. Я выйду замуж за мужчину, а не за пьяную развалину с разбитым сердцем.

— Ты раньше превратишься в старую деву, Джейн. Вспомни, что говорит правительство: долг колонистов — обзаводиться детьми. Так что исполняй свой долг и размножайся.

— Спасибо. Когда мне размножаться, решать буду я, а не правительство. Мне только девятнадцать; у меня еще все впереди. Вот тебе действительно тридцать, если не больше. Я считаю, что ты был староват даже для Шейлы, а при таком образе жизни через десять лет ты будешь ни на что не способен, если только раньше до тебя не доберутся чернуги.

Теперь и я рассмеялся; в Джейн есть что-то ободряющее.

— Как у тебя дела с молодым Фипсом? — спросил я. — Недавно в «Клубе» вы оба сидели с очень веселым видом.

— Он великолепен, — быстро ответила она и всплеснула руками, изображая восторг. Затем вскочила, схватила багор и прошла вперед, чтобы пришвартоваться.

— Приехали! — крикнула Джейн и протянула багор над водой, держась одной рукой за носовой поручень. — Приглуши мотор, заботливый папочка. Задний ход! Есть…

Я повиновался, и она с грохотом протащила по палубе и закрепила причальную цепь, недовольно ворча, что испачкала руки жирным илом.

Мы перебрались в шлюпку и подплыли на веслах к мосткам, где на столбе светила единственная голая лампочка. Поскольку мы опоздали и попали в самый отлив, последние несколько футов мне пришлось буквально тащить шлюпку, изо всех сил нажимая на весла и задевая килем скользкое дно. Мы высадились, и я закрепил причальный канат.

— Зайдешь выпить, Джейн? — спросил я. Впереди поднимались по холму огоньки поселка. На вершине приветливо светились окна Опытной Станции и «Клуба». Я увидел, как мимо прошмыгнул в своем черном одеянии его преподобие Борд, похожий на хищную ночную птицу.

— Нет, спасибо. Если захочу, то могу зайти сама. И потом, твое приглашение не относится именно ко мне. Тебе просто хочется, чтобы тебя увидели с молоденькой. Это лестно для твоего хвастливого «я».

— Верно, — хохотнув, согласился я.

Мостки оказались сырыми и скользкими, а нижний участок дороги покрылся илом. Я мысленно прикинул, до какого же места вода поднимется в пик, через две недели, и от всей души пожелал, чтобы оценка в сто футов не оказалась чересчур оптимистичной. В смутном беспокойстве я взял Джейн за руку и отвел ее вверх по холму за отметку последнего прилива. Мы остановились и посмотрели вниз на воду, до которой было, по меньшей мере, пятьдесят футов.

— Теперь можешь отпустить меня, старый развратник. — Джейн высвободила руку. — Однако серьезно, Марк, что хорошего, по-твоему, в том, что ты все вечера торчишь в «Клубе»? Почему не пойти домой, выпить чашку кофе, почитать или езде что-нибудь? — В свете, падавшем из окон, я заметил, что она улыбнулась, осмыслив забавную сторону этого предложения. — Попозже я приведу Алана и мы все вместе пообедаем.

— Спасибо за предложение, Джейн, — язвительно ответил я, — но у меня есть занятия получше, чем сопровождение приличия ради парочки молодых влюбленных.

— Кого? У тебя совершенно ложное представление обо мне и Алане. Это только секс и больше ничего. — Она рассмеялась. — Ну, как знаешь… До завтра.

Джейн быстро ушла, и улица стала неожиданно тихой. Я начал подниматься дальше. Теперь, когда перспектива выпивки сделалась реальной, появились мысли о том, что за этим последует. Буду сидеть в ярко освещенном зале со стаканом в руке, перекидываясь от случая к случаю парой слов с коллегами, но больше прислушиваясь к разговорам независимых колонистов и вставляя резкие замечания в надежде спровоцировать их на разговор о том, о чем последние шесть месяцев все избегали говорить. И буду приходить в отчаяние, потому что они откажутся говорить, так как думают, что об этом не хочу говорить я…

Они заботились обо мне; они думали, что мне будет больно, если разговор коснется Шейлы. Но без широкого обсуждения мне никогда не прояснить это дело. Они всегда будут с жалостью смотреть на человека, чью будущую жену нашли мертвой за три дня до свадьбы. Я хотел, чтобы они забыли об этом.

Риверсайд — маленький поселок. Здесь все друг друга знают. Люди сплетничают, пересказывают слухи и строят догадки, и в обычном разговоре от случайного намека может вдруг всплыть неожиданная правда.

О том, кто убил Шейлу.

2

Воскресный полдень.

В «Клубе», как всегда, полно колонистов, перебивающих аппетит перед ленчем. Не продохнуть от табачного дыма и разнообразных акцентов. Наш «Клуб» нынче популярен — а все благодаря Джону, управляющему. Он несколько лет назад прибыл с Земли полный идей, касающихся того, как должен выглядеть бар.

Хотя жалованье ему платит Станция — причем это просто зарплата без комиссионных за выручку, — он все равно отдает все силы процветанию заведения. В результате независимые колонисты Риверсайда признали «Клуб» своим и стали лучше относиться к Опытной Станции. Ну а я, оценив это, никогда не противился частым заявкам Джона на новое оборудование, и теперь всю первоначальную обстановку — больничного вида пластмассовую мебель, поставленную по правительственному заказу, — сменили удобные мягкие изделия производства новой фабрики в Старой Гавани.

Последний штрих, переполошивший местную пуританскую оппозицию, состоял в замене старой вывески, гласившей:

«НАПИТКИ.

Лица, не достигшие четырнадцати лет, не допускаются. Музыка и танцы запрещаются»

— доской с изображением риверсайдского траулера и текстом:

«Добро пожаловать в Риверсайдский Клуб».

Джон — всеобщий любимец и прекрасно ладит с нашим единственным полицейским, скромным малым Кларком.

Я протиснулся к бару, заказал пиво, сделал большой глоток и облокотился спиной о стойку, осматривая зал. Большинство постоянных посетителей были уже на месте, причем сотрудники Станции самым похвальным образом смешались с независимыми колонистами.

А вот кого я не ожидал здесь увидеть, так это Артура Дженкинса, психиатра, и Дона Маккейба — рыжего человека с необычным акцентом, недавно прибывшего с Земли и, судя по всему, входившего в группу Дженкинса. Эти двое сидели спиной к окну и о чем-то негромко беседовали; в окне за ними круто спускались к реке купола поселка. Начался прилив, и вода поднялась, пожалуй, футов на шестьдесят выше ординара; ближайшая к реке часть поселка уже эвакуировалась. В самом низу над водой выступало несколько куполов, похожих на опрокинутые вверх дном лодки.

Не иначе как Артур и Дон наблюдали за нами, ожидая, что мы впадем в ярость или еще как-нибудь свихнемся. На мой взгляд, они зря теряли время. Я чувствовал легкое похмелье, и у меня просто не хватило бы энергии, чтобы впасть в ярость.

Однако я вскинулся, как злая собака, когда кто-то хлопнул меня по плечу и проревел в ухо приветствие. Это оказался Пол Блейк, двадцати лет, одинокий, самоуверенный и сегодня совершенно непереносимый. Я огрызнулся и отвернулся.

— Неважно себя чувствуете сегодня, профессор Суиндон? — вполголоса спросил Джон Толбот, перегнувшись через стойку.

— Просто паршиво, — подтвердил я.

— Вчера вечером было трудное сражение, но вы в конце концов победили.

Действительно, борьба была нешуточная. Одно дело получить правительственное разрешение на реквизицию траулеров, и совсем другое привести его в исполнение и убедить рыбаков выйти завтра в море. То есть уже сегодня. Я заметил, что кое-кто из них пил не переставая. Сегодняшний поход вниз по реке будет не из легких.

Тут же вовсю хлестал виски фермер Блэкстоун, одна из загадок Риверсайда. Его ферма стоит на самой паршивой земле в округе, и ни для кого не секрет, что ему с его тощими аркоровами не удается выполнить квоту. И все-таки у него всегда водятся наличные. Чем он зарабатывает на жизнь, не знает никто и меньше всех — как я подозреваю — налоговое управление.

— Вы почувствуете себя лучше после пары кружечек, — посоветовал Джон. Нет ничего лучше пива в полдень, чтобы снять похмелье… Одно только плохо, — добавил он с преувеличенной серьезностью. — Есть опасность перебрать.

— Не беспокойся, — заверил я, — сегодня мне нужна ясная голова.

Я взял свою кружку и прошел туда, где Джейн и Алан Фипс болтали с рыбаками. Из политических соображений полезно, чтобы тебя почаще видели болтающим с независимыми колонистами, да и просто хотелось поговорить о чем-нибудь, кроме работы. Наши энергичные молодые ученые со Станции все время говорят о рыбе, думают о рыбе и даже — я видел собственными глазами — эту рыбу едят. Впрочем, есть и исключения: несколько сотрудников сельскохозяйственного отдела, чьи мысли, как спутник, вертятся вокруг аркоровы — аркадийского травоядного. Хотя моя специальность — море, оказалось, что я уже знаю кучу всего и об аркорове.

Джейн бурно приветствовала меня и предложила сесть рядом, но остальные отреагировали вяло. Разговор угас, как догоревшая свечка.

— Мы как раз говорили о нашествии рыбы, — сообщила Джейн бодро.

— Это противоестественно, — проворчал Эрик Фипс, отец Алана.

— А я думал, вам только того и надо, — сказал я.

— Ее слишком много. Будет затоваривание. Да и все равно вы отобрали наши суда. Кроме того, это в основном чернуги.

— Послушайте. — Я был терпелив. — Мне ваши траулеры нужны будут только две-три недели, и вы получите компенсацию за это время. При таком количестве планктона Дельта будет просто кишеть толстиками, когда приливы станут нормальными. А чернуги уйдут. Они редко бывают в этих местах, и непонятно, что они сейчас-то здесь делают.

Эрик Фипс пожевал свою сигарету, намочив и растрепав ее кончик. Мне всегда претит пользоваться с ним одной пепельницей.

— Держу пари, все дело в Опытной Станции… Фипсы рыбачат здесь сотню лет, с тех самых пор, как основали Риверсайд, — проворчал он. — И никогда раньше у нас не забирали суда.

На первый взгляд Фипс кажется жалким — низенький, старенький, с тупой физиономией и дрожащими от пьянства руками. Но я знал, что его безобидная внешность обманчива. Не раз у меня на глазах, если кто-нибудь из моих молодых ученых начинал над ним подтрунивать — Фипс вдруг как опрокинет стол, как вскочит да как заорет! Не старичок, а взбесившийся баран. Да и все вокруг так ощетинятся, что шутнику впору сквозь землю провалиться… Сейчас, впрочем, Фипс просто был не в духе.

— Эрик, тебе, наверно, лет шестьдесят пять, — начал я. — Тебе отец когда-нибудь рассказывал, что случилось в прошлые высокие приливы? Ты сам что-нибудь помнишь?

Эрик задумался.

— Мой отец погиб, — сказал он наконец. — Какая-то драка на борту. У него был товарищ, с которым он не очень ладил, но, говорят, и не ссорился. Один из помощников все видел. Этот парень вдруг взял да ударил отца железной свайкой — ни с того ни с сего.

— А в тот день они ругались, ты не знаешь?

— Да вроде нет. Отец, правда, иногда говорил, что еще доберется до Уортона — так звали того человека, — но это он просто ворчал. Он часто так говорил, потому что из-за этого Уортона потерял руку, когда тот не вовремя включил лебедку. Я был тогда молодой, но я знаю, что он никогда не говорил это всерьез.

Нас прервала Джейн:

— Ради бога, Марк, давай сменим тему. Есть новости о приливах?

— По-прежнему сообщают, что максимум составит сто футов. Это будет примерно через неделю. Период приливов около двадцати часов, так что ты еще увидишь свои луны — все сразу. Вот будет зрелище! — Я погрузился в вычисления; аркадийские сутки длятся двадцать шесть часов. — Скоро отливы станут дневными.

Алан Фипс проговорил мечтательно:

— Дельта будет пересыхать. Останутся речушки и заводи, а в них полным-полно планктона и рыбы.

Есть вещи, которые я не люблю. Про молодого Фипса говорят, что он браконьер, и жестокий. Глушит рыбу динамитом, и когда она, беспомощная, всплывает на поверхность, собирает ее прямо руками. Когда-нибудь кто-нибудь его поймает, может быть, собственный отец… Алан — высокий красивый темноволосый парень, немного бесшабашный, что нравится девушкам. Он держится одиноким волком, и его редко видят в компании других парней. Том Минти, к примеру, обходит его стороной. Мне кажется, что Алан слишком тщательно следит за своей прической. В общем, я надеюсь, что Джейн им не очень увлеклась…

— Марк!

Я поднял глаза. Около моего кресла стоял Артур Дженкинс. Я извинился перед компанией и прошел за ним к бару. К этому времени толпа уже начала редеть.

— Я хочу попросить тебя кое о чем, — без долгих предисловий начал он. Ты, наверно, догадываешься, что мы приехали присмотреть за поселком на время приливов — с учетом того, что здесь творилось в прошлый раз. Так вот, у тебя есть лодка, и с независимыми колонистами ты ладишь лучше всех на Станции. Я хочу, чтобы ты меня информировал. Сообщай обо всем, что происходит, обо всем, что покажется тебе странным, в течение следующей недели или около того. Я не могу выйти с траулерами — ты знаешь, как сопротивляются рыбаки любому вторжению, и если они решат, что я за ними шпионю, вся работа пойдет насмарку. По ты можешь мне помочь.

— А почему следить нужно именно за траулерами? — спросил я.

— Пятьдесят лет назад все было как-то связано с водой. Начать с того, что все инциденты имели место только в прибрежных поселках. Правда, толком ничего не удалось выяснить. Никто не понимал, что произошло. Свидетели все как один ничего не видели и не слышали. А когда кого-нибудь привлекали к суду за убийство и насилие, обвиняемые твердили, что им пришлось нападать первыми, не то жертва сама бы на них набросилась… Не ахти какое оправдание. В общем, всех обуяла взаимная ненависть, которая сплошь и рядом оборачивалась насилием. Даже сами жертвы — те из них, что остались в живых, — не могли потом сказать, почему, собственно, на них напали. Кроме того, многие в те дни покончили с собой. Утопились.

— Ты знаешь, что сегодня я увожу все траулеры к Мысу? Несколько недель они не будут стоять у поселка.

— Вот и хорошо. Следи за рыбаками, а я буду следить за остальными. Но будь осторожен. Не задавай слишком много вопросов. Просто следи.

Предупреждение было излишним. Я знал, как независимые колонисты относятся к любителям совать нос в чужие дела. Стоит им решить, что кто-то слишком любопытен, и из них слова не вытянешь. А я следил за ними уже шесть месяцев…

Наша флотилия из восьми траулеров отчалила с началом отлива и направилась вниз по течению. Я уже перебазировал «Карусель» на стоянку у Мыса и стоял теперь с Персом Уолтерсом в его крошечной рулевой рубке. Мы шли первыми. (Перс оказался самым сознательным из капитанов. Во время вчерашнего спора в «Клубе» этот могучий сорокалетний человек продемонстрировал здравый смысл и здорово меня поддержал.)

Остальные траулеры шли цепочкой сзади. Время от времени я оглядывался и проверял, все ли в порядке. В общем-то, я волновался зря — траулерами управляли надежные руки. Тем не менее я бы не поручился, к примеру, за Эрика Фипса: с него станется где-нибудь напротив Якорной Заводи взять да и бросить траулер на скалы, а потом потребовать компенсацию от правительства за то, что оно заставило его плыть по такому сильному течению.

— Здесь нашли утонувшую Шейлу. У нее был пробит череп.

Меня как током ударило.

— Именно так. — Я быстро овладел собой. Наконец-то кто-то хочет поговорить со мной об этом.

— Что? — Перс смотрел на меня с недоумением.

— Она лежала в воде вон там, между корнями деревьев, — ответил я. Полиция сказала, что Шейла, должно быть, свалилась и разбила голову.

— Да, так они сказали, — подтвердил Перс. — Послушайте, профессор. Я извиняюсь. Я не хотел вас обидеть. Наверное, думал вслух. Это со мной бывает. Я знаю, вы не хотите об этом говорить. Я ни в коем разе не хотел вас расстраивать.

— Ничего, Перс, я не расстроился. Прошло полгода; со временем все сглаживается. По мне, лучше поговорить об этом, чем видеть, как все избегают этой темы и жалеют меня.

— Может, оно и так. Да только когда вы начали… ну, в общем, засиживаться каждый вечер в заведении, мы все поняли, что вы, так сказать, топите свое горе. Мы иногда говорим об этом, но все понимают, что не стоит делать это при вас.

— Похоже на то, — признал я и перешел прямо к сути. — Что ты думаешь о смерти Шейлы, Перс?

Он поморщился. Должно быть, его покоробило слово «смерть».

В Риверсайде с годами выработался особый этикет, требующий говорить иносказательно о многих вещах. Поселок наш удаленный и изолированный, если не считать контактов Станции и еженедельных перевозок рыбы на грузовиках. Словами типа «смерть» здесь не пользуются — это считается непристойным. Если хотят сказать что-нибудь неприятное, то прибегают к эвфемизмам.

— Полиция сказала, что это несчастный случай, — пробормотал он.

Я понял еще кое-что. По всей вероятности, они вообще не обсуждали смерть Шейлы. За пять лет я разобрался в обычаях Риверсайда, хотя многого все еще не знаю. В общем, судя по тому, что я знаю об обычаях поселка, разговоров о неожиданной смерти избегают. Эта тема несет печать проклятия. Убийцей может оказаться любой.

Аркадия одержима децентрализацией, и периферийные поселки не очень-то подчиняются правительству. Риверсайд, к примеру, признает власть Комитета поселка, а не Всеаркадийского Совета. Так что отсутствие информации о прошлых приливах не удивляет — пострадавшие прибрежные поселки просто бойкотировали правительственных следователей…

Все рассуждения вылетели у меня из головы, когда траулеры пронеслись между утесами и на угрожающей скорости выскочили из Дельты. Перс боролся с рулевым колесом, и я поймал его укоризненный взгляд — по собственной воле он никогда не отправился бы в такое плавание. Море на подходах к реке усеяно острыми скалами. Многие коварно прячутся всего в нескольких дюймах под поверхностью; при этом никакими буйками они не отмечены, и рыбаки обходят их по памяти.

Правда, уровень воды был в этот момент выше среднего, зато течение вдвое быстрее обычного, так что все маневры приходилось начинать загодя. Сейчас все зависело от капитанов. Любой нуждающийся и ожесточившийся рыбак мог воспользоваться случаем и разбить свой корабль. Мне оставалось лишь беспомощно всматриваться в цепочку стремительно мчавшихся траулеров…

Но я недооценил гипертрофированную гордость этих людей. Цепочка сохранилась, змеей проскользнув между невидимыми препятствиями, которые при подобной скорости запросто могли продрать деревянную обшивку дна. Никто из этих восьми не собирался позориться и ставить под сомнение свое лоцманское мастерство. В одном месте, когда мы прошли высокие скалы, сердце у меня сжалось, потому что траулеры рассыпались во все стороны, как перепуганные овцы; но скоро цепочка восстановилась, и я понял, что каждый капитан знает свой безопасный проход в этом месте и предпочел следовать им, а не доверять лидерству Перса.

— Прошли нормально, профессор.

Хотя я не ожидал увидеть эмоции на его широком лице, Перс улыбался. Я думаю, он волновался не меньше, чем я…

Расслабившись, я следил, как со стороны моря подлетела огромная птица-бульдозер. Ее шея низко изогнулась, и лопатообразный клюв подбирал планктон с поверхности, так что она кормилась на лету. Когда она отклонилась от своего курса, чтобы обогнуть нас, неожиданно разыгралась мгновенная драма. Из воды выпрыгнула чернуга, схватила птицу за шею и потащила ее, трепыхающуюся и бьющую крыльями, в воду. Яростное сражение закончилось тем, что птица-бульдозер вырвалась на свободу, поднялась, крича от страха и боли, развернулась и снова направилась к морю. Это была грозная птица, с внушительными когтями и размахом крыльев, по меньшей мере, футов двенадцать — я никогда раньше не слышал, чтобы чернуги пытались напасть на такую. Я посмотрел на Перса; тот поднял брови и пожал плечами.

— Они и мяучек цапают, — сказал он. — Последнее время они какие-то странные.

Мы повернули налево и направились к месту погрузки, обходя на почтительном расстоянии зону рифов. Течение замедлилось; поверхность воды усеивал вынесенный рекой мусор. Я заметил матрас и пару стульев — кто-то все же умудрился опоздать с эвакуацией, несмотря на все предупреждения…

Наконец мы добрались до стоянки. Умолк мотор, плюхнулся якорь, прогрохотала цепь; мы встали.

Следом подплыли и бросили якорь остальные. Мы разместились под высокими утесами примерно в миле от устья. Наверху, на фоне неба, подобно одинокому часовому, выделялся изящный треножник портального крана. Вскоре на вершине утеса показались сухопутные участники нашей операции. Я узнал Джейн, махавшую нам рукой. Она видела, как мы лавировали между скалами.

Следующий час мы провели, загружая мешки с кормом на траулеры. Управились на удивление быстро. Капитанов охватил азарт. Похоже, теперь они смотрели на это мероприятие как на вызов их искусству мореходов. Сухопутная команда спустила мешки на узкий галечный пляж под скалой, а мы перетаскивали их на траулеры на большом ялике, который я реквизировал для этой цели.

Вскоре заработали лебедки и поднялись, расплескивая воду, якоря. Мы снова пустились в путь, направляясь к загонам. Я начал перешучиваться с Персом, довольный тем, как гладко идет операция. Конечно, не весь месяц будет так удобно, в какие-то дни придется работать по ночам…

У нас было восемь траулеров на шестнадцать загонов. Мы с Персом взяли на себя два самых дальних. Заграждения не были видны из-за взвешенного в воде ила. К счастью, я, предвидя это, заранее привязал в углах каждого загона поплавки на длинных веревках. Эти буйки теперь размечали поверхность моря, так что наша процессия аккуратно пошла между ними, один за другим оставляя траулеры сбрасывать корм, пока и мы не добрались до своего места. Но когда Перс сбавил обороты, сердце у меня упало…

Кругом плавала мертвая рыба.

— В загоне чернуга, — мрачно прокомментировал Перс.

Я уже натягивал подводное снаряжение.

— Вы что, собрались нырять? — возмутился Перс. — Не сходите с ума, профессор. Вода грязная. Вы ничего не увидите, зато чернуга вас учует.

— На это я и рассчитываю, — ответил я. — Иначе до нее не добраться.

Я не дал Персу время на новые протесты, прыгнул за борт, схватил мертвого толстика, обтерся им и нырнул. Последнее, что я увидел озабоченное лицо Перса, склонившегося над планширом; затем стекло маски стало коричневым и непрозрачным, все больше темнея по мере того, как я опускался в холодную воду…

По натуре я трус. Внутренне я оправдываю этот недостаток тем, что трусость — продукт чувствительного и логического воображения. Только дураки храбры. Следовательно, если нужно сделать что-нибудь неприятное — а в морской биологии это случается нередко, — я стараюсь действовать сразу, не раздумывая.

Когда вода стала почти черной, я начал жалеть о своем порыве; но я знал, что так будет. Путь назад был отрезан. Время от времени впереди появлялось темное пятно, сердце куда-то проваливалось, и я сильнее сжимал кинжал. Но, лениво махнув хвостом, мимо проплывал безобидный толстик, и я снова оставался один. Я все поставил на то, что чернуги редки в этих водах и их неожиданное нашествие в Дельте — явление локальное, видимо, связанное каким-то образом с избытком планктона. Хотя, с другой стороны, было известно и другое — чернуги планктоном не питаются…

Если в загоне паслась стая чернуг, я с таким же успехом мог бы сорвать маску и захлебнуться; это было бы менее болезненно…

3

Не знаю, чего я ожидал. Наверное, воображал, что чернуга замрет неясной тенью на границе видимости, измеряя меня взглядом перед быстрой лобовой атакой. Я вытяну левую руку, и хищница бросится на нее, переворачиваясь на спину, а я отдерну руку и в то же время другой рукой всажу в белое брюхо кинжал…

Внезапный удар под коленку захватил меня врасплох, опрокинув и совершенно дезориентировав. Вначале я не почувствовал боли, а словно просто столкнулся с чем-то тяжелым. И только увидев темную струю крови, дугой стелющуюся за ногой, я понял, что меня уже атаковали.

Массивная обтекаемая тень чернуги быстро развернулась. Я сжался в комок, когда, крутясь и демонстрируя открытую пасть, полную острых, как бритва, зубов, и длинное серебристое брюхо, она промчалась мимо… Мой кинжал ударил слишком поздно и неуклюже — я промахнулся.

Зверюга казалась огромной из-за преломления; но даже с поправкой на это экземпляр имел футов восемь в длину.

Она была позади меня. Напрягшись в ожидании страшного укуса (известно, что чернуга способна откусить бедро), я развернулся и понял, что мы всплываем — моей кровью окрашивалась более светлая вода. Чернуга снова атаковала ногу. На сей раз, когда она проносилась мимо, кинжал сработал вовремя, и я увидел тонкий разрез, протянувшийся вдоль брюха. Я снова развернулся лицом к хищнице.

Теперь она приближалась медленно, почти задумчиво, жуя челюстью, словно тренируясь перед решительным ударом; пасть с изогнутыми вниз уголками придавала морде кислое выражение. За чернугой тянулся кровавый след похоже, мой разрез был глубок.

Я оказался не единственным трусом в этом рыбном загоне. Хищница рванулась вперед, разинув пасть и крутясь. Но в последний момент тупой мозг за этими крошечными глазками вспомнил, должно быть, недавнюю боль. У самой моей груди чернуга вильнула в сторону. На этот раз я вонзил кинжал глубоко и распорол брюхо по всей длине, открыв развороченную массу внутренностей, которые вывалились, пока продолжавшее вертеться животное относило течением назад. В бешеных смертельных конвульсиях чернуга запетляла в воде, глотая собственные кишки. Я вдруг понял, что кричу…

Опомнился я уже на поверхности. Кто-то ухватил меня за руки, и планшир пересчитал все мои ребра. Растянувшись на палубе, я открыл глаза и посмотрел в приветливое и участливое лицо Перса.

— Ну, как вы? — спросил он.

Я открыл рот, попытался говорить и не смог — пропал голос. Должно быть, я непрерывно кричал последние несколько минут. Пристыженный, я слабо кивнул.

По настоянию Джейн, ее спустили с утеса, дабы она проводила меня до дому на «Карусели». Меня перевязали нашедшейся на траулере грубой тряпкой, пропахшей соляркой, и Перс считал, что мне следует поскорее показаться доктору. Но уровень воды уже стал слишком низок для больших судов, так что единственной альтернативой «Карусели» являлась поездка в вездеходе на воздушной подушке по ухабистой дороге, причем предварительно пришлось бы затаскивать меня на утес лебедкой, а это нисколько не прельщало.

Перс поплыл с нами, остальные рыбаки отправились на утес, ворча, что им пришлось бросить свои траулеры на открытой стоянке. Пока Перс держал руль, а маленький подвесной мотор изо всех сил боролся с течением, Джейн велела мне лежать спокойно и осмотрела ногу. Она нашла в каюте «Карусели» несколько кусков чистой материи и стала менять грубую повязку Перса, бормоча себе под нос то, что обычно говорят женщины, когда мужчины берутся не за свое дело.

Затем она перенесла свое раздражение с Перса на меня.

— Какой черт тебя дернул, Марк? Чистый идиотизм лезть в пасть чернуге из-за нескольких толстиков.

Перс улыбался, глядя на меня со своего места у руля.

— У него не было выбора, — пояснил он. — Чернуга убила бы всех толстиков в загоне, а потом перешла бы в следующий.

Джейн разбинтовала ногу и увидела мою рану.

— Придется тебя заштопать, — сообщила она, и ее голос странно зазвенел. Ее рука задрожала, и мне пришло в голову, что Джейн не так неуязвима, как старается выглядеть. — Тебя уложат на несколько дней. Она прокусила мышцу насквозь. Боже мой, Марк, неужели ты думаешь, что пара толстиков важнее твоих исследований?

Я ожидал этих слов, но последовавший после них возглас застал меня врасплох.

— И потом, милый, что стало бы со мной, если бы ты погиб?

Я уставился на нее.

— Что ты сказала? — тупо спросил я.

— Я сказала: неужели ты думаешь, что несколько рыбешек важнее твоей работы? — язвительно ответила Джейн.

— Я имею в виду… После этого ты ничего не сказала?.. Мне показалось, что ты меня назвала…

Я не мог повторить ее слова — слишком уж нелепо они бы прозвучали.

«У меня кружится голова от потери крови», — решил я.

Как приятно валяться в постели по распоряжению доктора! Конечно, для приличия ты какое-то время вяло сопротивляешься. Диалог всегда стандартный. Нерешительные протесты пациента — у него много работы, его болезнь или рана не тяжелые, ему уже лучше — опровергаются полушутливыми зловещими докторскими угрозами ампутации или пневмонии, смотря по обстоятельствам. После чего врач уходит с сознанием выполненного долга, а пациент облегченно вздыхает, оттого что переложил ответственность на плечи специалиста. Доктор, который регулярно предписывает пациентам постельный режим, уйдет в отставку богатым и популярным.

К сожалению, следует отметить, что радость длится недолго, и неблагодарный больной вскоре начинает скучать и тяготиться вниманием и заботой, которыми окружают его добровольные сиделки. К трем часам следующего дня я успел насладиться шумным скандалом со старухой Энни, матерью Перса Уолтерса, из-за того, что она не поспешила с пивом, когда я для привлечения внимания постучал по полу ручкой метлы.

Энни слегка глуховата и со странностями. В течение короткого времени, пока она за мной присматривала, она вела себя так, будто где-то вычитала, что прикованные к постели мужчины подвержены приступам неконтролируемого сексуального возбуждения. Старушка старалась держаться подальше от меня и, передав стакан с пивом на вытянутой руке, тут же быстро ретировалась, наверно, чтобы я не успел овладеть ею. Энни, должно быть, за семьдесят.

Она оставила свой временный неоплачиваемый пост через шесть часов после начала дежурства. Ее прощальная угроза, не слишком испугавшая меня, заключалась в том, что она пришлет Джейн присматривать за мной. Уж Джейн-то, дескать, не станет терпеть такие глупости. Она прямиком отошлет меня в лазарет на Станцию, где есть санитары, которым платят за то, чтобы они терпели всякие выходки.

Через десять минут после своего прибытия Джейн, вопреки советам доктора, моим слабым возражениям и предполагаемой угрозе сексуального нападения, вытащила меня из постели, отвела в пижаме вниз и усадила в кресло на расстояние вытянутой руки от холодильника. В ее оправдание могу сказать, что она подставила мне под ногу скамеечку.

Затем она сменила повязку, так низко склонившись над моей ногой, что я мог заглянуть ей за пазуху до пупа. Выпрямившись, она перехватила мой взгляд, сообщила, что людям с потерей крови возбуждаться вредно, и дополнительно проинформировала, что не готова рисковать репутацией, оставаясь в одном доме с таким развратным стариком, как я. После чего ушла, весьма нетактично посмеиваясь, невзирая на мое состояние здоровья. Она сообщила, что вернется вечером, а до того времени я могу позаботиться о себе сам. Я вспомнил, что за свое короткое посещение она трижды назвала меня развратным стариком. Это становилось у нее манией.

Откинувшись на спинку кресла, я попробовал проанализировать ощущение слабого разочарования по поводу ее ухода, и мои мысли вернулись к необыкновенной галлюцинации, которую я пережил накануне в лодке. Слова, которые, как мне показалось, я услышал, могла бы произнести Шейла больше года назад, когда я чинил прореху в одном из заграждений. Работа продлилась дольше, чем я ожидал, и когда я наконец выплыл на поверхность, Шейла смотрела на меня с кубрика «Карусели»; ее длинные волосы свисали, а в глазах стояли слезы. Я вскарабкался на борт и крепко обнял ее, но она еще долго дрожала…

Фразу, которая мне послышалась, могла бы сказать Шейла, но не Джейн. Обласканная вниманием двух моих младших коллег и многих местных юношей, Джейн пользовалась популярностью в Риверсайде и жила в свое удовольствие, очевидно, мало задумываясь о будущем. Она никогда не оставалась в долгу и при случае могла отбрить любого. И все же, несмотря на ее кажущуюся развязность, я подозревал, что Джейн еще девственница…

Мои размышления прервал стук в дверь. Я прокричал, что не заперто, и вошел Артур Дженкинс, двигаясь неловко, как любой больничный посетитель. И как любой пациент, я первым делом посмотрел, что он принес. Артур принес упакованную бутылку.

— Бренди, — сообщил он, разворачивая бумагу и ставя бутылку на стол рядом со мной. — Где у тебя стаканы?

Очевидно, бренди предназначалось не одному мне.

Я указал на сервант. Артур нашел две маленькие кружки, задумчиво посмотрел на них, потом наполнил и сел рядом со мной.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Мы обменялись традиционными фальшивыми замечаниями и замолчали. Он уставился в потолок, а я рассматривал свою ногу. Наконец он откашлялся и заговорил:

— Так вот, Марк. Насчет случая с тобой. Я еще не слышал подробного отчета.

Я рассказал, что произошло, и он внимательно слушал, глядя на свои руки, словно жалел, что не захватил блокнот.

— А при нормальных обстоятельствах ты бы сделал что-нибудь подобное? спросил Артур, когда я закончил.

— Это были нормальные обстоятельства.

Он удивился.

— Ты хочешь сказать, что имеешь обыкновение нырять среди чернуг?

Я понял, к чему он клонит.

— К твоему феномену это не имеет отношения, — заверил я. — Ко мне и раньше врывались чернуги; заграждение — это всего лишь тонкая нейлоновая сеть с грузилами и якорями на дне и пустотелыми поплавками наверху. Случается, что чернуга разрывает сеть и заплывает в загон. Обычно проблем не возникает — вода прозрачная, и я могу воспользоваться гарпунным ружьем. Нет, Артур, если ты надеешься, что луны свели меня с ума, то зря теряешь время.

— Э-э-э… — Его голос выдавал разочарование. — Тем не менее в поселке что-то происходит. Было два случая неспровоцированных нападений.

— Я ничего не слышал.

— Естественно. Ты сейчас немного оторван. Оба случая произошли вчера вечером. Во-первых, по дороге домой избили управляющего «Клубом».

— Джона? — Я удивился. — Надеюсь, паршивца, который это сделал, поймали?

— Поймали. Собственно, он и не пытался сбежать — просто стоял, ковыряя ботинком землю, пока его не увели.

— Кто это был?

— Уилл Джексон, рыбак. Ты когда-нибудь слышал, чтобы он проявлял к Джону какую-то враждебность?

Я подумал.

— Насколько мне известно, нет. Скорее наоборот: Джон недолюбливал Уилла, но никогда этого не показывал. В конце концов, Уилл хороший клиент, а работа Джона наполовину заключается в том, чтобы скрывать от клиентов свои чувства. Наверно, когда ты находишься за стойкой, люди довольно часто действуют тебе на нервы, но Джон никогда не сказал бы этого в лицо… Он как-то говорил мне, что Уилл, увидевший молоденькую девчонку, напоминает ему голодную чернугу. В общем, Уилл — нахальный тип, но Джон никогда не позволил бы себе никаких высказываний на работе.

Уилл Джексон — один из самых неприятных независимых колонистов. Средних лет, худой, но жилистый, всегда в шляпе, с гордой прямой осанкой, не соответствующей мешковатому, обтрепанному одеянию. Он и сидит так же — с прямой спиной, словно у него ребра в гипсе — и вечно разглагольствует о недостатках своих товарищей и аппетитности молодых девчонок.

— Другой случай тоже странный, — продолжал Артур. — По-видимому, Пол Блейк ударил по лицу Дженет Кокс во время свидания на берегу.

Я кашлянул.

— В этом нет ничего странного. Пол — невоспитанный юный хам. Любая девчонка, встречаясь с ним, рискует. Но они все равно встречаются с ним, потому что он красивый парень и у его отца целое состояние.

Эзра Блейк — самый крупный землевладелец в округе.

— Я видел юного Блейка, и девицу тоже. Блейк сказал буквально следующее: девица охотилась за его деньгами, и это его разозлило.

— Она сообщила ему что-нибудь вроде того, что беременна?

— Нет. Она клянется, что вообще ничего не говорила. Они просто стояли. Пол рассказывал, представь себе, об отцовской ферме, она слушала, и вдруг он на нее обрушился.

— Вероятно, она не проявила достаточную заинтересованность. Насколько я знаю Дженет, она хотела чего-нибудь более живого, ей стало скучно и это как-то проявилось. Пол парень хвастливый, и невнимание могло его разозлить. Что говорит он?

Артур поколебался.

— Почти ничего. Я не могу заставить его разговориться. Он просто заявляет, что терпеть не может вымогательниц.

— Я тоже, — рассмеялся я. — Она получила по заслугам. Тебе придется оставить это дело. Ты ищешь тайны там, где их нет, Артур.

Он меланхолично наполнил кружки еще раз.

— Ты когда-нибудь задумывался, как мало мы знаем об этой планете, Марк? — спросил он. — Мы пробыли здесь сто тридцать лет и все это время было столько работы, столько усилий тратилось просто на выживание, на то, чтобы сделать ее пригодной для жизни, расчистить почву, создать сельское хозяйство и промышленность, что не оставалось времени для исследований. Когда я прибыл сюда, меня поразила скудость архивов. Мы ничего не нашли. Ничего. Это почти пугает.

Из Артура вышел бы хороший актер.

— Я многое обнаружил, — напомнил я.

— В своей узкой области — безусловно. Не обижайся, у меня тоже узкая специализация, и я здесь совсем недавно, так что нашел меньше, чем ты. Мое дело — разум людей и их реакция на окружение. Я все время делаю одну и ту же ошибку — постоянно применяю земной подход. Черт возьми, аркадийское правительство выписало меня прямо с Земли, чтобы присматривать за делами во время этого феномена. Какие еще подходы я могу применять? И теперь я чувствую, что дело принимает скверный оборот, но не знаю, что предпринять.

— Тебе повезло, что не приходится работать с инопланетным разумом.

— А ты знаешь, что сильнее всего меня разочаровало именно это? Еще на Земле, впервые услышав об Аркадии, я подумал, что, быть может, смогу подвергнуть психоанализу нечто фантастическое. Потом я прочитал имеющиеся отчеты… Черт возьми, это место походит на Землю юрского периода, за исключением того, что здесь очень мало хищников. Хотя бы один динозавр на задворках! Но нет. Несколько травоядных млекопитающих, птицы, безобидные растения, не считая липучек. Никаких крупных хищников. Я полагаю, из-за этого ее и выбрали для колонизации. Ничего необычного, кроме людей, которые каждые пятьдесят два года становятся одержимыми.

— Это как раз и интересно для тебя.

— Там не за что зацепиться. Представь, ты вдруг ударил меня и говоришь, что сделал это, потому что тебе так захотелось. Но почему тебе этого захотелось? Ты не можешь ответить. Или говоришь, что ударил меня, потому что тебе не понравились мои взгляды. Но зачем бить сейчас, если ты раньше никогда этого не делал? Потому что все шесть лун Аркадии собрались вместе? В этом нет смысла. Боже!

Он в отчаянии всплеснул руками, причем в опасной близости от моей повязки.

— Потише, Артур. — Я отодвинул ногу. — Если ты собираешься продолжать в том же духе, то сам станешь одержимым, а колонисты будут над тобой смеяться. Психиатр, исцелися сам. Почему бы просто не подождать и не посмотреть, что произойдет?

— Я думаю, это уже началось. Сколько, по-твоему, мне ждать? Двести лет? Когда прибрежное население составит миллионы, бунтующие каждые пятьдесят два года?

Да, это была неприятная мысль. Я стал с нетерпением ожидать Джейн как некое олицетворение здравого смысла. Потом я вспомнил кое-что из сказанного Артуром. На Аркадии не было никаких крупных хищников.

Пока не прибыл Человек…

4

Через пять дней я уже ковылял по дому без посторонней помощи. Столь быстрое улучшение наступило благодаря безжалостной терапии Джейн. Эта милая девушка обращалась ко мне не терпящим возражений тоном армейского сержанта и насильно поднимала с постели, не выказывая ни малейших признаков женской доброты. Мало того, она объявила, что завтра поведет меня на прогулку «подышать свежим воздухом».

Напрасно я протестовал против насилия над личностью, напрасно доказывал, что моим легким полезнее дым сигарет и что поэтическая бледность у меня не от потери крови, а от природы. Джейн ничего не желала слушать. Она заявила, что если я завтра не встану и не оденусь для прогулки, она прекращает службу, как это сделала старая Энни, и предоставляет меня своей участи.

За время моего заточения поступило несколько сообщений о новых беспорядках в поселке. Похоже, нас захлестывала волна преступлений. Несколько раз заглядывал Артур Дженкинс, причем раз от раза вид его становился все более озабоченным, а Перс Уолтерс рассказал о драке в «Клубе», которая, совсем как в старинных земных вестернах, началась с непонятно отчего разразившегося скандала в баре и вскоре распространилась на все заведение. Странно, но почему-то все описания этих инцидентов исходили только от свидетелей или жертв; агрессоры оказывались удивительно скрытными и не могли объяснить свои действия.

Один загадочный случай произошел в моем собственном доме. Не знаю, имел ли он отношение к остальным инцидентам, но вполне возможно, что имел.

На четвертый день ко мне зашел коммивояжер. Поначалу я подумал, что это еще один наблюдатель от правительства, — у риверсайдцев уже начал формироваться некий комплекс поднадзорности. Но он оказался представителем новой фирмы из Премьер-сити, которая изготовляла дезодоранты — освежители воздуха. Чтобы отравить атмосферу тошнотворно-приторным ароматом, достаточно только потянуть за ленточку на бутылке.

Поначалу коммивояжер не признался, чем занимается, а просто сел и стал принюхиваться. Поскольку он обладал крысиной мордочкой с острым носом, это выглядело естественно, и я тоже начал принюхиваться. Но тут он открыл чемодан и достал оттуда не опросник, как я ожидал, а бутылку с ленточкой. Он поставил ее на стол рядом со мной, дернул за ленточку и с облегченным видом перестал принюхиваться. Странно, что он вообще не задохнулся от поднявшейся вони.

После этого он предложил мне купить дюжину бутылок, а то и целую упаковку (двенадцать дюжин), по сниженной цене. Он объяснил, что одной бутылки хватит на три месяца и что средство «разгонит эти неприятные больничные запахи». Оно очень концентрированное, заверил он меня без всякой необходимости. Его в больших количествах использовали в «Клубе», а зайти ко мне ему посоветовала рыжеволосая юная леди, которую он встретил в баре.

Я немного рассердился и попытался встать.

Он пробормотал что-то о выгодах приобретения упаковки (как я подсчитал, запаса на тридцать шесть лет), затем умолк и вытаращил на меня глаза. Такой маленький человечек — я был выше на несколько дюймов. Вдруг ни с того ни с сего губы его задрожали, он побледнел, судорожно закрыл локтем лицо, как от удара, заскулил — тоненько и пронзительно, — быстро развернулся и, сжавшись, словно ожидал пули в спину, вылетел за дверь. Я услышал, как его ботинки простучали по дороге, и наступила тишина.

В растерянности я снова сел. На столе так и остался лежать раскрытый чемодан. Потом его отнесла коммивояжеру Джейн.

Итак, Джейн явилась после ленча в брюках, свитере и ботинках на толстой подошве — образцовая девушка, собравшаяся в поход. Я уже оделся, и мы отправились вниз по склону к мостику, соединяющему берега у начала Дельты.

Джейн все время улыбалась, поглядывая на меня; кажется, ее веселила моя хромота. Вскоре она взяла меня за руку и при этом назвала по-новому, впрочем, ничуть не краше прежнего — «дедушкой».

За те дни, что я выпал из обращения, приливы с отливами поменялись местами, поэтому мост, к счастью, находился над водой. Правда, его покрыл слой ила, а роща кинжальников неподалеку и вовсе пришла в жалкое состояние. Деревья стояли мокрые и грязные, а нижние ветки и шипы сплошь залепило илом. С деревьев гирляндами свисали водоросли и всякий плавучий мусор. Да и домики выглядели не лучше. Я подумал, что их не скоро удастся привести в жилой вид, когда кончатся приливы. Сначала они несколько недель будут сохнуть, потом их придется заново красить, что обойдется недешево, хотя нас и заверили, что правительство всем выплатит компенсацию.

Конечно, хотелось бы верить. Однако, подобно большинству правительств Галактики, наш Всеаркадийский Совет отнюдь не славился выполнением обещаний, данных в чрезвычайных обстоятельствах.

Перейдя мост, мы начали подниматься по тропинке, ведущей наверх и вправо — к дороге на Мыс. Я и не воображал, что смогу дойти до самого Мыса, как бы ни хотелось мне удостовериться, что без меня работа по подкормке рыб проходит гладко. Перс Уолтерс заменил меня и ежедневно докладывал, что все в порядке. Я надеялся, что он говорит правду. Перс хороший человек, и я чувствовал, что ради моего спокойствия он мог сказать все, что угодно.

После моста примерно четверть мили дорога шла лугом. В этих местах разбросано несколько домиков. Они принадлежат людям, которым хочется жить по другую сторону реки — подальше от сутолоки Риверсайда. Теперь домики опустели, а их владельцев, очень этим недовольных, заставили переехать на время в верхний поселок. Для беженцев благодарность вообще не характерна.

За лугом начинается лесистый район, доходящий до самого Мыса. Среди деревьев, похожих на араукарии, кое-где встречаются группы древних хвойных или еще более примитивные растения — липучки. Своими ветками, вернее, щупальцами, они ловят бабочек, «воздушных змеев» и других летающих и ползающих насекомых; известны случаи, когда они хватали мохнатиков. Джед Спарк рассказывал легенды о том, что они нападали на маленьких детей, но в этом я сомневаюсь. В мое время такого точно не случалось.

Подумав о мохнатиках, я вспомнил об Алане Фипсе и поинтересовался у Джейн, как продвигается ее роман.

— Он хочет, чтобы мы обручились, — ответила она. — Мы отмечали сегодня утром в «Клубе».

— Поздравляю.

— Преждевременно, дедушка. Я не дала согласия. Просто мы были в «Клубе», а этот повод не хуже других. Подходящее время, подходящее место и подходящий парень. Твои мысли текут прямолинейно, как вода по руслу… И такие же грязные, — добавила она безо всякой на то причины. — Отмечать можно и просто так.

— А-а. — Я немножко подумал. — Что ж, надеюсь, со временем вы будете очень счастливы, — добавил я официально.

— Ты потеряешь дочку. Тебя это не трогает?

— Я никогда не собирался изображать твоего папашу… Он, наверно, обещал подарить тебе шубку из мохнатиков.

— Собственно, я напросилась. Это предлог отложить помолвку. Чтобы подобрать одинаковые шкурки, уйдет уйма времени, и ему придется переловить целую кучу… — Джейн запнулась и с испугом взглянула на меня. — Ты бессовестный негодяй, Марк! — объявила она.

— Послушай теперь меня, Джейн, — серьезно начал я. — Мохнатики охраняются законом. Я подозреваю, что молодой Фипс ставит на них ловушки. Этак, глуша рыбу и ставя ловушки на зверей, он скоро уничтожит природу в округе. И если его поймает миссис Эрншоу…

Миссис Эрншоу является президентом Риверсайдскога Общества защиты наших бессловесных друзей. Сама она далеко не бессловесна, и ей удалось пробить многочисленные постановления в пользу Общества, а некоторых нарушителей Акта о защите и охране природы даже удалось засадить в тюрьму. Миссис Эрншоу не очень популярна. Тем не менее я согласен с ее принципами.

— Мохнатиков полным-полно, — мрачно пробормотала Джейн.

— Это сейчас. Ты когда-нибудь читала о том, что случилось на Земле? Столетия ничем не ограниченной охоты, ловушек, отравленных приманок; города, дороги и сельское хозяйство наступали на природу; никому не было дела до сокращения популяций многих животных, пока не оказалось поздно. Тогда стали убаюкивать совесть, создавая заповедники или пытаясь разводить тигров в зоопарке. Но в заповедниках ничего-не получалось с экологией, а тигры стеснялись размножаться в железобетонных загонах, на виду у публики и все вымерли. Сейчас на Земле сохранился только один вид диких животных.

— Какой?

— Крыса. Она, конечно, под охраной.

— Я сожалею, папочка. Я поговорю с Аланом и отменю заказ.

— Он может купить шубку на звероферме.

— Это дорого, и теперь я вообще не хочу никакой шубки.

— В таком случае, может, тебе следует подцепить Пола Блейка?

— Я еще не настолько отчаялась.

Разговор угас, и я почувствовал, что любое новое мое замечание усугубит ситуацию. К счастью, кое-что нас отвлекло.

— Посмотри! — воскликнула Джейн.

Дорога до самого Мыса шла по гребню; мы находились на огромном скалистом хребте, который справа круто обрывался к Якорной Заводи и к реке. Несколько редких деревьев цеплялись корнями за гранит. На толстой ветке одного из них висел на коротких лапах мохнатик. Он смотрел на нас через плечо коричневыми глазами-пуговицами.

— Они милые, — сказала Джейн. — Я бы не хотела, чтобы они вымерли.

— Беда в том, что они слишком медленно передвигаются и слишком медленно размножаются, — ответил я. — У них не было естественных врагов, пока здесь не появился Человек…

Мой взгляд переключился со зверька на воду.

Колючие деревья окружали Якорную Заводь. Темнело, и вода за нагромождением валунов казалась холодной, угрожающе-глубокой и таинственной. Здесь мы любили гулять с Шейлой; она болтала и размахивала своей желтой сумкой на длинном ремне; при ходьбе сумка хлопала ее по сильным соблазнительным ногам и вечно мешала, когда мы останавливались поцеловаться… И когда мы целовались, я гладил ее шею и пропускал между пальцами длинные шелковые волосы; а она часто дышала и крепко обнимала меня… Ее нашли плавающей лицом вниз в Якорной Заводи, а чудесные длинные волосы потемнели от ила и разошлись у краев чудовищной раны на затылке…

— Марк. Не надо.

— Прости… — Я с трудом отогнал воспоминания. Джейн страдальчески смотрела на меня. — Наверно, нам не стоило приходить сюда.

— Ты до сих пор не веришь в несчастный случай, да?

— Я не понимаю, как это могло случиться. Она никак не могла упасть, во всяком случае, отсюда. С какой стати? Дорога широкая.

— Может быть, оступилась в темноте?

— Что ей было делать здесь в темноте? Если бы только они могли установить… установить время смерти…

Я почувствовал тошноту. Время смерти не сумели установить, потому что она слишком долго пробыла в воде…

Джейн отвернулась с выражением отчаяния на лице. Я почувствовал, что веду себя нечестно по отношению к девушке. Ей ведь было не легче. Несколько лет, с тех пор как их родители утонули, дом вела деловитая и уравновешенная Шейла, и вот Джейн осталась совсем одна.

Вдруг она протянула руку.

— Ты только посмотри!

Мохнатик, проявляя необычную активность, подпрыгивал на ветке, глядя в нашу сторону. Убедившись, что привлек мое внимание, он полез вверх по стволу и исчез в круглом дупле — типичном гнезде мохнатиков. Вскоре он снова появился с какой-то ношей, причем она все время застревала, и он дергал за что-то вроде ремешка, пища от напряжения. Внезапно зверек преодолел препятствие, сполз по стволу и с глухим шлепком приземлился. Не отрывая взгляда от моих глаз, мохнатик начал осторожно приближаться к нам, волоча за собой яркий предмет.

Сумочку Шейлы…

— Боже! — вырвалось у меня.

Я бросился вперед, а мохнатик отступил к дереву и снова забрался на ветку. Я нагнулся, поднял трясущимися руками сумочку и повернулся к Джейн; она смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Как это?..

— Не знаю. Здесь происходит что-то странное.

Я посмотрел по сторонам. В сгущавшихся сумерках угрожающе чернели деревья. Их ветви, согнутые западными ветрами, жадно тянулись к нам. Внизу зловеще фосфоресцировала река. В жуткой пасти Якорной Заводи закручивалось мерцающей лентой голубое свечение, напоминая спиральную туманность. Я почувствовал, что меня влечет к этому озеру мерцающего огня… Пролетел «воздушный змей»; тонкая паутинка коснулась моего лица, я вздрогнул и нервно смахнул с себя эти светящиеся нити.

— Мне страшно, Марк, идем отсюда скорее. — Рука Джейн обхватила меня за талию; Джейн дрожала, но глядела на реку как загипнотизированная. — Ты тоже это чувствуешь?

И я вдруг понял, что чувствую не только собственную тревогу. Я ощутил трепет Джейн как свой, холодные белые иглы страха вонзились в мой мозг, и я тоже задрожал. Сердце застучало. Мы смотрели на светящийся сапфировый водоворот, и Джейн тихо плакала у моего уха…

Я с усилием отвел взгляд и схватил Джейн за руку. Мы заковыляли по дороге к поселку. Умом мы понимали, что надо спешить, но ноги точно свинцом налились, и все это время нам казалось, что Якорная Заводь зовет нас остаться и разделить ее ужас…

Кое-как добрались мы до моста, кое-как вскарабкались на гору к моему домику и ввалились в дверь. Мы захлопнули ее за собой, зажгли все лампы и встали, глядя друг на друга и моргая от утешительно яркого света в нормальной знакомой комнате.

Потом Джейн повалилась в кресло, а я занялся поисками стаканов для бренди, пока она сидела, время от времени нервно вздыхая. Потом я тоже сел и постепенно начал ощущать болезненную пульсацию в ноге. Я поудобнее устроил ногу на стуле и ослабил повязку. Джейн потягивала бренди, глядя перед собой отсутствующим взглядом.

Наконец я решился заговорить:

— Джейн?

— Да? — Она вопросительно посмотрела на меня.

— С тобой когда-нибудь случалось такое? Ты, наверно, не раз гуляла там по вечерам.

Эта дорога славилась как место прогулок влюбленных.

— Никогда.

— Скажи, что ты почувствовала сегодня.

Ее лицо побледнело от напряжения.

— Мне было страшно, и я знала, что тебе тоже страшно, и от этого мне становилось еще страшнее. Заводь все время… все время как бы притягивала меня; и мне было не только страшно, но и ужасно грустно. Как будто настал конец света… И в то же время как будто начиналось что-то новое и жуткое. Что-то совершенно неизвестное. Совсем чужое. Словцо вдруг оказалось, что я ничего ни о чем не знаю. Словно я прямо в эти минуты рождалась в незнакомом мире…

Как будто настал конец света… Мне вспомнился наш разговор несколько дней назад. Мы говорили о заходе последней луны, и Джейн сказала, что это напоминает ей конец света… А я подумал, что у нее слишком богатое воображение. Теперь мне так не казалось. Теперь я не знал, могу ли доверять собственному воображению…

Не решаясь продолжить, Джейн вглядывалась в мое лицо.

— Меня ужасно тянуло к Заводи, — наконец призналась она. — Так тянуло, что, будь я одна, скорее всего, я не смогла бы сопротивляться.

— Я тоже это чувствовал.

После долгого молчания она произнесла то, о чем думали мы оба:

— Марк, ты не думаешь, что именно это случилось с Шейлой?

5

Существо, именуемое человеком разумным, на самом деле не способно контролировать свои мысли. Случайный толчок может дать начало движению, которое неудержимо, подобно неуправляемому железнодорожному составу, помчит тебя к неминуемой катастрофе, и когда она разразится, ландшафт памяти окажется необратимо изуродован крушением идеалов.

Что и произошло со мной, когда после ухода Джейн я вывалил на стол содержимое сумки Шейлы.

Мы попросту забыли об этой сумке. Я бросил ее на пол, как только мы вошли, и Джейн ни разу о ней не вспомнила. Удивительно, что я вообще не потерял ее во время нашего панического бегства от Заводи.

Но вот дверь за Джейн закрылась, и постепенно я осознал, что смотрю на сумку. Она лежала на коврике у двери. Я поднял ее, размышляя, не вернуть ли Джейн, но передумал. Не стоило терзать ее разбором вещей Шейлы. Поэтому я в одиночестве уселся за стол и начал рассматривать эту жалкую отсыревшую кучку; в сознании непрошенно возникло слово «феномены»: мне стало казаться, что Шейла где-то рядом.

Передо мной лежали обычные предметы — губная помада, пудреница, гребешок, всякие использованные билеты, заколки, несколько старых писем, маленький кошелек с мелочью. И туго свернутый комок тонкой одежды.

Я развернул его. Сильно поношенные мужская нейлоновая майка и спортивные трусы…

Это было все равно, что застать любовника в постели жены. Кощунство в священном месте. Напрасно пытался я уговорить себя, что еще ничего не известно; мой разум уже сделал далеко идущие выводы, и я не мог их опровергнуть. Майка и трусы в сумке слишком явно намекали на близкие отношения с их владельцем…

Я лежал в постели, а мысли кружились вокруг бесспорного факта. Я так и видел перед собой всю сцену. Завязка: Шейла и этот мужчина прогуливаются возможно, рука об руку — по тропинке влюбленных. Вот они приходят на удобное место. Он торопливо раздевается; земля влажная, и Шейла кладет его одежду в свою сумку.

Она тоже собирается раздеться, но при виде его наготы вдруг решает подразнить его, смеется и убегает. Далее он устремляется за ней; следует сцена эротического преследования… В воображении я слышал их смех, видел, как они гоняются друг за другом по освещенному луной хребту. Вот он почти нагнал ее. Она увернулась, вскочила на гранитный валун и стоит, насмешливо покачивая сумкой, а он отчаянно пытается дотянуться. Возможно, он схватил ее за лодыжку…

Тут она потеряла равновесие, упала и покатилась по склону, ударяясь о камни. На скалах потом нашли следы крови… Мужчина спустился вниз, нашел ее в воде, увидел рану на голове, перепугался, начал лихорадочно искать сумку, не нашел и прокрался в спящий поселок голым…

В моей теории имелись пробелы, но я устал, пережил сильный шок и был достаточно низок, чтобы поверить в худшее. Перед тем как погрузиться в сон, я вновь и вновь перебирал все те же неумолимые факты.

С какой другой целью Шейла могла прогуливаться по этой дороге ночью?

Чем еще можно объяснить, что у нее в сумке оказалось мужское белье?

Как иначе она могла свалиться с широкой безопасной дороги?

От всего этого мне делалось дурно. Я больше не винил неизвестного мужчину. Я уже не искал убийцу — это был несчастный случай. Я уснул, возненавидев память о Шейле…

Я спал слишком долго и проснулся с неприятным привкусом во рту. Встал, оделся, сварил себе чашку кофе, собрал вещи Шейлы и засунул их обратно в сумку, собираясь отнести ее в полицию. Они, конечно, заинтересуются и возобновят дело.

Потом я засомневался… Мне, пожалуй, не хотелось, чтобы дело возобновили. Не хотелось демонстрировать полиции майку и трусы. Не хотелось признаваться, что эти вещи лежали в сумке Шейлы. Мне была ненавистна перспектива стать объектом всеобщего показного сочувствия и тайного любопытства, когда откроется, что за несколько дней до свадьбы моя девушка встречалась с другим.

Между прочим, Джейн еще не знала, что лежало в сумке. Я мог просто вручить сумку полицейскому Кларку, а вопрос о мужской одежде не поднимать, раз уж я пришел к выводу, что это не убийство. Я сунул майку и трусы в ящик, закрыл сумку и вышел из дому.

Спустившись по склону и завернув за угол, я обнаружил, что на берегу собралась большая толпа. Слышался разговор на повышенных тонах, и я прибавил шагу, подумав, уж не начинается ли тот полномасштабный бунт, который предсказывал Артур Дженкинс. В горле стоял комок. Последние события выбили меня из колеи, и я готов был верить худшему обо всем и обо всех.

Первым меня заметил — и тут же подозвал — Перс Уолтерс. Все головы повернулись в мою сторону, ожесточенный спор прекратился. При всем своем предубеждении против Станции, независимые колонисты иногда прислушиваются к моим советам по вопросам рыбной ловли. Наверно, дело в знании мной моря: они уважают человека, которой знает больше, чем они сами.

В середине толпы, опираясь на свою трость, стоял багровый от гнева Джед Спарк. Я заметил его внука Джима и двух других молодых хулиганов — Тома Минти и Билла Йонга. Джейн тоже стояла там рядом с Аланом Фипсом. Молодой Пол Блейк наблюдал за событиями со снисходительным любопытством. Эрик Фипс являлся центром группы, собравшейся возле большого грузовика, на котором лежали две резиновые лодки и свернутая сеть. Кларк, конечно, отсутствовал. К счастью, не было никого из моих людей со Станции.

— Что случилось, Перс? — спросил я.

Он уставился на мою руку.

— Это сумка Шейлы, — медленно выговорил он. — Я узнал бы ее где угодно.

Всеобщее внимание неожиданно переключилось на сумку. Я подумал: неизвестный мужчина тоже в этой толпе. Я пристально всмотрелся в лица. Они выражали удивление и что-то похожее на страх. Трое юношей — Минти, Спарк и Йонг — смотрели широко открытыми глазами. Суеверный ужас или нездоровый интерес на этих лицах легко можно было принять за выражение вины.

— Я нашел ее вчера вечером, — сказал я. — Ничего интересного там нет, но я решил, что лучше отнести ее в полицию. — Я оставил эту тему и снова спросил: — Что здесь происходит?

Перс встал рядом со мной и начал рассуждать тоном адвоката, защищающего безнадежное дело.

— Я спрашиваю вас, профессор, — произнес он, — разве это справедливо? Разве это честно? Мы не можем пользоваться своими траулерами. Вы их у нас забрали — и правильно, учитывая чрезвычайные обстоятельства, — добавил он поспешно. — Мы платим речной налог, мы платим за лицензию на рыбную ловлю. Мы живем рыбной ловлей, и закон говорит, что ею нельзя заниматься без лицензии. Нам это не нравится — мы считаем реку своей собственностью, — но мы платим. Разве не так, парни?

Общий гул одобрения.

— Так вы согласны, что это несправедливо, профессор?

— Что несправедливо? — я не уловил сути.

Крупный мужчина в грязной рубашке пробился через толпу и встал передо мной, воинственно уперев руки в бока.

— Кажется, вы здесь главный, — начал он, — так что я изложу факты. Тогда вы, может, скажете этим, чтоб убрались с дороги и не мешали нам заниматься делом.

— Это зависит от фактов. — Мне совсем не нравилось положение, в котором я оказался. Этот человек держался уверенно, но независимые колонисты ожидали от меня поддержки.

— Мы приехали сюда из Инчтауна. — (Возглас из толпы: «И можете убираться обратно!») — И мы бы не поехали за пятьдесят миль, если бы не знали точно свои права. Мы проверили. Для того, чем мы займемся, лицензия не нужна.

— А чем вы займетесь? — терпеливо спросил я.

— Протралим реку, чтобы выловить планктон. Планктон здесь густой, как каша. Нам хорошо заплатят на фабрике в Инчтауне. Ведь на планктон не нужна лицензия, обычно с ним невыгодно возиться. Для толстиков лицензия нужна, а для планктона нет.

Он подчеркивал каждый пункт, тыча толстым указательным пальцем мне в грудь. Он был прав.

— Вы своей сетью и толстиков поймаете, — заметил я. — У вас же частая сеть; вы поймаете все, что плавает.

— Толстиков? — Он хохотнул. — Когда в воде столько чернуг? Ни одного шанса… Я вам скажу, что сделаю. За каждого толстика, которого я поймаю, я внесу в церковный фонд пятьдесят аркадов. Справедливо?

Пожертвование на церковь — заведомо выигрышный ход; всякие возражения после этого выглядят неблагородно.

— Вам потребуется много наличности, чтобы заплатить штраф, — слабо возразил я.

— Значит, решено… — Он воспринял мое замечание как согласие. Джордж! Выгружай!

Он пошел к грузовику, не обращая внимания на недовольный ропот.

— Зря вы ему разрешили, профессор, — запротестовал Перс.

— Извини, мы ничего не можем сделать. И вообще, это неважно. Планктон нам не нужен. Забудем об этом.

Я почувствовал, что мои акции упали. Людям казалось, что я должен как-то остановить чужаков.

Через несколько минут показался Кларк, и недовольные мной рыбаки насели на него. Хотя его мнение совпало с моим, это меня не реабилитировало. В их глазах я остался человеком, давшим зеленый свет ловцам планктона.

Как бы то ни было, я вручил Кларку сумку Шейлы, и мы пошли по набережной посмотреть, как пойдут у приезжих дела.

В считанные минуты, пользуясь баллоном со сжатым воздухом, они надули две лодки, побросали в них сети, закрепили на транцах подвесные моторы — и ярко-желтые катера с рычанием поплыли вниз по течению.

— Ну что, — послышался голос рядом со мной, — пока что кризисы удается предотвращать?

— А, доброе утро, Артур. Пришел посмотреть на представление?

Артур Дженкинс отвел меня в сторонку.

— Странное дело, — спокойно заметил он. — Ты обратил внимание, что условия для драки были идеальные? Риверсайдцы считали, что нарушены их права. Чужаки попирали установленную традицию. И все-таки все закончилось мирно.

— Страсти еще могут накалиться, когда они вернутся.

— Возможно… Я изучил сообщения об инцидентах, происшедших в последнее время. Пока что у нас пятнадцать случаев необъяснимых драк.

— Сколько?

Я остановился. Спор с чужаками, а до этого — вещи, обнаруженные в сумке Шейлы, совершенно вытеснили у меня из головы вчерашнюю вечернюю прогулку. Нужно было рассказать о ней Артуру, даже если я окажусь паникером.

Он слушал очень внимательно. Когда я кончил, он в задумчивости пососал трубку.

— Говоришь, голубое свечение, — повторил он медленно. — Водоворот с гипнотическим эффектом. И ощущение страха. Страх… Может ли страх заставить людей нападать друг на друга? В общем-то, не обязательно. Рассмотрим это дело логически.

— Ну, — рискнул предположить я, — светился, очевидно, планктон миллиарды рачков, попавших в водоворот при быстром отливе из Якорной Заводи. Уже стемнело, Заводь была там самым ярким местом. Возможно, мы слишком долго на нее смотрели?

— Этим можно объяснить гипнотический эффект, но не испуг. Ты сказал, что испытывал страх, потому что Джейн чувствовала то же самое, то есть вы, тем самым, попали во власть кумулятивной обратной связи?

— Верно, но еще мы чувствовали что-то… что-то космическое. Как будто перед нами… — Я нервно сглотнул, пытаясь вспомнить вчерашние ощущения, которые при свете дня, на привычном риверсайдском причале выглядели просто дико. — Как будто перед нами формировалась спиральная туманность. Как будто рождалось нечто новое. Что-то совершенно новое… Знаешь, когда мы с Джейн потом обсуждали это, оба признались, что вряд ли смогли бы устоять поодиночке. Мы даже подумали, что Шейла, если она это увидела, могла в результате упасть с обрыва.

— Шейла? Твоя невеста? Я слышал об этом. Трагический случай… — Артур неуклюже попытался выразить сочувствие.

— Но она не могла это видеть, она… Она умерла шесть месяцев назад.

— Кроме того, ты не веришь в несчастный случай, — заметил Артур со сверхъестественной проницательностью. — Прости, мне не следовало это говорить. Интересно, сколько еще людей думают так же, как ты… Ты случайно не обнаружил какую-нибудь улику в сумке, которую нашел вчера вечером? Я видел, какое впечатление это произвело на местных.

— Там не было ничего интересного, — пробормотал я.

Он пристально посмотрел на меня.

— Надеюсь, если там что-то было, ты не станешь прятать это от полиции? Постарайся, чтобы это попало им в руки до того, как узнают все. Ты знаешь, какой болтун этот Кларк. Иначе, если в Риверсайде есть убийца, он поймет, что ты что-то скрыл. И может прийти к тебе…

Неожиданный гул в толпе зрителей на причале избавил меня от необходимости отвечать.

Две надувные лодки натянули между собой сеть и начали траление; они были уже ярдах в пятидесяти ниже по течению. В каждой лодке — два человека. Похоже, у них что-то случилось. Я увидел, как в одной из лодок вскочил человек, опасно закачавшись; до пас долетели отчаянные крики. Второй катер отцепил сеть и изменил курс, спеша на помощь. Желтая ткань первой лодки быстро опадала, теряя воздух. Команда перепрыгнула во вторую, и та осела от перегрузки. Мотор взвыл, и лодка повернула к причалу. Я заметил, как воду разрезал плавник чернуги…

На борту начался переполох. Между лодкой и причалом появились чернуги, целая стая; они не пропускали лодку к берегу. Рыбаки в растерянности показывали рулевому на причал, но рулевой смотрел не на него, а на рыб и держался от них подальше. Он знал, что как только надувная лодка въедет в стаю, чернуги разорвут тонкую ткань в клочья…

Катер как раз поравнялся с нами. Он быстро шел в сторону моста, а чернуги, не отставая, двигались по бокам. Рулевой наконец понял, что не сможет обогнать их, резко отвел рукоятку и на полной скорости направился к причалу…

Все произошло очень быстро. Чернуги стали прыгать в лодку; рыбаки вскочили, отбиваясь от них. Рыбы повисли на желтых бортах, вгрызаясь в ткань. Люди закричали; лодка потеряла управление и закружилась, погружаясь; когда вода залила карбюратор, мотор чихнул и заглох. Они были всего в пятнадцати ярдах от причала, по мы ничем не могли помочь…

Позже Артур напросился ко мне в гости.

— Это дело надо обмозговать вместе, — сказал он. — Я следил за чернугами. По-моему, они… они были организованы.

6

Домик у меня двухэтажный, с куполом, как и все дома Опытной Станции. Я постарался создать в нем уют: стены внутри облицованы деревянными панелями, столы и стулья местного производства расставлены по комнате в приятном, на мой взгляд, беспорядке. Одну стену занимает большая книжная полка, но на небольших столах тут и там тоже лежат книги и журналы. Приятно, когда все под рукой; например, входя в дом, я снимаю ботинки, что позволяет реже пылесосить толстый ковер — и всегда знаю, где их найти, когда снова нужно выйти на улицу.

Но только если здесь нет Джейн! Джейн сравнивает мой дом с хлевом и обычно первые десять минут своего визита тратит на то, чтобы упрятать в шкаф вещи первой необходимости. Она говорит, что не знает, что бы я делал, если бы она не убирала за мной. Я знаю, что бы я делал. Например, сразу находил бы свои ботинки, вместо того чтобы охотиться за ускользающими вещами в забитом старой одеждой и сломанными механизмами шкафу, где в меня то и дело впиваются рыболовные крючки.

Я впервые принимал Артура у себя. Открыв дверь, пригласил его войти, с некоторой гордостью наблюдая, как он знакомится с обстановкой.

— Удобное у тебя жилье, Марк, — признал он, сел без приглашения (верный признак того, что он почувствовал себя как дома) и начал набивать трубку. — Видно, что здесь не хозяйничали женские руки.

— Пока, — многозначительно сказал я. — Но я думаю, Джейн присоединится к нам, как только избавится от своего приятеля. Она видела, как мы вместе уходили из «Клуба», и не захочет ничего пропустить.

— Хорошо. — Его голос невнятно доносился из клубов ароматного дыма. — С пей я тоже хотел поговорить. И потом, если ты уже поправился, я хочу прогуляться с вами обоими к Якорной Заводи.

После страшного происшествия у причала мы с ним успокаивали нервы в «Клубе» несколькими порциями целительных напитков, и я решил, что сейчас было бы неплохо добавить. Не успел я наполнить стаканы, как распахнулась дверь и ворвалась запыхавшаяся Джейн. Я представил ее Артуру — они не встречались прежде из-за его нелюдимого характера, — и она тут же принялась расспрашивать его о чернугах. Должно быть, трубка придавала психиатру вид знающего человека.

— Есть у меня одна идея, — подтвердил он. — Пока что это чистая теория; может быть, нам удастся узнать больше, когда мы сходим к Заводи. Но сначала расскажи, Марк, что тебе известно о жизненном цикле планктона? Помнится, на лекции ты говорил довольно странные вещи.

— Ну, в общем, ничего нового я за это время не узнал. Я наблюдал за рачками в лабораторных аквариумах, но никогда не видел, чтобы они размножались. Они не похожи на земной планктон, описанный в литературе. Начнем с того, что они стойки к болезням и изменениям в окружающей среде и очень долго живут. По-моему, они погибают только при несчастных случаях или если их поедают рыбы. Далее, они все принадлежат к одному и тому же виду: каждый рачок длиной миллиметра три и похож на крошечную креветку. Или, может быть, на омара, — поправился я, — потому что у них есть миниатюрные челюсти. Наконец, они не растут. Вот омары, которых мы ловим в море возле Дельты, действительно аналогичны земным омарам. Правда, их молодь поначалу напоминает с виду планктон, но на этом сходство кончается. Молодые омары быстро растут, и они чувствительны к резким изменениям температуры воды.

— Значит, эти рачки — живучие твари?

— Не то слово — живучие. Они бессмертны.

Артур выбил свою трубку и внимательно исследовал ее.

— Что ты скажешь, Марк, — медленно проговорил он, — если я предположу, что продолжительность их жизни составляет пятьдесят два года?

— Пятьдесят два года? — Я посмотрел на него с изумлением. — Нет, это чересчур. Конечно, я сам сейчас сказал, что они бессмертны, но я имел в виду, что они живут очень долго для своих размеров. Столь маленькие существа не могут жить пятьдесят два года.

— Некоторые бактерии живут.

— Бактерии образуют споры. А рачки — животные, следовательно, у них соответствующий обмен веществ.

— Ты же говорил, что в их обмене веществ есть нечто странное.

— Ну, не до такой степени… — Я задумался. В каком-то смысле я находился в том же положении, что и Артур: применял земные подходы, пока их не опровергала жизнь. Других у нас не было, и в колледже нас учили только земным подходам. Так что именно на нас и ложилась задача пересматривать эти подходы до тех пор, пока мы не получим полную картину аркадийской биологии…

— Представим себе эволюцию планктона, — продолжил Артур. — Никто не знает, с чего все началось, но представим себе, что каким-то образом возникла необычайно выносливая разновидность рачков. Они всю жизнь дрейфуют по океанам — выживая при крайних температурах, — и их постепенно поедают толстики и другие рыбы. Чтобы вид продолжался, они должны размножаться. И по какой-то причине идеальные условия для размножения возникают только раз в пятьдесят два года до время больших приливов.

Они плывут размножаться в илистые дельты. Может быть, им нужен особый вид ила, до которого они могут добраться только при отливах; или, скажем, используется какой-то вид фотосинтеза, который зависит от фильтрующего эффекта взвешенных в воде частиц. А может быть, это комбинация и того, и другого — я не знаю; Это твоя область, не моя. Как бы то ни было, во время больших приливов они приходят в дельты для размножения.

Это редкое размножение жизненно важно; если оно хоть раз закончится неудачей, вид вымрет. О том, чтобы прожить еще пятьдесят два года и сделать вторую попытку, не может быть и речи. Море и небо полны хищников, и я не сомневаюсь, что уровень рождаемости, если можно так сказать, допускает лишь определенное число смертей за одно поколение.

Значит, во время размножения рачки должны находиться под защитой. Кто-то должен днем и ночью оберегать их. И найдется ли сторож лучше свирепой чернуги, убийцы всего живого в аркадийских морях, не питающейся, однако, планктоном?.. Так возникла связь. Не знаю, может быть, она симбиотическая и планктон тоже оказывает услуги, о которых я даже не догадываюсь. Во всяком случае, чернуги действительно несут охрану и, как мы убедились сегодня утром, весьма ревностно…

В моем стакане ничего не осталось; я встал, чтобы налить еще.

— Замечательная теория, Артур, — признал я. — Тебе, наверно, следовало занять мое место. Возможно, ты и прав. Скопление чернуг твоя теория бесспорно объясняет.

— А как вы объясните то, что случилось, когда мы с Марком смотрели на Заводь? — спросила Джейн.

Артур был готов к этому вопросу.

— Мы не знаем, как рачки управляют чернугами — разумеется, если предположить, что моя теория верна. Но предположим, что сигнал передается телепатически, наподобие импульсов страха, от которых голуби, например, мгновенно разлетаются при виде поднятого ружья. Возможно, вчера вечером вы как раз перехватили такой сигнал вместо чернуг… Каким-то образом вы оказались настроенными на него, и он подействовал.

— Теперь мы попадаем в твою область, — прокомментировал я. — Можешь ли ты связать этот эффект с вспышками насилия?

— Не исключено… Я полагаю, что неожиданный иррациональный страх способен спровоцировать агрессию.

— Нет, Артур, это не подходит, — заявила Джейн. — И потом, вы упустили еще одно обстоятельство. Почему на этот эффект реагируют только люди? По-вашему получается, что аркоровы тоже должны переполошиться и разбежаться по все стороны, а ведь никто ни о чем подобном не рассказывал. Да и вообще страх — не единственное, что мы испытали.

— Ощущение смерти, конца, ощущение зарождения — все вместе.

Артур откинулся назад, довольно попыхивая трубкой. Я смотрел на него с удивлением. Он успокоился подобно доктору, правоту которого подтвердило вскрытие. Смерть пациента-ничего не значила. Четыре человека погибли в реке совсем недавно…

Джейн была мрачна; она тяжело переживала ужасное происшествие у причала. Да и я, наверное, чувствовал себя не лучше, несмотря на выпивку. Мир перевернулся; наша Дельта, наш старый испытанный друг, неотъемлемая часть жизни поселка, вдруг превратилась в пучину, кишащую хищниками. Пока мы спускались по склону к мосту, вокруг небольшими группами, тихо разговаривая и поглядывая на воду, собирались люди.

Я поговорил с Эриком Фипсом. Оказывается, десять минут назад приезжала «скорая помощь», чтобы забрать тела, но уехала пустая. Отлив унес остатки кровавой трагедии. Самоотверженная попытка Перса Уолтерса собрать команду на весельный баркас провалилась; люди не хотели рисковать, и я не мог осуждать их. Они не видели смысла рисковать жизнями из-за чьих-то костей. Будь ловцы планктона риверсайдскими старожилами, кто-нибудь еще мог бы согласиться, да и то вряд ли. Колонисты были напуганы…

Мы вышли на дорогу к Якорной Заводи. Артур шагал впереди в своих тяжелых туристских ботинках. Мы с Джейн следовали в кильватере, окутанные клубами дыма от его трубки. Дойдя до гранитного разлома, мы спустились к темной воде. Был отлив. Оставалась пара часов дневного света; свечения еще не было видно, и Заводь на первый взгляд казалась пустой, черной и мертвой. Пока мы стояли среди валунов, Джейн взяла меняла руку, и я ободряюще сжал ее пальцы, хотя, должен признаться, тревожился ничуть не меньше ее…

Артур выбил трубку о камень и решительно засунул ее в карман куртки, готовясь к серьезному делу. Он взобрался на небольшой уступ, перепрыгнул на островок из валунов, примерно в ярде от берега, и нагнулся, вглядываясь в глубины Заводи. Густые каштановые волосы упали ему на глаза. Он смотрел пристально, будто пытался усилием воли заставить темную воду открыть свои тайны. Потом он опустил пальцы в воду и осторожно помешал ее. Вдруг его глаза расширились от удивления.

Он вскочил.

— Ну-ка, посмотри на это, — повелительно бросил он.

Я оставил Джейн и перебрался к Артуру.

— Внизу. В глубине. Видишь? Нагнись. Что ты об этом думаешь?

Сначала я не видел ничего. Заводь в этом месте была глубокой, и косые лучи солнца мешали смотреть. Я передвинулся так, чтобы смотреть сквозь собственную тень, уловил какое-то движение и напряг зрение. Я не сразу понял, на какой глубине находился объект. Наконец я увидел его отчетливо.

Он был круглый, размером приблизительно с футбольный мяч и фосфоресцировал в черной воде.

— Что ты видишь? — спросил Артур шепотом, как будто странный шар мог нас подслушать.

— Трудно сказать. Я никогда не видел ничего подобного. Нужно посмотреть поближе.

Меня трясло; вначале я принял этот предмет за лицо… Не в пример мне Артур повел себя уверенно.

— Джейн, дайте нам какую-нибудь палку, — попросил он. — Мы его немножко потормошим.

Джейн осмотрелась, нашла длинную ветку, оставленную отливом, и перебросила ее нам. Я перехватил ее тревожный взгляд. У Артура не было нашего опыта, а мы чувствовали, что здесь нужно поостеречься…

Он нагнулся и, сосредоточенно хмурясь, начал опускать ветку в воду. Я увидел, как преломленная палка приблизилась к светящемуся шару, несколько раз осторожно ткнулась рядом, а потом проскользнула под него и начала поднимать…

Вдруг Артур с криком отшатнулся. Выронив палку, он прижал руки к вискам и зашатался, балансируя на краю глубокой воды. Я схватил его за плечи и повалился вместе с ним на острые камни. Его сотрясала крупная дрожь. Я заметил, что его правая нога лихорадочно дергается, сбрасывая в воду поток камешков.

Я беспомощно сидел и держал его, пока приступ не прошел. Наконец Артур успокоился, открыл глаза и встряхнул головой. Его тело все еще вздрагивало из-за дергающегося колена; он с ужасом посмотрел на свою ногу и сжал колено руками. Вскоре нога успокоилась. Артур шумно вздохнул и передернул плечами. За неимением лучшего, я предложил ему сигарету, и он с благодарностью затянулся.

— Боже… — пробормотал он наконец. — Это было ужасно… Мне показалось, что я схожу с ума…

— Что произошло? — послышался с берега встревоженный голос Джейн.

— Не знаю… Мне показалось… Мне показалось, что я получил от шара какое-то предупреждение. Он как током меня ударил. В голову и в правое колено, словно на нерв подали напряжение… — Он замолчал. Лицо его было бледно. — Интересно… — начал он медленно.

И тут Джейн закричала.

Я и так издергался, а из-за этого крика как безумный вскочил на ноги, озираясь с бьющимся сердцем. Я проследил, куда она смотрела.

Шар всплыл. Он лежал перед нами, покачиваясь на мелких волнах Заводи, медленно вращаясь вместе с течением. Я глядел на него остолбенев. От шара исходила непонятная угроза, и весь он был какой-то непристойный, плотский, порочный. Мне казалось, что он следит за мной…

— Оно живое, — прошептал Артур.

Он сидел, обхватив руками большой камень, словно боялся утратить связь с реальностью.

Я заставил себя переползти на край валуна и, лежа на животе, свесился над водой. Сзади Артур издал какой-то странный сдавленный звук, будто заскулило умирающее животное.

Шар плавал в нескольких дюймах от моего лица, и я мог различить слабый запах, напоминавший запах гниющей рыбы. Течение приблизило шар ко мне, и я отпрянул, но успел увидеть достаточно.

По всей его поверхности мельтешили тесно слепившиеся рачки. Поверхность эта ползала у меня на глазах, мокро блестя в последних лучах солнца… Планктон, собравшийся в плотный шар. Со всего океана они приплывали в нашу и в другие дельты, чтобы соединиться и умереть, а умирая, возродиться в количестве, в миллионы раз большем, и вновь выйти в море, и странствовать пятьдесят два года, пока выжившие не пробьются обратно в дельты при высоких приливах и не возобновят цикл…

Пока я смотрел, от шара отделилось слабое сияние. Оно отплыло струйкой, закручиваясь в спираль, — молодой планктон отправлялся в путешествие к морю. Шар снова стал погружаться, и скрылся в глубине, оставив несколько крошечных пузырьков, плававших посреди черного пятна на месте рождения.

Я повернулся к Артуру. Он сидел на камнях с непроницаемым видом, глядя на то место, где плавал шар.

— Ты был прав, — сказал я. — Вот так они, оказывается, размножаются. Неудивительно, что я не видел этого раньше. Неудивительно, что мне не удавалось раскрыть их жизненный цикл. Такое и в голову не могло прийти.

Неожиданно я с энтузиазмом начал думать о статье, которую напишу…

— Ты кое-что забыл, — сказал Артур. Взгляд его был загадочен. — Это не просто комок размножающегося планктона. Это не просто колыбель. Это еще… Это еще и Разум…

7

— Разум, — говорил Артур, — появился в результате эволюции для защиты рачков в репродуктивный период при помощи стражей-чернуг. Я уверен, что и нынешние вспышки немотивированного насилия в поселке, и бунты пятьдесят два года назад объясняются его влиянием. Пока непонятно, как именно это происходит, но мы обязательно выясним.

Аркадийское солнце только что скрылось за холмами; глубокое русло оказалось уже в тени, и только на вершине хребта розовые верхушки деревьев напоминали нам, что до захода еще час.

Артур постепенно пришел в себя. Джейн предложила вернуться в «Клуб» и восстановить силы, но Артур хотел сначала провести несколько опытов. Я предупредил его, что, судя по всему, воздействие Заводи в сумерках усиливается, но он в ответ только самоуверенно пожал плечами.

— Всего парочка экспериментов, — сказал он, — пока светло. У нас еще целый час. В случае чего мы всегда можем убраться отсюда.

Итак, мы сели на камни, и Артур с сосредоточенным видом стал думать о треугольниках и других геометрических фигурах, а мы с Джейн праздно наблюдали за ним. Никто не согласился с его теорией о том, что Разум в Якорной Заводи — настоящий телепат.

— Ты подходишь к этому неправильно, — сказал я наконец, когда он вытер лоб, собираясь с силами, чтобы заняться цветом. — Ты снова применяешь земные подходы.

— Телепатия, — возразил он, — никогда не встречалась на Земле.

— Я не о том. Эта тварь в Заводи никогда не встречала геометрические фигуры, математические формулы и цвета. Она неопытна, невежественна и слепа. И способности, которые она проявила, нельзя назвать телепатическими в обычном смысле слова. Она делает кое-что другое… — Я поколебался, затем решился: — Дайте попробовать мне. Последняя попытка, а потом пойдем домой. У меня есть идея. Если я окажусь прав, ты удовлетворишься на сегодня?

Артур кивнул и набил трубку — как мне показалось, с облегчением.

— Вот что, Джейн, — начал я, — я хочу, чтобы ты о чем-нибудь сосредоточенно подумала. О чем-нибудь неприятном, ужасном. Смотри на Заводь, но думай для меня. О чем-нибудь страшном…

Я попытался открыть свой разум, представил себе школьную доску, на которой должны появиться слова. Я сосредоточился, но слова не появлялись. Я стоял и вглядывался в Заводь.

Быстро темнело, и в водовороте стали мелькать сполохи, подобные голубым звездам. Там, в глубине, вслепую тыкался подвешенный в пустоте Разум новорожденное сознание, у которого в течение отпущенного ему месяца не будет другой точки отсчета, кроме инстинкта самосохранения. Разум, пытавшийся познать окружающий мир.

Мне пришло в голову, что когда-то в прошлом подобный Разум мог успеть что-то понять, но планктон уплыл, предназначение было выполнено, и ему пришлось умереть никем не понятым, как и всегда… Разум младенца, разум идиота, способный лишь бить в испуге наугад… Вихревая туманность слепого сознания, которая вращается, вращается…

— Марк!

Неожиданно возник образ меня самого, очень медленно падающего в темную воду — образ, появившийся не на увиденной школьной доске, а внутри самого мозга, словно часть моего черепа превратилась в трехмерный телевизор…

Артур ухватил меня за локоть.

— Спокойно, — сказал он. — Ты Чуть не упал. Сядь. Попробуй еще раз.

Я поморгал и взглянул на них. Джейн смотрела на меня с тревогой.

— Получилось, — медленно произнес я, едва веря собственным словам. — Я кое-что уловил. Я увидел себя, падающего в Якорную Заводь, то ли твоими глазами, то ли глазами Джейн.

Артур пристально посмотрел на меня.

— Ты уверен? А ты не думаешь, что у тебя просто закружилась на минуту голова и ты увидел проекцию собственного страха, когда потерял равновесие?

— Нет… Я увидел себя с расстояния в два ярда. Слева от меня…

— В таком случае это Джейн. — Он возбужденно пососал трубку. — Это очень интересно… Очевидно, у тебя что-то получается, Марк. Скажи, как ты это объясняешь?

— Мне кажется, — начал я медленно, — что у Разума не может быть интеллекта в нашем понимании — по крайней мере пока, потому что у пего еще не было случая чему-нибудь научиться. Это мыслящий на уровне инстинктов организм с некоторыми телепатическими способностями. Способности проявляются случайно, ненаправленно и, на настоящей стадии развития Разума, только в форме… в форме посредничества.

Артур заинтересовался.

— Ты хочешь сказать, что он работает как ретрансляционная станция? Принимает и передает мысли, не понимая, что они означают?

— По-моему, так. Причем передаются только бурные, непроизвольные мысли, потому что Разум настроен на работу с хищниками. Самые яркие мысли — это те, которые приходят внезапно, заглушая все остальное. Так что из опытов ничего не выйдет, во всяком случае, пока. Кто знает, какую силу эта тварь наберет в будущем…

Передо мной снова возникло пугающее видение Риверсайда, охваченного пожаром бунта…

— Мы должны предупредить людей, — сказал Артур. — Я сообщу Совету… Но что они смогут сделать? Бесполезно посылать войска для поддержания мира, поскольку они также подпадут под действие Разума. — Он минуту подумал. Интересно… — пробормотал он. — Вы не возражаете против еще одного эксперимента?

Холмы уже почернели, колючие деревья застыли на фоне неба.

— Мы же договорились, что пойдем домой, — напомнил я. — Не стоит пока слишком усердствовать.

— Не стоит, — согласился Артур. — Но эксперимент может дать решение проблемы. Мы знаем, что эта тварь способна передавать сильные мысли. Но из чего следует, что мысли должны быть неприятными?

Мне вспомнился полузабытый эпизод… Артур пристально посмотрел на меня. Он умел видеть людей насквозь, его этому обучали. Мне это совсем не нравилось…

— Давайте вернемся, — предложил я.

— Подожди. Это важно. Поверь мне. Джейн?

Она взглянула на Артура; ее лицо побледнело в сумерках.

— Да?

Она не знала, как отказаться. Ей хотелось вернуться в безопасный поселок.

— Я хочу, чтобы вы напряженно подумали. Сосредоточьтесь. Я буду называть предметы, как в старом тесте на ассоциации. Но я не хочу, чтобы вы отвечали. Представьте себе, как выглядят эти предметы. Пусть слово превращается в картинку. Не пытайтесь сопротивляться этому. Мне нужно не только видение, но и эмоция; поэтому, если я скажу, например, «паук», думайте о нем, не сдерживаясь. О большом, волосатом. Пусть вас охватит ужас…

«О Боже, — подумал я. — Джейн…»

— Давайте вернемся в поселок, — повторил я. — Займемся этим завтра.

— Нет. Вы готовы, Джейн? Хорошо. Чернуга!

И появилось яркое видение… Люди падали в воду, я чуть ли не слышал их крики…

— Пиво!

Ничего. Или что-то мелькнуло?.. Нет. Артур вглядывался в мое лицо. Я помотал головой. Сам он оказался не очень чувствительным. Мне показалось, что я скоро этому обрадуюсь…

— Мохнатик!

Ничего. Совсем ничего.

— Хоринда! — Я увидел ее, желтую ядовитую змею со срединных равнин. Извивающуюся, ленивую.

Артур произнес спокойно и решительно:

— Любовь!

Джейн попыталась сдержаться, и у нее вырвался негромкий возглас отчаяния, когда невольно выскользнул полусформировавшийся образ… Я услышал всхлип. Она отвернулась и начала яростно карабкаться по скалам. Она убегала от нас, от Разума и людей, готовых обнажить ее самые личные, интимные чувства…

С криком: «Джейн!» — я кинулся за ней, но Артур удержал меня. Джейн, не обращая на нас внимания, карабкалась вверх…

— Ты негодяй, — холодно бросил я.

— По необходимости, — ответил Артур. — И Джейн не нужно ни в чем себя винить; она ведь не сделала ничего плохого, верно? Ты что-нибудь уловил?

Я не ответил. Этого удовольствия я ему не доставил.

Джейн не присутствовала на совете у меня дома. Я решил, что ей нужно время, чтобы оправиться от обиды, прежде чем снова заговорить со мной. Артур сел, благодушно закурив. Он был доволен собой — хотя проблема еще не решена, ему по крайней мере удалось наметить путь. У нас уже сложилась теория относительно прошлых бунтов. Теперь предстояло решить, как предотвратить их повторение.

— Должен тебе заметить, — говорил он, — что обычный человек совершенно не следит за своими мыслями. Ему бывает приятно помечтать о том, как он даст в челюсть своему недругу. Стоит нам покопаться в себе, и окажется, что у каждого есть свои антипатии. Есть знакомые, из которых мы были бы рады вышибить дух, хотя им в лицо никогда этого не скажем…

Даже у такого мягкого человека, как Джон из вашего «Клуба». Помнишь, ты рассказывал, как он отзывался об Уилле Джексоне? Так вот, они уходили вместе; Уилл был последним посетителем, и Джон терпел его разговоры до закрытия. Наконец он запер свое заведение и пошел следом за Уиллом.

Возможно, Уилл продолжал трепаться, ошиваясь около двери — он не способен понять, что не всем приятно выслушивать бесконечные описания его сексуальных переживаний. Джон начал злиться. Мимо прошла какая-нибудь девушка, которую Джон втайне обожал — все мы люди. Уилл начал нести похабную околесицу.

Наверно, Джон в этот момент уловил образ из разума Уилла, не поняв этого… Джон излучил чувство резкой антипатии, которое, должно быть, обрушилось на Уилла, как кувалда. Разъяренный Уилл ударил. Негодование Джона возросло и передалось Уиллу в полную силу. Уилл продолжал молотить несчастного, а когда тот упал — бить ногами.

Впоследствии Уилл не мог толком понять, за что он ударил Джона: то ли Джон что-то сказал, то ли ударил первым, то ли еще что-нибудь. Ему не пришло в голову, что он прочитал мысли Джона… И, несомненно, он к тому же был здорово пьян.

Опасная штука эта обратная связь. Ты не любишь кого-нибудь, и внезапно он это чувствует. Тогда его антипатия возвращается к тебе, с усилением — и пошло-поехало. Стоит этой вражде возникнуть, как она начинает разрастаться во все стороны, увеличиваясь в амплитуде, пока не доходит до драки. Обратная связь за счет Передающего Эффекта.

— Счастье, что тот торговец, дезодорантами так быстро убежал, — заметил я.

— Ты мог стать убийцей, — подтвердил Артур. — Из твоих слов следует, что он против тебя едва ли выстоял бы. К счастью, коммивояжер оказался трусом и, уловив агрессивность твоих эмоций, сбежал. К счастью для вас обоих.

— Беда в том, что мы привыкли к злобе, — задумчиво продолжил он. Эффект может и не создавать проблем, если люди хорошо уживаются. Чувство братства и любви усилилось бы — ведь Эффект работает в обе стороны. Разум передает любую сильную эмоцию… — Артур пристально посмотрел на меня. Я почувствовал себя голым. — Она красивая девушка, — добавил он, и я подивился, что психиатр может оказаться таким бестактным.

— Ладно, — резко оборвал я его. — Он работает в обе стороны. А этот частный аспект оставим, хорошо?

— Я только хотел удостовериться, — сказал он примирительно. — Это, знаешь ли, важно.

— Знаю.

— Хорошо. В таком случае, что же нам теперь делать? К счастью. Передающий Эффект действует не все время, хотя я предполагаю, что ближайшие две недели по мере развития Разума он будет усиливаться. Сейчас, похоже, мы можем ставить опыты только в непосредственной близости от Разума. В поселок Эффект прорывается лишь изредка, как радиосигнал далекой станции.

— Почему бы нам просто не бросить в воду гранату?

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— И уничтожить такую возможность? Возможность изучить абсолютно свежий Разум, начавшийся с нуля? Боже мой, Марк, я думал, что ты считаешь себя ученым!

— Я беспокоюсь из-за поселка. Я здесь живу и всех знаю здесь.

— Лучше эвакуировать поселок, чем убить Разум. И потом, ты упускаешь важный момент. Ты предположил, что в Дельте только один Разум, а я в этом сомневаюсь. И в этой Дельте он наверняка не один, а вдоль всего побережья их сотни и тысячи. Нельзя убить всех. Нет! Мы должны найти другой подход.

Мне стало стыдно за свое предложение. Я испытывал смутную антипатию к Артуру Дженкинсу — возможно, я не сумел простить ему разоблачение чувств Джейн… Но было в нем что-то неприятное — я не мог определить, что именно.

Однако он был прав, отвергнув мою идею убийства Разума. Это привело бы — если бы было проделано с необходимым размахом — к уничтожению планктона в море. Потом исчезли бы толстики, и экономике прибрежных районов был бы нанесен удар, не говоря уже о потере ценного пищевого запаса… Но меня все-таки беспокоил подход Артура.

— Прежде всего нужно предупредить людей, — говорил он. — Придется созвать собрание поселка и все объяснить. Параллельно я отошлю в Совет полный отчет, чтобы они смогли провести работу по всему побережью. Если люди будут настороже, если они поймут, что должны контролировать свои эмоции, а иначе могут вызвать скандал или что похуже — риск уменьшится. Сто четыре года назад прибрежных поселков практически не было. Пятьдесят два года назад они оказались совершенно не готовы. Сейчас мы расскажем людям, чего ожидать. Они вольны, если захотят, покинуть побережье на несколько недель.

— В то же время мы проведем серию опытов, чтобы попробовать найти оптимальное решение.

— Да. Нам придется вместе поработать над этим…

Артур подошел к окну. Я встал рядом с ним, и мы посмотрели на поселок. Приветливо светились окна. Трудно было представить себе, что в каждом домике живут люди, которые не по своей вине, если не считать обычных человеческих слабостей, могут в ближайшие несколько дней стать грабителями, бунтовщиками и убийцами…

— Посмотри!

Артур поднял руку. На западе, поднимаясь над темной линией холмов, выплывала в ночное небо первая из аркадийских лун, огромный Далет.

Мы стояли и смотрели. Меня одолевали мрачные предчувствия. Артур переступил с ноги на ногу. Кажется, он хотел что-то сказать, но промолчал.

И вдруг я понял. Внезапно, будто кто-то подсказал мне, будто тихий шепот прозвучал у меня в ушах.

Артур Дженкинс втайне был гомосексуален. Поза самоуверенного курильщика трубки служила для отвода глаз. Он не был настоящим мужчиной. Я ненавижу таких. Эти гнилые извращенцы отвратительны, у меня от них мурашки по коже. Меня тошнит от одного их присутствия. Таких надо бить! Я сжал кулаки. Господи, если Артур…

— Спокойно, — послышался рядом его низкий голос. — Не горячись, Марк. Недавно я сказал, что все мы люди. Мы все разные. Я не могу себя изменить, — добавил он тихо, — как и ты. Не вини меня. Вини, если хочешь, человеческую природу. Вини Разум, который нас разоблачает. Но над этой проблемой нам предстоит работать вместе. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Ты прав, — сказал я после долгой паузы. — Завтра мы должны предупредить поселок…

8

Собрание мы решили назначить на два часа дня, чтобы не оставлять много времени для тревожных предположений. Объявление, призванное обеспечить полную явку, пришлось составить в сильных выражениях, и наш фургон с мегафоном отправился курсировать по улицам, извещая прохожих, что будет обсуждаться «вопрос жизненной важности для всех и каждого».

Пока я это все организовывал, Артур провел несколько часов у видеофона, сметая одно за другим препятствия, пока наконец не добился, чтобы его соединили непосредственно с тем министром в Совете, который занимался внутренними делами. Таким образом, Артуру удалось сообщить правительству о происшествиях в Риверсайде и о Разуме.

Криво улыбаясь, он сказал мне, Что министр пообещал немедленно рассмотреть вопрос. Другими словами, добавил он от себя, они сформируют комитет, который после подобающего периода беременности разродится подкомитетами. Возможно, даже создадут комиссию по установлению фактов.

В одном можно не сомневаться: они ни за что не успеют построить на материке лагеря для беженцев. Риверсайду и другим прибрежным поселкам, равно как и прибрежным городам, придется перетерпеть все на месте.

Артур связался также с учеными, живущими на побережье, и рассказал им о полученных результатах; они пообещали начать работу в том же направлении и перезвонить, если возникнут новые идеи.

Лично я в то время не верил ни в какие новые идеи и считал, что нам остается надеяться только на здравый смысл людей, хотя и на него особо полагаться тоже не стоило. Впереди нас ожидали весьма напряженные дни, и у значительной части населения нервы могли не выдержать…

По дороге к Куполу отдыха вместе с нами шли группы людей, и я подумал, что явка будет хорошей. Интересно, о чем они уже успели узнать и о чем догадаться?

В последние дни я наслушался в «Клубе» разных диких теорий. Общим в них был приезд Артура и его группы. Все уже знали, что их работа связана с феноменом приливов, и теперь жители связывали с учеными вспышки немотивированного насилия и злобы. Такая нелогичность характерна для малоинформированных людей.

А поскольку все знали, что я общаюсь с Артуром, то могли обвинить и меня, а то и всю Станцию: дескать, какой-нибудь из наших экспериментов вышел из-под контроля… Настало время объясниться начистоту.

— Эй!

Я услышал крик и обернулся. За нами пылила веселая троица — Минти, Спарк и Йонг. Они напомнили мне шакалов, но я поспешно подавил эту мысль.

— Эй ты! Нет, ты!

Они показывали на Артура. На всякий случай я прибавил шагу. В их поведении было что-то угрожающее, хотя их мысли не читались.

Мы подошли к Куполу и начали пробираться через толпу, собравшуюся у дверей.

Позади послышался голос Йонга:

— Убирайся домой, шпион!

Мне стало не по себе от враждебности, которую я ощущал вокруг. Мы с Артуром подошли к трибуне в дальнем конце зала. Мне хотелось как можно скорее открыть собрание, пока не начались новые хулиганские выкрики. Я знал этих людей; по большей части они мне нравились, но я думал, что в случае беспорядков их не отличить от любой толпы, нашедшей удобного козла отпущения…

Места заполнились, сзади стояли опоздавшие. Слышался гул голосов. Я с волнением вглядывался в лица и радовался, что не чувствуется явной враждебности — только мрачное настороженное ожидание. Что ж, это в порядке вещей. Чрезвычайные собрания созываются не для приятных сообщений. Народ готовился к худшему. Показательно, что работники Опытной Станции сидели отдельно от независимых колонистов…

На возвышении стоял длинный стол и шесть стульев. Мы с Артуром сели, присоединясь к Дону Маккейбу и другим членам группы — Филу Хорсли и Элу Пендлбери. Председательствовал, как всегда, его преподобие Эммануэль Лайонел Борд, наш духовный пастырь, который, боюсь, оказался в некотором, род с шаткой опорой.

Мы никого не просили вести собрание; я просто сообщил Борду, для чего нам нужен Купол. Но Борд, очевидно, счел своим долгом не пускать собрание на самотек. Священники вообще полагают себя вправе находиться в центре всех местных дел. Я заметил, какой кислый взгляд бросил на него Артур, когда его преподобие постучал молоточком, призывая к порядку.

Затем он встал, и собрание неохотно затихло. Борд представил группу. При каждом имени, кроме моего, он поворачивался к называемому пущ и свистящим театральным шепотом осведомлялся, правильно ли он запомнил. Полное незнание предмета не помешало Борду произнести целую речь состоявшую, по большей части из домыслов. Он был в полном облачении по-моему, он его вообще не снимал. Я, например, просто не мог представить себе его преподобие голым в ванне. Его тощая шея вырастала из черного одеяния, неся маленькую сморщенную голову, а пронзительные глазки хищно посматривали на слушателей. Он напоминал земного кондора.

Пока Борд говорил о необходимости объединиться и уверял, что с Божьей помощью мы преодолеем все испытания, я разглядывал публику.

Джейн и Алан Фипс о чем-то шептались. В какой-то момент Джейн подняла глаза, увидела, что я смотрю на нее, и торопливо отвернулась.

Дженет Кокс сидела рядом со своими родителями; под глазом у нее красовался огромный синяк — подарок Пола Блейка. Такое кощунство на младенческом личике ее нисколько не смущало; она сидела в первом ряду и, поймав мой взгляд, смешно подмигнула. Она так задрала юбку, что все было на виду. Я отвел глаза и в противоположном конце зала заметил юного Блейка, сидевшего с блондинкой, недавно появившейся в наших краях. Пол широко раскидывает свои сети.

Похоже, пришел весь поселок. Трое сорвиголов, Минти, Спарк и Йонг, стояли у стены, пихая друг друга локтями и посмеиваясь над речью его преподобия. Я всегда подозревал, что это они подстроили каверзу во время визита епископа…

В тот день, пока благочестивая толпа кружила по церковному двору, прихожане, один за другим, стали замечать, что табличка на внутренних воротах изменилась. Накануне она гласила: «Аркадийская церковь святого Иосифа. Настоятель Е.Л.Борд». Теперь чья-то рука перенесла неудачные инициалы его преподобия в конец…

Эта детская шалость вызвала всеобщий праведный гнев. А не так давно я начал подозревать, что наша троица употребляет наркотики, а также замешана в других делах. Юный Минти, например, часто отлучается из поселка на несколько дней…

Его преподобие закончил и сел. Несколько слушателей негромко поаплодировали.

Поднялся Артур, и внезапно наступила тишина. Он нервно откашлялся — ему немало приходилось выступать, но не перед такой аудиторией.

Он начал с немногих фактов, известных по прошлым приливам, и процитировал пару отрывков из тогдашних архивов. Затем он объяснил цель нынешнего исследования, проводимого в Риверсайде. Кое-кто из публики недовольно засопел, по залу пробежал ропот. Они как раз и подозревали, что оказались в роли подопытных крыс.

Артур в завуалированной форме признал это.

— Власти знали, что идут на непопулярный шаг, — сказал он, — но они сочли его необходимым, и события подтвердили их правоту. Над нами нависла большая опасность, и мы должны подготовиться. Мы должны любой ценой предотвратить массовую гибель людей, не допустить повторения того, что случилось пятьдесят два года назад.

Артур хорошо подобрал слова, и ропот смолк. Все хотели услышать, что Он еще припас.

И он рассказал. Он описал первые симптомы и свои подозрения, упомянул о моей работе и связал ее с открытием жизненного цикла планктона. Он говорил все увереннее и завладел аудиторией, Отсчитывая пункты на пальцах.

Разум способен передавать эмоции от одного человека к другому. Он еще молод и, пытаясь защитить себя, действует неумело. Имеются доказательства того, что способности Разума растут по мере его созревания. Логично предположить, что через одну-две недели все жители поселка станут телепатами. Возможно, зрелый Разум способен передавать не только эмоции, но и мысли. Любые мысли. Артур нарисовал пугающую картину всеобщего отчаяния из-за неспособности отделить свои мысли от чужих. Он описал наихудший вариант, а потом сообщил, что, скорее всего, так уж плохо не будет…

Он закончил, сел, и на этот раз хлопков не последовало. Тут же вскочил его преподобие Борд и спросил, нет ли вопросов. Люди неуверенно переглянулись, и оказалось, что вопросы есть. Много вопросов.

Встал Эрик Фипс. Его преподобие представил его, и Эрик начал говорить с непривычно сосредоточенным выражением на, своей овечьей физиономии.

— Вот вы тут все так хорошо изложили, мистер Дженкинс. И я осмелюсь сказать, что все верно. Мы должны поблагодарить вас за предупреждение. Но вы не сказали нам, что по этому случаю собирается предпринять Исследовательский центр.

Послышался одобрительный гул. Я ожидал этого. Артур и все, кто вел собрание, оказались в сложном положении. Мы поставили проблему. Теперь нам же предстояло объявить ее решение.

— Артур, на этот вопрос лучше ответить мне, — сказал я. — Они меня знают и, возможно, мне это простят.

— Скажу тебе честно, Эрик, — продолжал я. — Мы не знаем ответа. В принципе можно эвакуировать поселок, но нужно смотреть фактам в лицо. Все прибрежные города находятся в таком положении, а это половина населения планеты. Трудно пристроить столько людей. Если у кого-то из вас есть друзья или родственники на материке, советую связаться с ними и попросить приюта. Но будет такой наплыв, что места вам может не хватить. Увы, многим из нас придется все это время оставаться здесь. Может быть, вас смогут на время приютить окрестные фермы, но там нет гарантий безопасности. Мы не знаем, как далеко будет простираться Эффект… Но одно мы знаем: и ученые, и я сам, и правительство не пожалеют усилий, чтобы незамедлительно найти решение проблемы.

Я чувствовал себя лицемером.

— Они могут, реквизировать палатки! — прокричал кто-то. — Разбить лагеря!

— Уверен, что это уже делается. Но вы должны осознать масштабы операции. Мы говорим не только о Риверсайде. На организацию нужно время. Нужно подготовить транспорт, питание и санитарные условия, глупо было бы уехать из Риверсайда только для того, чтобы умереть в палатке от брюшного тифа.

— Давайте без дураков, профессор, — спокойно возразил Эрик. — Ничего они не сделают. Они оставят нас здесь сходить с ума. Конечно, они устроят заседание Совета. Осмелюсь предположить, они уже печатают официальные письма с выражением соболезнования. Потом, когда все закончится, они объявят день всеобщего траура, но что касается помощи, они не сделают ничего. Ни черта не сделают. Я бы хотел кое-что уточнить, профессор. Интересно, государственных служащих в Старой Гавани уже начали вывозить на материк?

Я не знал ответа, но у меня тоже возникали подобные мысли. Эрик, конечно, смутьян, но ведь он, честно говоря, беспокоился о себе и о своей семье. Его речь принесла много вреда. Аудитория сразу стала враждебной. Несколько человек вскочили с мест.

Тогда поднялся Дон Маккейб.

— Выслушайте меня, тупицы! — прокричал он со своим характерным акцентом. — Если вы действительно хотите умереть, можете устроить потасовку прямо сейчас — дойдет до убийства, не сомневаюсь. Вы не сможете остановиться. Вы что, не слышали, как доктор Дженкинс рассказывал об обратной связи? Сядьте все и замолчите. Следующий вопрос, пожалуйста.

Это выступление произвело волшебное действие. Дон сел, собрание успокоилось, а с вопросом встала маленькая мисс Коттер. Казалось, Разум передал врожденную силу и энергию Дона всем присутствующим. Он был властным человеком с грубым лицом со шрамами и с копной огненных волос. Я никогда не встречал более странного психиатра.

Мисс Коттер говорила слабым от волнения голосом, и мне пришлось вслушиваться, чтобы разобрать слова.

— Это что же, выходит, все наши мысли, все, что мы думаем, кто угодно сможет… подслушать?

Сидевшая рядом миссис Эрншоу бросила на нее презрительный взгляд.

Да, это тоже проблема. И таких проблем нас ожидало немало. Миссис Эрншоу — самый богатый человек в районе, богаче самого Ээры Блейка, а мисс Коттер — ее компаньонка. Ей, наверно, не меньше пятидесяти пяти. Это изможденная маленькая женщина, и единственная ее цель в жизни — изо всех сил служить своему нанимателю. Разумеется, она ожидала какой-то компенсации в завещании миссис Эрншоу. Но миссис Эрншоу — особа вспыльчивая и капризная, лидер светской жизни в поселке, сноб. Мисс Коттер терпела ее уже более пятнадцати лет…

На вопрос этот отвечал Артур.

— Не думаю. Пока что случаи передачи мыслей редки. Возможно, Эффект усилится, и на время мы все станем телепатами, но и тогда вряд ли опасность будет грозить тайникам души. Скорее, это будет похоже на прослушивание пятисот радиостанций одновременно. Нет, мисс Коттер. — Он улыбнулся. — Если у вас есть тайный возлюбленный, вероятнее всего, он так и останется тайным. Нужно только сохранять спокойствие и не поддаваться вспышкам агрессии.

Послышались ехидные смешки. Я заметил, как миссис Эрншоу облегченно вздохнула, и подумал, что Артур, пожалуй, не так уж жесток в своих методах…

— И этот совет я даю вам всем, — продолжил он. — Соблюдайте спокойствие, избегайте сильных эмоций, при необходимости избегайте друг друга. И еще одно: кое-кому придет в голову, что проблему можно решить, если взорвать Разум в Якорной Заводи. Но это авантюра. Во-первых, мы не знаем, сколько Разумов в Дельте. Вряд ли один-единственный — вдоль побережья их должны быть тысячи. Разумы молоды, но когда на них нападают, они немедленно реагируют.

Все мы видели, чем закончилась попытка собирать планктон сетью. Я и сам уже испытал реакцию Разума, и это было весьма неприятно. Имейте в виду, что Разум, если его потревожить, защитит себя при помощи ваших же мозгов… Всем спасибо.

Он решительно сел, повернулся к Дону Маккейбу и начал оживленную беседу — излюбленный прием опытных ораторов, пресекающий дальнейшие вопросы.

Я встал. Публика уже пробиралась через ряды стульев и протискивалась к двери. Артур углубился в разговор со своей группой, а я почувствовал себя обойденным. Мне, в сущности, не дали выступить. Его преподобие Борд бросал последние слова в спины удаляющейся пастве, хотя, по-моему, большинство хотели поскорее попасть домой и спокойно обсудить все среди своих. Откровения Артура свалились на людей так неожиданно, что у них еще не сформировалось никакого мнения. Завтра все может измениться…

Я хотел поговорить с Джейн. Я хотел также перекинуться словом с Персом по поводу кормления толстиков. Моя нога была в порядке, и я мог вернуться к своим обязанностям на Мысе. Оставив группу Артура обсуждать свои дела, я начал пробиваться сквозь толпу к двери. Перс уже стоял на улице, разговаривая со старым Джедом Спарком.

— Не так быстро! — На меня глумливо смотрел Том Минти. — А что, профессор, — спросил он с неожиданным злорадством, — небось, вам не по вкусу эта телепатия?.. Боитесь, что все узнают ваши мысли, да? Правда, парни? — он ткнул Джима Спарка под ребра и слегка пихнул Билли Йонга. Те многозначительно кашлянули.

— Ты о чем? — раздраженно спросил я.

— Ну, не пристало мне говорить об этом…

— Но раз уж вы сами спрашиваете… — вставил Йонг.

— …но я, так и быть, намекну. Знаете, о чем говорят люди? Другие люди, не мы — мы ведь ваши друзья, правда, парни? Но народ говорит о вас нехорошие вещи, профессор…

Вокруг нас в предвкушении скандала собралась небольшая толпа. Я попытался пройти, но люди заслонили выход.

— Говорят: странно, как это вы так быстро сошлись с молодой Джейн Уоррен, профессор. Мы, заметьте, вас не обвиняем. Самим нам нет до этого дела…

Просто невероятно. Три молодых парня публично отпускали в мой адрес оскорбительные замечания в присутствии людей, которые знали меня, и никто не пытался остановить хулиганов.

— Я не желаю больше это слушать, — я попробовал снова пробиться к двери. — Я еще поговорю с вашими отцами. — На дороге у меня стоял Уилл Джексон. — Извини, Уилл.

Я попытался протиснуться мимо него.

— Сдается мне, вам лучше погодить и послушать, чего хотят сказать парни, — он не двигался, словно стоял на страже.

— Так что придется вам задержаться, профессор, — подытожил Минти.

В отчаянии я оглянулся на Артура и его людей, но они уже ушли через заднюю дверь. Я оказался один на один с необъяснимо враждебной толпой. Все происходило, как в каком-то кошмаре.

— Да… — продолжал Минти издевательским тоном. — Народ говорит, что как-то странно — ну, вроде как неуважительно — с вашей стороны гулять с Джейн, когда Шейла всего шесть месяцев как умерла. Ему это не очень-то нравится, народу. Народу непонятно. Поэтому он и начинает спрашивать себя. Знаете, что говорят? Говорят, с чего это профессор вдруг так увлекся сестрой покойной? Подозрительно это. Может, она ему вообще с самого начала больше нравилась? А что, профессор, это правда?

— Не валяй дурака. — Я посмотрел на неподвижные лица вокруг. — Ты что, веришь этому, Уилл? — спросил я в ужасе.

Он не ответил.

— Так что, выходит, Шейла умерла очень кстати, верно? Разумеется, это был несчастный случай. Ну, там, скажем, прогуливалась ночью одна да свалилась. Или ударилась головой и выпала из вашей лодки. В общем, несчастный случай, только очень уж вовремя, профессор.

О, Боже! Так вот в чем дело. Я огляделся и понял: эти люди поверили словам Минти. Я задохнулся от бессильного гнева, захотелось драться, кого-нибудь ударить — Минти, кого угодно. Я хотел доказать свою невиновность силой.

— Спокойно! — Рядом со мной оказался Перс. — Что, профессор, к вам пристали эти хулиганы? — спросил он озабоченно. — Я удивляюсь тебе, Уилл Джексон, и всем вам. Почему вы их не остановили? Ради Бога, что здесь происходит?

Он провел меня через дверь. Люди неохотно расступились и пропустили нас. На улице я рассказал, что случилось. Мы медленно пошли, и я один раз оглянулся через плечо. Около двери, глядя нам вслед, все еще толпился народ.

— Не расстраивайте себя, профессор, — говорил Перс. — Вы же помните, как все в Риверсайде жалели Шейлу. Они ведь знали ее еще ребенком. Это было преступление против поселка. Никто не поверил полиции. Никто не поверил в несчастный случай. В конце концов… — Он пристально посмотрел на меня. — Вы ведь и сами не поверили? Вот люди и стали искать того негодяя, ждали, что он выдаст себя. Ну, а вы были ее женихом, да еще вы ведь нездешний… И эта младшая, Джейн, все время возле вас крутится. Они и подумали, что все сходится один к одному. А Том Минти неплохой парень, когда узнаешь его поближе. Просто он не научился держать язык за зубами; его заносит на публике, как Эрика Фипса. Если б мне пришлось выбирать между Томом Минти и, скажем, Полом Блейком, я бы выбрал только Тома. Он сын рыбака.

Перс произнес это так, будто рыбацкое происхождение гарантировало благородство.

— Но ты же не веришь, что я убил Шейлу, Перс? — с тревогой спросил я.

— Нет, — ответил он, — не верю Но есть такие, что верят. На вашем месте…

Он поколебался.

— Что?

— На вашем месте я бы пока посидел дома. Поймите меня правильно — это просто совет. Лучше не провоцировать людей в такое время, если то, что сказал Артур Дженкинс, правда.

9

Конечно, Перс был прав. Хорошо бы послушаться его совета и прямиком отправиться домой — только очень уж не хотелось. Человек, ставший мишенью для толпы, инстинктивно ищет кого-нибудь, кто бы его утешил. Ему одиноко, ему кажется, что все отвернулись от него. Его гложет мысль, что враги представляют значительную часть общества, что он пал жертвой несправедливости и его больше никто не любит. Он использует любую возможность, чтобы снова оказаться среди друзей, и там наконец оттаивает его исстрадавшаяся душа.

Так что я попрощался с Персом у дверей его домика, вежливо отказался от приглашения выпить и направился в «Клуб», чтобы отогреться среди людей. Я открыл дверь, вошел, стараясь не замечать, что разговор неожиданно прекратился, и заказал пиво, которое Джон подал с озабоченным видом, тревожно поглядывая на столики. Там сидело человек двадцать, большая часть пришла прямо с собрания. Артура и его людей не было видно. Постепенно разговор возобновился, и я немного расслабился.

— Похоже, дневные собрания оживляют торговлю, Джон, — заметил я, чтобы что-нибудь сказать.

— Да. Это точно. Вы, наверно, были на собрании? Что сказал Артур Дженкинс?

Я описал события, не упомянув, конечно, о своем последнем печальном приключении, и вид у Джона сделался еще более озабоченным.

— Я вот думаю, не закрыть ли «Клуб» на пару недель, — пробормотал он. А то дождемся, что его разнесут вдребезги. У людей странное настроение. Каждый раз, когда собирается много народу, у меня такое чувство, что я сижу на бочке с порохом. Если Артур Дженкинс говорит, что нам, по возможности, не следует собираться, то зачем напрашиваться на неприятности?

Он бросил взгляд на мрачные лица за столиками, потом оглядел плотно заставленные полки. Пальцем коснулся лилового синяка на скуле.

Дверь открылась, и ввалились новые посетители. Когда я заметил среди них людей, не дававших мне уйти с собрания, сердце мое упало. Минти со своими дружками тоже был здесь.

— Ха, посмотрите, кто это! — сказал он негромко.

Я приготовился к неприятностям, но Минти переместился в дальний конец бара и заказал три стакана минеральной воды. Он сказал что-то Спарку и Йонгу. Последовал взрыв грубого смеха.

Уиллу Джексону пришлось разместиться возле меня, чтобы заказать выпивку. Он встретил мой взгляд с высокомерным видом, сощурив темные глаза под кромкой неизменной шляпы.

— Не ожидал вас здесь увидеть, профессор, — заявил он громко.

К счастью, в этот момент вошел Дон Маккейб.

— Привет, Марк! — весело воскликнул он, увидев меня у стойки, и встал рядом.

Джексон отодвинулся, уступая место Дону. С появлением Маккейба в безумной атмосфере «Клуба» как будто подул свежий ветерок. Угловатое открытое лицо Дона было безмятежно, он добродушно оглядывал зал, отражая предназначавшиеся мне косые взгляды. Я чертовски ему обрадовался и сказал об этом.

— Да, я слышал, что у вас вышло недоразумение после собрания, негромко ответил он. — Такие вещи случаются иногда в маленьких общинах. На вашем месте я бы некоторое время пожил на территории Станции, пока все не прояснится. Во всяком случае, я собираюсь предложить Джону закрыть «Клуб».

— Может быть, стоит установить нечто вроде комендантского часа, предложил я, — и ограничения на собрания. Как при чрезвычайном положении.

Дои еще больше понизил голос:

— Мы думаем, что завтра правительство объявит чрезвычайное положение. Артур только что снова говорил с министром, и они, похоже, начали беспокоиться. В Старой Гавани и других местах на побережье были бунты. Если власти не начнут быстро действовать, все может взорваться, как в прошлый раз, только еще хуже. За последние пятьдесят два года за счет иммигрантов и высокой рождаемости население почти удвоилось.

— Вы думаете, что правительство может сделать что-нибудь конструктивное?

— Только если мы сумеем предложить какой-нибудь выход. В противном случае мне даже думать не хочется о том, что они предпримут. Совет может запаниковать и наломать дров. Если представить себе, до чего они могут додуматься, когда напрягут свои мозги… Я так и жду, что им придет в голову отравить океан вокруг Континента. С них станется.

— Господи! — ужаснулся я. — Это немыслимо!

— Только для вас, потому что вы — морской биолог. Но поставьте себя на их место. Через три месяца выборы. Народу угрожают какие-то жукоглазые монстры из океана. От нас ждут решительных действий. Уничтожим этих гадов! Наполним грузовики отравой, подгоним к берегу и выльем все в море. Миллиарды галлонов яда — вы не поверите, какую мерзость создают в лабораториях. И, выходит, не зря. Благодаря дальновидности и оперативности правительства кризис предотвращен, и благодарное население избирает нас на следующие пять лет. Потом, правда, обнаруживается, что от рыбы ничего не осталось — ну да что ж тут поделаешь. Непредвиденный побочный эффект. Ничего, она еще вернется.

Я не знал, что возразить.

— Поймите, Марк, — продолжал Дон, — правительство состоит из обычных людей. Они не специалисты, как мы с вами. Они избираются обычными людьми, и сами такие же посредственности. Посмотрите хотя бы на посетителей бара… Наверняка в этом самом поселке в прошлые кризисы были и паника, и слепой идиотизм. Правительство есть просто Поселковый Комитет большого масштаба… Посмотрите на них, посмотрите…

Я последовал его совету. Мне и впрямь показалось, что нас окружают тупые лица, но ведь я из-за недавних событий смотрел на них предвзято. Уилл Джексон сидел на стуле, прямой как палка, и вызывающе глядел на свою пустую кружку, как будто гордость не позволяла ему попросить еще одну. Перед Джедом Спарком стоял полный стакан виски, но он не обращал на это внимания, неподвижно уставясь куда-то вдаль; его голова слегка тряслась, словно в припадке. Оба они состояли в Комитете поселка.

Проследив за застывшим взглядом старого Спарка, я увидел, что он смотрит на еще одного члена Комитета, Тома Минти, которого выбрали в прошлом году на волне сентиментальных настроений, чтобы дать молодежи поучаствовать в управлении.

Том как раз возился с подозрительными маленькими пакетиками из оберточной бумаги, из которых он и его друзья высыпали что-то в свою минеральную воду. Ухмыляясь, троица выпила, нарушив старую традицию, по которой за удовольствия надо платить. Джим Спарк перехватил взгляд своего деда и подмигнул. Старик с глубоким неодобрением засопел и сделал добрый глоток виски.

Пара моих сотрудников со Станции наблюдала эту сцену; они снисходительно рассмеялись.

Люди стали мне отвратительны. Я был не в духе, и от всей этой чертовой толпы меня тошнило. Захотелось скорее попасть домой. Уилл Джексон быстро направился к стойке бара — наверное, решил заказать еще пива. Нет, он желал поговорить со мной.

— Мерзавец! — прорычал Уилл. Его трясло, губы дрожали.

— Что?

Я почувствовал, как рядом напрягся Дон Маккейб.

— Ты думаешь, что ты выше меня только потому, что я не ходил в колледж! Так вот что я скажу: я лучше тебя, Марк Суиндон, и каждый здесь согласится с этим!

Дон положил руку мне на плечо.

— Эффект! — прошептал он. — Спокойнее. Они уловили твои эмоции.

Несколько человек встали со стульев. Джед Спарк уже стоял, трясясь в старческом гневе.

— Вы нам тут не нужны, — продолжал разоряться Уилл Джексон, — ни ты, ни твои прихвостни. Вы только портите молоденьких девушек в поселке. Думаете, вы такие умные, что можете делать все что угодно, будто Риверсайд и мы все — ваша собственность?!

Из-за чудовищных обвинений, да еще исходивших от того самого человека, который глазеет на девушек в «Клубе» и про которого все знают, что он подкрадывается к освещенным окнам и подглядывает за раздевающимися женщинами — и еще смеет называть меня растлителем, — из-за всего этого я не удержался и представил его в виде хищной чернуги, преследующей жирную добычу…

Возле нас с хитрой улыбочкой на лице возник Том Минти.

— Ты старый лицемер, Уилл Джексон, — объявил он, смеясь. — Уж кому-кому, а тебе не стоило называть профессора развратником. Что-то я не видел, чтобы он воровал с веревки женское белье…

Он снова хихикнул. Джексон сжал кулаки, но Минти словно ничего не замечал.

— Он отвлек их, — шепнул мне на ухо Дон Маккейб. — Эффект сейчас силен. Я тоже уловил твои мысли. Уходим отсюда, быстро!

Я тоже почувствовал действие Эффекта. Атмосфера сгустилась из-за ненависти, пока что не направленной, но ищущей мишень… В такие моменты один дебошир может спровоцировать кровавую драку. Мы с Доном направились к двери; оглянувшись, я увидел, что публика разделилась на два лагеря.

Юноши — Минти, Спарк и Йонг — стояли спиной к бару и отражали враждебные взгляды большей части зала. Однако на лицах людей уже начало появляться недоуменное выражение. Они толком не поняли, что, собственно, их разозлило, и когда враждебность ко мне оказалась высмеянной и отошла на второй план, единственной видимой мишенью остались трое несерьезных юнцов, подначивавших Уилла Джексона по поводу его мнимого извращения. Я почувствовал, что напряжение спадает, но в то же время начал беспокоиться за самого Уилла.

— Подожди здесь.

Дон вернулся обратно в зал и что-то сказал Джону Толботу; тот кивнул. Затем он быстро прошел между работниками Станции и присоединился ко мне у двери. Скандал выдыхался; Уилл Джексон еще слабо кипятился, но аура насилия исчезла.

— Я попросил Джона поскорее закрыться, — объяснил мне Дон. — Сейчас скандал затих, но лучше перестраховаться.

Конечно, он был прав. Я сказал, что пойду домой и некоторое время посижу там. Незачем провоцировать поселок своим появлением.

— Сейчас произошла очень странная вещь, — заметил Дон. — Ты видел, как молодой Минти спас тебя от толпы? Я не думаю, что его вдохновила твоя мысленная карикатура на Джексона. Должна быть еще какая-то причина. Не знаю, что он задумал, но я бы посоветовал тебе быть с ним поосторожнее в эти дни… Он опасный молодой хулиган, и его друзья не лучше…

Все будто сговорились давать мне щедрые и противоречивые советы относительно банды Минти. Я не знал, удастся ли когда-нибудь выяснить правду. Раньше я считал их просто неостепенившимися молодыми людьми, бунтующими против конформизма окружающих… Но Дон психиатр. Наверное, ему виднее.

Он ушел обсуждать дела с другими членами группы, а я побрел в свой домик.

В выходящей в Премьер-сити «Газетт» Аркадийская страховая компания печатала умелую рекламу. Два года назад, устав взывать к здравому смыслу (защити себя, да еще и с налоговой скидкой!), они стали взывать к чувствам, поместив изображение смятенного семейства, взирающего на ограбленную комнату.

Персонажи были все те же, обычный набор любой страховой рекламы красивый седеющий Папа; прелестная Мама, явно слишком молодая, чтобы родить этих цветущих детей: Джонни, одиннадцати лет (еще не превращенного зрелостью в соперника Папы), и Мэри, восьми лет, разодетую как принцесса.

Но на этой картинке семейство выглядело по-другому. Они потеряли всю свою самоуверенность. Папино чело сморщилось, как черепичная крыша, а Мама, рыдая, воздевала руки к небу.

Короче говоря, они не застраховались. Их реплики были напечатаны крупным шрифтом. Папа и Мама потрясены до глубины души, найдя свой дом разграбленным, обворованным и разоренным; это погубило их жизнь; вещи уже никогда не станут прежними; это, в сущности, уже не их дом…

Но если бы они немножечко позаботились заранее, они смогли бы получить страховку и все снова стало бы замечательно. А так Мама, если судить по выражению ее прекрасного лица, вскоре сунет голову в духовку газовой плиты — чуть ли не единственного уцелевшего движимого имущества… И мир лишится красивой и здоровой женщины.

У меня не возникло такого желания, когда я открыл парадную дверь и обнаружил, что в мое отсутствие мой домик подвергся разорению; я не подумал о самоубийстве и даже о страховке. Честно говоря, когда я увидел, что ящики выдвинуты, а содержимое буфета высыпано на пол, то просто испугался. Во-первых, потому, что воспринял это как еще одно доказательство моей непопулярности в поселке. Мне казалось, что это личный выпад. В конце концов, это было мое жилище.

А во-вторых, потому, что я опасался, что взломщик, быть может, еще рыщет поблизости. У меня не было пистолета. И кто знает, сколько их там могло засесть в спальне? Сегодня я прошел тяжелое испытание, и нервы мои были расшатаны.

Я более или менее сильный человек, но, как я уже говорил, не храбрец. Если бы дело дошло до схватки с грабителем один на один голыми руками, я знал, что на своей территории мог бы неплохо постоять за себя. Как говорится, дома и стены и помогают. В природе так происходит сплошь и рядом. Например, я видел, как крохотный усатик победил толстика вчетверо больше себя только по той причине, что толстик проплыл вблизи усатикова гнезда…

Но грабители не ходят безоружными. У этого человека — или людей — будут ножи. Серебристые ножи, которые сверкнут в последних лучах солнца… Эти люди встанут поодаль друг от друга, окружая меня, а я в это время буду безнадежно размахивать стулом. Потом они набросятся. Одного я достану на подходе. Другой ударит меня ножом в бок. Сначала воткнет, потом быстро проведет вдоль ребер; это будет похоже на то, как мне однажды отсасывали гной при плеврите…

Ноги не держали меня. Я пересек комнату, ухватил бутылку скотча и бессильно повалился в кресло. Я пил, сидя среди наваленных в беспорядке вещей, и прислушивался, пытаясь уловить малейший звук. Я потерял ощущение времени. Когда неожиданно прозвучал голос, я чуть не выпрыгнул из кресла.

Я оставил дверь открытой; там, изумленно глядя на разгром, стояли Артур и Дон.

— Черт знает что ты тут натворил, Марк, — сказал Артур.

Я по-детски обрадовался им, я попытался скрыть свое облегчение, но они наверняка это заметили.

— Похоже, у меня был гость, — ответил я с нарочитой беспечностью, вспомнив фразу из какого-то триллера.

— Надеюсь, он не нашел формулу? — саркастически бросил Дон.

Учуяв запах скотча и увидев пустую бутылку, он решил, что у меня белая горячка.

— Нет. Я серьезно. — Я встал, слегка покачиваясь. — Меня ограбили. Пришел домой и обнаружил все в таком виде.

— Что-нибудь пропало? — Артур бесцельно ходил по комнате, подбирая вещи.

— Не знаю. Я не проверял. Никогда не держал много наличных в доме…

У меня мелькнуло подозрение, и я, покачиваясь, прошел к шкафу. Я проявил легкомыслие — только теперь вспомнил, что подсознательно определил: этот взломщик — не профессионал. Он начал с верхнего ящика, из-за чего ему приходилось закрывать каждый ящик, прежде чем открыть следующий. Еще один фрагмент бесполезного знания, почерпнутый из детективных триллеров. Из неплотно задвинутых ящиков, как рыба изо рта кошки, свисали концы одежды. Я выдвинул нижний ящик до конца и перерыл его содержимое. Я искал очень тщательно.

Но одежды, которую я вытащил из сумки Шейлы, не было.

Минуту я стоял неподвижно, приводя мысли в порядок. Итак, это не случайное вторжение; ограбление имело цель. Коробочка с золотыми запонками осталась нетронутой. Очевидно, взломщик явился за одеждой.

Значит, приходил тайный любовник Шейлы. Он, наверно, искал в темноте на скалистом берегу Дельты сумку и не смог ее найти. Потом, привлеченный ярким цветом, сумку утащил в свое гнездо мохнатик. Там бы она и осталась, если бы не появился Разум. Разум уловил мое воспоминание о Шейле с сумкой, мою отчаянную тоску и передал это мохнатику, который узнал ярко-желтый образ. Сила моих мыслей заставила мохнатика вытащить сумку на свет.

Чуть не весь поселок видел, как я передал ее Кларку. Разговорчивый полицейский всем сообщил о содержимом сумки. Отсюда неизвестный мог заключить, что одежда у меня, и явился за ней.

И он знал, что я сумею описать майку и трусы. Не придет ли он еще раз, чтобы убить меня? Или он поймет, что гордость не позволит мне признаться в находке?

Мысли крутились в неприятном вихре. Мне стало дурно. Я пошатнулся и сел.

— У тебя что-то пропало, — решил Артур.

— Нет… Ничего… Так, безделушка. Чисто сентиментальная ценность. Она, должно быть, где-то под этой кучей.

— Послушай, — спокойно сказал Артур. — Возможно, если ты все нам расскажешь, тебе станет гораздо лучше. Что-то не так, Марк? Не хватает каких-то вещей Шейлы?

— Все в порядке, — возразил я. — Забудем об этом.

Я взглянул наверх, услышав тяжелые шаги на лестнице. Это оказался Дон.

— Наверху никого нет, — объявил он. — И никаких признаков вторжения. Похоже, они нашли внизу то, что искали, и ушли.

— Марк знает, что они искали, — сообщил Артур, — но не говорит.

Дон изучающе, посмотрел на меня.

— Ах, так? Что ж, очень жаль. Возможно, мы сумели бы помочь. Ну ладно, Марк, действуйте тогда в одиночку. У нас других забот хватает.

— Кстати, по поводу нашего визита. — Артур неловко откашлялся. — Тебе это не понравится, Марк. Скоро высота приливов станет максимальной, и Комитет рекомендовал эвакуировать еще нескольких жителей. Ты живешь намного выше предполагаемого уровня воды, и ты человек сознательный. — Он улыбнулся. — В числе людей, способных приютить беженцев, назвали твое имя.

— Подождите. Минуточку. У меня много проблем, я слегка пьян, но я еще не сошел с ума. Вы меня знаете, я люблю жить один. Я не хочу, чтобы тут носилась стая сопливых детишек.

— Мы это понимаем, так что к тебе проявили особый подход. — Они широко улыбались. — Ты же знаешь, что при чрезвычайных обстоятельствах размещение можно осуществить прямой реквизицией, но до этого не дошло. Мы попросили у Комитета снисхождения для тебя, имея в виду, что твоя работа сейчас очень важна. В конце концов ты практически член нашей группы. Кстати, напоминаю: завтра мы наносим очередной визит Разуму и приглашаем тебя с собой. У Дона есть теория о возможности уговорить Разум, когда его интеллект разовьется. Что ты об этом думаешь?

— О чем?

— Насчет подселения миссис Эрншоу и мисс Коттер на пару недель. Приятные и хорошо воспитанные дамы.

— Боже! Этих ведьм! — На моем лице, должно быть, отразился ужас. — Я лучше съеду и буду спать в лодке.

— Тоже мысль. Это будет оригинально… Они придут утром и будут очень благодарны тебе. Кто знает, может, миссис Эрншоу упомянет тебя в завещании. — Артур поколебался. — Послушай, нам пора идти. Хочешь, я останусь и помогу тебе с уборкой?

Он предложил от чистого сердца, но я не мог избавиться от образа, который накануне уловил в его разуме.

— Спасибо, я справлюсь.

— Как знаешь, — сухо ответил он.

Они удалились, и я начал запихивать вещи обратно в шкафы. Хотелось навести порядок к приходу миссис Эрншоу.

10

На следующее утро я встал рано и двигался медленно и осторожно, стараясь удержать в желудке изрядную дозу соды и аспирина. Я пропылесосил пол, протер столы, пока «Радио Аркадия» сообщало мне последние новости. Диктор был немногословен. В прибрежных районах как будто имели место «небольшие беспорядки». На материке под окнами государственных учреждений происходили «мирные демонстрации» из друзей и родственников прибрежных колонистов. В качестве меры предосторожности на идущих от побережья дорогах военные развернули «информационные центры», и советовали не ездить на материк.

Максимальной высоты приливы достигнут через шесть дней. Известный ученый из Бактериологического центра имел беседу с премьером. Был предложен революционный подход к проблеме; он рассматривается правительством. Премьер сказал, что верит в народ Аркадии и не считает необходимым объявлять чрезвычайное положение. Он будет говорить с народом в восемь вечера. Новости были представлены Аркадийской страховой компанией, которая объявляет, что их контора закрывается на две недели в связи с ежегодной аудиторской проверкой…

Расстроенный, я выключил радио. Тут же послышался осторожный стук в дверь.

Вошла Джейн, она несла корзинку и едва удерживала в руках разнообразные чистящие устройства.

— Меня просил зайти Артур Дженкинс, — объявила она, стараясь не встречаться со мной взглядом Она надела выцветшие голубые джинсы и толстый свитер с воротником под горло, и вид у нее был деловой. — Он решил, что тебе понадобится помощь в уборке дома для миссис Эрншоу. Я слышала, к тебе вчера забрались? — Она со стуком бросила всю охапку на пол. — Так нужна тебе помощь или нет? — громко спросила она.

— Большое спасибо, Джейн. С помощником я справлюсь лучше. Я уже начал, но я не специалист.

— Это я заметила. Иди прибери в спальне, а я разгребу грязь тут. Потом я приготовлю какой-нибудь завтрак. Думаю, ты не ел.

— Нет… Послушай, Джейн, а тебе не кажется, что лучше сюда не приходить?

— Почему? Я ведь и прежде довольно часто здесь бывала?

— А ты не… — Я запнулся. — Ты не слышала, что говорят в поселке? Обо мне и… Шейле?

— Нет.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Э-э… Имей в виду, это только сплетня. Я не думаю, что они всерьез… Но… Кое-кто говорит… Говорят, что это я убил ее.

Я не мог смотреть на Джейн.

— Что?

— Это еще не все. Предполагают, что я… устранил ее, чтобы… чтобы сойтись с тобой, — закончил я несчастным голосом.

Потом я взглянул на Джейн. Лицо ее пылало. Она долго не отвечала.

— Какая чушь, — сказала она наконец так тихо, что я с трудом разобрал слова. — Как они могут говорить такое? Ты никогда… Ты никогда даже…

Она заплакала. Я обнял ее. Она тоже обняла меня, судорожно прижалась и долго не отпускала. Но потом разжала руки и отстранилась, перестала плакать и решительно вздернула подбородок.

— Ну их к черту! — воскликнула она. — Пусть думают, что хотят. Моя совесть чиста. — При этом она слегка покраснела и торопливо добавила: Никто не смеет указывать мне, как поступать. Если ты, Марк Суиндон, боишься нескольких сплетников, то это твоя проблема. А я куда захочу, туда и пойду.

Она принялась энергично протирать полку.

— Сейчас опасное время, Джейн, — слабо возразил я.

— Что поделаешь. Ладно, иди наверх и займись спальней. Старушки будут здесь с минуты на минуту.

— Эй! — Дверь распахнулась, и появился ухмыляющийся Том Минти с двумя чемоданами в руках. — Я принес вещи старушенций. Они будут через час. Не хотел вам мешать, но я выполняю поручение Комитета.

Он многозначительно кашлянул. Интересно, подумал я, долго ли он стоял, у дверей?

К полудню переезд завершился. Мы решили, что дамы поселятся в моей спальне, а я устроюсь внизу на кушетке. Обманывать себя было бесполезно их присутствие чертовски меня стесняло.

Миссис Эрншоу — требовательная женщина, которой нелегко угодить; она рассматривала вселение ко мне как исполнение общественного долга. На каждую мою попытку проявить любезность она втягивала носом воздух, напоминая торговца дезодорантами. Мисс Коттер суетливо распаковывала вещи, то и дело подобострастно наклоняясь к хозяйке, которая прочно обосновалась в моем любимом кресле.

Я обрадовался, когда наконец настало время идти На Станцию, чтобы встретиться с Артуром и его группой перед визитом к Разуму. Джейн отчужденно шагала рядом. Я удивился, что она не попыталась взять меня за руку — характерное ее бунтарское настроение. К счастью, нам попалось мало встречных; наверно, люди прислушались к совету и сидели дома.

Мы встретили ученых на улице, и Артур спросил — мне показалось, что злорадно, — как я уживаюсь с дамами. Потом рассказал довольно неприятную историю. Оказывается, миссис Эрншоу и мисс Коттер вчера пытались уехать из Риверсайда на материк, в соседний город, где миссис Эрншоу владеет недвижимостью. Но в десяти милях от Риверсайда они наткнулись на патруль, и военные отправили их назад…

Наконец мы дошли до Заводи и уселись на камнях. Группа притащила с собой оборудование. Кроме записных книжек, у них были магнитофон и портативная стальная коробка, которую Эл Пендлбери с гордостью рекомендовал нам как усовершенствованный энцефалограф.

Тому, кто вроде меня всю жизнь прожил на Аркадии, бывает нелегко с людьми типа Пендлбери. Меня бесило, что он считает всех колонистов отставшей на века деревенщиной.

Эл пристально посмотрел на меня.

— Спокойно, ребята, — предупредил Дон Маккейб. — Вы много излучаете.

Слегка кружилась голова; я почувствовал что-то вроде легкого опьянения; через мой мозг промчался вихрь неясных образов.

Пендлбери сосредоточился на своей машине и крутил рукоятки, стараясь ее настроить. Вода в Якорной Заводи была черна и загадочна.

Артур взглянул на Джейн.

— Не возражаете, если я предложу вам несколько экспериментов для разминки? — спросил он. — Между вами и Марком есть какое-то взаимопонимание. Для начала просто перебросьтесь мысленно несколькими образами.

После того что случилось в Заводи, я бы не удивился, если бы Джейн отказалась; но она кивнула, нахмурилась, и у меня в голове возникло изображение «Карусели». Вначале туманное, оно стало проясняться, пока я не начал различать детали. На крыше кубрика сидела девушка с длинными светлыми волосами…

Я вдруг задрожал. Яхта исчезла. Послышались оживленные реплики присутствующих. Все что-то увидели. Некоторые даже узнали яхту. Другие, правда, увидели просто белое пятно, но Артур выглядел довольным.

— Мы куда-то движемся, — возбужденно сказал он. — Разум повысил мощность. Теперь, чтобы пробиться, нам не нужна внезапная сильная мысль. Пендлбери, ты видел что-нибудь на экране?

Темноволосый человек покачал головой.

— Не понимаю, чему вы радуетесь, — заметила Джейн. — Усиление мощности — это как раз то, чего мы не хотим. Усиливается опасность Разума.

Артур заметно смутился. Его увлек энтузиазм исследования, и он забыл о главной цели. Операция прошла успешно, но пациент скончался…

— Верно, — сказал он решительно. — Перейдем к делу. Марк и Джейн, постарайтесь обратиться непосредственно к Разуму.

У него это прозвучало так же просто, как «включите радио».

Я сосредоточился, но сам не знал, на чем. Я подумал: «Кто ты?» — и попытался передать эту мысль в Заводь, но Разум не ответил. Я подумал о толстике, поедающем планктон. Я представил себе, как он приближается к Разуму, представил себе его голод при виде комка сочного мяса…

Неожиданно Джейн судорожно вздохнула.

— Я вижу рыбу! — закричала она.

— Это я, — сказал я ей. Затем наступила тишина, и мы снова сосредоточились.

Постепенно я стал различать его — бесформенный водоворот нечеткого беспорядочного сознания. Грусть, радость… Эмоциональное болото без всякой цели.

— Выхожу на связь, — объявил я. — Джейн, ты помнишь тот вечер, когда мы видели мохнатика?.. Похожие ощущения. Это собственные мысли Разума.

— Да, — проговорила она медленно, — кажется, я тоже выхожу на связь. Несчастный, умирающий, но в то же время полный надежды.

Так мы и продолжали, погрузившись на время в эмоции Разума, пока я наконец не проникся к нему симпатией. Я почувствовал, что настроился на его длину волны. Тогда я снова спросил:

— Кто ты?

И пришел неясный ответ.

— Я? Я?.. — Он осознавал смысл существования. — Я — это я.

Конечно, это были не слова, а мысленное свидетельство понимания.

— Да. Ты понимаешь?

— Я понимаю. Я есть. Я был. Я буду?.. — Печаль, надежда.

— Чернуги. — Я их вообразил.

— Друзья. — Чувство уюта, защищенности, безопасности.

— Люди. — Я вообразил Артура, Дона, себя?

Я попробовал с Джейн, я с ее разумом. Я представил себе мыслительный процесс. Ужасно трудно представлять себе абстрактные понятия.

Через некоторое время я сдался. У меня разболелась голова.

— Бесполезно, Артур. Он просто нас не понимает. Возможно, он знает, что передаст мысли других существ, но при этом не подозревает, о чем они. Да и откуда? Мы действуем в совершенно другой среде. Разум только реагирует он не может осмысливать. Я думаю, что раньше у него не было случая задуматься. Мы надеемся на его большие возможности только потому, что он телепат. Но телепатия служит лишь для самозащиты, для инстинктивного управления чернугами и любыми агрессорами. Мы по-прежнему применяем не те подходы.

Артур смотрел упрямо.

— Тем не менее я полагаю, что любое существо с интеллектом способно обучаться. Все дело в том, чтобы найти метод.

— Но он не может даже видеть, — убеждал я. — Он слепой, Артур. У него нет чувств для постижения пространства или времени. Как мы предполагаем, он живет всего лишь месяц. У него нет потребности учиться, нет цели. Чего ты вообще хочешь добиться?

Артур вглядывался в Заводь, будто хотел проникнуть в толщу темной воды.

— Мы не должны сдаваться, — сказал он. — Это наш единственный шанс. Если Разум нельзя научить, быть может, его можно дрессировать. Каким-то образом нужно с ним связаться и выдрессировать так, чтобы он мог управлять чернугами, но научился бы блокировать телепатическую передачу. И мы должны убедить его передать информацию другим Разумам по всему побережью. В противном случае…

Артур умолк. Я заметил, что у него стала дергаться щека. Похоже, он находился на грани нервного срыва.

Я мысленно закончил его фразу. В противном случае мы столкнемся с бунтами и кровопролитием в масштабах, которые страшно себе представить… Я представил, как другие, группы по всему берегу занимаются тем же самым и, подобно Артуру, утыкаются в ту же неразрешимую проблему. Они научились работать с могущественными неземными существами на некоторых планетах. Во многих случаях им удалось убедить инопланетян не применять силу и жить в мире с человеком.

Но если инопланетянин не подозревает о своей силе, если отличия столь велики, что он вообще не замечает присутствия человека?

11

Мы бились еще час. Мы с Джейн пытались выудить что-нибудь осмысленное из наших контактов с Разумом; даже Хорсли и Пендлбери сделали по попытке связи — и все без толку. Атмосфера глубокого уныния сгустилась вокруг нас, и первым начал раздражаться Артур.

Мы решили кончить на сегодня, пока не вцепились друг другу в глотку из-за Разума. Он действовал вовсю, телепатический Передающий Эффект усилился. В таком поганом настроении продолжение стало опасным. Я первым с радостью поучил бы Артура уму-разуму; его слепое упрямство вызывало ярость.

Более того, я уловил из летавших вокруг мыслей, что в наших неудачах он винил меня. Из-за того, что я считал его линию ошибочной, он, видимо, считал, что я не работаю как следует. И все это время на лице Пендлбери углублялись циничные складки. По-моему, он вообще не верил, что мы контактировали с Разумом. Эл не отрываясь смотрел в свою проклятую черную коробку, и его рот кривила скептическая усмешка. Аппарат вообще ничего не фиксировал.

Наконец мы упаковались, договорившись, что завтра утром попробуем еще раз. Покинув группу на мосту, мы с Джейн пошли вверх к Станции. У меня еще остались кое-какие дела. Несмотря на нынешние чрезвычайные обстоятельства, в работе находилось несколько проектов, которые нельзя было заморозить. Кроме того, я хотел по дороге прихватить в «Клубе» несколько бутылок.

Дома миссис Эрншоу и мисс Коттер, вопреки всему, пили чай. Они правильно угадали, что у меня такового не водится, и прихватили свой запас. Я лично питаю отвращение к этому продукту, который на Аркадии почти не производят. Думаю, что чай миссис Эрншоу был высшего сорта — с Земли и стоил бешеных денег.

Увидев у нас в руках бутылки, миссис Эрншоу обрадовалась. Кажется, она готова была улыбнуться.

— Не угодно ли чашку чаю? — спросила она.

Миссис Эрншоу — уроженка Аркадии, но говорит с акцентом, который встречается у некоторых иммигрантов с Земли. Мисс Коттер вскочила и принялась хлопотать над чайными принадлежностями.

— Нет, спасибо, — поспешно отказался я. — Я думаю, мы с Джейн выпьем чего-нибудь покрепче. Последние несколько часов у нас была тяжелая работа.

Миссис Эрншоу шумно вздохнула.

— Чай освежает, — сообщила она мне. — Он обостряет чувства, не притупляя. Однако, если вы настаиваете… — Она посмотрела, как мы наливаем себе скотч, и скомандовала: — Капните, пожалуйста, и мне в чай немножко.

На задворках моего сознания мелькнула мысль, которую я какое-то мгновение пытался поймать, но та ускользнула — что-то, связанное с «Клубом»…

Миссис Эрншоу с гримасой отхлебнула своего крепленого чая.

— Я только что говорила мисс Коттер, — сказала она. — Похоже, вся Аркадия сошла с ума. Патрули на дорогах. Заграждения, а за ними войска. Вчера меня держали под прицелом. Под прицелом! — Неожиданно я уловил образ, посылаемый ее разумом: грубый солдат с на редкость тупым лицом целится из ружья через окно автомобиля на воздушной подушке. Дуло — в дюйме от ее левого уха… Я был уверен, что, вспоминая, она преувеличила инцидент.

— Здесь нет ничего смешного, — огрызнулась она, хотя я не смеялся.

Я старался контролировать свои мысли. Сегодня вечером Эффект действовал сильно.

— Он приказал мне вернуться в Риверсайд. Приказал мне! Этих людей содержат налогоплательщики! Я собираюсь написать в газету!

— А почему он не пропустил вас, миссис Эрншоу? — спросила Джейн.

— Он сказал, что дороги закрыты из-за маневров. Но я видела, что он лгал. Они установили военный режим! Прямо не знаю, куда катится Аркадия! В следующий раз они дойдут до насилия и разбоя… Вот что происходит, когда военным дают волю!..

— Военным дают волю, — как эхо, повторила мисс Коттер. В ее обязанности входило подкрепление аргументов миссис Эрншоу.

— Насилие и разбой, — пробормотала Джейн, издеваясь над этими словами. Я уловил карикатуру в ее сознании.

— Я уверен, что они лишь выполняли свой долг, — поспешно вставил я, увидев, как и без того кирпично-красное лицо миссис Эрншоу начало приобретать фиолетовый оттенок.

— Раньше, молодой человек, солдат знал свое место. Он был вежлив, он помнил, что его содержит население, и вел себя соответственно. Он носил красивую форму и попадался на глаза только во время церемоний. Но теперь безответственность распространилась повсюду и затронула даже армию. Это всем известно — достаточно взглянуть на статистику преступлений. И что же делает правительство? Оно, как гончих, спускает войска с цепи, чтобы они травили население, которое их содержит! И над чем это вы смеетесь, юная леди, я не знаю! Вы типичная представительница молодого поколения. У вас нет никакого уважения!

В голосе миссис Эрншоу зазвучали гневные раскаты. Джейн пробормотала, что ей надо умыться, и молнией выскочила из комнаты.

Я посочувствовал Джейн: ей, такой юной, пожилая женщина казалась нелепой. Но мне было не до смеха. Меня встревожила растущая опасность Эффекта. Возникла еще одна проблема. Мысленное веселье Джейн, которого в обычных условиях никто бы не заметил, теперь оказывалось маслом, подлитым в огонь праведного негодования миссис Эрншоу. Такие ситуации, наверное, начали возникать по всему побережью. Любое незначительное расхождение во взглядах многократно усиливалось вплоть до яростного спора.

Я прикинул, сколько в поселке людей, с чьими взглядами я в том или ином отношении не согласен, и признал, что это число близко к ста процентам… Я представил себе семьи и ожесточенные споры, которые в них возникнут уже возникают. Молодые против старых. Бедные против богатых. Религия. Политика. Чуть ли не все темы, которые я мог вспомнить. Даже детские ссоры… Самообладание — на пределе. Самоконтроль снижен до животного уровня.

Миссис Эрншоу мрачно смотрела на меня. Должно быть, она прочитала мои мысли.

— Я сожалею, профессор Суиндон, — с непривычной вежливостью начала она. — Я тупая непривлекательная старуха, и вам с молодой леди придется терпеть меня. В следующие несколько недель людям вроде меня придется тяжелее всех. Не знаю, сколько нас останется в живых, когда все закончится…

Я думаю, что именно этой ночью мы осознали, с какой страшной угрозой столкнулись. Последние лучи солнца косо падали в комнату, превращая в искры летающие пылинки. Джейн спустилась смущенная. Она поняла, что Передающий Эффект коварнее, чем мы думали. Оказалось, что недостаточно подавить агрессивные инстинкты. Требовалось подавить чуть ли не все чувства, потому что в девяти случаях из десяти наши желания направлены против людей.

Мы сидели в комнате, пили скотч — даже мисс Коттер скромно потягивала из маленького бокала — и спокойно разговаривали, стараясь прийти к согласию друг с другом и с теми примитивными желаниями, которые подсознательно делают всех нас бунтарями. По-моему, раньше мы никогда не задумывались, насколько эгоистичен человек. Мы жили в поселках Аркадии в тесной близости; правительство и церковь призывали нас работать вместе для общего блага; и нам казалось, что мы всегда делали все, что могли, для сообщества аркадян.

Теперь нам пришлось признать, что это просто притворство, что люди всегда соперничают друг с другом и что каждый в первую очередь заботится о себе. Установив, обсудив и приняв это, мы сумели проявить друг к другу больше снисхождения.

Миссис Эрншоу, как всегда, высказалась откровенно.

— Я могу сказать вам всем, — в частности, заявила она, — что люди, все люди, мне отвратительны. Иногда, если они любезны, они могут мне невольно понравиться, по я тут же вспоминаю, что у них должны быть причины для любезности, потому что я — особа несимпатичная. И тогда я осознаю, что они охотятся за моими деньгами или влиянием. От меня ожидают платы за терпение по отношению к отвратительной старухе. Ни у кого не может быть искреннего желания быть любезным со мной.

Мисс Коттер вскочила, задыхаясь от волнения.

— Это нечестно, Бернардина, — запротестовала она с необыкновенной решительностью. — Я всегда ухаживала за тобой, как могла. Я все для тебя делала… Помнишь, пять лет назад я уговаривала тебя не ездить больше верхом, а ты поехала и упала… И сколько я ухаживала за тобой, пока ты лежала в постели со сломанной ногой! Ну, как ты можешь теперь говорить, что я заботилась только о себе? За пятнадцать лет я много раз могла уйти от тебя и где угодно нашла бы работу…

Она чуть не плакала. Миссис Эрншоу молча посмотрела на нее, и постепенно лицо мисс Коттер залил румянец.

— Мне незачем на это отвечать, Элси, а тебе не в чем себя винить. Все мы люди, и чем скорее мы это поймем, тем больше надежды, что мы преодолеем этот Эффект. Отныне никто не может лгать. Человеческому роду придется стать честным. Мне легче, потому что я богата и могу позволить себе говорить то, что думаю. Некоторым из вас будет трудновато. Например, этой юной леди…

Джейн посмотрела на миссис Эрншоу с выражением решительного несогласия на лице.

— Незачем больше скрывать, дорогая. Как раз чувства, подобные твоему, нам и нужны. Никто из нас не обидит тебя за то, что ты чувствуешь. Ты молода и думаешь — если пользоваться вашим языком, — что я мерзкая старуха. Но ты не понимаешь одного: я знаю, что я мерзкая старуха, и меня этим не обидишь. Ты не злая, и это ободряет… Так вот, в комнате нас четверо, и вскоре мы узнаем все, что можно узнать друг о друге и о самих себе. У нас есть что скрывать друг от друга, потому что каждый увидит себя глазами остальных и может возненавидеть их за то, что они ему показали. Но ты и профессор Суиндон никогда друг друга не возненавидите…

— Это бывает без взаимности, — пробормотала Джейк.

Я желал, чтобы миссис Эрншоу заткнулась. Я желал этого от всей души.

— Нет, я не заткнусь, профессор Суиндон. Вы здесь самая темная лошадка. Вы знаете про меня. Вы знаете про Элси Коттер. Чувства юной Джейн тоже вам ясны. Но что известно о вас, профессор? Марк Суиндон, морской биолог, человек, который рассуждает логично и холодно, подобно рыбам, которых исследует. Марк Суиндон, который наблюдает животные джунгли в своих рыбных загонах и считает человеческую жизнь такими же джунглями, видя в насильственной смерти своей невесты подтверждение этих взглядов. Жизнь поле боя, думает профессор Суиндон, и он прав. Но он заходит в своих выводах слишком далеко и забывает или не признает, что у нас есть качества, которых нет у рыб…

— Замолчите, черт побери! — Оказалось, что я кричу.

— Я сумасбродная старуха. Я знаю. Все мы знаем. Но что мы знаем о загадочном Марке Суиндоне? Он специально думает о других — маловажных предметах, особенно когда его взгляд падает на присутствующую здесь юную леди… И все же правды не скрыть. Я знаю, что он не признается в этом даже себе. Я знаю, что он не может преодолеть странное чувство вины из-за смерти невесты. Не потому, что мог бы предотвратить ее, и тем более не потому, что в чем-то виновен… Но память о Шейле кричит в его мозгу каждый раз, когда он смотрит на ее сестру. Вот почему он никогда не признается, что влюблен в эту самую сестру — присутствующую здесь юную девушку, при виде которой его сердце начинает биться чаще. — Миссис Эрншоу посмотрела мне прямо в глаза, и оказалось, что я не могу выдержать твердого взгляда этих потухших старых глаз. — Профессор Суиндон, когда вы смотрите на Джейн, перед вами встает образ Шейлы. А это Джейн, юная девушка. Господи, неужели вы не можете этого понять?

Джейн недоверчиво взглянула на меня.

— Она говорит ерунду, правда, Марк? — неуверенно спросила она.

Я не мог упорядочить вихрь чувств в своей душе и был не в состоянии ответить ни да ни нет.

— Ну хорошо, если вы по-прежнему хотите нас всех обманывать, дело ваше, — ядовито сказала миссис Эрншоу. — Я знаю ваши мысли и надеюсь, что Джейн тоже знает. Я уверена, что даже Элси о чем-то догадывается, — бестактно добавила она. — Вы бы лучше проводили Джейн до дому, профессор Суиндон. Мы с мисс Коттер устали и собираемся ложиться спать.

Я действительно не знал, что говорить и думать. Я подошел к окну, отдернул занавески и посмотрел на огоньки поселка. Ночь была безоблачная; на небе сияли все шесть лун Аркадии, соединившиеся в тесную группу. Огромная, освещенная лунным светом река простиралась широкой черной гладью до затопленной улицы в тридцати ярдах под нами. Левее, в скоплении огоньков около дороги на материк, творилось что-то странное…

— Горят два домика у моста, — сообщил я. — Не знаю, надо ли бежать на помощь. Наверное, хозяева вызвали пожарных.

— Оставайтесь дома, профессор, — приказала миссис Эрншоу. — Хозяева тупицы, недостойные люди, которые уловили ненависть в мыслях соседей и воспользовались этим, чтобы дать выход своей собственной ненависти. Злодеи, которые поняли, что разоблачены, бьют первыми… В эти недели сгорит много домов, но это будет как прополка. Выживут лучшие. Иногда мне хочется оказаться в их числе…

— Я хочу остаться здесь, Марк, — выпалила Джейн, избегая моего взгляда. — По-моему, миссис Эрншоу высказала правильную идею. Сейчас главное ужиться друг с другом. Может быть, нашей четверке удастся поладить. По-моему, мы сумеем простить друг другу недостатки.

После этого мы сели, выпили еще и решили, что пора ложиться спать. Нам не удалось отговорить миссис Эрншоу от неожиданного решения спать внизу, поэтому мы сделали три временных постели, заперли окна и двери, а я отправился наверх.

Я смотрел на огни пожаров; дома у моста еще горели, и я подумал о событиях, которые происходили пятьдесят два года назад. Сегодняшняя ночь была вехой, началом пути, но его конца я себе не представлял…

Я подумал об Артуре и о том чувстве полного поражения, которое уловил в его разуме, когда он понял, что наша попытка в Якорной Заводи провалилась.

Я подумал о правительстве и об опасениях Дона Маккейба насчет того, что оно захочет действовать немедленно, не думая о будущем. Невозможно было предсказать, до чего они могут додуматься…

И все-таки я чувствовал, что выход есть. Сегодня вечером мы вчетвером кое-что доказали…

Мы доказали, что если нельзя повлиять на Разум, то сам Человек может приспособиться к обстоятельствам. У меня снова мелькнула какая-то неясная мысль, какое-то неопределенное воспоминание о происшествии в «Клубе», и я опять не смог поймать ее. Почему-то перед моим мысленным взором встал старый Джед Спарк с вытаращенными слезящимися глазами…

12

Ночью меня разбудил глухо прозвучавший ружейный выстрел. Какое-то время я лежал, размышляя, не приснился ли он мне или, может быть, это миссис Эрншоу хлопнула дверью… Потом снова заснул.

Встали мы поздно. Меня, в конце концов, поднял робкий стук в дверь. Я сонно пробормотал приглашение войти, и появилась мисс Коттер с кофе на подносе, слегка покрасневшая и смущенная. Она объяснила, что ее послала миссис Эрншоу, и ясно дала понять, что ни за что не вторглась бы ко мне по собственной воле. Я ей верил: взгляд компаньонки метался по комнате, как испуганная птичка; она старалась не смотреть на меня. Полагаю, Элси впервые в жизни находилась в спальне мужчины. Но кофе оказался весьма приятным.

Во время завтрака появился Артур.

— У причала собралась толпа, — объявил он без предисловий. — По-моему, они что-то задумали. Ты должен пойти туда, Марк. Может быть, тебе удастся их хоть немного образумить. Мне это не под силу.

— А Марку? — спросила Джейн. — Вы же сами говорили, что ему лучше не показываться несколько дней. Что, собственно, они задумали?

Артур был бледен. Мы предложили ему чашку кофе, и он проглотил ее с видом человека, который предпочел бы что-нибудь покрепче. Когда он ставил чашку на блюдце, слышалась нервная дробь дребезжащего фарфора. Похоже, Артур считал, что события выходят из-под контроля. Под неодобрительным взором миссис Эрншоу он разжег трубку. Его губы нервно подрагивали, когда он быстро выпустил несколько облачков дыма.

— По-моему, все-таки лучше тебе пойти, Марк, — сказал он. — Я бы не стал беспокоить тебя по пустякам. Боюсь, они натворят что-нибудь непоправимое. Этой ночью в поселке уже наделали бед, и теперь несут всякую дичь.

— Какую? — раздраженно спросил я. — Что они говорят?

— Кажется, они хотят взорвать Разум.

— Что?! Идиоты! Неужели они воображают, что Разум только один? Неужели не понимают, что другие Разумы могут отомстить?

— Я пытался объяснить, но после вчерашнего абсурдного заявления правительства они ничего не желают слушать.

— Какого заявления?

— Вы что, не слушали радио? Власти наконец раскачались. И случилось то, чего мы больше всего боялись — они решили отравить прибрежные воды.

— О Боже… Вот, значит, как.

У меня сразу стало так скверно на душе, что даже очаровательный вид Джейн в пижаме, сидевшей напротив меня, не мог развеять ощущения, что сбываются самые мрачные предчувствия. Конец нашему Риверсайду. Конец рыболовству, конец Биостанции. Конец всему на долгие годы — по крайней мере на мой век. Непоправимая глупость!

— В таком случае, чего хочет толпа? — тупо спросил я. — Зачем что-то взрывать? Когда течение разнесет яд, на всем побережье не останется ни одного Разума. Да и вообще ни одного живого существа.

— Независимых колонистов это не устраивает. По всей видимости, автоцистерны доберутся сюда только послезавтра. Эта проклятая бактериологическая смесь производится в правительственной лаборатории на срединной равнине. Властям придется перевозить ее на грузовиках, и операцию надо проводить одновременно по всему побережью, чтобы Разумы не смогли как-нибудь предупредить друг друга и принять ответные меры.

— И что, мы не продержимся два дня?

— Независимые колонисты считают, что нет. Эта ночь была тяжелой: сожгли три домика, и в ходе вспышек немотивированного насилия погибло одиннадцать человек. Имело место нападение на Станцию, причем с применением огнестрельного оружия. Передающий Эффект очень силен; сегодня утром все нервничают. Они говорят, что надо взорвать Разум сейчас, пока еще кого-нибудь не убили. Чего, дескать, дожидаться правительства? Распространился слух, что военные заблокировали дороги на материк, и колонисты больше никому не верят. Трудно их винить за это. Я думаю, что по всему побережью происходит то же самое.

Я когда-то читал, что если вам удастся сохранять голову на плечах, когда все вокруг свои головы теряют, то, скорее всего, вы просто недооцениваете реальную обстановку. Чего, собственно, добилось правительство? Если оно хотело успокоить народ и предотвратить паническое бегство на материк, то блокада привела как раз к обратному. Поселок теперь был убежден, что Совет, сидя в безопасном Премьер-сити, не представляет себе, что здесь происходит…

— Там есть кто-нибудь из наших людей? — спросил я.

— Нет. — Артур поколебался. — Марк, надеюсь, ты не рассердишься?.. Понимаешь, после того что случилось ночью, я отдал несколько распоряжений. Я закрыл Станцию и отправил всех работников по домам до тех пор, пока это пс закончится.

— С каких это пор ты руководишь Станцией?

— Тише, Марк. Ты знаешь, как независимые колонисты относятся к Станции. Противостояние может перерасти в войну.

Он, конечно, был прав. Мне пришлось подавить свою гордость.

— Хорошо. — Я встал. — Я спущусь, посмотрю, что там можно сделать. Хотя вряд ли они меня послушаются. Среди независимых колонистов мои акции сильно упали.

Вода быстро убывала. Из стремительного потока показался мост, а с соседних деревьев стекал ил. На мокрых камнях причала собралась огромная толпа; над головами людей вознесся старческий силуэт Эрика Фипса и раздавался его визгливый голос. Слова ясно доносились до нас, пока мы подходили — он полностью пошел в роль оппозиционера…

— И мне нет нужды доказывать вам, что это значит для поселка и для рыболовства, которое нас кормит. С нами будет покончено, друзья. Покончено! В этих водах еще много лет не появится рыба. Траулеры будут лежать и гнить в грязи. Наша жизнь придет в упадок. Риверсайд станет городом-призраком.

Я удивился, услышав, что Фипс осознал, какую опасность несет политика правительства. Этой ночью погибли люди, но митинг начался не из-за паники, как предполагал Артур. Фипс смотрел вперед: он думал, что сможет опередить правительство. Я подозреваю, что он поддерживал связь с другими поселками на побережье. Сегодня утром подобные митинги пройдут повсюду.

Дальнейшая речь Фипса подтвердила мои предположения.

— Они заблокировали дороги, но не заглушили радиоволны. Мы не одни, друзья. Все прибрежные поселки с нами. Это будет одновременной операцией. Через час мы взорвем Разум. Мой сын сейчас везет взрывчатку из каменоломни. По всему побережью поселки устранят угрозу. Через час наши мысли снова станут нашей собственностью!

Последовал взрыв аплодисментов.

Я пробился сквозь толпу, обнаружил, что Фипс стоит на крыше автомобиля, и вскарабкался к нему. Он протянул руку, чтобы помочь мне. Его лицо пылало от возбуждения.

— Я их расшевелил, профессор! Мы покажем правительству, как делаются такие дела.

— Боже мой, Эрик, — запротестовал я. — Неужели никто здесь не понимает, во что вы ввязываетесь? Дай мне сказать пару слов.

— Хотите уговорить их разойтись по домам и обо всем забыть? Вы напрасно теряете время. — Фипс заговорил по-другому. Он почуял противника и сделался воинственным. — Друзья! — прокричал он. — Тут профессор Суиндон считает, что мы совершаем ошибку. Он хочет, чтобы мы разошлись по домам и позволили правительству действовать по-своему. Мы все знаем, что это значит, правда? — Толпа взревела. Они знали, что это значит. — Итак, ему слово, — проорал Фипс. — Профессор Суиндон и точка зрения правительства!

Толпа навалилась на автомобиль, и он опасно накренился; мы с Фипсом зашатались. Я посмотрел На лица внизу и увидел лишь враждебность. Фипсово вступительное слово лишило меня последней надежды образумить их. Они не хотели слушать. Я попытался. Я поднял руку и, когда шум немного стих, проревел:

— В Дельте не один Разум! Вдоль побережья их сотни! Неизвестно, на какое расстояние действует Передающий Эффект. Если вы убьете нескольких, остальные отомстят!

— Откуда вы это знаете, профессор? — Фипс сморщил нос. — Он ни черта не знает! — прокричал он в толпу. — Мы нашли один Разум. Возможно, других нет! А если в Дельте и есть другие, мы разбомбим их тоже! Никто не знает, так ли это. Может, профессор Суиндон знает больше, чем говорит? — Он многозначительно понизил голос. — У профессора, как известно, есть свои секреты…

Я увидел в толпе Кларка, спрыгнул с крыши и направился к нему. Отовсюду сыпались удары, один раз меня здорово саданули по спине. Наконец я пробился к полисмену и рухнул в его объятия.

— Выведите меня отсюда.

Я чувствовал, что толпа жаждет крови; идея расправы, злобная, жестокая, носилась в воздухе от одного колониста к другому, набирая силу. Сейчас достаточно было одного слова, чтобы от мыслей они перешли к делам. Ненависть сплотила толпу в один разум, и ненависть эта крепла с каждой минутой. В данный момент им нечего было бояться Эффекта — все мыслили как один. Но я в их глазах представлял власть, и мне было чего бояться…

На мгновение мне показалось, что Кларк тоже увлечен общим потоком; это было бы неудивительно, но здравый смысл и тренировка пришли на помощь ему — и мне. Он начал прокладывать дорогу в толпе. Ожесточившиеся люди неохотно расступались; наконец толпа стала редеть. Мы выбрались. У меня за спиной Фипс начал новую речь. Он объявил о подготовке детонаторов. Артур с испуганным видом ждал неподалеку.

Мой страх перешел в злость.

— Какого черта мне там делать? — резко спросил я. — Ты видел, что произошло. Мне повезло, что я остался жив! Эрик совсем свихнулся. Его опьянила власть!

Такое превращение я наблюдал и раньше — если Фипс чувствовал, что толпа на его стороне, он не знал удержу.

— Извини, Марк, — пробормотал Артур. — Я не думал, что все зашло так далеко. Они все спланировали. По-моему, мы ничего не сможем поделать.

Он оглянулся на нашего представителя закона, но Кларк с отрешенным видом уже стоял среди слушателей. Я увидел, как помогают забраться на крышу его преподобию. Тот сказал несколько неразборчивых слов. Уходя, мы услышали, как гул толпы упорядочился и перешел в заунывные звуки какого-то гимна.

По дальнему склону быстро спускался грузовик на воздушной подушке. Он притормозил, осторожно проехал по грязному узкому мосту, разбрызгивая грязь, потом пронесся мимо нас. Молодой Алан Фипс привез динамит.

С этого дня старый Риверсайд во многом безвозвратно ушел в прошлое.

То бедствие, которое произошло здесь пятьдесят два года назад, так по-настоящему и не оценили. Слишком скудны оказались документы эпохи первопроходцев.

В те годы даже центральная колония в Премьер-сити считалась молодой. На каждом корабле прибывали новые поселенцы; многие из них, увидев вокруг себя бетон и пластик, отрабатывали пару недель на государственной службе и уходили со всеми пожитками в джунгли. По всему побережью вырастали новые поселки, новые маленькие сообщества, в которых деревянные домики теснили стандартные пластиковые жилые купола у кромки воды.

Возник независимый колонист — человек, предпочитающий все делать сам.

Вскоре правительство в Премьер-сити — и поныне, надо сказать, на редкость уродливом городе — решило, что подобная децентрализация в порядке вещей, и начало строить дороги. Бедствие разразилось, когда система коммуникаций еще не вошла в строй; несколько слабых криков о помощи дошли до Совета, но там так и не поняли серьезности кризиса и опоздали с действиями.

На этот раз мы готовились; на этот раз у планеты было пятьдесят два года, чтобы что-то предпринять. И все же масштаб кризиса вновь застал Всеаркадийский совет врасплох.

Может быть, в следующий раз, еще через пятьдесят два года, все будет по-другому. Мы написали отчеты о Разумах и Передающем Эффекте, так что я надеюсь, что будут предприняты соответствующие шаги. Но маленькую трагедию, разыгравшуюся в Риверсайде в день возмездия, после того как ночью бессмысленно погибло одиннадцать колонистов, забудут не скоро…

Мы с Артуром снова перешли мост и отправились по дороге к Мысу. Идя по первому лугу, мы видели как толпа на другом берегу суетилась на причале. Готовилась лодка для короткой поездки в Якорную Заводь; у меня на глазах Алан Фипс передал сидевшему в лодке отцу динамит, а Кларк в это время держал носовой фалинь.

— Какие церемонии, — процедил Артур. — Еще лодку готовят. Нет бы сразу отправиться пешком и бросить взрывчатку с берега! — Он говорил язвительно, казалось, потеряв всякую надежду. Вскоре мне предстояло убедиться, что так оно и есть. Выпавшие нам испытания обнаружили его слабость…

— Я думаю, что у них еще сохранились остатки здравого смысла, — ответил я. — Они знают, что чернугам не прорезать дно лодки, так что в этом отношении они в безопасности. Но они признают, что Разумов может оказаться много. Они, очевидно, собираются плыть по течению и смотреть в оба, взрывая все подозрительные скопления планктона. Проплывут под этим берегом, а потом вернутся, держась другого. Таким образом они собираются взорвать большую часть Разумов в реке.

— А нужно — все, — возразил Артур безнадежно. — Мы с Маккейбом и Хорсли обследовали этот берег до самого Мыса и нашли по меньшей мере два десятка мест, в которых могут находиться Разумы. Не может быть и речи о том, чтобы удалось взорвать все. Кроме того, что, по-твоему, после первого же взрыва сделают остальные Разумы? Неужели они позволят продолжать?

— Ты предполагаешь, что Разумы поддерживают друг с другом связь? Но это неизвестно. Возможно, каждый Разум поддерживает связь только с чернугами для обороны. Я склонен предположить, что они используют глаза и другие органы чувств чернуг. При обычных обстоятельствах Разумам незачем общаться друг с другом.

— Не знаю, не знаю, — пробормотал Артур.

Мы уже шли среди деревьев. Ветви застыли; казалось, вся долина чего-то ждет.

— Я действительно не знаю. Откровенно говоря, Марк, я потерпел поражение. Я… Пожалуй, я скажу тебе, только не рассказывай пока никому. Правительство нас отозвало. При желании мы можем завтра уехать, и проезд через кордоны нам гарантирован.

— О Господи… Значит, они возложили все надежды на яд? Артур, это катастрофа! Это отбросит развитие Аркадии на пятьдесят лет назад… Нам просто необходимо сохранить рыбу — это основной наш источник продовольствия. А что случится еще через пятьдесят два года? Опять то же самое?

— Не знаю. Меня от всего этого уже тошнит. Я хочу только одного вернуться на Землю.

Он шел, опустив голову и посасывая черенок своей трубки.

Мы дошли до обрыва и посмотрели вниз, на сморщенную рябью поверхность Якорной Заводи. Вода стояла очень низко; дно обнажилось в тех местах, где его не видели в течение полувека. Посреди Дельты торчал, напоминая скелет динозавра, остов большой лодки, чуть ли не пятнадцати футов длиной. Подняв глаза, я заметил, что на противоположном берегу сквозь заросли деревьев и кустов пробирается толпа.

— Похоже, весь поселок собирается посмотреть на это зрелище, — с горечью заметил я.

Они остановились напротив, но слишком далеко, чтобы можно было различить лица. Их голоса слабо доносились через реку.

Затем появилась лодка. Она медленно плыла по течению ближе к нашему берегу, и Эрик Фипс направлял ее, сидя на веслах. Кроме него в лодке находились полисмен Кларк и фермер Блэкстоун — тот самый толстяк, который таинственным образом извлекал доход из неплодородного участка у каменоломни. Наверно, динамит раздобыл он; он иногда поставлял камни и щебенку для ремонта дорог.

— А что делает там полисмен? — спросил Артур.

— Он следует уставу, — объяснил я. — Устраивать взрывы на реке незаконно, поэтому он не может позволить сделать это никому, кроме себя. Это на него похоже. Даже благородно, что он взял всю ответственность на себя.

Кларк стоял. Ялик качнулся, и я увидел, как воду кругом разрезали плавники чернуг.

— Осторожно… — выдохнул Артур.

Лодка выплыла из узкого русла между обнажившимися грудами ила на глубокую воду Якорной Заводи. Она шла теперь прямо под нами. Кларк поднес спичку к фитилю динамитной шашки. Появилась яркая искра, потянулась тонкая струйка дыма.

Артур смотрел не отрываясь. Я слышал его бормотание: «Ну вот… Ну вот…» Мне хотелось, чтобы он заткнулся.

Кларк держал шашку в вытянутой руке; искра пожирала фитиль. Фипс сделал несколько гребков, разворачивая лодку так, чтобы она могла быстро отплыть. Они находились точно над тем местом, где мы видели Разум.

— Сейчас, — сказал я, бросив взгляд на Артура. На его лице блуждала идиотская улыбка.

Кларк стоял, как статуя, с вытянутой рукой, прочно упершись ногами в дно ялика. От фитиля остался один дюйм.

С противоположного берега донеслись нестройные возгласы. Фипс и Блэкстоун сидели в лодке с окаменевшими лицами, не отрывая глаз от укорачивающегося фитиля. Губы Блэкстоуна шевельнулись — он что-то сказал Кларку. Над яликом сгустилась напряженная атмосфера.

Оказалось, что я твержу:

— Бросай, бросай… Ради Бога, Кларк, бросай. Скорее… Скорее… Ну, давай же…

Возгласы с противоположного берега переросли в отчаянный крик.

Артур заговорил. Он все еще улыбался, но улыбка теперь больше походила на волчий оскал.

— Он не бросит ее, Марк, — сказал он тихо. — Не бросит…

Губы Блэкстоуна перестали шевелиться; он и Фипс отрешенно смотрели на заряд.

Искра исчезла. Кларк стоял все так же неподвижно, вытянув руку с зажатой в кулаке шашкой.

Трава холодила щеку; в подбородок впился острый камень; глаза резало; ногти вонзились в землю.

Сверкнула ослепительная белая вспышка; под немыслимыми углами промелькнули разлетающиеся тела. На мгновение в образовавшейся в воде яме показалась переломившаяся пополам лодка; поднялся фонтан из брызг и обломков, затем с легким плеском посыпались доски, балки и что-то, что мой разум отказался узнать…

Затем наступила тишина.

Немногое из сказанного Артуром или мной имело смысл, но его последние слова врезались мне в память:

— Он заметил нас. Разум сумел понять намерения людей в лодке. Он прочитал в наших мыслях угрозу и предотвратил ее. Теперь он узнал Человека. И он узнал, что Человек — его враг…

13

Для Джейн гибель Эрика Фипса была особым ударом. Его нельзя было назвать всеобщим любимцем, но у него имелись свои достоинства, а после смерти Шейлы Джейн много часов провела в его доме, и ее горе и одиночество отступали во время долгих разговоров, под одобрительными взглядами старого рыбака.

Фипс с женой хорошо относились к Джейн; я думаю, они надеялись, что она выйдет замуж за их сына Алана. Их, наверно, огорчало, что Джейн стала проводить больше времени со мной на «Карусели», чем с Эриком и Аланом на траулере. Естественно, из-за этого у Эрика Фипса росла антипатия ко мне, но он был порядочным человеком и до последнего часа скрывал свою неприязнь.

Фермера Блэкстоуна Джейн тоже узнала через Алана; я подозревал, что именно Блэкстоун снабжал молодого Фипса взрывчаткой для его браконьерских вылазок — в обмен на рыбу. Сам я не очень хорошо знал фермера, хотя несколько раз беседовал с ним в «Клубе» за кружкой пива. Он был неотесан, но считал себя вполне порядочным человеком.

Полисмена Кларка, конечно, знали все. Никто, правда, не считал его мыслителем, зато в честности его не сомневались. Его уважали. Он родился и вырос в Риверсайде, поступил в полицию, ездил учиться на материк и после возвращения уже лет двадцать не покидал поселка. Если на его место пришлют чужого человека, тому нелегко будет приспособиться к местным особенностям. Мне, например, не один год пришлось привыкать к риверсайдскому образу мыслей. И, как оказалось, меня еще далеко не все считают своим…

Я рассказал Джейн, миссис Эрншоу и мисс Коттер о том, что произошло утром, и они пришли в ужас.

Артура я оставил в «Клубе». Он, похоже, пребывал в шоке, так что я купил ему скотч и попросил Джона присмотреть за ним — при нынешних настроениях в поселке не стоило мозолить людям глаза. Я посоветовал Джону открыться на пару часов, чтобы удовлетворить срочные потребности потрясенных колонистов, когда они вернутся в поселок. Я не опасался Эффекта: пока что эмоции у всех будут совпадать. Шок должен объединить людей.

Но я не подумал о том, что произойдет, когда они отчаются отомстить Разуму и начнут искать козла отпущения…

Мисс Коттер рухнула в кресло и принялась вытирать глаза кружевным платочком.

Не обращали на нее внимания, миссис Эрншоу с суровым видом принялась варить кофе.

Джейн, как и следовало предвидеть, восстанавливала равновесие с помощью большой дозы скотча. История еще не дошла до нее. Пройдет день, в течение которого все встречные будут говорить только об этом, описывая во всех леденящих душу подробностях чудовищное напряжение и развязку последних секунд в ялике — тогда она и почувствует всю глубину разыгравшейся трагедии. Пока Джейн только жалела трех погибших друзей, а весь ужас катастрофы дойдет до нее позже, когда люди, жаждущие отвести душу, взволнованно опишут весь этот кошмар…

Миссис Эрншоу принесла кофе и взяла инициативу в свои руки.

— Уныние в этой комнате уже сгустилось, как туман, — с деланным оживлением сообщила она, наполняя чашки. — Сегодня с утра Эффект все время возрастал. Мне кажется, это может стать опасным. Поселок наполнен отчаянием, и оно все усиливается. Обратная связь, так вы это назвали, профессор Суиндон? Этак недолго дойти до самоубийств. Мы должны проанализировать вопрос. Начинайте вы…

Я заставил себя подумать. Да, действительно, эмоциональный настрой выходил из-под контроля.

— Я жалею о гибели Кларка, — начал я, и волны горя накатывались на меня. — Но, откровенно говоря, однажды он оштрафовал меня за нарушение правил вождения, на мой взгляд, несправедливо или, возможно, чрезмерно придирчиво. — Я старался думать логично в этом тумане. — С тех пор я никогда не доверял по-настоящему этому человеку. Если не считать шока, то в остальном, мне кажется, мое огорчение по поводу его гибели сугубо эгоистично и вызвано тем, что в поселке больше не будет знакомой фигуры. Я привык видеть его; будет непривычно, когда его место займет новый человек, и это меня беспокоит. Я не могу заставить себя выразить сочувствие его семье, потому что едва знаю их. Ну а что до мгновения его смерти, продолжил я с неожиданным озарением, — то, по-моему, все дело в переносе. Я страшно перепугался, потому что мысленно поставил себя на его место.

— А фермер Блэкстоун? — спросила миссис Эрншоу.

— Сказать по правде, мне до него нет никакого дела. Упорно работающее животное. По-моему, я никогда не воспринимал его как личность.

— Эрик Фипс?

— В последнее время я был с ним в ссоре, но я сочувствую Джейн.

— Ваша очередь, Джейн, — сказала миссис Эрншоу.

Джейн задумчиво отхлебнула кофе.

— Ты напрасно сочувствуешь мне из-за Эрика Фипса, Марк, — начала она, потому что я больше переживаю из-за Алана. Для него эта потеря намного тяжелее, чем для меня. В конце концов, погиб его отец. Мое же горе эгоистично: я всего лишь жалею, что мне больше не доведется встретиться с Эриком Фипсом, как тебе с полисменом Кларком. Это эгоизм, так что, пожалуй, не стоит так уж переживать. Но Алан — другое дело. Они с отцом были близки.

Миссис Эрншоу мрачно улыбалась, и я заметил, что атмосфера отчаяния в комнате определенно ослабла.

— Какие же мы мерзавцы. Понимаете, Джейн? Горе Алана, если бы он его проанализировал, тоже оказалось бы эгоистичным, и, следовательно, не в счет. Существенно только бескорыстное горе, потому что его невозможно прогнать рассуждениями. Но если проследить бескорыстное горе до истоков от профессора Суиндона к вам, к Алану, затем, возможно, к его матери, рано или поздно мы придем к кому-то, кому просто жалко самого себя. Поэтому нет смысла убиваться из-за всего этого. Давайте забудем. Растравляя себя, мы ничего не выигрываем. Погибли люди. Ну и что? Не в первый раз погибают люди.

Это звучало бессердечно, но миссис Эрншоу была права. В нынешней обстановке такой взгляд на вещи становился единственным выходом. Мы просто не могли позволить себе роскошь предаваться лишним эмоциям.

Мисс Коттер подняла глаза. По-моему, она не слушала. Она промокнула влажные щеки платком.

— Бедняжки, — простонала она.

— Заткнись, — грубо бросила миссис Эрншоу. — Ты отстала, Элси.

Мы сидели в слегка разрядившейся атмосфере, и мисс Коттер перестала плакать. Я не осуждал ее за тупость — эта чувствительная женщина привыкла выполнять указания. Окруженная людьми, одолеваемыми эмоциями, она сама становилась отражением этих эмоций. Теперь в атмосфере дома осталось одно-единственное ощущение — неясный отголосок бессильного гнева, источаемого поселком.

— Итак, — высказалась миссис Эрншоу, — нам теперь не хватает только какого-нибудь развлечения.

Эту мысль ей внушило неожиданно возникшее, расплывчатое, но бесспорное ощущение тревоги, которое уловил и я. Я увидел, как Джейн настороженно подняла голову. На улице раздались торопливые шаги, и дверь распахнулась.

Вошел Том Минти, его волнение и спешку скрывала ленивая улыбка.

— Послушайте, — начал он, — не хотелось бы вас беспокоить, профессор, но они идут за вами. — Он увидел Джейн, и улыбка на его лице стала шире. Значит, это правда, — пробормотал он. — Она здесь ночевала. Ну и развратник же вы, профессор. Взяли и совратили красивую девушку.

— О чем ты говоришь? — перебил я. — Кто идет за мной? Почему?

— Ну, если вы не знаете, тогда никто не знает. Но только они идут. Я бы сказал, что это чуть ли не весь Риверсайд. На мой взгляд, они похожи на линчевателей.

Я уловил отдаленную волну эмоций; мое сердце сжалось. Том говорил правду.

— Но почему, Минти? — повторил я. — В чем я виноват?

Он все еще улыбался.

— Ну, помимо того, что вы соблазнили Джейн, они винят вас за то, что случилось сегодня на реке. Если бы, дескать, вы получше объяснили что к чему, вы, мол, могли бы их остановить.

— Но я же пытался! Оли не захотели слушать!

— Значит, плохо старались. Может, они считают вас специалистом по Разумам и думают, что вы все могли предсказать. — Его взгляд устремился куда-то вдаль, и улыбка исчезла. — А может, они ослепли от ярости и просто хотят кого-нибудь убить.

— Профессор! — неожиданно сказала миссис Эрншоу. — Посмотрите на него! Прощупайте его мысли!

Мысли Тома Минти мягко коснулись моего разума, необъяснимо ясные и спокойные.

Ему было наплевать.

Как в романах: хладнокровный убийца, наемник с винтовкой, который стреляет, усмехается и потом в поезде по дороге домой читает комиксы. Пользуясь избитым сравнением, ему убить человека что муху прихлопнуть…

— Нет, профессор! — воскликнула миссис Эрншоу. — Вы ошибаетесь! Это не то!

Стали слышны приближающиеся голоса, много возбужденных голосов.

— Соображает старушка, — заметил Том Минти, снова улыбаясь. — Как и я…

— Марк! — Голос Джейн звучал тревожно. — Тебе надо уходить. Быстро!

Они шли по улице, и от них исходили полны беспощадной злобы. Я кинулся к выходу во двор. Мелькнула мысль, не взять ли с собой Джейн, но я решил, что в доме ей будет безопаснее. Против нее толпа ничего не имела. Они явились за мной… Я увидел головы над оградой в конце сада.

— Путь отрезан, — сообщил я, возвращаясь в комнату. — Я не могу выбраться через двор.

Я озирался в панике. Миссис Эрншоу рылась в своей сумочке.

— В дальний конец комнаты, вы все! — скомандовала она. — К стене у окна!

Дверь распахнулась, ударилась об ограничитель и отскочила назад. Послышался глухой стук, проклятия, и внезапно комната оказалась заполненной людьми. Они увидели меня, но выражение их лиц ничуть не изменилось. Впереди стояли Уилл Джексон и Алан Фипс. Алан взглянул на Джейн, потом на меня. В окно с видом заинтересованного зрителя заглядывал Пол Блейк.

— Идемте-ка с нами, — холодно распорядился Джексон и шагнул вперед.

— Ни шагу! — спокойно приказала миссис Эрншоу.

Джексон остановился как вкопанный, уставившись на автоматический пистолет в ее руке. За его спиной стало теснее от лезшей в комнату толпы.

Джексон вымученно улыбнулся.

— Вы не станете стрелять, миссис Эрншоу, — сказал он.

— Неужели? — Ее глаза были холодны. — Загляни в мой разум, Уилл Джексон, и посмотри, стану ли я стрелять.

Противоречивые чувства отразились на лице Уилла — он был в замешательстве.

— Похоже, станете, — медленно произнес он наконец. — Похоже, вы готовы убить невинного человека, чтобы защитить убийцу. Не делайте этого, миссис Эрншоу. Положите пистолет и дайте нам спокойно увести его. — Он оглянулся на толпу, теснившуюся у дверей. — Здесь практически весь поселок, если не считать людей со Станции. А они прячутся в своих домиках и не придут сюда.

Миссис Эрншоу крепко держала пистолет двумя руками как раз напротив его груди.

— Да, — согласилась она, — практически весь. Но поселок этот превратился в один тупой перепуганный разум, обезумевший от ненависти. Я не считаю вас большинством. Так вот, Уилл Джексон, пока я тебя не продырявила, позови-ка сюда тех людей, что засели за домом.

Толпа притихла. Озадаченные, они мялись в дверях, и я услышал, как сообщение шепотом передали оставшимся на улице.

Минти увидел в толпе своих друзей; они подпирали стену, с радостным любопытством взирая на происходящее.

— Эй, Джим! — заорал он. — Билл! Подите приведите сюда этих шельмецов со двора. Проверьте, чтобы там никого не осталось.

Спарк и Йонг кивнули, протолкались сквозь толпу и вышли через заднюю дверь. Вскоре они вернулись, ведя, как баранов, двух человек, в которых я узнал бывших помощников Эрика Фипса.

— Хорошо, — заявила миссис Эрншоу. — Теперь все здесь. — Она вытянула шею и посмотрела на большую толпу на улице. — Я собираюсь держать тебя под прицелом, пока профессор Суиндон не покинет нас, — сообщила она Джексону. — Я не претендую на то, что удержу тебя долго, но я хочу, чтобы ты передал всем: если кто-нибудь попытается помешать профессору Суиндону уйти, у тебя появится дырка в брюхе. Так, кажется, говорят? И сними-ка свою чертову шляпу… После того как профессор уйдет, вы можете делать все что угодно, но не забывайте, что я вооружена. Джейн останется со мной и мисс Коттер, а вам я советую спокойно разойтись по домам.

Алан Фипс стоял рядом с Джексоном; его юное лицо исказило отчаяние. Он смотрел то на Джейн, то на миссис Эрншоу, и этот взгляд беспокоил меня. Я не был уверен, что он не прыгнет на старушку, считая, что спасает Джейн от какой-нибудь воображаемой опасности…

— Идите, Марк, — сказала миссис Эрншоу, впервые назвав меня по имени. Удачи. Я присмотрю за Джейн. Ей лучше с нами не ходить.

— Правильно. — Я быстро поцеловал Джейн, не обращая внимания на недовольный ропот, неуклюже потоптался на месте. Получалось, что я все бросаю на женщин, но если бы я остался, дом оказался бы в осаде и Джексон с своими друзьями пришел бы снова, с ружьями… Видимо, это был единственный выход. — Э-э… Большое спасибо, миссис Эрншоу, — сказал я и вышел через неохраняемую заднюю дверь.

Я быстро пересек неровное пастбище, начинавшееся прямо за моим садом, протиснулся через порота в низкой изгороди и припустил рысцой по тропинке за домиками. На бегу я заметил лица в некоторых окнах: оказывается, не все собрались у меня.

Вскоре я взял правее, пробежал по лощине между двумя домами и снопа выскочил на улицу. Я пошел прямо вниз по склону к реке. Бросив взгляд вправо, я увидел в нескольких сотнях ярдов негустую толпу, но, думаю, они меня не заметили. Однако скоро они догадаются, какое направление я выбрал, и когда миссис Эрншоу рассудит, что я получил достаточную фору, они, надо полагать, пустятся в погоню…

На ходу я обдумал идею собрать людей со Станции, но нехотя ее отверг. Не хватало нам только гражданской войны в поселке.

Я не знал, чем занимались Артур и его группа. Вполне возможно, засели на Станции и упаковывали багаж, чтобы на рассвете уехать. Я потешил себя мыслью связаться с ними ночью и договориться уехать вместе на материк. Однако игра, скорее всего, не стоила свеч. Допустим, к примеру, «что Дон Маккейб откажется уезжать и уговорит остаться остальных в надежде что-то сделать в последний момент…

Я подумал, что мог бы сбежать на грузовике с воздушной подушкой, но он остался в гараже у домика, а двери гаража открываются на улицу — угнать его незаметно невозможно.

Запыхавшись, я добежал до причала. Отлип достиг низшей точки, и обнажившийся густой черный ил отливал на солнце серебром.

Грузовик Фипса стоял на причале справа от холодильника — ярдах в пятидесяти. Возможно, Фипс оставил ключ в замке зажигания. На секунду я остановился, чтобы обдумать ситуацию. Следующий шаг мог оказаться решающим.

Солнце палило, с неестественной яркостью отражаясь от влажных камней дороги, идущей вдоль причала; я почувствовал себя актером на освещенной сцене и отодвинулся в тень у дверей такелажного склада.

Если я захвачу грузовик и уеду на материк, они поймут, что я ускользнул. Бессильный гнев по этому поводу может породить новые акты насилия. Возникнут фракции, которые станут сражаться друг с другом или нападут на Опытную Станцию — первую мишень Кроме того, они разозлятся на миссис Эрншоу, и три одинокие женщины в моем доме окажутся в опасности.

С другой стороны, если я останусь поблизости, они объединятся для охоты на меня. С моей личной точки зрения, это, конечно, неудобно, даже опасно, хотя я не сомневался, что способен уйти от них. Но, с точки зрения Джейн и еще двух женщин в моем доме, да и всего поселка, это решение — наилучшее.

Жажда крови будет целенаправленной, сфокусированной. Только бы не попасться им в ближайшие несколько дней, а там Эффект начнет ослабевать, в головах прояснится, и они вновь смогут рассуждать логично…

Другого выхода не было. Ради блага Риверсайда я должен стать преследуемой дичью.

14

Иногда случайно удается совершить смелый поступок, хотя все инстинкты восстают против этого. Я оставил грузовик Фипса на месте и пешком направился к мосту. Я не смог бы так поступить, если бы не мысль о Джейн. Кроме того, хотя несколько дней назад я бы не поверил, что буду переживать за миссис Эрншоу, теперь я относился к старушке с глубоким уважением.

Жаль, что я мало знал ее раньше. Она ближе всех специалистов — включая Артура, Дона и меня — подошла к созданию системы, позволяющей победить Передающий Эффект. К сожалению, ее метод основывался на здравом смысле, а в таком своенравном поселке, как Риверсайд, здравого смысла, прямо скажем, не хватало.

Я не представлял себе, к примеру, чтобы Уилл Джексон сумел проанализировать свои тайные желания и примириться с ними, а также с желаниями окружающих. Он скорее съездит оппоненту по физиономии, и никакие рассуждения на помешают ему получить это животное удовлетворение.

Сегодняшние события совершенно ясно показали, что Разумы практически неуязвимы. Чтобы выжить, поселок должен приспособиться. Но как убедить в необходимости приспособиться человека вроде Уилла Джексона? Или, например, старого Джеда Спарка? Как столь разных людей за две недели превратить в нечто бескорыстное и доброе?

Я уже находился на мосту и осторожно пробирался между оставшимися после отлива кучами грязи, когда послышались крики в верхней части поселка. Собак спустили с поводка. Погоня началась.

Я подумал: вполне возможно, что миссис Эрншоу все еще целится в Джексона из автоматического пистолета, но лопнуло терпение у ожидавших на улице, далеко от дула, и они решили, что моя смерть важнее жизни Джексона. Его не так уж любили… В общем, они развернулись и помчались по верхней улице, подняв шум, как стая гончих, охваченная охотничьим азартом.

Таким образом, я успешно осуществлял терапию Передающего Эффекта, только мне от этого было не легче. В панике я обнаружил, что ноги у меня подгибаются, и поспешил вперед, изо всех сил стараясь удержать равновесие на скользкой дороге. Стоило мне в тот момент вывихнуть лодыжку — и я пропал.

Примерно в пятидесяти ярдах от моста, над лугом, была небольшая рощица с высокими деревьями и густым подлеском. Я рванул туда, скользя на мокрой траве. Через несколько секунд толпа добежит до конца улицы, откуда хорошо видны нижняя часть склона и луг за мостом.

Я добрался до рощицы с запасом в несколько секунд и с колотящимся сердцем рухнул на землю, укрывшись за густым кустарником. С низкой ветки на меня удивленно взглянул мохнатик; он обмахнул себя хвостом и вскарабкался на ветку повыше, обернулся и снова посмотрел ясным и тревожным взглядом. Раздвинув мягкие ветки куста, я осмотрел противоположный склон.

И тут они появились. Ком ненависти с воинственными криками вылетел с боковой улицы и в нерешительности остановился на углу, уплотняясь за счет напора отставших. Затем я услышал отдаленную команду, и они бросились вниз по склону к мосту.

Мне стало дурно. До меня доносились волны излучений их разумов абсолютно звериная жажда крови, как лазер, направленная на меня. Я не узнавал людей, с которыми еще совсем недавно был в приятельских отношениях; под влиянием Разума они ослепли и слились в одно злобное существо, одержимое манией убийства.

Напрасно я убеждал себя, что так лучше, что без объединяющей ненависти ко мне они, как голодные волки, набросятся друг на друга. Я перетрусил и уже жалел о своем решении, ибо не ожидал такой силы излучений. Сконцентрированная ненависть парализовала меня, как взгляд змеи. В тот момент я продал бы душу за несколько гранат…

Рядом с кустом раздался громкий хруст, и я сжался в ожидании удивленного возгласа какого-нибудь фермера, присматривающего за аркоровами. Послышались шум, сопение, и появился ворчун, за которым впритык следовали его отпрыски. Я схватил камень и запустил им в животное; оно удивленно хрюкнуло и убежало. Шумная компания по соседству была в тот момент совершенно некстати.

Спустившись вниз, толпа снова остановилась; одни смотрели вдоль причала, другие — в мою сторону. Я видел бледные лица на вытянутых шеях; кое-кто указывал куда-то, будто уже заметил меня. Выше по склону показалось еще несколько фигур; должно быть, миссис Эрншоу освободила заложников, и они спешили присоединиться к стае. Вдруг я вспомнил о следах, которые оставил на скользком иле на мосту. Толпа скоро обнаружит их. Пора уходить.

Я с облегчением встал на четвереньки, отполз назад, перекатился, развернулся и начал пробираться через рощу, оставляя между собой и набережной кусты повыше. Некоторые кусты роняли острые колючки, которые врезались мне в ладони и прокалывали брюки насквозь; я надеялся, что они не ядовиты. Значительная часть аркадийской флоры до сих пор толком не изучена.

В рощу у дальнего ее конца узкой полосой вдается луг. Я промчался по нему, как спринтер, и бросился в чахлую растительность на круче. Переведя дыхание, я открыл свой разум мыслям преследователей и прочитал злобную растерянность. Меня еще не увидели. Я прополз по-пластунски ярдов семьдесят вверх по склону и остановился, чтобы оглядеться.

Обнаружив мои следы, армия начала переправляться по узкому мосту. Некоторые несли палки, но ружей я не заметил. Им не терпелось догнать меня, и они даже не подумали, что я тоже могу быть вооружен. Я пожалел, что при мне нет хотя бы пистолета. Уже ясно слышались их голоса.

— Вон там он повернул направо. — Голос Уилла Джексона. — Он что, отправился по дороге к Мысу? Хочет добраться до своей лодки! Нам нужно спешить!

На это я и рассчитывал. Толпа устремилась по дороге. В пятидесяти ярдах подо мной маршировала нескончаемая колонна людей с напряженными лицами.

В это время я ощутил робкое прикосновение к щиколотке. Кто-то поглаживал мою ногу по голой коже выше носка. Я отодвинулся, и прикосновение сделалось неожиданно сильным, сковавшим ногу, как будто меня схватила нервная и влажная рука нимфомана. Я рванулся. Хватка стала тверже.

По моей спине потекла струйка холодного пота. Я медленно и осторожно повернул голову, стараясь, чтобы преследователи не увидели меня.

У меня под боком торчала липучка, тянувшаяся ко мне всеми своими щупальцами. Одна ее конечность — плоская, футов шесть длиной и дюйма четыре шириной — крепко держала меня за ногу, пока остальные подбирались поближе. Растение наклонилось ко мне; я мог заглянуть в слепую зияющую пасть на верхушке, которая колыхалась от движения щупальцев вокруг нее. У меня возникло жуткое, безумное ощущение, что эта гигантская сухопутная актиния облизывается в предвкушении.

Толпа удалялась. Еще одно щупальце робко и нежно обвило другую ногу, жадно заскользило по телу и пробралось вверх, сжав мое бедро в омерзительном, осторожном объятии.

Я отчаянно дрожал и тихонько стонал от ужаса и отвращения, и это, конечно, могли услышать…

Но вот последний враг скрылся за деревьями. Я откатился в сторону, выхватил нож и принялся лихорадочно обрубать мерзостные ростки. Даже отсеченные, они еще извивались, как змеи, у меня под одеждой. Я сорвал с себя брюки и счистил эту гадость с кожи. Потом повалился на землю, и меня вырвало. Потом еще раз…

Через некоторое время мне удалось успокоиться и обдумать положение. Никакого плана у меня не было. Я предположил только, что толпе понадобится не меньше часа, чтобы добраться до Мыса, обнаружить, что меня там нет, вернуться к мосту и решить, что делать дальше.

Я даже подумал, не сделал ли я ошибку — может быть, в конечном счете, стоило взять „Карусель“ и некоторое время подрейфовать вдали от берега, при этом, чтобы не спадало напряжение, время от времени показываясь в Дельте.

Но они могли организовать погоню на траулерах, и я не ушел бы от их рычащих дизелей со своими пятью с половиной лошадиными силами. В тот момент мне не пришло в голову, что я могу угнать один из траулеров.

Какое-то время я смотрел на поблескивающие купола поселка, обдумывая следующий шаг.

Поначалу на улице никого не было видно, и пустынный средь бела дня поселок казался брошенным. Через несколько минут появились люди. Они двигались устало и замедленно, словно в шоке.

Это были устоявшие против массового психоза, и мне хотелось понять, какой неизвестный блок им удалось установить в своем сознании. Возможно, они рассуждали в том же духе, что и миссис Эрншоу, или, возможно, им удалось загипнотизировать себя до состояния эйфории, сквозь которую волны излучений не проникали. Я жалел, что не знал этого. У любого из них могло оказаться решение проблемы, угрожавшей Аркадии…

Вскоре на склоне показались три человека; по небрежной походке и взрывам донесшегося до меня беспричинного смеха я узнал Минти и его банду.

Я не понимал Тома Минти. Иногда мне казалось, что он — враг, но когда меня преследовали, он отчасти принимал мою сторону. По-видимому, вопреки моему первоначальному мнению, он с друзьями оставался сторонним наблюдателем — нейтралом. Они проявляли интерес к происходящему, их забавляла его нелепость, но сами они ни в чем не участвовали. Я им не доверял.

Они с целеустремленным видом припустили вниз по склону. Наверно, искали меня, но не бросились сломя голову к Мысу, как остальные.

Я снова начал карабкаться вверх по круче и вскоре взобрался на хребет, тянувшийся параллельно Дельте до самого Мыса. Хребет покрывала лишь редкая трава, почти выеденная аркоровами. Кромка хребта была сглажена гуляющими здесь ветрами, немногие низкорослые деревья приобрели летящие, обтекаемые аэродинамические очертания.

Я спустился по дальнему краю хребта и, оказавшись вне поля зрения поселка, побежал по склону, спускаясь к морю. Слева склон переходил в широкую равнину с пятнышками куполов сельскохозяйственных лабораторий и независимых ферм.

Петляя по полям и отчасти следуя направлению одного из притоков реки, дорога вела под уклон и заканчивалась у подножия склона в полумиле впереди. Там виднелась кучка запущенных строений — резиденция покойного Блэкстоуна — и длинный шрам гранитной каменоломни.

Я бежал вперед; солнце клонилось к закату, и эта сторона хребта находилась в тени. Вскоре я уже карабкался по крутому склону над каменоломней, обходя ржавую проволочную сетку, воздвигнутую фермером в тщетной попытке оградить аркоров от самоубийственных попыток попастись над тридцатифутовым обрывом.

Неожиданно я оказался на открытом месте, откуда было видно море, снова полез наверх, добрался до гребня хребта и осторожно высунул голову.

Толпа нерешительно топталась на берегу у края утеса, наблюдая, как с берега сталкивают шлюпку. В ней сидело четыре человека. За ними в лучах низкого солнца отливало вороненой сталью море, и на гладкой поверхности воды резко выделялись темные тени траулеров, одинокие и брошенные, словно после кораблекрушения. Вскоре люди уже забирались на борт моей „Карусели“. Смешно, но это меня разозлило.

Не обнаружив меня, они вновь спустились в ялик и погребли к берегу. Оставшиеся возле утеса сердито кричали; они хотели, чтобы люди в ялике поднялись на каждый траулер и тщательно его обыскали. Со шлюпки слабо слышались голоса.

Я догадывался, что произошло. В спешке и гневе от того, что не нашли меня у Мыса, они поплыли на шлюпке, не обдумав ситуацию. Поднявшись на борт „Карусели“, они наконец сообразили, что меня там не может быть, потому что у Мыса всегда находилась только одна шлюпка. Если бы я оказался на любом из кораблей, то ее бы не было на берегу. Эти люди знали все о море и обо мне; они должны были догадаться, что я ни за что не стал бы добираться до лодок вплавь, тем более что вода кишит чернугами, а ялик под рукой. Они напрасно теряли время. Толпа на берегу этого не поняла и разъярилась от того, что остальные так скоро сдались.

Лодка пристала к берегу, людей втащили на вершину утеса, и началась ожесточенная перебранка. Женщины размахивали кулаками и пронзительно ругали мужчин; мужчины у маленького крана угрожающе наступали на возвратившуюся абордажную команду. Дело принимало скверный оборот.

Я услышал тихие шаги за спиной, и горло у меня сжалось.

— Занятное зрелище получилось, а, профессор? — Благодушный голос Минти прозвучал в моих ушах похоронным колоколом.

Все трое — Минти, Йонг и Спарк — стояли сзади. Они посмотрели на меня. Потом их взгляды обратились к вершине утеса в сотне ярдов от нас.

— Того и гляди начнется потасовка, — заметил Минти. — Подумаем над этим хорошенько, мальчики, ладно? Людям нужен только вот этот профессор. И лучше бы им получить его поскорее, пока никто не пострадал. Так?

В знак согласия двое других по-волчьи оскалили зубы.

— Вот это да! Вы только посмотрите! — воскликнул Минти.

Началась драка. Гул толпы усилился, и до нас донесся вихрь излучений. Юноши стояли надо мной и наблюдали с абсолютным спокойствием.

Послышался стон отчаяния, и какая-то фигура, загребая руками воздух, бесконечно долго шаталась на краю, пока не упала и не исчезла из виду. Мне стало дурно. Эта смерть была на моей совести.

— Правильно, парни, — сказал Минти. — Идем вмешаемся, пока никого больше не убили. Увы, ничего не попишешь. Надо защищать человеческие жизни.

Трое юношей с воплями помчались вниз по склону, а я смотрел на них, ослабев от отчаяния. Внимание толпы мгновенно переключилось. Головы повернулись, участники сражения прервали драку. Минти и его друзья пробились в центр; я услышал взволнованный голос Тома, но не мог разобрать слов. Мне оставалось только ждать. Теперь я не надеялся убежать.

Минти показывал рукой назад, на дорогу. Несколько человек побежали, остальные задержались, чтобы дослушать Минти, и затем последовали за первыми. Вскоре человеческий поток унесся назад, к поселку.

Минти дезинформировал их, послав в ложном направлении. Почему? Недоумевая и радуясь одновременно, я встал и направился к каменоломне.

Каменоломня представляла собой клиновидное углубление шестьдесят футов в длину и ширину и тридцать футов в высоту, прорубленное в склоне холма.

Пока я спускался, за ноги меня цепляли липучки, и я невольно вздрагивал. На дне каменоломни валялись разрозненные детали заржавевшего оборудования — давно заброшенное наследство тех времен, когда строилась дорога на материк и спрос на щебенку обогатил предшественника Блэкстоуна.

С тех пор ферма непрерывно ветшала. Крытые досками, изношенные, строения стояли тылом к каменоломне. Почерневшие доски отставали от стен, и щели были заделаны где кусками брезента, прибитыми гвоздями, а где вызывающе белыми листами фанеры. Аналогичные заплаты украшали единственный маленький купол амбара.

Я не сомневался, что ферма безлюдна. В рамках нового понимания честности, которое внушила мне миссис Эрншоу, я не чувствовал вины за то, что устрою себе здесь временное убежище.

На склон давно опустились сумерки, и среди деревьев, наугад прочесывая вечерний воздух, как летучие мыши в поисках мелкой добычи, кружили и взмывали вверх маленькие треугольные паутинки „воздушных змеев“.

Скопление хибар и сараев выглядело зловеще, но это было к лучшему. Многие колонисты невероятно суеверны, и я не сомневался, что никто не станет рыскать здесь ночью после смерти фермера.

Я распахнул дверь, вошел, зажег спичку и огляделся. Пахло прокисшей едой. Большая объединенная кухня-гостиная полностью соответствовала моим представлениям о хозяйстве человека, не пожелавшего или не сумевшего купить пермопластовый жилой купол.

Нагромождение древней рухляди, посеревшие от смывания плесени стены, украшенные несколькими выцветшими картинками из журналов, потертый коричневый ковер, покрывающий большую часть пола. На столе среди остатков последнего завтрака Блэкстоуна стояла настольная лампа; я зажег ее и поднялся в спальню.

Она была бедно обставлена, но чисто прибрана, и я задернул занавески перед дальнейшим осмотром. Опасность, что кто-нибудь заметит свет с дороги и расскажет об этом в поселке, оставалась.

Кровать покойный владелец утром застелил. Обыскав ящики серванта и шкаф в тщетной надежде найти ружье, я лег и через несколько секунд уснул.

Утром меня разбудил вой живности под окном. Этого я не ожидал. Животные, конечно, привыкли к какому-то распорядку кормления и доения, но я ничего не понимал в фермерских делах. Пока я лежал в кровати и комнату освещало утреннее солнце, мне пришло в голову, что об этом мог подумать и кое-кто другой. Вполне возможно, какая-нибудь добрая душа из поселка — там еще могли остаться такие — решит встать пораньше и прийти сюда, чтобы присмотреть за животными, пока имущество не распродадут. Значит, они скоро будут здесь.

Торопясь, я в последний раз безуспешно обшарил глазами спальню и спустился вниз, но и там не обнаружил никакого огнестрельного оружия фермер, похоже, был пацифистом.

Зато я нашел кое-какую провизию и приготовил обильный завтрак из ветчины, яиц, колбасы и прочего, до чего сумел добраться, чтобы подкрепиться перед предстоящим долгим днем на свежем воздухе. Ветчина домашнего соления имела горьковатый привкус, и я поколебался перед тем, как съесть ее. Это было мясо ворчуна, а не адаптированной земной свиньи. Хотя оно совершенно безопасно, существует предубеждение против употребления аркадийского мяса.

Я решил, что не имеет смысла прибирать за собой, бросил в сумку несколько оставшихся кусков и вышел. Приоткрытая задняя дверь выходила на маленький двор, защищенный навесом; я увидел, что один из сарайчиков похож на мастерскую, вошел туда и обыскал ящики верстака. Среди множества разнообразных предметов не нашлось ничего подходящего беглецу.

Все же я взял короткий нож, похожий на кинжал, и заткнул его за пояс. Потом заглянул в единственный купол и увидел кучу набитых мешков.

На куче, целясь мне в живот из пистолета, сидел Том Минти.

— А, профессор, — весело приветствовал он меня. — Рад встретить вас здесь. Садитесь, если желаете. Я хочу с вами поговорить.

15

Несколько секунд я тупо смотрел, не понимая, как ему удалось меня найти и какого черта ему от меня надо. Пистолет он держал с каким-то озабоченным видом. Проследив за моим взглядом, Минти посмотрел на пистолет с преувеличенным интересом, словно видел его первый раз в жизни.

— Впечатляющий инструмент, профессор, — заметил он. — В буквальном смысле убийственный. Сколько бед от этих игрушек! Если бабахнет, может насквозь продырявить. Но не волнуйтесь, я умею с ним обращаться. Хотя все-таки лучше не рисковать, правда?

К моему удивлению и облегчению, он положил пистолет рядом с собой и любезно улыбнулся.

— Садитесь, — повторил он.

Я почти упал на толстый мешок.

— Простите, что заставил вас поволноваться, — продолжил Минти, — но мои занятия считаются противозаконными. Я знал, что это вы идете, но мне надо было убедиться, понимаете?

— Боюсь, что не понимаю.

Он рассмеялся.

— Один совет, профессор. Не считайте, что вы хорошо спрятались, если никого не заметили на ферме. Я шел наискосок по склону и еще за милю знал, что вы здесь — ваши мысли скулили у меня в голове, как загнанный мохнатик. Не исключено, что вас слышно даже в поселке. Это ваша беда, профессор: вы все время боитесь.

— Что поделаешь.

— Да кое-что можно. — Он хитро улыбнулся. — Но об этом мы поговорим позже. Пушку я на всякий случай оставлю вам.

— Черт возьми, что все это значит? — спросил я. — В какую игру ты играешь? Ты на моей стороне или нет?

Я совсем перестал его понимать.

— Считайте меня нейтральным. Мне не очень нравится, когда люди обижают друг друга; это в общем-то противоречит моей философии. Я нейтрален. Загляните ко мне в разум, профессор, и скажите, что вы видите.

Я уставился на него и сосредоточился, понимая, что уже сама необходимость сосредоточиться весьма удивительна. Ведь я все утро улавливал разнообразные волны из поселка, и все-таки неожиданное появление Минти захватило меня врасплох. Наконец я уловил его излучения — слабые, спокойные, безмятежные.

— Не волнуйтесь, профессор, — негромко сказал он. — Будьте спокойны, как я. Ваш разум, как толстик в окружении чернуг. Но вы заметили, что не заражаете меня страхом?

Я озадаченно моргнул и потерял его мысли.

— Хорошую идею, — продолжал он, — подала миссис Эрншоу. Я с ней долго беседовал. Она замечательная женщина, хоть и старушка. Она рассказала, как вы с нею и с Джейн предотвращали ссоры просто за счет честного признания фактов. Жалко, что это годится не для всех… Скажите мне вот что, профессор. — Он наклонился вперед, глядя мне прямо в глаза. — Вы убили Шейлу?

От этого вопроса мой разум вопреки всякой логике наполнило чувство вины. То ли от неожиданности, то ли от того, что я знал, что в поселке меня считали убийцей — но на мгновение меня охватил ужас, и я ощутил беспомощность и злость на себя за свою глупую реакцию, а еще попробовал оценить, смогу ли добраться до пистолета раньше Минти.

Но Минти откинулся назад.

— Ладно, я понял, — сказал он. — Значит, они все ошибаются. Но зачем вы стремитесь доказать, что они правы? В вашем разуме есть какая-то странность, какая-то мысль, до которой я не могу добраться. Вы чуть ли не рады, что она мертва. Как будто вы ее теперь возненавидели. Что произошло, профессор? Вы ее не убивали, это я понял. Почему же вы чувствуете вину? В чем дело?

Этот юнец видел меня насквозь, и я испугался, что ненароком передам образ Шейлы, бегающей по склону с неизвестным мужчиной… И вместе с испугом эта мысль почти оформилась, отчего брови Минти поползли вверх.

— Как Джейн? — я резко сменил тему. — Ты видел ее?

Том помолчал, пытаясь разглядеть прерванное видение.

— Да, — сказал он наконец. — Она в порядке. Сидит с обеими старушками в вашем доме, и никто их не трогает. А остальные по-прежнему точат на вас зубы, так что если бы не утренние новости, они уже были бы здесь.

— Новости? По радио?

— Ну да. Похоже, лед тронулся. И похоже вовремя, потому что ночью у нас такие дела творились!.. Когда толпа примчалась обратно в поселок, а вас там не оказалось, они взъелись на Перса Уолтерса — наверное, потому, что он был за вас, — и кое-кто отправился выкуривать его из дома.

— Что? Они подожгли его дом?

Я ужаснулся. Как я мог забыть, что Перс меня поддерживал! Естественно, они учуяли его настроение… Подобно многим независимым колонистам, Перс жил в деревянном доме.

Минти кашлянул.

— Они попытались, да ничего не вышло. Перса любят. Ему даже не пришлось стрелять — он выскочил из дому, как разъяренный ворчун, и дал одному прикладом по башке. Остальные испугались, а тут и сторонники подошли. Короче, получилась хорошая драка. Атмосфера была такая, что от ненависти в глазах темнело. К счастью, ни у кого не оказалось оружия, а Перс благоразумно исчез. Все так устали, что в конце концов забыли, из-за чего дерутся, и те, кто еще мог ходить, разошлись по домам. В общем, эффектный получился спектакль, только конец как-то смазали. Может, сегодня будет продолжение, хотя, учитывая новости, вряд ли.

— Какие новости? — снова спросил я.

— Ну, похоже, сегодня прибывает автоцистерны с ядохимикатами. В правительстве зашевелились, потому что ночью сожгли половину Старой Гавани. — Он замялся. — Вы все это специально делаете, профессор? В смысле, сшиваетесь неподалеку, чтобы люди ненавидели вас, а не друг друга?

— Мне казалось, что это хорошая идея, — признался я. — Но, судя по твоим рассказам, получается не больно здорово.

— Да нет, почему же, — решительно возразил Том. — Было бы в десять раз хуже, если бы они не сосредоточились на вас. По-моему, это большое дело. Я… Я сожалею, что мы с вами не всегда ладили…

Он смотрел на меня чуть ли не с благоговением.

— Это ничего, Том, — неловко сказал я. — Все мы устроены по-разному; вот из-за чего нам трудно с этим Эффектом. Так когда прибывают автоцистерны? Я хочу посмотреть, что там будет…

— Где-то во второй половине дня. Э-э… Вы думаете то же, что и я?

— Насчет чего?

— Я думаю, им не удастся отравить воду, — произнес он медленно. — Я думаю, Разумы так или иначе помешают. Все прочее они предотвращали. И я думаю, будет жаль, если Разумы не остановят этих, потому что они напрочь отравят все море, а толку не будет…

— Что значит не будет? Том, если они убьют Разумы, то прекратят Эффект и спасут много жизней.

— Нет никакой необходимости убивать Разумы, — объяснил Минти. — Мы с миссис Эрншоу уже придумали, как прекратить драки. Я хочу сказать, что мы с ней основательно побеседовали и нашли решение проблемы.

Он заявил это с таким апломбом, с такой великолепной небрежностью, с какой можно выложить четверку тузов, зная, что данная сенсация доживет лишь до следующей сдачи. Тут, кажется, кто-то переживал из-за Разумов? Знаете, у меня есть решение. Так, порядок, что там дальше?

— Постой, Том. Подожди минуту. — Боже, как мне хотелось ему верить. Что ты имеешь в виду? Какое решение?

— Я же сказал, не о чем волноваться… — Он неожиданно улыбнулся. Решение буквально валяется у нас под ногами, только вы не подозреваете.

Под ногами у нас, вообще-то, валялись мешки, но я не стал прерывать его спектакль.

— Хорошо, расскажи мне, о чем речь, — смиренно попросил я с бьющимся сердцем.

— Ну, — начал Том, — мы с миссис Эрншоу говорили о беспорядках в поселке, и она стала вдалбливать в меня свою идею — знаете, как она умеет въедаться в печенки, — хотя я уже давно все понял. Вообще-то миссис Эрншоу добрая, — произнес он задумчиво. — С ней чувствуешь себя человеком. Комитет Риверсайда — собрание кретинов! — взорвался он вдруг. — Ну, выбрали они меня туда — весь поселок выбирал, — и что же? Я оказался среди баранов, которые слова сказать не давали. Мне же все время затыкали рот, помните? Ну, я и махнул рукой на все. Сидел и помалкивал, а они гнули свою линию.

— Но миссис Эрншоу не такая, — подсказал я.

— Не такая. Она умеет слушать, и у нее есть идеи. Она поняла, что вы объясняли насчет неправильного подхода к Разуму. Что надо не Разум учить думать по-нашему, а самим к нему приспосабливаться. И первое, что она придумала — пусть каждый выкладывает все, что у него на уме. Но она чувствовала, что этого недостаточно. Ее метод опирается на здравый смысл, а у народа здравого смысла мало. Вот она и спросила, как мне удается… Ну, в общем, она сказала, что видит в моей голове спокойствие, будто мне совсем не хочется лезть в драку, хотя я, по ее словам, известный провокатор. Что, в общем, правда. Мне нравится раззадоривать людей. Скучно, если все движется по наезженной колее.

— На днях ты втравил меня в неприятную историю.

— Поймите меня правильно, профессор. Все говорили про вас и Джейн. Вам это все равно пришлось бы выслушать — не от меня, так от кого-нибудь другого, да еще, может, и с ножом. Хотя в тот момент я об этом не думал. Мне, наверно, просто нравится подначивать людей. Такой уж я легкомысленный.

— Но теперь тебе удалось сделать нечто хорошее, — напомнил я.

— Сейчас объясню. Позвольте мне рассказать вам одну историю, профессор. Это займет не больше минуты…

Несколько лет назад жил один человек, который по неопытности купил разваливающуюся ферму. Он просто хотел поселиться подальше от Премьер-сити, держать небольшое стадо и зарабатывать на кусок хлеба. Он был человек безобидный и легковерный, да и отчетность выглядела хорошо и была подтверждена налоговым ведомством.

Итак, купил он эту ферму, но очень скоро обнаружилось, что земля не хороша, что приличный скот стоит дорого, потому что его производят от доставленных с Земли животных, и вообще все цены чертовски высоки. Похоже, ему не светило разбогатеть, и он не понимал, почему человек, продавший ферму, доказывал, что она процветала, и подтверждал это цифрами.

Потом он все выяснил. Оказывается, прошлые прибыли поступали от продажи щебенки правительству по контракту с местным дорожно-строительным управлением. Дороги давно проложили, так что щебенка уже мало кому была нужна.

Он почувствовал, что его обманули. Возможно, следовало с самого начала получше приглядеться к цифрам, а теперь было поздно. Он пошел скандалить в налоговое управление, но без толку. Они сказали, что подтвердили только размеры доходов; за источники этих доходов они не отвечали. Вот так он и застрял на разваливающейся ферме, которую не мог сбыть с рук и которая не могла его прокормить.

Он мне все это рассказал однажды. Рассказал, как в один прекрасный день не смог оплатить счета за корма, как брел по полям, и его от всего тошнило, а вокруг паслись тощие аркоровы. Он сел у пруда и смотрел, как его животные пьют грязную воду пополам с нечистотами, потому что он не смог устроить нормальный дренаж и подвести чистую воду.

Так он сидел у пруда и все жевал какой-то корешок, и думал, не сигануть ли ему в навозную воду и не положить ли всему конец. Он долго сидел там и думал, и постепенно, ни с того ни с сего, ему стало казаться, что все не так уж плохо…

Он пошел домой и долго думал, какого черта так обрадовался, ведь он знал, что веселиться вроде бы не с чего. Но уныние-то прошло. Ему стало настолько хорошо, что хватило ума сообразить: это как-то связано с тем, что он жевал корешок. Тогда он вернулся на берег пруда и нарвал еще…

Он высушил корешки, смолол на мельнице и стал вовсю употреблять каждый раз, когда становилось невмоготу.

Позже, через много лет, мы с Джимом и Биллом пришли к нему предложить помощь с ремонтом крыши и разговорились. Мы пожаловались, как нас третируют в поселке, а он предложил нам попробовать кое-чего. Ну, мы попробовали да так с тех пор и пробуем. К этому корешку не привыкаешь; его можно бросить в любой момент. От него просто некоторое время хорошо себя чувствуешь.

Я сказал тогда, что это, по-моему, просто здорово и для такой вещи можно найти покупателей. И я нашел покупателей на материке, и очень скоро фермер Блэкстоун уже зарабатывал на этом достаточно, чтоб прожить…

Минти посмотрел мне прямо в глаза; он и не думал оправдываться.

— Я — толкач, профессор. Так меня называют знакомые в городе — толкач. И мои занятия противозаконны, меня за это могут посадить. Я продаю порошок на черном рынке. У нас ведь как? Если вы хотите почувствовать себя хорошо, вы идете в „Клуб“, заказываете несколько кружек пива, и если выпиваете достаточно, то тупеете и вас тянет в драку. Еще вы можете выкурить сигарету, но от этого вам в общем-то не становится хорошо — просто вам плохо, если вы ее не выкурите. Вы привыкаете к табаку, и от него у вас может начаться рак. А порошок, который молол фермер Блэкстоун из этих корешков, просто примиряет вас с жизнью — больше ничего. Конечно, это наркотик, но он не вызывает привыкания, как сигареты, или отупения, как пиво. Вы — прежний, но счастливый. Вам не хочется драться. Вы все время полностью отдаете себе отчет в своих действиях; у вас не появляется заблуждений вроде того, что вы умнее, или круче всех, или еще что-нибудь. Вы можете принимать его, а можете бросить. Лично я принимаю его очень часто. Но я — преступник, угроза обществу. Можете вы поверить во все это, профессор?

— Да, Том, я могу поверить, — медленно проговорил я. — Я давно хотел понять, почему животные не чувствительны к Эффекту. Меня удивляло, что они не впадают в ярость от волн страха или не топятся в реке на прокорм чернугам. А они все время едят эти корешки. Они не реагируют на страх и ненависть.

— Как я, Джим и Билл, — сказал Минти, улыбаясь. Он похлопал по мешку, на котором сидел. Поднялось облачко рыжеватой пыли. — Рискнете принять дозу? Полное отсутствие побочных эффектов. Почему бы вам не стать первым? Главное, зачем я пришел сюда нынче утром — отнести мешок к вам домой. Миссис Эрншоу устала быть честной. Ей все время хочется высказать мисс Коттер все, что она о ней думает, но каждый раз в последний момент она успевает передумать… А потом попробуем толкнуть его всему поселку.

Всего лишь на несколько дней, подумал я… Если нам удастся уговорить колонистов принимать это вещество всего несколько дней, пока опасность не отступит…

Если Артур еще здесь, можно организовать отправку запасов на материк.

Наркотик чистой радости, способный подарить всем ощущение эйфории, достаточное, чтобы игнорировать Передающий Эффект…

Собственно, Эффект прекратится, потому что не будет неприятных мыслей, которые можно передавать. Только добрая воля, помноженная на население поселка…

Мы вернулись в дом, и я налил стакан воды. Минти бросил в него щепотку рыжего порошка. Порошок не растворился, но он был достаточно тонкого помола и после размешивания образовал взвесь. С некоторым трепетом, чувствуя себя тайным наркоманом, я выпил. Напиток оказался чуть-чуть сладковатым, почти безвкусным. Минти тоже выпил стакан.

— Ваше здоровье, — сказал он, облизывая губы.

Вскоре я почувствовал себя очень хорошо.

16

Оставив меня в этом новом просветленном состоянии, Минти куда-то убежал. Вскоре со двора послышался грохот, и я выскочил посмотреть, что случилось. Минти притащил тележку — четырехколесную, с длинной ручкой, на каких по причалу перевозят корзины с рыбой. Потом он нырнул на склад, выполз оттуда, шатаясь под тяжестью мешка, и с глухим стуком свалил его в тележку.

При виде этой картины я почувствовал прилив симпатии к юноше. Может быть, на меня так действовал порошок, но факт оставался фактом: Том трудился на общее благо. Я начал прозревать на его счет. Я вспомнил, как Минти все время напрашивался на неприятности, и понял, что в его противостоянии с обществом виновато общество. Риверсайд прогнил насквозь и был гнилым с момента основания. Талантливому человеку, желавшему изменить порядок вещей, здесь было от чего прийти в отчаяние.

Я впервые задумался, удастся ли ему и миссис Эрншоу убедить риверсайдцев принимать порошок.

— Погоди, Том! — закричал я. — Я помогу тебе дотащить ее до горы.

Мы взялись за ручку и бок о бок покатили тележку со двора. Сразу за воротами начался долгий подъем через поле до самой кромки хребта, и катить стало намного труднее. Маленькие колеса, предназначенные для дороги с твердым покрытием, на каждом шагу застревали или утыкались в острые камни, торчавшие из травы.

Мы обменялись взглядами; Минти слабо улыбнулся, по его лбу стекал пот. Вдруг он остановился.

— Посмотрите!

Он показал направо, где среди полей и пастбищ петляла дорога. В сторону материка, приближаясь к повороту на ферму, шла машина на воздушной подушке.

Я узнал машину Артура и увидел внутри четырех людей. Команда выбывала из игры. Я закричал и замахал рукой. Они были ярдах в двухстах под нами и ехали медленно — наверно, искали меня. Машина резко затормозила, они помахали в ответ, подъехали к повороту, свернули налево и помчались к ферме, поднимая за собой облако пыли.

— Слушай, Том, — сказал я. — Оставим тележку пока здесь. Пойдем послушаем, что нам расскажет Артур.

Мы встретили их во дворе; четверка понуро стояла возле опустившейся машины.

— Привет, Марк, — угрюмо приветствовал меня Артур. — Рад видеть тебя живым. Мы беспокоились, но ничем не могли помочь.

— Уезжаете? — спросил я.

Они виновато переглянулись.

— Похоже на то, — подтвердил Дон Маккейб. — Мы сделали все, что могли, и наблюдать, как в реку будут перекачивать несколько миллионов галлонов яда, нам не доставит удовольствия. Я не хочу на это смотреть. Нас отозвали, и мы спешим убраться. Скажем прямо, мы потерпели фиаско.

— Вы действительно думаете, что Разумы позволят отравить реку? спросил я. — Они же проявили изрядную гибкость, защищаясь.

— А каким образом они смогут помешать? — желчно возразил Артур.

От всей группы исходили волны отчаяния.

— Не знаю, — признался я. — Но я еще многого не знаю о Разумах.

Артур прищурился.

— Что за черт в тебя вселился? — неожиданно спросил он. В его мыслях удивление и любопытство потеснили уныние. — Ты что, больше не боишься? Ни за себя, ни за поселок?.. Да ты… Ты просто счастлив! Как и этот парень. — На его лице отразилось недоумение. — О чем ты думаешь? Ты узнал что-то новое?

— Возможно.

Я коротко изложил события последних нескольких часов и свою беседу с Минти. Я рассказал о Блэкстоуне и его нелегальном бизнесе. Наконец я отвел их в маленький купол и показал мешки с порошком. Сначала мне показалось, что они нам не верят, но паши разумы служили доказательством. Я решил, что настало время для демонстрации, поэтому мы пошли в дом, где все члены группы с напряженными лицами, словно их заставили отведать вино домашнего изготовления, попробовали порошок.

В первый раз я увидел со стороны те поразительные изменения, которые происходят в мыслях человека после того, как он принимает наш порошок. Четыре человека стояли вокруг стола, нервно следя друг за другом, вглядываясь друг другу в лицо, словно ждали, что превратятся в волков.

Я видел страх в их разумах — остаток страха, с которым они бежали из поселка, хотя они и старались его не показывать. Ведь в качестве моих друзей они оказывались врагами независимых колонистов, а Дона Маккейба уже провоцировали на драку. Я видел в них усталость и отчаяние после долгих часов бесплодной работы, когда на каждом шагу их планы срывал Разум бесконечно чужой, не поддающийся традиционному исследованию. Я видел уныние и апатию. Я видел все это — их разумы были открыты мне, — но, защищенный действием порошка, не поддавался их эмоциям. И я увидел, как их страх, напряжение и уныние постепенно ослабевают по мере того, как наркотик попадает в кровь и достигает мозга. Это было фантастическое зрелище, походившее на религиозный обряд очищения.

Дон Маккейб посмотрел на меня с изумлением.

— Мне стало так хорошо, Марк, — прошептал он. — Я вдруг ни с того ни с сего почувствовал себя прекрасно. Просто поразительно!

Но Пендлбери — не такой человек, чтобы легко поверить даже свидетельству собственного разума. Я уловил в его мыслях долю скептицизма.

— Я обычно чувствую себя прекрасно и после нескольких кружек пива, заявил он. — Почему вы уверены, что этот порошок чем-то лучше?

— Не знаю, как вам объяснить, — начал я, — но порошок действует совсем не так, как алкоголь. Я это заметил, пока разговаривал с Томом Минти — он порошок принимает давно. Так вот, ничего похожего на алкогольное отупение. Человек соображает, как всегда; реакция не замедляется. И даже чужие эмоции по-прежнему улавливаются. Но порошок дает такое сильное ощущение общего благополучия, что можно просто не обращать внимания на волны страха и ненависти. То есть посторонние мысли не влияют на человека, да и собственные не участвуют в Передающем Эффекте — а это, наверно, главное.

— Мы, — произнес Артур медленно, — должны известить правительство. Следует как можно скорее распределить порошок по прибрежным районам. Как я понимаю, за Риверсайдом ты приглядишь?

— Если люди согласятся. Мы рассчитываем, что миссис Эрншоу им объяснит.

— Я организую сообщение по радио. Я позвоню из ближайшего города и заставлю их остановить автоцистерны, если еще не поздно. — Он заговорил энергичнее. — Господи, нам надо шевелиться. Мы должны убедить Вссаркадийский Совет пересмотреть прежние решения и немедленно приступить к действиям.

— Сколько поместится — мы погрузим в вашу машину, — предложил я.

— Правильно. В таком случае, пошли.

Когда мы загрузили машину, она осела почти до земли; затем Артур и его группа сели и поспешно уехали.

— Порядок, профессор, — сказал Минти. — Идемте, дотащим тележку до вершины. В поселке вам лучше не показываться, пока все не станут добрыми и веселыми.

На вершине я залег в кустах. Минти стоял, глядя на поселок.

— Особых разрушений не заметно, — объявил он. — Но вы все-таки оставайтесь здесь, а я спущу тележку. Вниз она пойдет легче. Я думаю, миссис Эрншоу уже готовится к собранию… — Том неловко помолчал. Хотите, я пришлю сюда Джейн?

— Большое спасибо.

— Хорошо. Она сообщит вам последние новости. А я скажу всем, что мы с парнями заботимся о животных Блэкстоуна — тогда вас никто не побеспокоит.

Он поволок тележку вниз. Вскоре склон сделался круче. Тогда он развернул ее и побежал сзади, отчаянно тормозя пятками, чтобы она не вырвалась. Очень быстро Том добрался до ровного места, повернул направо, проволок тележку через луг, кое-как втащил на бугор и покатил по мосту.

Из-за такелажного склада на причале появились Джим Спарк и Билл Йонг. Они бросились навстречу Минти, состоялся короткий разговор, и все трое потащили тележку по крутому склону в верхнюю часть поселка. Вскоре они свернули за угол и исчезли из виду.

Часа два я с нетерпением ожидал, наблюдая за противоположным склоном. Наконец наверху появилась Джейн. Она быстро спускалась по улице, а через пять минут, запыхавшись, повалилась на землю рядом со мной.

— Прости, что я так долго, — извинилась она. — Мы готовились к собранию. Ты не видел — за мной не следили?

— Нет, — рассмеялся я, очень ей обрадовавшись. — Ты говоришь, как в шпионском триллере.

— Я серьезно, Марк. Просто ужас, сколько ненависти к тебе у независимых колонистов. Она все время нарастает. Они до сих пор не бросились за тобой в погоню только из-за того, что скоро прибудут автоцистерны.

— А что мои люди? — спросил я. — Уж Станция-то должна меня поддерживать.

— Ты не знал? — Джейн посмотрела на меня в некотором замешательстве. Они уехали сегодня утром.

— Что?

— Это произвело не очень-то хорошее впечатление, Марк, — серьезно сказала она. — Правительство отозвало их — и тебя, конечно, тоже, — и они все уехали перед рассветом на грузовиках Исследовательского центра.

Я на мгновение задумался.

— Наверно, это к лучшему. Все равно мы отправили их по домам, чтобы банда независимых колонистов не смогла напасть на всех сразу, чтобы они не стали удобными козлами отпущения.

— Независимые колонисты говорят, что правительство заботится о своих людях, а всех остальных бросило подыхать.

— В этом есть зерно истины, — сказал я. — Но по крайней мере это помогает людям объединиться.

— У них сейчас собрание.

— Созванное миссис Эрншоу?

— Нет. Свое. Что-то вроде военного совета. Обсуждают тебя и отравление моря. В нем тоже обвиняют тебя.

— Как? Я был против этого с самого начала!

— Пойди скажи им об этом сейчас! Я знаю — я пыталась. Ты не понимаешь, что это такое, Марк. Они все обезумели. Они не слушают никаких доводов. Я уже приняла порошок Тома Минти вчера вечером, после того как мы все обсудили, но я все равно ощущаю эту… эту атмосферу. — Она вдруг вздрогнула. — Какое-то повальное безумие. Массовая истерия. Все так накалено от ненависти и тупости, что они при всем желании не смогли бы рассуждать логично. Они говорят, что раз ты — морской биолог, то ты и подал идею с ядом, предложив ее Артуру, а тот передал все правительству.

— Тут что-то не так, — запротестовал я. — Если они так глупы, то им, конечно, хочется как можно быстрее избавиться от Разумов — и плевать на последствия. Они должны обрадоваться яду.

— Они сами не знают, чего хотят. Весь ужас в том, что они, похоже, получают от этого удовольствие. Им нравится ненавидеть, и они не хотят, чтобы ненависть ослабла. Они — как футбольные болельщики. Меня отец сводил однажды на матч в Старой Гавани. Я тогда мало что поняла, но, кажется, была какая-то важная игра. И как только команды вышли на поле, толпа хозяев принялась орать на противников, и так они орали весь матч. Оглушительный, непрерывный гул ненависти ни за что ни про что — ведь в команде гостей были такие же люди, как в команде хозяев. Даже, наверно, лучше, потому что они выиграли. В какой-то момент я обернулась, хотела спросить отца, что он имеет против этих бедняг, но сразу отвернулась. У него было такое же страшное лицо, как у всех остальных. Впоследствии он сказал, что испытал от игры огромное наслаждение, несмотря на то что команда, за которую он болел, проиграла. Я спросила, почему он не подбадривал свою команду, вместо того, чтобы кричать на противников. Он ответил в том духе, что, мол, команда все равно проигрывала, а противник часто нарушал правила игры. Но я час с лишним наблюдала огромную толпу, которая ненавидела просто для удовольствия, и мне это не понравилось. Вот на что похож сейчас поселок. Ничто не отвлечет их от ненависти к тебе, потому что им это нравится. Море отравят? Правильно, значит это ты виноват. Кто же еще?

Я посмотрел на нее — она лежала в свитере и джинсах — и понял, что смерть и физические увечья не единственные травмы от Передающего Эффекта. Отныне и надолго, по крайней мере до следующего поколения, никто и никогда уже не посмотрит на ближнего так, как раньше…

И я снова задумался о могуществе Разумов.

— Джейн, — сказал я. — Разумы знают, что везут яд. Они уже настолько развились, что могут предчувствовать опасность, анализируя наши мысли. Вспомни, как они справились с Фипсом и остальными… Так вот, что мы, в связи с этим, можем сделать? С другой стороны, что сделает поселок?

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Я понимаю, о чем ты… Я думаю, может быть, сами Разумы внушили людям идею отождествить тебя с властями…

— Значит, — предположил я, — Разумы используют людей, чтобы отвести угрозу, точно так же как они используют чернуг. Они уже могут напрямую воздействовать на людей. Наверное, готовится сражение вокруг автоцистерны… — Я встал. — Пошли. Мы должны перехватить грузовик. Нельзя пропускать его в поселок.

Мы с Джейн караулили на дороге на материк и наконец услышали отдаленный рокот приближавшейся тяжелой машины. Потом она показалась над изгородями огромный бензовоз на воздушной подушке, разрисованный черными и желтыми полосами. Он повернул и направился к нам, и когда водитель стал набирать скорость перед подъемом, турбины загудели сильнее. Мы отчаянно замахали руками. Я вышел на середину дороги. Автоцистерна затормозила и, выпустив по бокам с громким шипением воздух, опустилась.

— Вам что, жизнь надоела? — высунулся рассерженный водитель.

В кабине сидели трое. Средний выглядел как начальство. Я обратился к нему.

— Новые инструкции, — сказал я. — Применение яда отменено. Вы можете развернуться вон там и ехать обратно. — Я указал на дорогу к ферме, лежащую ярдах в двадцати.

Начальство взглянуло на меня недоверчиво.

— Нас предупреждали, — ответил он, — о возможных попытках помешать. Мы имеем указание не поддаваться на провокации и ехать дальше… А теперь отойдите с проезжей части. Поезжай, Джордж! — скомандовал он водителю.

— Подождите! — Джейн встала рядом со мной. — Он говорит правду! У них появилось новое средство… — Она в отчаянии посмотрела на меня, чувствуя, как неубедительно это звучит. — Как доказать им, Марк?

— Никак. — Водитель газанул. — Уйдите с дороги, пока вас не задавили.

Внезапно меня осенило.

— Тогда подвезите нас до вершины горы, — сказал я. — Только туда. Я кое-что вам покажу.

Они посмотрели на меня с сомнением.

— Ладно, — согласился наконец начальник. — Если хотите знать мое мнение, — заметил он, когда мы втиснулись в кабину, — это задание какое-то подозрительное. Спустить в море столько отравы! Мне кажется, мы наломаем дров. Не знаю, с каким таким Эффектом мы боремся, но это уж слишком.

— Так вы, значит, никогда не сталкивались с Эффектом? — спросил я. Что ж, сейчас вам выпадает случай. — Мы приближались к вершине, турбины ревели. — Постарайтесь просто открыть свой разум, — посоветовал я ему. Не думайте ни о чем. Впустите мысли этих людей.

Мы оказались на виду у поселка. У моста собралась огромная толпа.

Автоцистерна остановилась. Сначала команда сидела, широко раскрыв глаза от изумления, затем — от страха…

— Мне страшно, — нервно заметил начальник.» — Меня пугают эти люди внизу. Что бы это значило?

В кабине стало очень тихо; водитель остановил турбину, и мы сидели молча, ожидая, когда подействует Эффект.

— Они нас заметили, — неожиданно сказал водитель. — Они хотят нас убить. Точно, они хотят нас убить. Они все на нас смотрят. Эй, они хотят нас вытащить и убить! — закричал он в панике, завел турбину и врубил заднюю тягу. — Я смываюсь отсюда!

Машина поднялась над дорогой, с воем дала задний ход, поднимая пыль, и водитель крутанул рулевое колесо, разворачиваясь…

Нам в Риверсайде повезло в тот день. Позже выяснились подробности событий в других местах. В семи прибрежных поселках автоцистерны появились до того, как ехавшие в них люди осознали враждебность окружающих. Затем их внезапно настиг Эффект, и они с воем помчались по узким улочкам, сшибая прохожих, а за ними гналась толпа, жаждущая крови.

Еще в трех поселках автоцистерны остановились недалеко от моря. Экипажи вышли и, двигаясь как зомби, перекачали содержимое своих цистерн в резервуары для чистой воды…

17

Обо всем этом мы узнали только через несколько дней, когда из сочетания слухов и официальных радиосообщений сложилась более или менее цельная картина. Тогда же мы с Джейн просто поздравили себя с успехом. Перепуганный экипаж высадил нас у поворота на ферму, и автоцистерна уехала; а мы пошли, гордясь тем, что предотвратили трагедию, которая могла бы стоить многих жизней.

И пока мы шли, нас постепенно сковала какая-то неловкость. Мы отстранились друг от друга. Взглянув на Джейн, я увидел, что она идет, повесив голову, изучая пыльную дорогу, и как ребенок, шаркает ногами. У каждого из нас в голове рождалось невысказанное предположение, и никто не хотел произносить его вслух. Возможно, миссис Эрншоу решила бы нашу проблему, но она была занята подготовкой к собранию. Во всяком случае, я не хотел сейчас откровенничать с Джейн.

Но я знал ее и знал, что рано или поздно она заговорит о наших отношениях.

— Как на ферме? — непринужденно спросила Джейн. — Я там никогда не была.

— Ферма старая и довольно грязная, — ответил я. — Она нуждается в капитальном ремонте. Знаешь, каким становится дом, когда мужчина живет в нем один?

— Я заметила. — Джейн улыбнулась, и мне захотелось ударить себя. Она подошла ближе и взяла меня под руку. — Ничего, старичок, я помогу тебе прибраться. Не могу же я допустить, чтобы, находясь в бегах, ты жил в грязи.

— А как же собрание миссис Эрншоу? — спросил я в отчаянии. — Ты должна быть там. Ей понадобится поддержка. Я думаю, не пробраться ли туда мне. Тайно, конечно.

Она немного помолчала. Затем спросила сдавленным голосом:

— Ты действительно хочешь, чтобы я вернулась в поселок, Марк?

— Происходит много событий, — ответил я. — Нельзя думать только о себе. Мы должны быть в курсе.

— Но теперь все будет хорошо, — настаивала Джейн. — Миссис Эрншоу только скажет им, что нужно принимать порошок Минти — и все. Это просто. А к утру, возможно, о порошке объявят по радио, тогда все станет законно и согласятся самые упрямые.

— Я не очень в этом уверен, — я покачал головой.

Она вдруг остановилась, все еще держа мою руку, повернула меня лицом к себе, посмотрела в упор, и мне пришлось опустить глаза. Ее лицо порозовело.

— Это второй раз, — тихо сказала она. — Ты ловко ушел от ответа вчера вечером. И опять уходишь от ответа. Гораздо разумнее мне остаться с тобой на ферме. Ты сам знаешь, что мне не нужно возвращаться, но ты просто не хочешь, чтобы я была рядом.

— Неправда, хочу! — невольно вырвалось у меня.

— Из чего это видно? — воскликнула Джейн в отчаянии. Она отступила в сторону. — Я тебя не понимаю, Марк. Вчера вечером мне показалось, что, возможно, ты меня любишь. Я почти призналась, что люблю тебя, и, наверно, вела себя, как последняя дура. Потому что все не так просто, верно? Ты что-то скрываешь, и это стоит между нами. — Она испытующе заглянула мне в лицо, и я почувствовал, как ее разум осторожно касается моего. Я попытался взять под контроль свои мысли, но это было бесполезно. Ее глаза широко раскрылись.

— Это Шейла! — воскликнула она. — Боже мой, это все еще Шейла, хотя прошло уже полгода с тех пор, как она умерла. — Жестокость собственных слов дошла до нее, и голос неожиданно смягчился. — Прости, Марк. Мне не следовало так говорить. Шесть месяцев — очень мало… А ты… Как ты думаешь, ты сможешь когда-нибудь настолько забыть ее, чтобы полюбить меня? — Она говорила тихо, почти сама с собой. — Мы с ней, в самом деле, очень похожи, но у нее волосы были красивее. Миссис Эрншоу не ошиблась. Ты действительно видишь ее каждый раз, когда смотришь на меня, и у тебя от этого образовался какой-то комплекс вины. Посмотри на меня, Марк. Посмотри на меня честно.

Я покорно посмотрел ей в глаза.

Джейн отшатнулась и отвела взгляд.

— Да ты ее ненавидишь, — пробормотала она в замешательстве. — Ты любил ее, но случилось что-то ужасное, и теперь ты ненавидишь память о ней. Из-за этого ты боишься полюбить меня — из-за того, что невольно путаешь нас. Марк, ты не прав. В чем бы ты ни подозревал Шейлу, ты не прав. Я знаю, что она любила тебя, она мне всегда все рассказывала. Я бы узнала, если бы появился кто-то другой… Ты правда думаешь, что был кто-то другой? — Она смотрела в землю, но ее мысли безжалостно зондировали мой разум. — Ты почему-то думаешь, что в ту роковую ночь она с кем-то встречалась у Якорной Заводи… Ты не понимаешь, как она оказалась там одна ночью. Ты нашел что-то такое, из-за чего думаешь, что она была… что она была близко знакома с кем-то, что они были…

Она выпрямилась и открыто взглянула на меня.

— Наверно, мне следовало возненавидеть тебя за такие мысли о моей сестре, Марк, но я не могу. Мне тебя жаль: я ведь знаю, что ты ошибаешься, и когда-нибудь тебе станет ужасно стыдно. Прощай.

Я смотрел ей вслед, и одна часть моего сознания шептала, что это достойный финал, но другая часть плакала.

В Риверсайде стояла тишина, когда я прокрался вверх по склону к Куполу отдыха; горели немногочисленные уличные фонари, и я перебегал из одной тени в другую, как бездарный актер в триллере. Большинство домиков были погружены в темноту.

Добравшись до Купола, я увидел несколько человек, стоящих в дверном проеме, и за ними, в свете, лившемся через открытую дверь, спины многолюдного собрания, которое должно было скоро начаться.

Я проскользнул в ворота всего ярдах в тридцати от Купола и стал протискиваться через заросли колючек и кустов к дальнему скату здания, где изогнутый ряд освещенных окон давал хороший обзор. Боком, вдоль стенки, я подобрался к окну, ближайшему к трибуне, и осторожно заглянул внутрь.

Снизу окно было приоткрыто, и я хорошо слышал голоса. На трибуне сидели миссис Эрншоу, Том Минти, Билл Йонг, Джим Спарк, Джейн и неизменный его преподобие Е.Л.Борд. Миссис Эрншоу встала — очевидно, приветственное обращение его преподобия закончилось. Я пропустил его и не испытывал ни малейшего сожаления по этому поводу.

Однако я ощущал волны беспокойства и недоверия со стороны аудитории. Миссис Эрншоу еще не начала, а публика шаркала ногами, кашляла и сморкалась в платки. Это можно было отнести на счет речи преподобного, но я сомневался. Другое будоражило аудиторию: они собирались доказать, что с ними нелегко сладить.

Постепенно до меня дошло их общее желание: помчаться куда-нибудь вместе по полям — бездумно, подобно земным леммингам в период миграции, которые слепо движутся в одном направлении, даже если идущие впереди на глазах у них падают в воду или в пропасть.

Подобные волны я уловил, когда преследовали меня, но сейчас мысль об охоте не была направлена на какое-то конкретное лицо. Это меня беспокоило…

— Леди и джентльмены, я скажу кратко, — начала миссис Эрншоу; она тоже правильно уловила настроение аудитории. Все облегченно вздохнули. Сегодня мы стали свидетелями непродуманной попытки отравить нашу воду. К счастью, грузовик повернул назад, увидев силу противника. Мне кажется, мы имеем право сказать, что победа осталась за нами.

Она сделала хороший ход, похвалив их и поставив себя в один ряд со слушателями. Послышался гул самоодобрения. Враг не прошел. Риверсайд не погубили. Я прочитал это в их головах. Затем мне в голову пришла тревожная мысль. Кого конкретно они считают врагом? Неужели они полностью забыли об опасности, исходящей от Разумов? Я надеялся, что миссис Эрншоу не станет слишком уж продолжать свою теперешнюю линию…

Она не стала.

— Но мы не должны забывать об основной угрозе, — тут же добавила она, то есть о Передающем Эффекте, о Разумах в Дельте. Правительство, и это типично для него, не смогло справиться с задачей. Трагично, что в подобной ситуации власти способны думать только о разрушении — и разрушении таких масштабов, что оно угрожало навсегда уничтожить нашу жизнь!

Миссис Эрншоу сделала паузу для аплодисментов, и, к моему облегчению, они последовали.

— Мы, риверсайдцы, могли бы объяснить, что это обречено на неудачу. Мы уже попытались своими скромными силами справиться с Разумами, и трагический опыт убедил нас в ошибочности такого подхода. Мы все еще учимся на своих ошибках. И теперь, я думаю, можно утверждать, что все здесь присутствующие уверены: тактику нужно изменить. Это давно известно. Чтобы выжить в изменившихся условиях, мы должны приспособиться сами.

Я почувствовал, что беспокойство публики снова возрастает. Внезапно послышался громкий взрыв смеха юного Пола Блейка…

— Приспособиться, — торопливо продолжила миссис Эрншоу, — нужно лишь на короткий период, пока не минует угроза. Вы можете спросить: как? — (В этот момент кто-то, в самом деле, спросил: «Как?» — Громко и насмешливо.) — Я скажу вам. — Она со стуком положила перед собой мешок, поднялось маленькое коричневое облачко. — Ответ заключен здесь!

Среди нарастающего ропота и шарканья ног она кратко рассказала об открытии порошка и его влиянии на мыслительные процессы. Она старалась изо всех сил, она кричала, она умоляла… И все напрасно. Что-то пошло не так, миссис Эрншоу потеряла аудиторию.

Мне стало страшно. Я стоял под окном и потел, не в силах понять, что случилось. Исходившие от толпы волны не были враждебными; не было ни малейшей агрессивности. Просто они были настолько циничны и безразличны, что становилось ясно: присутствующие не собираются даже пробовать порошок. Это был роковой случай непоколебимой апатии. Тупого отказа от всякой попытки подумать о последствиях…

Разумы! Наверно, это устроили Разумы! Они влияли на восприятие аудитории, принимая на входе логичные рассуждения миссис Эрншоу и передавая их на выходе в искаженном и перемешанном с недоверием виде. Я и сам это чувствовал. Разумы не хотели, чтобы кто-то употреблял порошок. У Разумов имелись свои планы. Разумы не хотели терять контроль…

Миссис Эрншоу села. Она обменялась тревожными взглядами с Джейн, Минти и его друзьями. Во внезапно наступившей тишине встал и откашлялся его преподобие.

— Ну что ж, — начал он. — Я думаю, мы все согласимся, что у миссис Эрншоу появилась интересная идея. Я думаю, мы также согласимся, что неразумно увлечься ею — этой панацеей, которую миссис Эрншоу извлекла столь оперативно. Ибо что мы знаем об этом порошке, друзья мои? Изучен ли он? Кто знает хоть что-нибудь? Только то, что нам сказали. А что нам сказали? Что Тому Минти от него становится весело. Ну, что ж. — Он снисходительно рассмеялся. — Этого недостаточно, миссис Эрншоу. Все мы знаем юного Тома, и кое-кто знает на собственном опыте, что иногда ему становится весело. Я помню, как он и двое его друзей веселились два месяца назад и от избытка юношеского веселья разбили витраж в нашей церкви. В поселке мы видели и другие примеры вандализма. Заметьте, я никого не обвиняю, но могу сказать, не покривив душой, что у всех есть свои представления о виновниках. Хотя это и не их вина. Скажу откровенно, вина лежит на нас, на всех здесь присутствующих, ибо мы все — взрослые, которые позволили этим детям пристраститься к наркотику, отравившему их умы, подобно тому как правительство стремилось отравить наши воды.

Последовал взрыв бурных аплодисментов, усиленный топотом ног. На волне небывалого для него успеха его преподобие произносил главную речь своей жизни. Он был одержим…

— Ваши ли это идеи, Борд? — воскликнула миссис Эрншоу, вскакивая с места. — Или они пришли из другого источника — из Дельты? Чей же ум отравлен, Господи Боже?

В общем замешательстве я увидел, как его преподобие печально покачал головой и поднял руку.

— Миссис Эрншоу, — сказал он, когда аудитория стихла, — я прощаю вас за это, ибо вижу, что вы не в себе. Вас обвел вокруг пальца молодой человек, который сидит с нами на трибуне — и не вас первую. Все мы знаем, как умеет он убеждать, когда захочет. Вспомните; мы выбрали его в Комитет поселка. Но, к великому моему сожалению, я должен объявить об окончании этого собрания. Мы выслушали, что вы сказали, выслушали терпеливо. А теперь нам пора разойтись по домам. Я предлагаю каждому помолиться сегодня… За себя самих и за наш народ на всем побережье, за этих заблуждающихся людей, которых вы видите на трибуне… — Он смотрел прямо на меня, и я с опозданием понял, что попал в полосу света. Я отшатнулся обратно в тень, но его глаза уже злобно сверкнули… — и более всего за профессора Марка Суиндона, преступления которого мне нет нужды перечислять и который присутствовал на этом собрании тайно, как вор, не имея мужества, чтобы…

Окончания этой речи я не слышал, ибо уже бежал, спотыкаясь о кусты, прыгая через препятствия, мчась вниз по улице в свете фонарей…

За спиной я слышал звериное рычание преследователей.

Они гнались за мной по пятам до самого Мыса, однако в преследованиях не чувствовалось прежней оголтелости. Они все еще излучали жажду крови, но как-то вяло, как будто им самим это уже надоело. Я спустился по тросу подъемника, упал на покрытый галькой берег, столкнул весельную лодку, прыгнул в нее и погреб к «Карусели».

Вскоре над утесом показались их силуэты — немного, человек двадцать. Они покричали мне вслед и скрылись. Я взобрался на борт «Карусели», включил фонарик и начал обдумывать происшедшее. Во время прошлой погони я не сомневался, что их азарт усиливался моим страхом, который они прекрасно чувствовали.

Теперь, когда я был под действием порошка Минти, этого стимула уже не было. Тем не менее я чувствовал, что действует какой-то другой фактор. Получалось, что Передающий Эффект ослабевал. Получалось, что он уступал место прямому контролю.

В крошечном камбузе, размышляя над этой проблемой, я приготовил себе яичницу с ветчиной, потом вернулся на крышу кубрика и выключил свет. На случай, если мои преследователи, зная, что у Мыса лишь одна шлюпка, вернулись в поселок и теперь шли вниз по Дельте на моторке, чтобы возобновить погоню.

Я старательно прислушался, но не услышал ничего, кроме шума волн да всплесков выпрыгивающих из воды толстиков. Когда мои глаза привыкли к темноте, я смог различить промежуток между скалами у устья Дельты. Подняв глаза, я увидел редкостное, невероятное зрелище: облака разошлись, и в ночном небе тесной группой сияли все шесть лун Аркадии.

Они образовали нечто вроде полусапога — Бет, Далет и Вав в голенище; ступня, идущая под углом, состояла из Алефа, Гимеля и Ге. Море засверкало серебром, а зазубренные утесы залило сочетание черного и белого. Парящие над водой мяучки казались разбросанными по морю звездами, а в темной дали огромной серебряной тенью, лениво помахивая крыльями, летела с востока птица-бульдозер. Вид был неописуемо прекрасен, и я пожалел, что со мной нет Джейн…

Почти привычным уже усилием я сосредоточил свой разум, чтобы уловить чужие излучения. Их не было. Неразборчивый шепот мыслей поселка исчез. Единственное ощущение, которое я воспринял — какая-то непонятная благодарность, как будто я или еще кто-то оказал всем огромную услугу.

На минуту я подумал, что Разумы умерли, что они выполнили свою функцию. Молодь уплыла в океан, и теперь они распались, а их могущество исчезло.

Потом я вспомнил, как Разумы сорвали предложение миссис Эрншоу на собрании. Значит, они еще действуют; они могущественны, как никогда. Они еще не покончили с нами…

Птица-бульдозер повернула к берегу; одним взмахом крыльев она сманеврировала и, пролетев низко над лодкой, направилась к Дельте. У самого устья она плюхнулась в воду, взметнув серебряный каскад брызг. Я с интересом посмотрел на то место, где она исчезла; я никогда раньше не видел, чтобы птица-бульдозер ныряла. Но она так и не вынырнула…

Я слез с крыши кубрика и прошел вперед, чтобы закрепить якорную цепь надежно, но таким узлом, который при необходимости позволял быстро уйти. Удовлетворенный, я направился назад, и тут мой взгляд привлек еще один серебряный всплеск. Я перегнулся через борт, вглядываясь в воду. Ее усеяли белые перья, их несло течением мимо «Карусели». В глубине виднелось что-то еще…

Морс кишело толстиками, их темные тени двигались к Дельте. Тут были тысячи — видимо, все население моих загонов. Вначале я подумал, что их ведет голод. Вероятно, из-за последних событий Перс оказался не в состоянии кормить их, и во время прилива они сбежали, проплыв над сеткой. Это была катастрофа; не месяц и даже не год уйдет теперь, чтобы восполнить поголовье и возобновить различные эксперименты.

Между толстиками с пронзительными криками ныряли юнкеры, выхватывая рыб поменьше.

Потом до меня дошло. В Дельте толстиков ждала смерть. На моих глазах около устья заискрились воронки и замелькали треугольные плавники, и я снова уловил волны благодарности…

И опять вспомнил о леммингах.

18

На следующее утро установился распорядок, которого я придерживался несколько дней. Поздним утром я слышал зов с вершины утеса и видел, как мне машет Перс Уолтерс. Я подгонял к берегу весельную лодку; Перс снабжал меня едой, питьем, а также новостями с фронта.

Оказалось, что выступление миссис Эрншоу, несмотря на противоборство его преподобия, не совсем провалилось. До того порошок принимали семь человек: Джейн, миссис Эрншоу, мисс Коттер (неохотно), Минти, Йонг, Спарк и я. После собрания к миссис Эрншоу подошли еще четверо. Все они получили свои порции — Перс Уолтерс и его одержимая эротическими страхами матушка Энни, управляющий «Клубом» Джон Толбот (который не уехал с персоналом Станции) и, как ни странно, Алан Фипс. На этого последнего обращенного повлияла, я думаю, смерть отца при взрыве в Якорной Заводи. Так что теперь, как высказался я два дня спустя, нас было одиннадцать против поселка.

Но Перс сообщил, что это не совсем так. Риверсайдцы успокоились, и, если не считать отказа принимать порошок; вели себя с похвальным благоразумием. Драки, бунты и поджоги прекратились. Даже когда мои преследователи вернулись в тот вечер с пустыми руками, реакция на мой побег оказалась довольно вялой. Как выразился Перс, раздражение стихло. Никто даже не предложил отправить группу захвата на катерах.

Собственно, вообще никто ничего не предлагал, и это Перса беспокоило.

— На вид все вроде образумились, — сказал он однажды. — И даже более того, если вы меня понимаете. Как будто забыли обо всем, что случилось в последнее время. Они не говорят о Разумах и не говорят о погибших. Это началось сразу после собрания. Я ни от кого ничего не могу добиться. Их ничто не интересует.

— Даже его преподобие?

— Его особенно. Он теперь собирает большие толпы в своей церкви. Чуть ли не весь поселок приходит каждый вечер. Вчера я сам сходил, хотя я не из таких. Я хотел понять, что их туда заманило. Все тихо сидели, а его преподобие проповедовал в своем обычном стиле, как будто ничего не изменилось. О Разумах он даже не упоминал.

— О чем же он тогда говорил? Что мы миновали время больших испытаний и прочее в том же духе?

— Нет. Ничего подобного. Он все твердит о каком-то Космическом Предназначении. Мне не очень это нравится, потому что если я во что-то и верю — так это в то, что человек не должен сидеть сложа руки. Но паства глотает все без разбору.

Я мысленно содрогнулся. Я не мог сказать, что именно меня напугало, но страх поселился во мне, как зародыш раковой опухоли.

— Что он подразумевал под Космическим Предназначением, Перс?

— Я не совсем понял, но, по-моему, он говорил, что все мы являемся частью какого-то всеобщего Плана. Он сказал, что это хорошо, что мы все должны это понять и не пытаться с этим бороться. Оказалось, что мы не одни. Все существа созданы Господом, сказал он. Он сказал, что люди на Земле глубоко ошибались, когда решили, что только у человека есть душа. Он рассказал, что на других планетах обнаружены мыслящие существа, и в некоторых отношениях они лучше нас. — Перс остановился и почесал в затылке. — В чем-то он совершенно прав, но все дело в том, как он это формулировал. Уж очень… Очень мрачно. Как будто убеждал нас… Убеждал смириться, вроде как плыть по течению. Не бороться с разными там противниками. Даже не пользоваться своими мозгами, а взять и сдаться этому Космическому Плану.

— И прихожане на это клюнули?

— Еще как. Они так странно ведут себя, будто это они принимают-порошок, а не мы. Они движутся и думают, как зомби.

Как зомби… Я вспомнил услышанное на днях сообщение о том, что автоцистерна остановилась недалеко от города и перекачала яд в резервуары. Экипаж двигался, как зомби…

У меня на «Карусели» имелась портативная рация, и я каждый день слушал новости. Дикторы вещали со сдержанным оптимизмом: по-видимому, на всем побережье наступило спокойствие, хотя они, по долгу службы, оповещали, что опасность еще не миновала. Тем более важно, чтобы каждый принимал ежедневную дозу «Иммунола», как они окрестили порошок Блэкстоуна. По завуалированной угрозе, звучащей в голосе, я догадывался, что значительная часть населения отвергла порошок…

Больше всего времени я проводил, ломая голову над новой ситуацией в поселке. Пытаясь увидеть какой-то смысл в последовательности событий, я расположил действия Разумов в хронологическом порядке.

Сперва Риверсайд ощутил Передающий Эффект. Поначалу я думал, что Эффект — побочный продукт деятельности Разумов и на людей влияет случайно. Теперь стало ясно, что это не так. Представим себе Разум, только что родившийся, еще слабый и обладающий только инстинктом самосохранения. Разум упражнял этот инстинкт, управляя чернугами.

Стало ясно, что я расположил события в неправильном порядке. Передающий Эффект должен был возникнуть первым. Эта инстинктивная сила рождалась вместе с Разумом; для нее не требовались интеллект и опыт. Этим средством Разум просто стимулировал естественную агрессивность чернуг, чтобы защитить себя в первое время.

Затем, по вторую очередь, по мере развития, Разум начал упражнять свою способность контролировать другие разумы; он уже мог собирать чернуг в большие косяки и бросать в атаки, как только чувствовал опасность. Так он справился с ловцами планктона.

Третья стадия. Разум осознал, что вокруг него живут другие разумные существа, и начал следить за мыслями людей. Учась и сопоставляя, он стал понимать их смысл и улавливать сигналы, относящиеся непосредственно к нему.

Четвертая стадия. Разум настолько развился, что на основе полученной информации смог действовать. Сначала примитивно — просто блокируя действия противника. Например, он прочитал угрозу в уме полисмена Кларка, осознал, что у того в руке взрывчатка, и попытался взять под контроль разумное существо. Разум не позволил Кларку расслабить мускулы руки. И еще Разум узнал, что Человек враг ему.

Пятая стадия. Разум еще не полностью развился, но уже мог активно принуждать Человека, если требовалось защищаться. Так он воздействовал на умы людей, чтобы они дали отпор правительственному проекту и не позволили отравить воду.

И вот шестая стадия. Здесь я остановился. В чем она заключается? Передающий Эффект ослабевает. Непосредственная необходимость в нем отпала — Разум уже способен принуждать напрямую. Что задумали Разумы? Их защита неуязвима. А они, надо признать, всегда действовали в рамках самозащиты.

К тому же их короткая жизнь приближалась к концу. Зачем, в таком случае, им понадобилось это новое влияние на людей? Почему населению внушен отказ принимать порошок? Допустим, Разумы обнаружили, что порошок ослабляет их контроль, а также препятствует Передающему Эффекту. Но зачем внушать всеобщую апатию? Я сдался. Наверно, предположил я, Разумы все еще боятся нас и не готовы к каким-либо изменениям статус-кво, которые могли бы уменьшить их влияние. Это было вполне правдоподобно. Мы уже доказали, что опасны, и если дать нам возможность, окажемся опасными и в будущем.

Но теперь Разум стал умнее и опытнее, во всяком случае, так можно предположить. Конечно, он должен понимать, что Человек всего лишь боролся против Передающего Эффекта, защищая себя. А теперь Эффект ослабевает, исчезает. Должны же Разумы увидеть, что причины для враждебности у Человека исчезли, что если дать Человеку возможность, он для собственной же выгоды теперь беспрепятственно позволит планктону пройти цикл рождения…

Все это я изложил миссис Эрншоу, когда однажды утром она пришла ко мне вместе с Персом. Она ответила со свойственными ей решительностью и умом.

— Разумы — сволочи, — твердо заявила она. — Они много от нас натерпелись и теперь хотят отомстить. Они будут вредить нам до самой своей смерти. Можете ли вы винить их? В конце концов, это мы вторглись сюда. Они жили здесь тысячи лет…

Я спросил ее о Передающем Эффекте.

— Он ослабевает, — сказала она. — Осталось только чувство… я не знаю, что-то вроде удовлетворения. Такое сильное, что люди забросили всякую работу. Чувство довольства и благодарности, исходящее, конечно, прямо от Разумов. За что они благодарны, Бог их знает…

— Как вы думаете, я могу вернуться? — спросил я. — Мне не нравится то, что происходит. Мне кажется, что Разумы, так сказать, припасли кое-что еще. У них должна быть серьезная причина для установления контроля над нами. Ради Бога, не прекращайте принимать порошок… Я хочу оказаться на месте на тот случай, если опять что-то начнется.

— Сидите здесь и не рыпайтесь, — решительно посоветовала она. — В Риверсайде вам делать нечего. Все тихо, да; но у них появилась религиозная мания, и достаточно одного слова Борда, чтобы они на вас набросились. Что касается меня, то я не доверяю никаким новым течениям, какими бы безобидными они ни казались. Борд их слишком быстро приручил.

— Как там Джейн? — спросил я под конец.

— Нормально… — Миссис Эрншоу посмотрела на меня пристально. — Вы ее чем-то расстроили, правда? В тот вечер, когда приезжала автоцистерна, она вернулась домой в слезах и с тех пор ведет себя очень тихо. Я не смогла уговорить ее пойти со мной. Вы подлец, Марк, вы так огорчили милую девушку. Что вы с ней сделали?

— Я ничего не делал, — запротестовал я.

— А может быть, надо было что-то сделать? — возразила старушка. — Юный Фипс снова крутится около нее, — добавила она многозначительно. — Он теперь один из нас. Он принимает порошок.

— Мне нет дела до Алана Фипса, — сказал я слишком громко.

Она долго смотрела на меня.

— Не могу прочесть ваши мысли. Эти дни проходят, слава Богу. Но если между вами и Джейн что-то есть, вам надо это поскорее выяснить. В ней появилось что-то… Что-то отчаянное. Тихое и отчаянное. Я стараюсь присматривать за девушкой, но не могу ходить за ней по пятам. Может быть, я ошибаюсь, по, мне кажется, она что-то задумала. Не знаю что…

Конечно, меня беспокоили сообщения миссис Эрншоу, но что я мог сделать? Если Джейн не хотела меня видеть, я вряд ли мог навязывать ей свое общество. Доставив миссис Эрншоу на берег и проследив, как Перс весьма непочтительным образом втягивает ее в петле из троса на вершину утеса, я вернулся на «Карусель» и отплыл. Мне надоело торчать на одном месте; я решил немного пройтись вдоль берега и осмотреть рыбные загоны.

Поплыл я, конечно, во время отлива, так что над сетками пройти не мог. Однако я сделал круг на малой скорости по периметру, держась впритирку к буйкам и глядя в воду за бортом. Я не увидел ни одного толстика. Все они ушли во время массового исхода в Дельту. Расстроенный, я развернулся и отправился назад, проехал между траулерами и осмотрел якорные цепи. Все было в порядке. Тогда я направился к береговым скалам, примерно в четверти мили отсюда.

Когда «Карусель» плыла по темной воде, я снова свесился за борт, вглядываясь во взвешенный ил и плавающий мусор в поисках крошечных рачков планктона. Рачков было мало — ничего похожего на бесчисленные миллиарды, которые плавали здесь в предшествовавшие недели. Очевидно, цикл размножения заканчивался и Разумы скоро должны были умереть. Воодушевленный этим соображением, я вернулся на стоянку у Мыса, бросил якорь и выпил пива, чувствуя себя бодрее. Я надеялся, что через несколько дней смогу вернуться домой и жизнь войдет в нормальное русло…

За эти спокойные дни на «Карусели» я смог более объективно подумать о Джейн и барьере в наших отношениях. Я признался себе, что был к ней несправедлив, что мои горькие воспоминания о Шейле поставили Джейн в безвыходную ситуацию. Я решил постараться забыть отвратительную историю, связанную со смертью Шейлы, и, если Джейн мне позволит, начать все заново. Приняв такое решение, я обнаружил, что мне очень трудно оставаться на «Карусели»…

В одно прекрасное утро пожаловала депутация.

Я увидел, как они махали с вершины утеса, и сердце у меня заколотилось. Ведь с ними была Джейн! Я прыгнул в шлюпку и быстро подплыл к берегу, а они в это время спустились — Перс, миссис Эрншоу, Джон Толбот, Алан Фипс и Джейн. Мы обменялись приветствиями, но я не отрывал глаз от Джейн; она, однако, смотрела куда угодно, только не на меня.

— Кое-что случилось, — начал Перс. — Вы должны знать обитом. Миссис Эрншоу это не нравится. Я думаю, что она права.

— Опять драки? — нетерпеливо спросил я.

— Нет, совсем наоборот, — сурово ответила миссис Эрншоу. — Я пока не разобралась, что происходит, но, по-видимому, сегодня вечером его преподобие уводит свою паству в какое-то… какое-то паломничество.

— Паломничество? Куда?

— К Якорной Заводи, — негромко произнесла миссис Эрншоу.

Это меня озадачило. Конечно, затея была совершенно нелепая, но в первый момент она показалась мне безобидной, разве что… Нет! Чудовищная мысль пришла мне в голову — нет, невозможно!

— Нам это не нравится, — сказал Джон Толбот. — Витает странное настроение. Может, миссис Эрншоу вам что-нибудь уже рассказывала? Все мы пешки во вселенской партии в шахматы — в таком духе. Индивидуальности… растворились. Люди больше не говорят о себе, а только о «нас». «Мы, риверсайдцы» или «мы, люди». Похоже на митинг юнионистов на Земле, только здесь — с примесью религии.

— Они поклоняются воде, — недоуменно сказал Алан Фипс. — Они особенно об этом не распространяются, но это так. — Он дрожал, вновь переживая ужас смерти отца. — Господи Боже, они поклоняются вонючей воде! Сегодня вечером, вместо того чтобы присутствовать на службе в церкви, они все идут к Якорной Заводи и собираются благодарить проклятую воду за дарованное благословение. Я знаю! Я подслушал!

— Алан подслушивал в церкви, — пояснила миссис Эрншоу. — Я решила, что нам надо знать, что происходит. Нам больше почти ничего не рассказывают.

— Ты не знаешь, чья это идея, Алан? — спросил я.

— Объявил его преподобие, но откуда нам знать, его ли это идея? Откуда вообще можно это знать?

Я понял его мысль. Мне стало страшно.

Я снова подумал о леммингах.

Я подумал о толстиках, покинувших безопасные загоны, чтобы охотно и радостно поплыть навстречу смерти в зубах чернуг.

Я вспомнил волну благодарности, которую ощутил той ночью. Пешки для Космического Предназначения. Инопланетная экология, в которую вторгся Человек. Адаптация… На Аркадии не было сухопутных хищников, кроме Человека… Симбиотическая связь между Разумами и чернугами. Чернуги защищали Разумы во время размножения, но что они получали взамен?

Волны благодарности, изобилие толстиков, неудержимо заманиваемых Разумами в Дельту…

И его преподобие Борд, ведущий свою паству, своих зомби, в воду?..

Мы обсудили случившееся и составили план. Алана Фипса отослали в поселок за мисс Коттер, Минти, Йонгом и Спарком. Нам нужны были все, кто мог помочь. Через три часа все собрались на берегу, заглянув по дороге во владения Блэкстоуна. Мы переправились на «Карусель», потом разбились на группы и забрались на траулеры, оставив на берегу Джейн, мисс Коттер и старую Энни. Они должны были сообщать по моей рации о событиях на суше.

Джейн так и не сказала мне ни слова. Когда мы расставались на берегу, она бросила на меня странный упрямый взгляд.

Затем мы отплыли флотилией из четырех судов, чтобы посетить благодарственную службу в Якорной Заводи.

19

Мы плыли цепочкой друг за другом, быстро продвигаясь вверх по Дельте благодаря приливу. Перс шел впереди на своем двадцатиоднотонном «Арктуре» с Джоном Толботом в должности помощника, за ним шел я с Томом Минти на «Карусели», за нами миссис Эрншоу и Алан Фипс на его пятнадцатитоннике, а Йонг со Спарком прикрывали тыл на старом двенадцатитоннике, находившемся в коллективном владении мелких независимых колонистов.

Пока траулеры неслись по темной воде, мы заметили, что в разлетавшихся брызгах стало меньше фосфоресцирующего планктона — лишь отдельные яркие искры взлетали из-под носов, как светящиеся угольки, выброшенные из очага.

Когда мы проходили между утесами, высокие скалы заслонили вечернее солнце; скользящие лучи, отражаясь от блестящего гранита, увенчали красным ореолом утес напротив.

Прекрасное зрелище, если бы только мы были готовы наслаждаться им. Теперь же я смотрел на всю эту красоту скептически, представляя себе, какое впечатление это должно произвести на Борда и его паству.

Когда они начнут молиться в Заводи, солнце будет светить им прямо в глаза, а Заводь — сверкать золотом, как космический образ надежды и возрождения. Похоже, Борд, а точнее Разумы, строили на этом свой расчет.

Приливное течение уже и близко не достигало прежней силы, и взглянув на белесое сумеречное небо, прочерченное перистыми облаками, я увидел лишь четыре луны — Алеф, Далет, Ге и Вав, — если я их правильно узнал. Через несколько дней уравновешивающее влияние разбросанных лун восстановится, и на Аркадии вновь будут только обычные беспорядочные, но слабые приливы и отливы.

Минти прочитал мои мысли.

— Скоро вернемся к норме, профессор, — заметил он. — После сегодняшнего вечера мы снова сможем вздохнуть спокойно. — Передающий Эффект очень ослабел, но я уловил в разуме Минти печаль. Зная об этом, он грустно продолжил: — И мы с парнями снова станем козлами отпущения. Через несколько недель мы забудем, каково быть хорошими мальчиками. Да, наверно, люди вообще не признают, что мы когда-то были хорошими. Они запомнят только, что мы, как обычно, действовали против всех. А, ладно…

Он вздохнул и свесился через перила, глядя на шедшие следом траулеры.

По радио заскрежетал неожиданно резкий голос мисс Коттер:

— Вижу огни. Я сейчас у обрыва над Якорной Заводью. По-моему, они уже вышли. Энни сидит внизу у Заводи, а Джейн вернулась в поселок — проверить, не остался ли там кто-нибудь. Она сказала, что ей, может быть, удастся еще кого-нибудь позвать на помощь. Отбой!

Передатчик умолк. У меня осталось впечатление, что мисс Коттер наслаждалась собой.

Я спросил себя, как все-таки колонисты оценят все это в будущем. Преодолеют ли они теперешнее настроение, осознают ли, что были одержимы или, в лучшем случае, введены в заблуждение, и будут ли благодарны своим спасителям? Скорее, произойдет обратное. У них, как предположил Минти, останется смутное ощущение, что кто-то им противостоял и не дал сделать что-то нужное и правильное…

Конечно, в том случае, если после сегодняшнего вечера в поселке еще кто-то останется…

Впереди Перс сбавил ход, и фонтаны брызг из-под носа его траулера уменьшились. Он плавно отрулил в сторону, освобождая дорогу; раздался дробный стук, когда он бросил якорь и встал немного ниже Заводи ярдах в тридцати от берега.

Я остановился в нескольких ярдах позади него, и остальные корабли флотилии поступили соответственно. Скоро на реке стало тихо, и поставленные на якоря лодки слегка покачивались на покрытой рябью воде.

Я посмотрел в сторону берега. Тени от лодок протянулись по темной воде Заводи — угловатые черные профили на синей поверхности. За ними от кромки воды до самого хребта громоздились валуны, оставшиеся от давнего обвала. Их угловатые очертания смягчали редкие деревца и кустики, позолоченные солнцем. Парящие паутинки «воздушных змеев» искрились, как звезды.

Я снова опустил взгляд на Заводь и подумал о том, что происходит сейчас в глубине, какие предсмертные мысли посещают Разум в конце его короткого века. И уловил слабые волны радости, благодарности и, зная теперь обо всем этом гораздо больше, чем прежде, постарался подавить свое отвращение к бесчеловечной логике Разума.

Не мог же, я ожидать понимания со стороны полностью замкнутого на себя мозга, непривычного ни к какому виду сотрудничества, кроме симбиотической связи с чернугами.

Какое дело Разуму до человеческих жизней? С какой стати? Он мог только защищаться от Человека или пытаться как-то его использовать…

Том Минти что-то пробормотал и вытянул руку. Я посмотрел, куда он показывал, и увидел далеко слепа огоньки, двигавшиеся меж густых деревьев недалеко от вершины хребта. Они приближались, подпрыгивая и покачиваясь. Колонисты пробирались между валунами и спускались на берег. Было слышно, как чей-то голос давал указания; фонарики гасли, и люди один за другим выходили из лесного мрака к золотому в лучах солнца обрыву.

Я обернулся и посмотрел на реку позади нас; в этом месте она широко разлилась, а противоположный склон — низкий и пологий. Я прикинул, что до сумерек оставалось по меньшей мере полчаса.

Передающий Эффект усилился; и я уловил неразборчивый гул мыслей, полны растерянности пополам с ощущением единства. Эти люди сплотились. Мы — те, что находились в лодках, те, в ком восприимчивость и покорность подавил наркотик — оказались аутсайдерами. На какое-то мгновение меня даже охватила смутная печаль, я чувствовал себя чужим, по я не поддался ей, ибо знал, что она внушена Разумом.

Я почти чувствовал, как Разум собирается для последнего усилия, а его могущество тает, да и сама жизнь близится к концу. Можно было заподозрить, что Разум больше не в состоянии подчинять всех людей своей воле, но при помощи Передающего Эффекта и вдохновенного призыва со стороны его преподобия он сможет добиться своего…

Его преподобие встал на берегу — характерная птичья фигура в развевающейся рясе. За ним на валунах расселись колонисты, огромная аудитория, поднимавшаяся амфитеатром к зазубренной линии неба. Борд неожиданно воздел руки — рукава его рясы повисли, как крылья, — и толпа затихла. Я увидел, как Уилл Джексон снял шляпу, и некстати заметил, что он совершенно лыс.

Борд повернулся к реке, и мы наконец разглядели его лицо. На нем застыло поразительно бессмысленное выражение; наших лодок Борд как будто не заметил. Он прошел вперед, резво перепрыгивая с камня на камень, пока не встал на маленьком островке, где мы с Артуром и Джейн пытались вступить в контакт с Разумом.

Потом его преподобие снова повернулся лицом к своей пастве и вновь воздел руки. Атмосферу наполнило благоговение; людям на камнях, ослепленным заходящим солнцем, должно было казаться, что Борд прошел по воде. Я уловил его образ в их разумах — богоподобный гигант, огромная тень на фоне заходящего солнца, золотившего его волосы так, что казалось, будто вокруг головы Борда сияет нимб.

Но я уже не покупался на игру его преподобия. Я знал, что видела аудитория, но сам я, несмотря на мощные волны поклонения, видел совсем другое.

Борд выглядел красиво, но в его словах не было глубокого смысла, они были просты, как прямая линия. Мы, в лодках, видели слабого человека, ненадолго ставшего стойким в своей одержимости, но все равно слабого. Если я еще боялся, что экипажи лодок попадут под его влияние, то успокоился, когда заговорил Минти.

— Чушь собачья, — заметил он. — Его речь — сплошное дерьмо. Неужели они ее проглотят?

Увы, глотали, судя по абсолютной тишине на валунах…

— Это великое общее деяние, — вещал голос Борда, — это поклонение, сотворенное в то время, как ничтожные люди попрятались бы по домам, укрываясь от мнимых опасностей… Да, мнимых, друзья мои, ибо не может существовать опасности там, где истинно служат всеобщему Предназначению. Это не страх перед опасностью, то чувство, что гонит наших братьев на поиски укрытия; это эгоизм, эгоизм маленьких людей, думающих, что они одиноки в Галактике…

Да, он овладел аудиторией. В принципе я ждал этого, но все равно при виде человеческой массы, замороченной потоками демагогии, сердце у меня упало.

Я говорил себе, что дело в Разуме, но на задворках моего сознания притаилась неприятная мысль, что так бывало всегда, и с Разумом, и без него — Передающий Эффект лишь усилил природное свойство толпы глотать все, что ей навязывает эмоциональный оратор.

Всю мою жизнь так получалось — я всегда почему-то оказывался в роли стороннего наблюдателя. Какая-то внутренняя зловредность все время заставляла меня противопоставлять себя обществу. Если бы только я мог исправиться…

Я понял, что Разум украдкой захватывает и меня.

Я очнулся, и в этот момент мне напомнили, что на самом деле я не одинок. Послышался крик с лодки, на которой сидели Йонг и Спарк.

— Чушь! — прокричали они в унисон тоном, который еще несколько недель назад я счел бы типичным примером вызывающего поведения. Теперь я обрадовался дуновению здравого смысла. — Чушь! — выкрикивали они, отбивая ритм глухими ударами палубной швабры. — Чушь, чушь, чушь! Бордель! Бордель! Чушь, чушь, чушь!

Рядом со мной этот крик подхватил Минти, в отдалении послышался кудахтающий пронзительный голос миссис Эрншоу. Ее сиплое контральто присоединилось к скандированию.

Его преподобие упрямо продолжал, но громче.

— Живя вместе на этой чужой планете, мы должны осознать, и я думаю, мы можем сказать, что уже осознаем свои обязательства перед существами, позволившими нам…

Взвыла сирена Перса, и его преподобия не стало слышно. Он повернулся к нам — в развевающейся рясе, с искаженным от гнева лицом. Я видел, как шевелится его рот, но тут к хору присоединились другие сирены, и склоны зазвенели от адского шума. Люди на берегу начали вставать с валунов, и на одно тошнотворное мгновение мне показалось, что мы зашли слишком далеко и вот-вот спровоцируем момент «очищения». Но тут я увидел, что они трясут кулаками, показывая нам жестами, чтобы мы затихли.

Я посмотрел на его преподобие Борда. Его лицо странным образом успокоилось, и мне показалось, что он кивнул. Во мне, как наползавший туман, зашевелилось нехорошее предчувствие. И вновь я начал улавливать волны — мощные, яркие до боли. Умирающий Разум предпринимал отчаянные усилия.

И мы ничего не могли поделать. Мы перестали кричать, мы выключили бесполезные сирены; мы могли лишь беспомощно стоять, глядя, как его преподобие, вновь повернувшись к толпе, воздев руки, напрямую посылал в нее мысли.

Мысли кристальной ясности и убедительности, образы, стереоскопичные, как зрение. За несколько мгновений он нарисовал мысленную картину величия Вселенной и ничтожности Человека, затем перешел к Аркадии и океану, неизбежности эволюции и месте Человека в общей экологической схеме.

Это была блестящая речь, это была квинтэссенция знаний, почерпнутых из умов всех присутствующих, бесцеремонно отредактированная юно-старым интеллектом Разума в Якорной Заводи. Она вполне соответствовала образу мыслей аудитории, которой все это проповедовали уже не один день.

Не знаю, как насчет моих товарищей на траулерах, но меня лично эта речь почти убедила…

Действие порошка помогло мне вернуться к реальности, я встряхнулся, нырнул в кабину и вытащил динамит, который мы привезли как последнее, отчаянное средство…

Я не знал, сколько еще сможет продержаться слабеющий Разум. Излучения Борда уже начали дрожать, как трехмерное телевидение в зоне нечеткого приема. Ему придется действовать быстро. Я повертел шашку в руках, нервно играя со шнуром. Толпа поднялась и подошла к самому краю воды, заворожено глядя на Борда как на мессию…

Нам придется использовать динамит. Нам придется бросить его в самой середине Заводи. Мы находились не далее тридцати ярдов от берега. При взрыве может погибнуть много народу.

Борд продолжал излучать, и по мере того как мощность волн ослабевала, мысли становились все более страстными. Он приближался к кульминации своей речи, собираясь призвать паству принести последнюю жертву ради Космического Предназначения…

Я оглянулся на траулеры и увидел, что все экипажи приготовили взрывчатку; они смотрели на меня в ожидании сигнала.

Поверхность Якорной Заводи засверкала от острых плавников, замельтешивших туда-сюда, разрезая воду…

Толпа приготовилась. Люди почти достигли состояния нирваны; они балансировали на краю Заводи, готовые по команде Борда броситься вперед…

— Смотрите! О Господи, смотрите!

Сконцентрированную тишину прорезал крик, почти вопль. Излучения Борда прервались — всего на одну секунду, — но этого было достаточно, чтобы люди повернули головы и посмотрели назад и вверх, где на гребне, на фоне неба, появилась девушка.

Она грациозно стояла на вершине остроконечной скалы, ее юбка развевалась на легком ветерке. Длинные волосы золотились в последних лучах умирающего солнца. Среди присутствующих не было никого, кто не узнал бы ее, а девушка вдруг оглянулась, споткнулась и свалилась с обрыва, исчезла за валунами, снова появилась и осталась лежать, раскинув руки, вверх прекрасным лицом, обрамленным светлыми волосами…

Шейла!

Наступило молчание, потом раздался громкий низкий стон суеверного ужаса. Люди начали креститься, и, как от осветительной ракеты, мрак в душах развеялся от вспышки ослепительных непроизвольных чувств. Минти схватил меня за локоть, оттаскивая от борта; я так рвался к неподвижной фигуре на склоне, что чуть не прыгнул в кишащую чернугами воду.

Люди начали карабкаться вверх, у края воды среди валунов образовалась ужасная толчея из-за желающих быстрее убраться оттуда. У меня на глазах старый Джед Спарк упал под ноги бегущих и все никак не мог дотянуться до своей трости.

Новые волны донесли до меня отчаяние, признание вины, запоздалое раскаяние и ненависть к самому себе… Уголком глаза я заметил сноп огненных искр на одном из траулеров. Я повернулся и увидел миссис Эрншоу, навалившуюся на Алана Фипса. Она держала его за руку, пытаясь отобрать динамитную шашку. Шнур искрился… Алан вырвался и отбежал на корму; там он остановился и прижал-шашку к груди. Целую секунду миссис Эрншоу беспомощно глядела на него, потом Отпрянула, побежала на нос и скорчилась в укрытии за кабестаном.

Я отвернулся; я не мог смотреть. Толпа на берегу редела. Минти все еще крепко держал меня. Несколько человек с опаской приближались к девушке, лежащей на скале. На маленьком островке, скрестив руки, застыл как статуя его преподобие.

Внезапно, в момент кульминации, волны пропали, вырубились, как сгоревший предохранитель. До меня дошло, что я слышу крики, жуткие вопли. Что-то мелькнуло в Заводи — какой-то водоворот в более светлом участке черной воды, и начало всплывать что-то серое.

Разум умер. Поблескивая, он покачивался на воде, как круглый буй, неподвижный, мертвый шар бесполезной плоти. Я еще успел заметить, как он изменился — комок слипшегося планктона превратился в однородное клеточное вещество — как вдруг, к моему ужасу, чернуги напали на него, стали отрывать куски и с чавканьем пожирать…

Эту сцену осветила ослепительно белая вспышка, дернулись неестественно яркие тени. Корма траулера Фипса раскололась, объятая пламенем, и превратилась в разлетающиеся обломки; несколько секунд я стоял, оглушенный, потом посыпался дождь из обломков, и я съежился.

Его преподобие Борд качнулся от порыва ветра; его ударило по плечу деревянной балкой, развернуло. Он зашатался на краю своего островка, размахивая руками, как мельница, потом взвизгнул голосом испуганной птицы и с шумом рухнул в кишащую чернугами воду…

Йонг и Спарк, не обращая внимания на распростертую на воде черную рясу, подплыли к тонущему траулеру и помогли миссис Эрншоу перебраться к ним. Спарк бросил взгляд на Заводь, передернул плечами, отвернулся, обнял старую леди за плечи и помог ей войти в рулевую рубку.

Берег почти опустел. Среди деревьев двигались огоньки, колонисты спешили домой. Я поднял якорь, завел мотор и осторожно подвел «Карусель» к берегу. Мы с Минти спрыгнули и побежали к небольшой группе, собравшейся около упавшей девушки. Среди них была старая Энни; она подняла глаза, когда я подошел.

— Приходит в себя, профессор, — сообщила Энни дрожащим голосом. — Ох, и напугала она нас сперва, да… Через минуту очнется.

Я опустился на колени, осторожно сиял с головы Джейн светлый парик и крепко прижал ее к себе.

20

На следующее утро мы сидели вокруг радио, жадно слушая новости. Присутствовали миссис Эрншоу и мисс Коттер. Еще зашел Минти — предложить мне выставить свою кандидатуру в Комитет поселка на следующих выборах. Вообще-то неплохо будет иметь в Комитете, представителя Опытной Станции, а по мнению Минти, мы вдвоем сможем переубедить некоторых тупиц.

Минти также хотел, чтобы я составил компанию ему и его друзьям в выпивке по случаю открытия «Клуба». Том, по-видимому, замечательно быстро оправился от потрясений вчерашнего вечера — я пока еще находился в шоке. Я уже пытался увидеться с Джейн, но доктор встретил меня возле ее домика и сказал, что она спит; он бы предпочел, чтобы я пришел через часок.

Прозвучал сигнал точного времени, а за ним унылые ноты бездарного аркадийского гимна.

Слова диктора, перечислявшего страшные бедствия, казались какими-то нереальными. Вообще, помимо прочих недостатков аркадийского вещания, можно отметить нелепо театральный тон дикторов. В зависимости от темы это может быть захлебывающийся возбужденный фальцет, живописующий открытие новой дороги, торжественный и многозначительный, хотя и нейтральный, баритон сообщений о результатах футбольных матчей или мрачный замогильный бас, рассказывающий о показателях экспорта и планетарном долге.

Поэтому, когда диктор трагическим голосом перечислял чудовищные жертвы прошедшей ночи, я был не в состоянии соотнести его слова с реальностью. А факты он называл катастрофические; может быть, я буду переживать из-за этого через несколько дней. Пока же я мог только зафиксировать, что во всех прибрежных поселках, за исключением нашего, имели место прискорбные происшествия, вызванные полурелигиозными и другими собраниями, на которых присутствующие, охваченные массовой истерией, заходили в кишащие чернугами воды.

К счастью, в большинстве случаев, в ужасе увидев, как на первых нападают хищники, идущие следом приходили в себя и спасались, выбирались на берег.

Впрочем, правительство заверяет население, что Разумы умерли и опасности больше нет. Новый препарат, который подавляющее большинство населения бойкотировало, доказал свою эффективность и в следующий раз будет распространен заблаговременно — до начала Передающего Эффекта. Если это можно считать утешением… Поэтому не ожидается волны панической эмиграции на другие планеты. Завтрашний день объявляется траурным. Премьер обратится к народу после вечерних новостей. А сейчас вы услышите беседу с доктором Артуром Дженкинсом.

Меня вдруг разозлило, что мы являемся «населением», когда бросаемся в море или упрямо отказываемся от порошка, но возводимся в ранг «народа», как только к нам желает обратится Премьер. В остальном же в то утро новости мало меня волновали.

Я выключил радио — не мог заставить себя слушать Артура. Наверняка текст был согласован с властями, и о головотяпстве правительства никто даже не заикнется.

Во всем будет виноват народ — плохо сотрудничал с органами власти. Попозже, когда психиатры улетят на Землю, когда начнется предвыборная кампания — тогда виноватыми окажутся специалисты: их пригласили, затратили большие средства, а они ничего не сделали.

И только через много лет историкам придется признать, что некомпетентность проявило все человечество…

Миссис Эрншоу чувствовала то же самое.

— Я не могу заставить себя переживать из-за цифр, — сказала она. — Меня расстраивает только то, что все жертвы были напрасны. Мы с самого начала пошли не по тому пути. В конце концов, мы на этой планете гости. Нам следовало ожидать каких-то трудностей, и глупо винить в них цикл размножения планктона, шесть лун или что-то еще. За аркадийской жизнью тысячелетия эволюции, а мы здесь чуть больше ста лет. Все это знали и все равно делали одну и ту же ошибку. И если теперь и научилась чему-то, то какой ценой!.. У меня одна надежда — что в следующий раз все сразу признают, что виноват Человек, что это Человек плохо вписался в окружающую среду и что надо приспосабливаться самим, а не пытаться уничтожить противника.

Я согласился с ней.

— Все улики были налицо, — заметил я. — Хотя теперь немножко поздно об этом говорить. Мы никогда по-настоящему не задумывались, почему на Аркадии нет хищных животных. Теперь известно, мы знаем, что каждые пятьдесят два года любое животное, которое не включает в свое меню наркотический корень, скорее всего, будет уничтожено… Видите, даже наши импортированные коровы приспособились лучше нас.

Том Минти рассмеялся.

— Не расстраивайтесь, профессор. В следующий раз нас всех накачают лошадиными дозами задолго до наступления Эффекта.

— Меня уже не будет на свете, — вздохнула миссис Эрншоу. — Но мне очень хочется верить, что это произойдет. Только я помню, что этот порошок вне закона, как и все наркотики со времени пертурбаций на Земле…

Теперь, когда Разумов не стало, не стало и необходимости узаконить порошок. Так что массового производства не будет еще пятьдесят два года, а за это время, можете мне поверить, власти построят самые причудливые планы борьбы против Разумов; и на бумаге у них все очень хорошо получится. И пока власти проведут эти планы, пока обнаружат, что они не работают, вполне может оказаться, что они опять опоздают…

— Возможно, — согласился Минти. — Я свой запас приберегу. Но, по-моему, им придется разрешить порошок, мэм. Этот корень ведь растет везде. Людям не запретить, если они начнут использовать его. Пожалуй, к тому времени, когда снова появятся Разумы, окажется, что все давно привыкли к порошку, и проблем у нас не будет. Но знаете, чего я действительно испугался вчера вечером? — продолжил он. — Когда я стоял с динамитом и думал, что мне, возможно, придется его взорвать. Причем даже не из-за гибели нескольких дураков — черт с ними. Я думал о себе. Только представьте себе: вот я подожгу шнур, а Разум не даст мне кинуть шашку в воду. Я не мог забыть о бедном старом Кларке…

— Том, так ты сомневался в своем порошке? — удивился я. — Я думаю, ты бы кинул шашку. Разум умирал. Он исчерпал все свои силы, пытаясь напоследок накормить чернуг, а когда появилась Джейн, от внезапной смены настроения он вообще перегорел. Удерживать вот так четыре сотни людей, внушать им, чтобы они покончили с собой, и вдруг переключиться на другую группу с другими настроениями — на это его сил не хватило. Неделю назад он еще мог попытаться, но, как доказали аркадийские животные, наркотик служит не только идеальным средством от Передающего Эффекта, но и прекрасной страховкой от прямых указаний со стороны Разума.

— Хорошо, что до этого не дошло, — возразил Минти. Он заметил, что миссис Эрншоу и мисс Коттер начали собирать свои пожитки, готовясь съехать, и встал. — Можно вам помочь, мэм? — предложил он.

Она улыбнулась.

— Ты не такой скверный парень, каким притворяешься, Том, — сказала она. — Быть может, этот ужас кое-кого из нас изменил к лучшему. Надеюсь, и меня.

— Прости меня, Джейн, — не знаю в который раз сказал я. — Я очень виноват.

Она холодно посмотрела на меня.

— Возможно. Когда-нибудь… — Но тут актерские способности ей изменили, и она неожиданно улыбнулась. — Может быть, сию минуту, — закончила она.

Я наклонился над лежавшей в постели Джейн и осторожно поцеловал сначала ее, а потом повязку у нее на лбу.

— Очень болит? — спросил я.

— Сейчас не болит… Все вышло очень глупо, Марк. Я хотела только показаться. Эффектно выйти, так сказать. Но когда они увидели меня наверху, их волны, несмотря на порошок, так накатились, что закружилась голова. Я вовсе не собиралась давать столь реалистичное представление.

— Куда уж реалистичнее, — согласился я. — А один зритель оценил все детали… Зато благодаря твоему представлению нам не пришлось взрывать динамит. Мы могли убить столько же людей, сколько и спасти. Подумать только, мы собирались бросить взрывчатку с расстояния в тридцать ярдов в надежде подорвать чернуг и Разум в последний момент, прежде чем его преподобие уведет своих овец в воду. Жестокий план, но я не придумал ничего лучше. А вот твоя идея… просто гениальна, милая.

Она посмотрела на меня с сомнением.

— В самом деле? Ну, если ты так говоришь…

Больше я не собирался говорить ничего. Я, конечно, знал истинную цель ее появления в тот момент над обрывом в платье Шейлы и в парике из длинных светлых волос. Джейн хотела воспользоваться последним случаем, когда все жители Риверсайда, Разум и я соберутся вместе. Она была в отчаянии; она знала, что это ее единственный шанс раз и навсегда выяснить обстоятельства гибели Шейлы.

Она решила одеться, как Шейла, эффектно появиться в эмоциональный момент и выбить мысленное признание из человека, замешанного в смерти ее сестры. А Разум передал бы это признание всем присутствующим, включая меня. В то же время она хотела избавить мой разум от подозрений в неверности Шейлы.

И ей это удалось…

Я думаю, в поселке никто никогда не заговорит об этом. Риверсайд забыл и похоронил это дело вместе со множеством других трагедий, которые произошли в тот насыщенный событиями месяц.

Но мы не забудем — я не забуду — ту яркую последовательность образов из воспоминаний Алана Фипса, когда он увидел воскресшую Шейлу и поджег шнур смертельной шашки.

Начало истории реконструировано мною. Шейла, поговорив с Джейн и сочувствуя моим взглядам на браконьерство, решает провести небольшое расследование и отправляется на разведку в темноте по дороге к Мысу. По пути до нее доносится взрыв, который она ожидала услышать.

Затем образы из воспоминаний Фипса… Холодная вода, он, голый, идет вброд по Заводи, собирая оглушенную рыбу. Неожиданно он замечает Шейлу, которая наблюдает за ним с берега.

Шейла возмущена. Забытую рыбу уносит течением, пока Алан выбирается из Заводи. Шейла отбегает и карабкается вверх к дороге, объявляя о своем намерении немедленно сообщить обо всем.

Ее слово против моего, думает молодой Фипс, зная, что он успеет добежать до поселка, пробраться в дом родителей и притвориться спящим до того, как в дверь постучит Кларк…

Но его одежда пропала; Шейла забрала ее в качестве доказательства, угадав его намеренья. Встревоженный Фипс бросается в погоню и голый карабкается по скалам.

А затем — это ужасное, бессмысленное падение, запечатленное до мельчайших подробностей. Шейла бежит над обрывом; Фипс в ярде позади нее. Он только хочет остановить ее, отобрать свою одежду и обсудить дело…

Он хватает Шейлу, она вырывается, но тут ее лодыжку обвивает липучка, Шейла спотыкается и летит с обрыва. Он слышит, как она катится по скалам; он спускается вниз и видит, что она мертва. Он ищет свою одежду; одежда, наверно, у нее в сумке, но он не может найти сумку в темноте. Перепуганный Фипс возвращается домой; он крадется голый по улицам, пробирается а домик, где родители его уже спят. К тому времени, когда нашли тело, сумку спрятал мохнатик…

Я много размышлял над этой сценой, сопоставляя события и предположения, и каждый раз возвращался к последнему моменту подлинной трагедии, к моменту разоблачения в Якорной Заводи.

Ведь самое страшное, в чем могли обвинить Фипса — непреднамеренное убийство. Об умышленном убийстве не могло быть и речи. И все же, зная это, он покончил с собой…

Вот в чем трагедия. Это и есть Аркадия.

Население нашей планеты очень мало. Правосудие может только следовать земным законам — лучших у нас нет, пока кто-нибудь не предложит что-то новое. И потому…

Что ожидает человека в крошечном обществе, после того как он выйдет из тюрьмы, отсидев десять или пятнадцать лет, теоретически свободный? Как он скроет свое прошлое? Кто даст ему работу? Куда, скажите на милость, пойти человеку, вышедшему из этих железных ворот?

По закону максимальное наказание на Аркадии — пятнадцать лет тюрьмы, но я утверждаю, что факты свидетельствуют о другом.

— Ты это серьезно, милый? — спросила Джейн. — Ты хочешь жениться и спасти мою честь?

Мы разговаривали в спальне Джейн. Я улыбнулся, зная, что больше мне нечего бояться.

— У меня пока еще не было возможности лишить тебя чести.

— Голова у меня больше не болит, — ответила она. — У тебя есть эта возможность.

ЭПИЛОГ

Три месяца спустя Кружок риверсайдских дам после некоторых колебаний решил организовать танцы, пожертвовав выручку в Прибрежный фонд бедствия. Мероприятие было обречено на успех. Раздобыли хорошо известного шоумена. Местный оркестр славился мощностью своих усилителей. Джейн уговорила меня пойти; похоже, пойти должны были все. Танцы символизировали возвращение Риверсайда к нормальной жизни и новые взаимоотношения между Опытной Станцией и независимыми колонистами…

Когда вечер был в разгаре, случилось неожиданное происшествие. Поначалу все держались скованно; люди стеснялись веселиться в открытую, смутно ощущая вину.

Но потом смущение растворилось в крепких напитках, и вечер, по всем признакам, удался. Шоумен внес большой вклад в постепенное оттаивание; он ревел, его очки завораживающе сверкали в свете рампы, он призывал людей веселиться.

Он объявил «Мохнатик».

— Последняя сенсация, леди и джентльмены, наш собственный танец! Дергайтесь! Танцуют все!

И вот, в короткий промежуток между громогласным объявлением и первой нотой оркестра, все услышали, как чей-то голос громко и Отчетливо спросил:

— Почему?

Последовало тягостное молчание, но оркестр спас положение, запустив душераздирающими нестройными звуками гитар настойчивый ритм «Мохнатика».

Люди задергались в унисон пульсирующему ритму; но я заметил, что многие остались сидеть и задумчиво пили. Мы с Джейн ушли рано; она сказала, что от этих гитар у нее разболелась голова.

БРОНТОМЕХ!

ПРОЛОГ

Песок так сверкал на солнце, что мне пришлось снова надевать темные очки. На узкой полоске пляжа собралась изрядная толпа, причем все смотрели на море. Невысокие волны катились по мелководью, начиная пениться еще на дальних подступах. Там, за линией бурунов, я заметил движение: между волнами сновали туда-сюда черные плавники.

Недалеко от меня стояла девушка, высокая загорелая девица из местных, которая могла бы все объяснить. Я посмотрел на нее, собираясь с духом. Это была пляжная красавица с выгоревшими на солнце волосами. Над предельно декольтированным топом бикини белела полоска незагоревшей кожи. Я прошел по песку бесшумно, поэтому, подойдя, кашлянул, но девица даже не взглянула в мою сторону.

— Что случилось? — спросил я. — Там кто-то тонет?

Она упорно меня не замечала: стояла с непроницаемым лицом и прислушивалась к чему-то внутри себя.

Я оглянулся на город. На меня пустыми окнами уставились дома; машины на воздушной подушке неподвижно застыли у обочины, а немногочисленные прохожие пробирались между ними к пляжу, чтобы присоединиться к растущей на берегу толпе.

В отдалении, там, где к воде спускались скалы из песчаника, стоял человек с воздетыми руками и что-то говорил. Слов я не мог разобрать, но уловил этот самоуверенный тон, каким обычно вещают жулики, торгующие патентованными лекарствами, и уличные проповедники.

Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким…

Два часа назад я попытался выбраться из этого странного города, поехал обратно в Премьер-сити, но вскоре напоролся на кордон.

В окно моего взятого напрокат автомобиля на воздушной подушке просунулась голова в фуражке и изрекла:

— Давай мотай, откуда приехал.

— Да что тут у вас происходит? — спросил я. — В Старой Гавани слова ни от кого не добьешься.

— Если ты ни черта не знаешь, то я и подавно.

Еще несколько солдат стояли, прислонившись к броневику, и ухмылялись. В машине становилось жарко. Пот выступил у меня на затылке и потек под рубашку. Очень хотелось поскорее убраться отсюда, но также хотелось выяснить, в чем дело. И совсем не хотелось возвращаться в Старую Гавань, по улицам которой разгуливали зомби.

— А почему, собственно, вы меня не пропускаете? Я всего несколько часов назад проезжал здесь, и никакого кордона не было.

К нам ленивой походкой, жуя резинку, подошел еще один солдат. Он облокотился о крышу автомобиля, просунул голову внутрь и заговорил, дыша мятой:

— Из Старой Гавани больше не сбежит ни одна душа — такой у нас приказ. А если вы ехали из Премьер-сити, то должны были видеть лагеря беженцев. Без продовольствия, без сортиров, почти без воды — не приведи Господи! Сидите в Старой Гавани, пока все не кончится, ясно?

Он говорил без злости.

— А когда кончится?

— Я знаю не больше вашего.

— Да я вообще только сегодня прилетел на эту чертову планету. Объясните, ради Бога, что здесь творится?

— У вас есть «Иммунол»?

Я нащупал в кармане пузырек с маленькими белыми таблетками.

— Мне дали в Премьер-сити.

— Тогда вы не пропадете. А если в Старой Гавани все тихо, то, значит, вообще беспокоиться не о чем. Как знать, может, все уже кончилось. Будьте паинькой, вернитесь, ладно? Иначе придется вас немного поджарить, добавил он мрачно и положил палец на кнопку своего лазера.

Я проглотил таблетку и запустил двигатель.

— Плохо, что вас не предупредили в Премьер-сити, — заметил сочувственно солдат. — Вы, наверно, ни с кем не посоветовались. Высадились в космопорте, взяли напрокат машину да и махнули в эти края, да? А теперь поздно. Попали вы в переделку на нашей Аркадии. Вот что я вам скажу, продолжал он, — начальники в Премьер-сити, верно, просто не захотели признаться, что у них тут проблемы, с которыми они не справляются. Не повезло вам. Да. Ну, все, езжайте.

С нехорошей улыбочкой он щелкнул кнопочкой на лазере, и с этаким легким посвистом мимо моего носа в окно проскользнул залп горячего невидимого света.

Хочешь не хочешь, пришлось возвращаться в Старую Гавань.

Я еще раз прочитал адрес на космограмме, которую получил на Земле. Все правильно: Вторая авеню, 1678. Снова подъехав к этому дому, я припарковал машину и принялся звонить и барабанить в дверь с риском перебудить всю улицу, если бы люди здесь спали после обеда. Однако никакой реакции на мой тарарам не последовало. Бекенбауэра дома не было. Человек, к которому я прилетел на эту планету, отсутствовал, и я понятия не имел, где его искать.

Вдруг у меня за спиной послышался дробный топот множества ног. Такой резкий переход от тишины не сулил ничего хорошего. С бьющимся сердцем я обернулся.

По улице в сторону берега топало стадо странных животных. Больше всего они напоминали земных коров: угловатые, с выпирающими костями, с мудрыми козлиными мордами, раскрашенными, как клоунские маски. Эти туши переваливались на ходу с боку на бок, мотая выменем.

Заметив меня, первое животное остановилось, а остальные тут же сбились сзади в кучу, легонько бодая передних. Они топтались на месте и бросали на меня растерянные взгляды.

Я уже видел аркоров на картинках и, конечно, теперь узнал их. Но я ничего не знал об их характере. Выглядели они более или менее безобидно, но все-таки лучше бы их было поменьше. У меня мелькнула безумная идея, что они захватили город — в конце концов, где это видано, чтобы стадо разгуливало по улице без всякого присмотра?

Аркоровы, косясь в мою сторону, начали осторожно пробираться дальше. Похоже, животные трусили не меньше меня.

Я сел в машину и снова направился к берегу — больше ехать было, в общем-то, некуда. По дороге я не встретил никого — ни людей, ни животных…

Толпа на берегу успела вырасти до огромных размеров. Большинство стояло у самой воды, но немало людей сидело на песке и смотрело на море, плещущееся совсем рядом.

Невдалеке я увидел девочку лет девяти относительно вменяемого вида. Она лепила в одиночестве аккуратные треугольные башенки из песка.

— Как тебя зовут? — спросил я, опускаясь рядом с ней на колени.

Она посмотрела на меня вполне осмысленным взглядом, но не ответила.

Тут я вспомнил про «Иммунол», достал из кармана пузырек и предложил таблетку девочке.

Она решительно замотала головой.

— Ну хоть одну таблеточку, — попробовал я уговорить ее. — Тогда скажи мне, как тебя зовут, — добавил я, предоставляя ей возможность выбора.

— Венд и.

— А где твои родители?

Она показала в сторону берега.

— Почему все здесь, Венди?

— Потому.

— Потому — что?

— Потому что дарение…

— Что?

Вдруг девочка посмотрела мне прямо в лицо.

— Уйди от меня, противный, — заявила она. — Ты не наш. Тебе нельзя быть на благодарении. — Ее ладошка быстрыми движениями сровняла с землей песчаные башенки. — Уезжай из Старой Гавани. Можешь убираться на свою Землю, можешь мастерить свои катера где угодно, только не у нас. _Ты здесь не нужен, Кевин Монкриф_.

Одним из побочных эффектов «Иммунола» является легкая эйфория. Таблетка, которую я проглотил на заставе, еще действовала, притупляя охвативший меня страх. Я улыбнулся Венди и встал, стараясь не очень громко стучать зубами.

Сквозь толпу пробирались аркоровы. Они шли друг за другом, неуклюже увязая в песке копытами и обильно удобряя местность навозом. Дойдя до берега, они без остановки двинулись по мелководью, постепенно погружаясь в волны тощими ногами. Передняя, проходя мимо, окинула меня взглядом своих козьих глаз, в которых мелькнуло узнавание.

— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил я Венди.

— Ты его знаешь — значит, и я знаю. Полезай обратно в свою машину!

Я отступил под ее взглядом. Я все еще сжимал в кулаке пузырек с таблетками «Иммунола» и вытряхнул одну, как курильщик автоматически вытаскивает в трудный момент сигареты. Но не проглотил… Моя рука почему-то не захотела отправлять в рот маленькую белую пилюлю. Я закрыл пузырек и сунул его обратно в карман.

И Венди улыбнулась мне открытой детской улыбкой, и это была не просто улыбка, а какой-то важный сигнал.

— Может, тебе все же стоит остаться, Кев, — сказала она.

И я подумал: «А что, хорошая мысль…» Здесь, в сущности, совсем неплохо. Солнце греет, ветерок с моря освежает. Народ начал понемногу заходить в воду. В дальнем конце пляжа на утесе я заметил пасшихся аркоров и удивился, почему они не спускаются к остальным. А эти уже зашли по шею, а может, и плыли, мотая головами, когда о них фонтанчиками брызг разбивались волны, и присоединялись к рыбьим стаям, и отдавались океану…

Венди тем временем встала и взяла своими маленькими мягкими ладошками мою руку.

— Идем, Кев, — сказала она.

Я не двинулся с места.

— Идем, — повторила она. — А то останешься один.

И правда, берег уже опустел: люди забрались в воду и шли все дальше, глядя на горизонт. Пора. На берегу делать нечего. Я позволил повести себя вперед. Вода захлюпала у меня в ботинках, коснулась ледяным кольцом щиколоток.

Справа какой-то фанатик выкрикивал молитвы; я невольно пожелал, чтобы он заткнулся. Хотелось остановиться и подумать. Похоже, я давал втянуть себя в непонятную авантюру.

— Не нужно ничего понимать! — прокричала Венди, танцуя среди волн и таща меня за руку. — Просто дари! Дари!

Вокруг подхватили этот возглас.

— Дари… Дари… Дари…

Они скандировали это слово как загипнотизированные, в ритме накатывающихся волн, одна из которых поднялась выше моих колен, а следующая достала до пояса.

Впереди раздался крик.

Поднимая красные брызги, среди пенящихся волн металась женщина, боровшаяся с какой-то черной тварью, вцепившейся ей в правую грудь. Кинувшийся на помощь мужчина в яростной схватке быстро скрылся под водой.

— Что за черт? — воскликнул человек впереди меня. — Что мы вообще здесь делаем? — Он обернулся ко мне — плотный мужчина в мокрой темной куртке, с широко открытыми глазами и перекошенным ртом. — Боже! — завопил он и заспешил ко мне, колотя по воде руками.

Вдруг он остановился, пошатнулся, и на лице его отразился новый ужас. Бедняга начал дергаться, брыкаться, но что-то держало его и не отпускало. Вода вокруг стремительно багровела, а он, не переставая, визжал на самой высокой ноте и все крутился и дергался с поднятыми руками, как человек, отбивающийся от собаки.

Венди перестала тащить меня и заплакала.

Повсюду сновали черные серповидные плавники, а люди уходили под воду, крича и вырываясь. Забыв обо всем на свете, я бросился к берегу, высоко поднимая ноги и громко шлепая по воде. Один раз я угодил в яму, споткнулся, упал и, готов поклясться, кричал под водой, пока наконец не поднялся и не рванулся вперед, а потом рухнул, почувствовав под собой сухой песок.

Не скоро смог я поднять голову и посмотреть через плечо на море.

Там уже никого не осталось…

Как-то вечером, несколько дней спустя, я сидел на парапете набережной с одной девушкой. Вообще-то тогда возникало много таких вот случайных знакомств посреди всеобщей растерянности, когда привычный уклад рухнул и людям пришлось заново искать место в жизни.

— Пятьдесят лет! — говорила девушка. — Пятьдесят лет они знали, что это должно случиться, и никто ничего не делал. Сволочи…

Все шесть аркадийских лун сияли на небе, и было светло почти как днем, так что мы очень хорошо видели бесформенный предмет, плававший в глубине неподалеку от нас. За спиной стояли сожженные пустые коробки домов. Едкий дым пожарищ смешивался со смрадом смерти.

Перед нами лежала местная гавань — небольшой прямоугольный, с довольно узким входом. На поверхности воды бросался в глаза необычный рисунок: от нескольких точек по периметру гавани шли извилистые светящиеся дорожки, похожие на змеек в лучах заходящего солнца. Эти дорожки сходились у входа в гавань и дальше растворялись в море. Они состояли из планктона, из миллиардов крошечных рачков, порожденных Разумами.

— Я все еще чувствую их, — сказала моя спутница, глядя на гавань. — А ты?

— Сейчас — нет. — Я проглотил таблетку «Иммунола», а еще одну предложил ей.

— Ну хорошо, пусть чернуги защищали их, пока они выводили потомство, медленно проговорила она, не прикасаясь к пузырьку, — и за это они кормили чернуг. С их точки зрения, это было вполне оправданно. Но мы-то здесь при чем? Мы же им не угрожали.

— Вряд ли они это понимали.

Разговор увял; я тоже смотрел на гавань, на зловещую люминесцирующую полосу, начинавшуюся в каких-нибудь десяти метрах от нас. Потом облако закрыло Далет, по воде побежали концентрические круги, а посередине появился он — сияющий шар, размером чуть больше человеческой головы.

С ужасом и отвращением, не в силах отвести взгляд, мы следили, как он покачивается на поверхности. В воздухе запахло гнилой рыбой. Шар начал вращаться на ветру, а потом вдруг высоко подпрыгнул и плюхнулся метра на три ближе к нам.

— Что за черт!..

Моя подруга вскочила. И тут наконец мы разглядели плавники чернуг, которые кружились рядом, бросаясь время от времени вперед, после чего шар взлетал в воздух и снова падал, а его толкали в разные стороны, а острые зубы раздирали гниющую плоть и пожирали ее с громким чавканьем…

А по всему периметру гавани остальные Разумы всплывали на поверхность, и свечение их бледнело, потому что они исполнили свое предназначение и теперь умирали. Люди могли жить спокойно еще пятьдесят два года.

1

Стаканчик аркадийского скотча хорош для создания созерцательного настроения, но на умственные способности влияет отрицательно.

Выйдя от Суиндонов, я не пошел домой, а прогулялся вдоль северного хребта, останавливаясь везде, где между деревьями проглядывала река. В этот вечер на небе светили четыре луны; их отражения танцевали на быстринах, кружились в водоворотах, глядели на меня из заводей, словно серебристые глаза.

А в моей голове с той же бездумностью танцевали, кружились и вспыхивали воспоминания: детство, все знакомые девушки, все работы, которые я потерял. Отчаяние, в каком два года назад я эмигрировал на Аркадию, кошмар, которым встретила меня планета — ведь меня угораздило прилететь во время Передающего Эффекта, — и то, как потом мне удалось зацепиться в Риверсайде.

Наконец я дошел до своего любимого обрыва над бухточкой, которую местные жители называют Якорной Заводью. Здесь когда-то обвалился крутой берег, и у воды образовалась россыпь валунов. Таинственное и романтическое место, в котором полагается целовать девушек. Я загрустил при мысли о своем одиночестве.

В лунном свете блестела вмурованная в скалу металлическая мемориальная доска.

В ПАМЯТЬ О

его преподобии Эммануэле Лайонеле Борде полисмене Уильяме Кларке

Эрике Фипсе

Алане Фипсе

Альфреде Блэкстоуне

Они погибли, дабы спасти нас

Я побрел дальше, предаваясь размышлениям.

Как раз этим вечером Джейн Суиндон заявила:

— Мужчине следует жениться к тридцати двум годам, Кевин. А лучше к двадцати двум. В неженатом мужчине есть что-то сомнительное. Я, конечно, не говорю о присутствующих.

— Я бы пояснил это на примере Уилла Джексона, — добавил профессор Марк Суиндон. — Старый волокита. Ни одна женщина не может повесить сушиться свое белье в радиусе пяти километров от этого типа. А взять Вернона Трейла — он занялся народными танцами. На прошлой неделе я видел, как он выступал в цветастом балахоне. Тебе надо хорошенько посмотреть на себя со стороны, Кев. С кем ты вчера разговаривал на улице? С Люси Суп? Ей, наверно, не больше пяти лет!

Старая тема прозвучала в очередной раз — полушутя, полусерьезно — и опять была на время забыта…

Наконец я развернулся и направился домой. Конечно, иногда мне одиноко. А разве это не случается со всеми, даже с женатыми? Но если человеку нужно создать свое дело, если он должен выстоять, несмотря на спад в торговле, если он, помимо всего прочего, живет в маленькой общине, из которой молодежь спешит улететь, как только подрастет, — тогда у него остается не много шансов на любовь.

Иногда люди вроде Суиндонов становятся занудами. Обеспечив счастье себе, они желают обратить всех в свою веру, как какие-нибудь Свидетели Иеговы или наркоманы.

Толпа на причале затаила дыхание. Родители рассеянно одергивали беспокойных чад, не отрывая глаз от того места, где серебряная лента реки исчезала за крутыми, поросшими высоким лесом берегами. Был погожий весенний день; я стоял рядом с членами комитета регаты и видел, как они нервничают.

И неудивительно: если к вам в поселок съезжается пятьсот человек, жаждущих отвлечься от жизни, которая становится на Аркадии все хуже и хуже, то не стоит обманывать их ожидания. Люди очень не любят, когда их неожиданно лишают удовольствия. Кто не верит — пусть зайдет как-нибудь вечерком в риверсайдский «Клуб» и попробует отнять стакан пива у Чиля Каа.

В нескольких ярдах от меня стоял Мортимор Баркер, здоровенный детина в цветастой рубашке и штанах с широким кожаным поясом.

— Какого черта они тянут? — спросил я его.

Агент по рекламе широко улыбнулся.

— Не волнуйся, мой мальчик. Просто ждут, когда выглянет солнышко. Ага… Вот и оно.

Солнце выскользнуло из-за облака и ослепило нас всех. На ближайших деревьях загалдели мохнатики, над водой заискрились радужные крылышки мяучек, собирающих с поверхности планктон. Вдалеке послышался пульсирующий свист мчащихся скиттеров.

И вот они — девять маленьких, похожих на куполочки катеров — ровной шеренгой выскочили из-за поворота и понеслись к причалу на подушках из пены. Я почувствовал прилив гордости: этих жучков построил я.

За ними, взметая белые брызги, скользили девушки-воднолыжницы в развевающихся белых накидках. За спиной у каждой летело по золотистому воздушному змею. Метрах в двухстах от нас девушки оторвались от воды и взмыли в воздух. Золото змеев засияло на солнце, а влажные белые накидки облепили стройные фигурки. Я было поднял бинокль, но тут же опустил его, не желая терять время на регулировку: чудесное видение приближалось очень быстро.

Я бросил взгляд на Мортимора Баркера — тот сиял, уверенный в успехе своего трюка. Толпа стонала от восторга. Интересно, почему толпы всегда реагируют на зрелища и яркие краски эмоциональнее, чем отдельный человек? Может быть, по доброте душевной? Может быть, нам приятно думать, что остальным тоже весело?

Позади Баркера стоял Ральф Стренг. Его губы кривила циничная усмешка.

В пятидесяти метрах от нас скиттеры затормозили и резко зарылись в воду, сразу сделавшись неуклюжими. Но публика смотрела только на девушек. Они бросили буксировочные фалы и парили над рекой, как ангелы на фоне широкой полосы неба, обрамленной по обеим сторонам крутыми склонами и густым лесом.

Рядом со мной кто-то фыркнул. Кажется, Стренг.

Все эти девушки были необыкновенно похожи друг на друга: одинаково красивые, с вьющимися золотыми волосами, маленькими улыбающимися ротиками и, готов поклясться, одинаковыми ямочками на щеках и подбородке. Они пролетали перед нами — такие ангельски невинные, что у меня перехватило дыхание.

А потом…

Потом они пробежали пальчиками по телу, сбросили накидки и остались нагишом. Шеренга развернулась над водой и полетела к нам — девять обнаженных девушек с золотыми крыльями; сплошные груди, пышные бедра и золотые волосы.

И у каждой на животе была нарисована большая ярко-красная буква.

Из этих букв складывалась надпись —

Р-И-В-Е-Р-С-А-Й-Д.

Толпа попила в экстазе.

Потом девушки сделали еще один вираж прямо у нас над головами, так низко, что был слышен шелест их летной амуниции, снова пролетели над рекой и мягко опустились на воду стайкой золотистых лебедей. Они вышли на противоположный берег в двухстах метрах выше по течению — там, где русло сужается и его пересекает автодорожный мост.

— Ну, Морт, просто блеск, — сказал я Баркеру, не отрывая глаз от девушек.

Они сбросили крылья, и тут же появилась целая команда мужчин, которые накинули на девушек плащи и проводили их в фургон. Большой фургон с надписью на борту; мне это напомнило бродячий цирк, который я когда-то видел на Земле. Я поднял бинокль и прочитал слова:

«ХЕДЕРИНГТОН ЭНТЕРПРАЙЗЕС».

— Где ты достал таких? — поинтересовался я.

— Да так, в одном агентстве.

— Они придут сегодня вечером на танцы?

Морт неловко переступил с ноги на ногу.

— Э-э, нет. Им это запрещено. После выступления их сразу увезут назад, в Премьер-сити.

Имя Хедерингтона и зрелище того, как девушек загоняют в машину, несколько омрачили для меня этот день.

— Как цирковых животных, а, Морт? — спросил я.

Он моргнул, ничего не ответил и повернулся, чтобы принять поздравления — впрочем, не только поздравления — от членов комитета регаты.

Пол Блейк попросил меня проверить его скиттер. Я опустился на колени на краю причала и принялся шарить в смотровом люке, где располагается немудреный двигатель катера. Сразу обнаружилось, что поврежден кабель, идущий от термостатического регулятора к миниатюрному реактору.

— Такое впечатление, — пожаловался Пол, — что при максимальной мощности пропадает подъемная тяга.

Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу; ему предстояло участвовать в заездах. Вода вокруг нас пенилась от суматохи — скиттеры готовились к соревнованиям.

— Признавайся, трогал кабель?

Пол отвел глаза. В этот момент рядом с моим лицом появились две большие ноги в дорогих брюках. Я поднял глаза, и мой взгляд уперся в массивную челюсть Эзры Блейка, отца Пола.

— Я заплатил хорошие деньги за эту посудину, Монкриф, — заявил он нарочито громко, — и ты дал мне гарантию на год. Но чертов катер не вылезает из твоей ремонтной мастерской со дня покупки.

— Тише, папа, тише, — пробормотал Пол.

— Слушай, Пол, этот парень называет себя судостроителем. Два года назад он приехал сюда с голой задницей, а теперь разбогател — и все за наш счет. Так что пусть делает все как следует. Что скажешь, Монкриф?

На нас оглядывались. Вечно я нарываюсь на таких типов, как Блейк, и каждый раз — на глазах у публики. Было время, когда я, возможно, отступил бы, но за два последних года я завоевал какое-никакое положение в обществе — не думайте, что это так просто среди неотесанных колонистов на недавно освоенной планете — и не собирался сносить оскорбления какого-то Блейка.

— Катер теряет подъемную тягу, потому что твой сын, Блейк, трогал регулировку микрореактора, — объявил я во всеуслышание. — Я всегда предупреждаю клиентов, чтобы они не лазили в моторный отсек, но он решил проигнорировать предупреждение. Объясняю ему еще раз, в твоем присутствии. Если Пол попытается извлечь мощность сверх расчетной, форсируя двигатель, он запросто может убить себя и всех, кто окажется в радиусе взрыва… Вот что я сделаю, — предложил я, сбавив тон. — Сейчас все починю, поставлю бесплатно новый кабель. А ты, Пол, приходи завтра в мастерскую, и я покажу тебе, что действительно можно сделать для увеличения скорости. Идет?

— Спасибо, — сказал Пол.

Его отец гордо удалился на поиски другой жертвы, а Пол остался, чтобы помочь мне подсоединить новый кабель. Он — высокий симпатичный парень и имеет подход к девушкам; в его присутствии я всегда вспоминаю о возможностях, которые упустил, будучи в его возрасте. Вот Пол, наверно, ничего не упускает, и правильно делает…

Как странно, что поселок, в котором я ожидал найти авантюристов и первопроходцев, за три поколения успел погрязнуть в провинциальных предрассудках.

— Отвратительно! — Как бы в подтверждение своих мыслей я услышал низкий женский голос и, подняв глаза, увидел его обладательницу — члена Комитета поселка, риверсайдскую гранд-даму миссис Эрншоу, решившую прочитать Мортимору Баркеру нотацию. — Не думала, что настанет день, когда наш поселок ради привлечения туристов сочтет необходимым демонстрировать голых шлюх. Это не только деградация поселка, это унижение для самих девушек! Я чувствую себя оскорбленной как женщина!

Но не такой человек Баркер, чтобы отсиживаться в окопах.

— Не говорите мне о деградации, Бернардина, — прогремел он. — Вот когда увидите Новый Китай, где люди впрягаются в плуг, как быки, потому что их религия запрещает машины, тогда можете поговорить со мной о деградации. Побывав на Утопии, где женщин клонируют и разводят для услаждения, причем услаждения не только людей, но и инопланетян, вы, может, поймете, что такое сексуальная эксплуатация. А до тех пор… — Он махнул своей лапищей, повернулся и покинул бормочущую что-то миссис Эрншоу, бросив напоследок:…не говорите мне о деградации!

Вскоре комитет регаты вновь собрался в полном составе на импровизированной платформе в ожидании первого старта. Кроме меня, здесь стояли все еще кипящая миссис Эрншоу, морской биолог Марк Суиндон со своей женой Джейн, Эзра Блейк и его преподобие Энрико Бателли.

— Энрико, — сказал я, — как вы оцениваете в настоящий момент работу нашего спеца по рекламе?

Он задумчиво наблюдал, как под водой выпустили разноцветные воздушные шары и как они раздулись, всплыв на поверхность, и взлетели в воздух.

— Я бы сказал, очень хорошо, — ответил он.

Я продолжал давить.

— Эти девушки меня просто потрясли. Я сперва решил, что они изображают ангелов, но потом…

Его преподобие ухмыльнулся.

— Случалось, меня критиковали за то, что я отказывался определенно ответить на вопрос, верю ли я в Бога, каким его представляли себе спрашивающие. Но тебе я, по крайней мере, совершенно однозначно могу заявить: черта с два я верю в ангелов. Я видел девять прелестных аппетитных девушек, и это зрелище мне понравилось. Не вижу в нем ничего дурного.

— Поддерживаю тебя, Энрико, — кивнул Марк Суиндон.

Но Джейн Суиндон не согласилась с ним, хотя сказала совсем не то, что мы ожидали. Она вообще женщина непредсказуемая: маленькая и упрямая, и вдобавок симпатичная и веселая. Риверсайд был бы намного лучше, живи в нем побольше таких людей, как Джейн и ее муж.

— Они меня напугали, — произнесла она. — Я так и думала, что Марк придет от них в восхищение — он всегда был лоботрясом с порочными мыслями. Но мне не понравилось, что они такие одинаковые — даже как-то жутковато.

Я почувствовал смутное беспокойство. Что там такое рассказывал Баркер про Утопию? Там клонируют женщин?

Но тут в толпе раздались удивленные возгласы, и началось такое, что я забыл обо всем. В самый неподходящий момент, когда скиттеры уже собрались на старте, из узкой заводи чуть выше по течению выплыло большое разукрашенное судно. Оно никак не могло быть одним из исторических риверсайдских кораблей, восстановленных Потомками пионеров, потому что их стоянка была ниже. Нет, по реке плыл самозванец.

— Уберите это проклятое корыто! — взревела миссис Эрншоу.

Ветер дул по течению, и странное судно дрейфовало; оно лениво поворачивалось на фарватере, и над ним полоскались многочисленные флаги и султанчики. Команда, похоже, отсутствовала.

— Да это же одна из моих барж! — удивленно воскликнул Суиндон.

На тупом носу баржи была установлена самодельная мачта, и еще одна — на корме. Между ними висел длинный транспарант:

«РУКИ ПРОЧЬ ОТ АРКАДИИ»

— Это эти… черт, как их… Свободолюбивые граждане! — бросил кто-то.

Баржа, вращаясь, плыла между скиттерами.

«УБИРАЙСЯ ДОМОЙ, ХЕДЕРИНГТОН!»

— требовала надпись на обратной стороне транспаранта. Несколько скиттеров окружили баржу и начали было толкать ее вверх по течению, но тут внутри судна что-то взорвалось, дымящиеся борта упали в стороны, и скиттеры бросились врассыпную. В центре баржи вспыхнул большой костер. Пламя побежало по днищу, и через несколько секунд запылало все судно.

Над костром висело чучело — грузная, похожая на жабу фигура в инвалидном кресле. Кресло покачнулось, фигура выскользнула — и ее поглотило пламя.

В толпе засмеялись…

Прозвучал громкий выстрел, его встретили традиционными радостными криками, и первый заезд стартовал.

С шипением и ревом шестерка скиттеров понеслась на пенных подушках вниз по Дельте. На приличной скорости они достигли излучины, и там пять из них широким виражом пошли по протоке под деревьями, а шестой преподнес сюрприз — срезал угол, проехав по влажному илу, обнажившемуся из-за отлива. Он мгновенно скрылся в туче коричневых брызг, но в последний момент — перед тем как гонщики скрылись за поворотом, — все увидели, что этот скиттер немного вырвался вперед.

Кто-то тронул меня за руку, и я, оглянувшись, увидел Ральфа Стренга, нашего доктора.

Стренг принадлежал к тому типу людей, которые верховодят в любом обществе и в любом комитете становятся председателями. Среднего роста, с атлетической фигурой, с пышной гривой серебристо-серых волос и обветренным лицом, он имел вид внушительный и даже слегка устрашающий. Таких людей не перебивают на полуслове.

Какая-то женщина — но не его жена — держалась за его руку. Не обращая на нее внимания, Стренг оценивающе смотрел на меня своими голубыми глазами.

— Ты видел, как молодой Блейк срезал угол?

— Да. До определенного предела это неопасно, — ответил я. — Перегретого пара хватает, чтобы пронестись на скорости метров десять. Затем, вернувшись на воду, он может восполнить запас пара. Конечно, в водозабор попадает немного ила — но на воде жучок себя прочистит.

— Значит, ты рекомендуешь проехать по отмели?

Стренг поставил меня в затруднительное положение — он стартовал в следующем заезде.

— Ну… Есть риск… Необходимо развить достаточную скорость.

— Черт возьми, Монкриф. Ну что вы все вечно размазываете сопли из-за риска? Я не стал бы участвовать в гонках, если бы это не было рискованно.

Через несколько минут скиттеры показались вновь, красно-белый жучок Пола Блейка явно лидировал. Он снова проскочил над отмелью и пересек финишную черту на несколько секунд раньше преследователей Под приветственный визг стайки юных девушек он описал широкую дугу напротив причала, привязал катер к плавучим мосткам, выбрался из него и пошел к платформе, сияя счастливой улыбкой на мокром от брызг лице. Отец встретил его поздравлениями, забыв на время инцидент с регулятором.

Теперь рядом со мной оказалась Джейн Суиндон.

— Ну как, весело? — спросил я.

— Да, в общем…

Она смотрела на Пола Блейка — тот снял шлем и разговаривал с какой-то девушкой.

Эзра Блейк обсуждал гонку с Кли-о-По — живущим в нашем поселке инопланетянином. Теперь-то я привык к виду Кли, разгуливающего по здешним местам как ни в чем не бывало, но первое время после моего приезда о Риверсайд он меня порядком шокировал. Причем, как ни странно, больше всего меня смущало, что он носил одежду. Будь Кли голым, я бы воспринимал его примерно так же, как мохнатика или обезьяну. Но вид ткани на шкуре пресмыкающегося производил впечатление какого-то маскарада, розыгрыша вроде шимпанзе за столом. Я никак не мог научиться воспринимать его всерьез и понял тогда, насколько естественными были расовые предрассудки на Земле в старые недобрые времена. Антиобщественными, не имеющими оправданий ни в какой этической системе — но естественными.

— Похоже, тебе не очень-то нравится регата, — сказал я Джейн.

Ее взгляд скользил по скиттерам, привязанным к понтону; гонщики проверяли их перед следующим заездом. Стренг свободно развалился в своем зеленом жучке. Грива серебряных волос колыхалась на ветру.

— Может быть, я старею, Кев, — отвечала Джейн, наша соблазнительная шатеночка. — А может быть, меня напугал мортовский трюк с ангелами — я словно увидела привидение. Но я абсолютно не понимаю, в чем тут соль. Парни стараются победить друг друга — поэтому они забрались в скиттеры. Но мы-то зачем смотрим?

— Господи, это же возбуждает!

— Да. Ибо не исключено, что кто-нибудь погибнет. Девяносто процентов публики смотрит только из-за этого.

— Ну что ты, это же просто представление. Вроде исполнения народных танцев.

Я показал на огороженную веревками площадку между причалом и рыбным складом. Там под скрипку Вернона Трепла, топая ногами и размахивая носовыми платками, усердно прыгали Потомки пионеров.

— Ты же видишь, что на них никто не смотрит, — бросила Джейн все так же холодно.

Я огляделся. Справа и слева от нашего возвышения гудела в ожидании старта толпа. Позади, за складом, виднелся опустевший поселок и дорога, которая поднималась по крутому склону между жилыми куполами к прямоугольным строениям «Клуба» и Морской Опытной Станции Марка Суиндона, стоявшим уже вплотную к лесистой вершине хребта. Действительно, все шестьсот риверсайдцев — и столько же приезжих — были поглощены событиями на воде.

Я все же надеялся, что это объяснялось не одним только ожиданием чьей-нибудь гибели.

— А ты не думаешь, Джейн, что они наслаждаются, потому что отождествляют себя с гонщиками?

— А ты не замечаешь их отчаянного настроения? Мол, все равно все катится к черту и ничего уже сделать нельзя? Тебе не кажется, что на этих гонках преобладает не спортивный азарт, а… а какой-то болезненный ажиотаж? Только честно, Кев.

— Это из-за Пола. Он немножко сумасшедший. Настроен на победу. Как и Ральф Стренг…

Я вздрогнул, когда стартовый пистолет выплюнул столб дыма и очередная группа соперников помчалась вниз по Дельте в облаках брызг и конденсирующегося пара…

2

За причалом, где трава сменялась зарослями терновых деревьев и липучек, в стороне от всех стоял незнакомец в темном плаще, не похожий на туриста. На шее у него висел бинокль, но он держал руки в карманах с тех самых пор, как я его заметил. Обладатель резкого профиля со впалыми щеками, крючковатым носом и редкими белыми волосами, он походил на голодного облезлого орла. Я решил, что ему — около пятидесяти пяти.

Незнакомец снова привлек мое внимание, когда стартовал второй заезд. Тут он все-таки поднял бинокль и проследил за жучками до самой излучины. В общем-то, все зрители делали то же самое, но меня поразило, с каким пристальным интересом — я бы даже сказал, как самозабвенно — это делал неизвестный. Как ястреб, высматривающий добычу.

Когда скиттеры исчезли, послышался обычный гул комментариев.

— Стренг не стал перескакивать через отмель, — заметил Марк Суиндон.

— Когда понадобится — проскочит, — ответила Джейн.

Через несколько минут катера вернулись, и Стренг лидировал; он опять объехал бурый выступ отмели, затем пронесся по прямой и пришел первым с отрывом.

Гонки продолжались, и возбуждение явственно нарастало по мере того, как заканчивались предварительные заезды и приближалось главное зрелище финал. Я увидел, что операторы телегазеты, потушив свои стимулирующие сигареты, включили камеры, и, как ребенок, не устоял перед искушением вытащил из кармана миниатюрный приемник и полюбовался собственной персоной в окружении людей с важными лицами.

И мне подумалось: а что, если в Премьер-сити эту передачу смотрят эмиссары «Хедерингтон Организейшн»? Может быть, они заметят меня и узнают завтра, когда меня им представят? Впрочем, какого черта я придаю такое значение появлению своей физиономии на этом экранчике?

— Мелочное честолюбие часто указывает на прошлые неудачи. Крупные неудачи, — изрек чей-то самоуверенный голос.

Я обернулся и увидел темноволосого парня, разговаривающего с серьезной девицей в очках.

— Однажды я видел плакат, — продолжал он. — Там было написано: «При пожаре снять огнетушитель с кронштейна, перевернуть и, держась на достаточном расстоянии от огня, направить струю на нижнюю часть пламени. Если пожар слишком большой…» Дальше было стерто, и кто-то приписал: «Пойти устроить пожар поменьше».

Девица засмеялась.

— Ты прав, Фил. Я бы тоже не решилась гонять на этих идиотских жучках.

— Да нет, — возразил парень, — это вовсе не опасно.

Шесть скиттеров уже выстроились на линии старта, урча вспомогательными насосами, поддерживающими водозабор на холостом ходу, пока не заработали водометные двигатели. Я узнал Пола Блейка, Билла Йонга. Эл Сун подал свой жучок вперед, выравнивая шеренгу, и кому-то помахал. Стренг, слегка развалясь, смотрел на дуло стартового пистолета; он, наверно, рассчитал, что выиграет сколько-то десятых, если стартует не по звуку, а по вспышке. Неожиданно попавший в финал Чукалек, повар «Клуба», нервно ерзал. Замыкала строй Алисия Дежарден — она склонила свою темноволосую голову, то ли проверяя приборы, то ли молясь.

Обычно именно в такие моменты, когда все готово и ждут сигнала, идиот, распоряжающийся пистолетом, начинает тянуть. Этот старт не стал исключением. Целую вечность ничего не происходило. Затем последовало торопливое совещание, пререкания и облачко дыма из запального отверстия на боку пистолета.

Прогремел выстрел.

Скиттеры тотчас поднялись и понеслись вперед, оставляя за кормой тучи брызг и пара. Они быстро набрали скорость; водители отключили подсос, и шум уменьшился. Тихо, как привидения, жучки заскользили вниз по Дельте.

Пол Блейк снова проскочил по отмели и вырвался вперед; его катер скрылся за излучиной, оставив на темной воде две серебристые дуги.

Похожий на ястреба таинственный незнакомец подошел к операторам и о чем-то с ними заговорил; слов я не слышал, но видел, как они кивали. Пока мы ждали возвращения скиттеров, любопытные объективы шарили по толпе. Из рук в руки переходили ставки. Мимо, задумчиво нагнув голову, прошествовал Мортимор Баркер; его жирный подбородок свисал на воротник.

Металлический голос проскрежетал:

— Ведет по-прежнему Блейк. Его догоняет Стренг. Группа проходит Якорную Заводь, Дежарден идет последней…

Какой-то человек держал в руке переговорное устройство; наверное, они поставили наблюдателя на дороге, идущей вдоль хребта, чтобы он контролировал нижний отрезок Дельты. Трасса превышала пятнадцать километров: катера проходили между двумя высокими скалами в устье и брали курс на точку разворота, которая находилась еще дальше — у рыбных загонов Марка Суиндона. Гонщики должны были обернуться минут за десять.

Позади нас скрипка Трейла играла нескончаемую джигу; под эту мелодию упорно прыгали Пионеры, зациклившиеся на идее нести культуру в массы. Миссис Эрншоу, забыв о бесстыдной эксплуатации Баркером женского тела на церемонии открытия, быстро прошла мимо меня и перехватила агента на подходе к камерам. Я услышал, как она убеждала его подробно осветить выставку прикладного искусства Потомков пионеров.

Текли минуты, напряжение нарастало. Стало тихо. Все прислушивались, не приближаются ли скиттеры, и на любого заговорившего тут же шикали, чтоб не мешал.

Переговорное устройство проскрежетало:

— Блейк и Стренг… Блейк и Стренг…

Эзра Блейк стоял с застывшим лицом. Джейн Суиндон кусала губу; они с мужем смотрели на излучину.

И вот катера вынырнули из-за поворота.

Два жучка заметно оторвались от остальных. Они мчались голова в голову под нависающими деревьями, поднимая фонтаны брызг. Оба, похоже, направлялись прямиком к отмели. Остальные скиттеры шли тесной группой метрах в пятнадцати позади.

Кто-то бормотал:

— Спокойно, парень… Спокойно…

Толпа дружно взревела. Нарастающий рев рассыпался на отдельные возгласы и возбужденный смех; платформа содрогнулась, когда люди навалились на перила и вытянули шеи, стремясь увидеть как можно больше.

Лидеры достигли отмели.

На отставших никто не смотрел. Глаза всех были прикованы к двум мчащимся скиттерам с водителями-людьми, которых вела несгибаемая воля к победе…

Толпа ахнула.

Какая-то женщина вдруг ахнула; какой-то мужчина прохрипел: «Господи…»

На реке, возле отмели, происходило нечто странное. Один из жучков, похоже, замешкался. Второй прочертил плавную дугу и пошел параллельно илистому выступу. Первый жучок влетел на отмель, подняв фонтан черных брызг, подпрыгнул, упал и зарылся носом в ил.

Из катера вылетела маленькая фигурка с болтающимися, как у куклы, конечностями и с всплеском врезалась в воду.

Второй скиттер полностью обогнул отмель, пересек, не сбавляя скорости, стихающие волны и понесся по гладкой воде к нам, к финишной черте. Стояла тишина. Рядом со мной заплакала девушка.

Один из скиттеров остановился у отмели. Пилот, свесившись вытащил из воды безжизненное тело.

Мимо платформы промчался победитель; в течение нескольких секунд финишировали второй, третий и четвертый жучки. Пятый далеко отстал, но именно к нему были прикованы все взгляды. Позади на отмели лежал опрокинутый катер — беспомощный, как перевернутая черепаха.

Наконец к понтону плавно подрулила Алисия Дежарден; с тупого носа ее скиттера свешивалось тело Пола Блейка. Протянулись руки, подняли раненого на берег, уложили на причал. К тому времени, когда я протиснулся к нему, рядом с Полом Блейком уже оказался Стренг. Он поднялся с колен, вытер мокрые руки о толстый свитер.

— Скоро очнется, — бросил он. — Немного оглушило, только и всего.

Сквозь лес ног я увидел, как Пол сел и ошеломленно покрутил головой.

Из толпы вырвался Эзра Блейк.

— Негодяй! — заорал он, хватая Стренга за руку. — Мерзкий негодяй! Ведь ты же мог его убить! Ты врач или сволочь последняя?

Массивное лицо Эзры побелело, толстые губы яростно выплевывали слова.

Стренг высвободился.

— Я — врач, если это вас действительно интересует, — спокойно сказал он. — А теперь главное: ваш сын в порядке. Вы ничего не добьетесь своими идиотскими выпадами.

Эзра Блейк лишился дара речи. Его жирные пальцы задрожали; он беззвучно шевелил ртом. По идее, нам следовало вмешаться, успокоить его и увести Стренга, но никто этого не сделал. По-моему, мы все ощутили благоговение перед столь сильным гневом.

— Ты… — начал наконец Эзра. — Ты знал, что он собирался проскочить через отмель, и ты… ты срезал ему нос. — Он беспомощно посмотрел на нас, его гнев обратился в слезы, решимость ослабла. Старик почувствовал, что все бесполезно, да и Пол, слава Богу, остался цел. — Ты вынудил… вынудил его затормозить, и из-за этого…

Пол пришел в себя, закашлялся, поднялся и, нетвердой походкой добравшись до отца, взял его за руку.

— Да ладно, па… Хватит об этом. Все по правилам. — Затем, как полагается в таких случаях, добавил: — Я еще доберусь до этого мерзавца.

Глядя на него, отец лишь открывал и закрывал рот.

— Попробуй, Пол, я не возражаю, — ответил Стренг, повернулся и пошел к платформе.

Возле ступенек маячил мрачный как туча Мортимор Баркер.

— За все годы, что я в силу своей профессии наблюдаю разнообразные экземпляры животного, именуемого человеком, я, наверно, еще ни разу не встречал до такой степени…

— Слушай, пропусти меня. Побереги свои речи для большей аудитории.

Стренг протиснулся мимо рекламного агента и поднялся по ступенькам.

— Клянусь Богом, я так и сделаю! — закричал Баркер, бросаясь вслед за ним.

Последовало массовое восхождение на платформу, где обнаружилась совершенно растерянная — зрелище небывалое — миссис Эрншоу с призом в виде миниатюрной копии скиттера в руках.

— Вручать буду я! — проревел Баркер, отбирая у нее приз. — Клянусь Богом, я сейчас представлю этого мерзавца!

Он сделал повелительный жест, и к нему повернулись телеобъективы, а сверху надвинулся похожий на виселицу шест с микрофоном.

Ральф Стренг встал перед Баркером, спокойно улыбаясь.

— Дамы и господа… — начал Морт.

Я не репортер, но не только репортеры начинают быстро соображать в острой ситуации. Я спросил себя: с чего это Баркер так разъелся на Стренга? Вопрос непростой. Морг не особо высокого мнения о Блейках — и об отце, и о сыне. Отец — высокомерный богач, сын — самовлюбленный повеса… Но большая часть толпы ничего о них не знала. Зато всякая толпа обожает получить мишень для нападок, козла отпущения — в толпе человеку кажется, что он анонимен, незаметен и потому лично ему ничто не грозит. И Баркер с его мгновенным нюхом на массовые настроения поспешил занять выгодную позицию моралиста…

Любопытную фигуру представлял сейчас и Ральф Стренг, улыбающийся в лицо Баркеру. Тот обрушил на Стренга весь свой сарказм, но доктор смотрел на оратора со спокойным интересом, и я не понимал, какими логическими доводами он собирается разбить Баркера…

Стренг, казалось, излучал ауру силы. Ни доброй, ни злой — просто животной силы. Из-за его спокойствия слова Баркера начинали казаться запальчивыми, несерьезными и дико несправедливыми…

Баркер замолчал.

Один из телегазетчиков жестами показал, что камеры отключены. Появившийся возле операторов незнакомец с ястребиным носом поманил Баркера к себе. Агент пожал плечами и с достоинством прошествовал к нему по платформе. Завязался приглушенный спор. Незнакомец предъявил какую-то карточку; потом сказал несколько слов, подчеркнув их взмахом кулака. Баркер кивнул. Улыбнулся. Вернулся на середину платформы, оглянулся на заработавшие вновь камеры и вручил приз Стренгу.

— Поздравляю, Ральф, — сказал он совершенно нормальным голосом. Прекрасный проход трассы, мастерская победа…

Морт произнес стандартную краткую поздравительную речь, разве что слегка с иронией.

Стренг ответил в том же духе, Баркер спровоцировал толпу на умеренные аплодисменты.

Затем Баркер схватил за руку Алисию Дежарден и вытащил ее вперед.

— А вот настоящий герой регаты! — прокричал он.

Я заметил, что человек с ястребиным лицом раздраженно нахмурился и повел плечом, но потом улыбнулся и кивнул оператору. Камеры продолжали работать.

Баркер с присущим ему напором принялся раскручивать новый сюжет.

— Эта красивая девушка — единственная представительница прекрасного пола в гонках, но, помяните мое слово, ее блестящий результат служит залогом того, что в будущем мы увидим на риверсайдской регате гораздо больше милых дам. Да, джентльмены, мы, мужчины, слишком долго гнули свою линию! Но это не главное. Суть в том, что именно Алисию мы должны благодарить сегодня за предотвращение ужасной трагедии. После того, как все мужчины в заезде промчались мимо раненого товарища, она пожертвовала своим шансом на успех и славу. Продемонстрировав отвагу и стойкость, которые вполне могут послужить примером другим участникам состязания, голыми руками она спасла юного Пола Блейка из водяной могилы…

— Бог ты мой! — услышал я чей-то стон.

Обернувшись, я увидел миссис Эрншоу, которая, к моему изумлению, с улыбкой подмигнула мне.

Баркер умудрился извлечь откуда-то Пола Блейка, и теперь, как пастор на свадьбе, стоял над ним и Алисией, извергая, к очевидной неловкости Пола, поток банальностей. Не очень-то приятно оказаться в роли человека, обязанного кому-то жизнью.

— Дорогая Алисия. Скажи несколько слов нашей восхищенной аудитории, наконец закончил Морт.

Она послушно шагнула к микрофону. Все увидели высокую девушку с темными волосами и приятным, хотя и слегка лошадиным лицом. Она сглотнула и улыбнулась, продемонстрировав все зубы.

— Я некрасивая, — неожиданно начала Алисия. — И у нас есть правило: останавливается тот, кто идет последним. И не нужно никакой смелости, чтобы перегнуться через борт и втащить кого-нибудь на палубу. Нужна сила, но я сильная. И мне вовсе не хочется, чтобы в гонках начали участвовать другие женщины. Мне нравится, что я единственная. В общем, спасибо.

Толпа покатывалась со смеху. Джейн Суиндон посмотрела на меня, улыбаясь.

— Ой, не могу! — простонал я ей на ухо. — Здорово она врезала! Я от нее без ума! Какая сила, какая честность. И какая прическа, фигура! А ум? Джейн, она просто класс!

— Тогда… — Джейн перестала улыбаться. — Тогда почему бы тебе не пригласить ее куда-нибудь? Кев, ты можешь потанцевать с ней в «Клубе» сегодня вечером.

Джейн восприняла все на полном серьезе.

— Ну, Джейн, не могу же я на глазах у всех танцевать с девицей, похожей на ученую гнедую кобылу!

Она чуть не прыснула, но вовремя нахмурилась и о чем-то задумалась.

— Эх, и подлец же ты, Кевин, — наконец сказала она.

Многие туристы разъехались, но «Клуб» все равно оказался битком набит, да еще и окружен толпой тех, кто не попал в него, вместе с детишками, пьющими шипучку. Вечер был теплый; со стаканом пива в руке я стоял у желтой бетонной стены посреди шума и смеха. Рядом через окна передавали стаканы тем, кто не смог проникнуть внутрь… Если не считать сомнительной победы Стренга в гонке скиттеров, регата удалась, тем более что все остальное прошло благополучно.

А вот и сам Стренг неожиданно вырос рядом; около него образовались его преподобие Бателли и Том Минти, довольно невоспитанный юнец, входивший, как ни странно, в Комитет поселка.

— Но, Ральф, — говорил Бателли, — наверняка ты сказал не все.

Стренг улыбался. У него над головой проплыл «воздушный змей»; светящаяся паутина развевалась в сумерках, как вуаль. Паучок снизился и сел на его плечо. Стренг бросил взгляд по сторонам, поднял руку и раздавил «змея» двумя пальцами; потом стряхнул паутину.

— Я думал о том, чтобы победить, — ответил он, — и все. В гонках участвуют только для этого. Я знал, что Пол Блейк собирается снова перескочить через отмель, а он видел, что я иду рядом. Он знал меня, значит, понимал, что рискует. Пол пошел на риск и проиграл.

Том Минти кашлянул.

— Вас, доктор, наверно, никогда не называли слабаком.

— И у тебя даже в мыслях не было остановиться, чтобы вытащить Пола из воды? — спросил Бателли.

— Человек — общественное животное. Инстинкт сохранения вида говорил мне, что надо остановиться. Разум, отличающий меня от животных, говорил, что если я остановлюсь, то проиграю заезд. Разум также говорил мне, что если я не сделаю этого, то стану непопулярным. Он, однако, напомнил мне, что остановиться обязан замыкающий — следовательно, Блейку не грозила опасность утонуть. Остановившись, я бы выиграл всего лишь скупую похвалу толпы. Победы я жажду больше. Так что я выиграл.

— В такой формулировке это звучит довольно убедительно, — неуверенно сказал Минти.

— Я рад, что ты со мной согласен. Том, — заявил Стренг, но мы знали, что он лжет.

Ни мнение Тома Минти, ни вообще чье бы ты ни было мнение для Ральфа Стренга ничего не значило. У него начисто отсутствовала мораль, он не знал сомнений и руководствовался только эгоистическими побуждениями.

На тот случай, если показалось, будто я презираю Ральфа Стренга, позвольте заявить, что я считал его самым умным человеком в Риверсайде и, уж конечно, самым честным. За последний год я выпил немало скотча в его маленьком аккуратном домике недалеко от Опытной Станции. Я задавал вопросы, пытаясь выяснить, что им движет; Ральф отшучивался или бросал нечто шокирующее, а его жена, сидя в кресле напротив, вежливо улыбалась.

У него была любимая присказка, очень характерная для всей его философии.

— Все мы аморальны, — говорил он с усмешкой, — но я один это признаю.

Вот таков был Ральф Стренг. Он улыбнулся нам и удалился — спокойный, уверенный в себе. Толпа автоматически, будто он внушил ей мысль на расстоянии, расступилась, чтобы пропустить его.

Рядом появился Марк Суиндон; проводив взглядом удаляющегося Стренга, он повернулся к нам.

— А ведь ему снова все сошло с рук.

— Ральфу всегда все сходит с рук, — негромко заметил Бателли.

— Как сказать, — возразил Суиндон мрачно. — Людям не разрешается быть непредсказуемыми — особенно в маленьком поселке. Я знаю…

Два года назад, в разгар Передающего Эффекта, когда половина Аркадии сошла с ума, риверсайдцы охотились на профессора Суиндона, как на зверя… Его спасло только везение и двое незаурядных людей — Том Минти и миссис Эрншоу.

— Кев, насчет завтрашней встречи с «Хедерингтон Организейшн»… продолжил Суиндон. — Тебе не нужно напоминать, как это важно для поселка. Я не сомневаюсь, что ты постараешься добиться наилучшего из возможных соглашений — но при любом исходе тебя по возвращении встретят не слишком приветливо. Эх… Желаю удачи.

Это прозвучало довольно мрачно. Я обвел взглядом гуляющих. Около устроенной прямо на улице шашлычной работал Чукалек; колонисты подшучивали над ним, а он с отсутствующим видом переворачивал опытной рукой кусочки мяса.

Неподалеку, тряся жирными щеками, хохотал Эзра Блейк, которому что-то сказал Джед Спарк. Джед и сам смеялся, разинув слюнявый беззубый рот с отвисшей губой. Из «Клуба» послышался звон разбитого стекла и крик.

Чиль Каа ругался с каким-то туристом из-за куска мяса; его круглая физиономия побагровела от злости. Турист что-то прокричал в ответ, сжимая кулаки; Чукалек рассеянно поглядывал на них, продолжая переворачивать стэйки своим сверкающим ножом.

На душе у меня стало как-то тревожно…

3

После вчерашних возлияний я спал крепко, но, проснувшись, вздрогнул, как от прикосновения холодной руки. Я вспомнил, что сегодня мне предстоит торговаться от имени Риверсайда.

Сквозь занавески проникал солнечный свет; я выбрался из постели и обнаружил, что аркадийский скотч наказал меня за безмятежный сон пульсирующей головной болью.

Я сразу принял дозу «Иммунола» из своего нелегального запаса, после чего по телу и под черепной коробкой быстро распространилось эйфорическое тепло от действия этого аркадийского чудо-наркотика. Теперь я почувствовал, что в силах отдернуть занавески.

Было прекрасное утро. Я жил не в стандартном домике, из которых состоял поселок, а на верхнем этаже бывшего рыбного склада-морозильника у северного конца причала. Дело в том, что после успеха рыбных загонов Марка Суиндона имел место некоторый бум, и ниже по течению построили заготовительный цех. При этом со старого склада вывезли морозильное оборудование, а я очень удобно разместил здесь свою мастерскую, из которой выкатываю готовую продукцию прямо на причал. Ну и вообще, в то время когда я приехал в Риверсайд, жилья не хватало.

Теперь, правда, половина домиков в поселке стоят пустыми…

Я снова услышал стук, который меня разбудил. Рабочие разбирали платформу и прочие временные сооружения, построенные для регаты; снимали флагштоки, вытаскивали из воды понтоны.

Позже, одевшись и почти проснувшись, я осмотрел мастерскую. В моем маленьком бизнесе — три наемных работника, и за год мы делаем до тридцати скиттеров, которые я продаю по всей Аркадии. Вернее, пытаюсь продать. Последние шесть месяцев торговля шла неважно.

— Привет, Кевин!

Во дворе меня дожидался Пол Блейк. Он совершенно оправился после несчастного случая и рвался в бой. Я открыл капот почти готового скиттера и начал объяснять принцип работы двигателя, стараясь говорить доступно.

— Понимаешь, Пол, в основе всей лодки — микрореактор. Это старая модель, с тех времен, когда энергию превращали в пар, а пар вращал турбины. Неэкономичная система. Когда разработали двигатель на потоке электронов, эти маленькие реакторы стали распродавать по дешевке. Я купил целую партию.

По правде говоря, все было не так просто. Я практически разорился, закупив две сотни микрореакторов и доставив их на Аркадию. Я долго не мог выбраться из долгов и рассчитывал снова получить заем в банке в этом месяце, чтобы развязаться с некоторыми временными трудностями…

Блейк, конечно, ничего этого не знал.

— И вы сами изобрели скиттер, — произнес он благоговейно.

— Вообще-то это примерно тот же принцип, что у вездехода на воздушной подушке, только проще. — Я поднял капот. — Я выбросил турбинный блок и установил прямоточную систему охлаждения с расширительной камерой — это более или менее стандартная схема прямоточного воздушно-реактивного двигателя. И еще я добавил насос для поддержания тока воды на холостом ходу. Итак, происходит следующее. Вода под давлением поступает через заборник на носу, проходит вот по этой трубе, затем попадает в расширительную камеру, там соприкасается с горячими лопатками микрореактора и превращается в пар, резко расширяясь. Большая часть пара выбрасывается через трубу на корме, а остаток проходит через этот коллектор вниз и образует паровую подушку, на которой жучок скользит.

— Непонятно, — сказал Пол, — почему пар не конденсируется, соприкоснувшись с холодной водой Дельты, и вообще…

— Почему же, конденсируется — какая-то его часть. Но пар выбрасывается из сопел так быстро, что это ничего не меняет. В общем-то, для поддержания жучка на весу хватило бы, наверно, одной лишь реактивной тяги. Как-никак микрореактор разрабатывали для грузовиков и самолетов, так что удержать мелочь вроде скиттера ему вполне по силам, хотя КПД и снижается.

И я перешел к описанию маленьких хитростей, позволяющих выжать максимум скорости из стандартной модели без перегрева реактора. За несколько минут я рассказал о регулировке угла водозаборника, о положении сопла тяги относительно вертикальных сопел и о положении направляющих лопаток — все эти мелочи влияют на характеристики скиттера.

Пол любезно поблагодарил меня и собрался уходить, но неожиданно заинтересовался необычной конструкцией в эллинге.

— Это яхта… — объяснил я нехотя. Мое новое творение протянулось почти что от стены до стены. — Я проверяю на ней несколько новых идей.

Пол провел пальцем по корпусу, гладкую поверхность которого испещрили крошечные отверстия.

— Никогда не видел, чтобы в яхте было полно дыр, — произнес он недоверчиво и бросил взгляд на ярко-желтое название на черном корпусе: «ЛЕГКАЯ ЛЕДИ».

— Я спущу ее через две недели, — сказал я.

Пол отошел, нагнулся и посмотрел на мачту, лежавшую на подмостках. Со стены свешивался парус.

— Вам лучше знать, — бросил он неуверенно.

Время от времени со мной происходит одна и та же история — печальная и безнадежная. Это может случиться где угодно, на улице, в ресторане, но чаще всего — во время поездок, когда у меня появляется возможность предаться праздным мыслям и строить карточные домики, которые не рушатся, а просто постепенно тают после поездки. По-моему, такое случается со многими мужчинами. Эти переживания, возможно, поняла бы Джейн Суиндон, но большинство женщин о таком вообще не подозревают, а если подозревают или даже знают, то не показывают вида, как и я.

Итак, иногда в поездках передо мной вдруг появляется Самая Красивая Девушка На Свете.

Эти истории коротки, а потому печальны. Вот она сидит в нескольких рядах впереди меня. Лицо ее мелькнуло еще при посадке, и время от времени я вновь вижу его, когда она поворачивается к своему спутнику — весьма интересному мужчине. Она меня не видит и, скорее всего, не увидит никогда.

А я наблюдаю за ней с безнадежным восхищением, без всякого вожделения. Только изумляюсь, что она существует, и грущу, что мы никогда не встретимся — ведь я не какой-нибудь донжуан, способный завязать роман с любой. В общем, не свожу с нее глаз. Она ничего не замечает и в конце концов уходит. И тут выясняется, что она вовсе не спутница того парня. Она ехала одна. Какого черта я сразу не подошел к ней?..

В результате я остаюсь с горько-сладкими воспоминаниями и с образом, который постепенно бледнеет, но снова и снова возвращается ко мне — и так до новой поездки на монорельсе и новой встречи с другой Самой Красивой Девушкой На Свете…

Я гнал всю дорогу до Инчтауна, в последний момент вскочил в утренний поезд на Премьер-сити, и немилосердное ускорение, развиваемое линейным двигателем, вдавило меня в спинку кресла.

В этих вагончиках, при всей их скорости, надо признать, практически нет шума, если не считать негромкого свиста направляющего монорельса и тихого рокота компрессора, который на начальном этапе создает воздушную пленку.

А вскоре стих и этот шум, потому что при движении воздух сам всасывается через передние воздухозаборники.

Ускорение уменьшилось, и я смог наконец оторвать голову от спинки сиденья, чтобы осмотреться по сторонам. Я глянул в окно, но быстро отвел глаза: от созерцания ландшафта, проносящегося мимо со скоростью четыреста километров в час, мне стало дурно. Слышался приглушенный шум ветра, из громкоговорителей лилась тихая музыка; потом они внезапно затрещали и раздался металлический голос машиниста. Он пробормотал что-то неразборчивое и тут же вырубился. Вагон стал покачиваться несколько иначе.

Я вообразил, что машинист сказал: «Дамы и господа, нет повода для тревоги», — и сердце у меня забилось. Если машинист сообщает, что нет повода для тревоги, то в моих глазах он автоматически становится лжецом.

Но по проходу с улыбкой шла проводница с кофе, и все вроде было в порядке. Меня снова подвело воображение. Он просто объявлял расчетное время прибытия в Премьер-сити.

Потом какая-то девушка протянула руку за кофе, и мое сердце снова дало сбой.

Она, уж точно, была Самой Красивой Девушкой На Свете.

Лишь на мгновение мелькнул передо мной ее профиль, потом она снова откинулась на спинку сиденья, скрывшись за подголовником, но этого оказалось достаточно. Я разглядел светлые волосы до плеч, твердый круглый подбородок и большой рот. У нее были синие глаза и изящный носик. Наверно, это описание подходит к миллиону девушек. Невозможно передать словами ее красоту и впечатление, которое она на меня произвела.

Я откинулся в кресле, разглядывая ее прекрасный затылок и правую руку, покоившуюся на подлокотнике, и решил, что рука тоже дьявольски красива. Я начал фантазировать, кто она такая и почему оказалась в этом вагоне. В основном в поезде ехали представители поселков — невзрачные мужчины и женщины в строгих костюмах, делегированные на предстоящую конференцию.

Но мне было уже наплевать на конференцию. Если бы эта девушка встала, повернулась ко мне и спросила: «Не смогли бы вы на сегодня стать моим гидом?», я бы ответил: «С удовольствием». И черт с ним, с Риверсайдом…

Конечно, она тоже могла оказаться жительницей какого-нибудь поселка, но я почему-то так не думал.

Так я промечтал почти всю дорогу, пока меня не осенило посетить туалет в голове вагона, чтобы на обратном пути оказаться лицом к лицу с моей богиней. Но она даже не взглянула на меня, беседуя с каким-то прилизанным мерзавцем, сидевшим рядом с ней.

Мы приехали в Премьер-сити, и девушка затерялась в вокзальной толпе. Я еще несколько секунд следил за одним затылком, надеясь, что это ее; затем он тоже скрылся.

— Я обрисую сложившуюся на настоящий момент ситуацию, — начала высокая женщина, которую представили нам как Алтею Гант, вице-президента, и заведующую аркадийскими операциями «Хедерингтон Организейшн».

Мы сидели в большом конференц-зале парламента. Присутствовало десять министров и премьер, человек сорок представителей поселков и — за главным столом — сотрудники «Хедерингтон Организейшн». Комната была узкая и длинная; кто-то задернул занавески, и сквозь них иногда проникали солнечные лучи, в которых танцевали пылинки.

— Аркадия была колонизована немногим более ста тридцати лет назад, продолжила Алтея Гант. — Спонсором выступила… э… ныне покойная Всемирная эмиграционная комиссия.

При этих словах на лицах хедерингтоновцев появились снисходительные улыбки, и они с жалостью посмотрели на нас, как на обманутых дурачков.

— Как обычно, с правительственным проектом возникли непредвиденные проблемы. Аркадия имеет шесть лун, которые движутся по блуждающим орбитам, причем приблизительно равномерно распределяются на небе. Однако оказалось, что раз в пятьдесят два года на несколько недель луны группируются. Затем они снова расходятся по своим орбитам, но в течение этих недель имеют место высокие приливы и другие явления. Различные формы жизни на планете подчиняются общему циклу; в частности, так ведет себя планктон, у которого смена поколений происходит раз в пятьдесят два года. Планктон собирается в дельтах, а в качестве защитного механизма он использует необычное средство. — Здесь Алтея Гант заколебалась. — Подробности не вполне ясны, но, по-видимому, сгустки планктона, известные как Разумы, могут развивать в людях телепатические способности.

В этот момент со своего места поднялся худощавый человек.

— Строго говоря, это не так, — сказал он, осторожно подбирая слова.

— Не сочтите за труд объяснить, — произнесла Алтея Гант с суровой ноткой.

— Разумеется. Э-э… Я — Фрэнсис Лег, из Старой Гавани. Да… Разумы, как мы их назвали, могли передавать эмоции одного человека другому. Собственно, мы назвали это Передающим Эффектом. Этот Эффект чрезвычайно опасен. — Лег все время слегка улыбался, хотя в том, что он говорил, не было ничего смешного. Я решил, что он юрист. — Допустим, вы повстречали кого-то, кого недолюбливаете. Разум передаст ваши эмоции этому человеку, и он отреагирует, ответно возненавидев вас. После того как эмоция возвратится к вам, вы вернете ее вдвойне. Вскоре дело дойдет до драки. На поздних стадиях были отмечены случаи передачи зрительных образов и словесной информации, но наибольшая опасность заключалась в эмоциях — в Передающем Эффекте. Поразительно, как много заряженных ненавистью эмоций гуляет среди нас. Разумы усиливали их, если были в зоне досягаемости.

— Благодарю вас, мистер Лег. Итак, насколько я понимаю, это задело все прибрежные поселки — большую часть населения Аркадии. И, в конце концов, Разумы обрели такую власть над людьми, что многих заставили совершить самоубийство, войдя в кишащую чернугами воду…

Алтея Гант продолжала, напомнив о панике, охватившей правительство, когда отовсюду прибывали беженцы с рассказами о массах утонувших. Побережье оградили военными кордонами — прибрежные поселки, наверное, никогда не простят правительству, что оно бросило их на произвол судьбы, хотя непонятно, что можно было сделать еще…

— Однако, — добавила она, — нашлось средство против власти Разумов. Хотя предотвратить трагедию не удалось, оно все же прошло опробование. Это лекарство, известное как «Иммунол», получаемое из корня, растущего в некоторых юго-восточных районах. Оно вызывает состояние эйфории, эффективно заглушая Передающий Эффект и, как позже выяснилось, роковые приказы Разумов.

Вскочил наш премьер — невысокий человечек с испуганным лицом.

— Мне бы хотелось кое-что добавить по данному вопросу, — начал он.

— Конечно.

Алтея Гант села.

— «Иммунол», очевидно, полностью решает проблему Передающего Эффекта, которого в любом случае не будет еще пятьдесят лет. Я, к примеру, до этого не доживу.

— А что будет с нашими детьми? — выкрикнул кто-то. — Как с ними?

Премьер в замешательстве прикусил губу — вопрос задал житель побережья.

— Как вы все знаете, правительство собирается предоставить людям «Иммунол» при первых же признаках опасности.

— Тогда почему сейчас запрещено пользоваться «Иммунолом»?

Вопрос внес оживление. Было установлено, что лекарство не вызывало привыкания и вредных последствий — и вообще аркоровы и другие местные животные ели его всю жизнь. Однако, как только исчезла угроза со стороны Разумов, применение «Иммунола» запретили.

— Это лекарство не прошло испытания… Долг вашего правительства обезопасить здоровье людей от непродуманного употребления потенциально опасных неопробованных веществ… Могу вас заверить, что как только наши лаборатории тщательно проверят…

— Да хватит вам! — злобно выкрикнул тот же человек. — «Иммунол» запретили, потому что он доставляет удовольствие!

— Так называемые приятные эффекты этого малоизученного…

— И потому что он ослабляет контроль над поселками. Вы боитесь, что мы рассердимся и пошлем вас ко всем чертям! Вот почему правительство запретило «Иммунол»!

— Имеются отчетливые признаки корреляции между нелимитированным применением «Иммунола» и уровнем…

Это вскочил министр здравоохранения, но голос его потонул в возбужденном хоре вопросов и обвинений. Ему пришлось сесть.

Тем временем представители «Хедерингтон Организейшн» с легкой улыбкой наблюдали, как мы облегчаем их задачу.

— Местное самоуправление! — выкрикивал кто-то вновь и вновь.

Встреча, таким образом, превратилась в сражение между Всеаркадийским Советом и представителями поселков. Премьер выступил — и замолчал. Раздались более зычные голоса от правительства, но их тоже перекричали.

Наши основные опасения облек в слова представитель Инчтауна.

— Откуда, черт побери, нам знать, выдаст ли правительство лекарство через пятьдесят лет? — запальчиво спросил он. — Откуда нам знать, что это будет за правительство? Откуда нам знать, запасут ли они «Иммунол» на всех? В прошлый раз этого не сделали. Да, Господи, будто мы не знаем, что такое правительство! Они все оставят на последний момент, а потом свалят неурожай на плохую погоду!

Наконец Алтея Гант снова встала, и установилась относительная тишина.

— Я думаю. Организация знает о проблемах, с которыми столкнулась планета, — сказала она. — В свете продемонстрированного вами недоверия к правительству вовсе не удивительно, что за последние два года более тридцати процентов аркадян эмигрировали на другие планеты.

Тут поднялся настоящий ор…

Мой сосед повернулся ко мне и прокричал, чтобы я услышал его в этом шуме:

— Говорил же я им в Морском Поселке: проклятая планета умирает, а правительство ничего не делает! Тридцать процентов! А пишут, что нет причин для тревоги. И как, черт возьми, винить людей, если они не хотят оставаться, потому что их дети не смогут дожить здесь до старости? Я бы и сам к черту эмигрировал, если бы мог себе это позволить. В этом Секторе полно безопасных планет.

В том же духе высказывалось и все собрание — громко и долго, не давая министрам оспорить статистику Алтеи Гант.

Наконец все охрипли, и премьеру позволили говорить.

— Хорошо, — промямлил бледный и жалкий премьер, — вы высказали свои взгляды. Похоже, ни мои коллеги, ни я ничего не можем добавить, поэтому предлагаю перейти к голосованию. Правительство и «Хедерингтон Организейшн» выдвинули определенные предложения относительно будущего планеты. Если вы склонны рассмотреть их сейчас, поднимите руку…

Он торопливо сел и с этого момента фактически вышел в отставку.

— Я хочу сразу объяснить вам, — начала Алтея Гант, — что «Хедерингтон Организейшн» — концерн. Он управляет своими планетами как предприятиями и ожидает от них прибыли. Мы заинтересованы в Аркадии из-за тех выгод, которые можем от нее получить, и если мы добьемся успеха, вы разделите его с нами. В настоящее время вы прогораете; к концу года будет потеряна половина населения. А быстрее всех разоряются планеты с сокращающимся населением, можете мне поверить. Мы предлагаем поставить вас на ноги. Для начала мы привезем иммигрантов и начнем большую рекламную кампанию, чтобы привлечь их еще больше. У нас в Организации счет идет на миллиарды. Аркадия обладает таким потенциалом, что может стать крупнейшей планетой Сектора. Во-вторых, мы поднимем сельское хозяйство и рыбную индустрию. Я говорю «поднимем» не для красного словца. Мы привезем столько оборудования, сколько здесь будет работников, и превратим Аркадию в житницу Сектора. Мы разовьем также легкую промышленность, а тяжелую индустрию с ее вонью и загрязнением среды оставим другим планетам. Аркадия — прекрасный мир. Мы не хотим его испортить. В-третьих, чтобы рассеять ваши страхи, мы снимем запрет на «Иммунол». Он станет доступен всем желающим. Конечно, будут и централизованные заготовки для использования в будущем, когда снова обрушится Передающий Эффект. Они послужат гарантией защиты.

Она улыбнулась.

— Такова суть наших предложений. Я не люблю тратить время зря и хочу знать: желаете вы выслушать подробности или всем лучше разойтись по домам?

Последовал одобрительный гул. Очевидно, собравшиеся желали выслушать подробности.

Пока Организация раздавала нечто вроде проспектов, я успел поговорить с соседом. Его звали, если не ошибаюсь, Эриксон; он рыбачил в Морском Поселке, на северном побережье. Мы увлеклись спором о скиттерах как дополнении к рыболовному флоту, а тем временем вокруг продолжались какие-то споры. К тому времени, когда мы закончили, оказалось, что избран комитет из шести человек для изучения предложений Организации и что мы обещали дать ответ через семь дней.

У нас обоих была пара свободных часов до отъезда, и мы с Эриксоном прогулялись по городу. Если раньше я не замечал признаков массовой эмиграции, то теперь они попадались на каждом шагу. Универмаги стояли пустые, объявления в окнах сообщали о сдаче жилья на выгодных условиях. Автобусы на воздушной подушке выглядели сильно изношенными, реклама на них — обшарпанной и ободранной.

— Какого черта парод так быстро линяет из Премьер-сити? — спросил я Эриксона. — Здесь-то они как раз в безопасности. Передающий Эффект не действует так далеко в глубь материка.

Рыбак мрачно усмехнулся, остановившись возле одной из немногих заново оформленных витрин на Мэйн-стрит.

— Видать, вы в Риверсайде легко отделались. Морской Поселок потерял из-за Передающего Эффекта двести человек, и сбежало с тех пор больше трехсот. Их нельзя осуждать. Я сам все еще хорошо помню; иногда даже вижу во сне. Как они идут в воду, вроде зомби… И их хватают чернуги. Эриксон содрогнулся. — Бог знает, почему я остался жив. Я очнулся, когда вода дошла до колен. В десяти метрах впереди шла маленькая девочка. Ее утащили под воду у меня на глазах. Я видел красную воронку, но даже не попытался спасти… Такие катастрофы действуют на всю планету — а не только на тех, кто в них угодил.

— Я тогда только что прибыл на Аркадию, — сказал я. — Маленькая девочка погибла у меня на глазах в Старой Гавани…

Мы стояли и молча смотрели на витрину. Постепенно до меня дошло, что магазин ломится от привозных товаров: ковры, керамика, столовое серебро, мебель. Похоже, по крайней мере, одна торговая фирма верила в будущее Аркадии. Из любопытства я отступил на шаг и посмотрел вверх на вывеску:

ХЕДЕРИНГТОНОВСКИЕ ТОВАРЫ ДЛЯ ДОМА

— Они вселяются, — заметил я, смутно забеспокоившись.

Эриксон смерил меня взглядом.

— Если Хедерингтон прибирает планету к рукам, он захватывает все землю, бизнес и вас самих.

Когда кто-нибудь говорит мне неприятные вещи, я сразу начинаю испытывать к нему неприязнь. Я уже жалел, что связался сегодня с этим дураком.

— Меня никто не купит, — заявил я.

— В таком случае, советую улететь на ближайшем челноке, — ответил Эриксон.

4

Уже стемнело, когда я доехал до гребня холма, откуда дорога спускается к Дельте.

Вдоль берега двигались огоньки: возвращались траулеры, собрав с океана ежедневную дань. Огоньки горели на верхушках мачт, отражались в воде, качались и кружились в темноте, и по ним было видно, как суетятся суда, стремясь прорваться к причалу. Похоже, сегодня у них что-то разладилось.

Я запустил турбину, медленно съехал с холма, миновал мост и повернул к причалу. Потом припарковал автомобиль и, вдыхая ночной прохладный воздух, отправился к месту действия. Слегка светясь, мимо проплывали «воздушные змеи»; тут и там быстрые движения выдавали присутствие мохнатиков. Видимо, эти малютки интересуются заготовкой рыбы, хоть и считаются травоядными.

Ночью склады выглядели мрачно. Огромные железные ворота были раздвинуты, гудели охлаждающие установки, но двери в морозильные камеры оставались плотно закрытыми. В резком свете ламп двое мужчин спорили между собой.

— Да говорят вам, мистер Уолтерс, нет места. От меня ничего не зависит. Не могу же я сотворить холодильник из воздуха! — слышался писклявый голос Вернона Трейла, Потомка пионеров и одновременно управляющего причалом и складом.

— Черт бы тебя побрал, Трейл! Шесть траулеров ждут разгрузки. Ты не знал, что это случится?

— Так ведь я же вас предупреждал, мистер Уолтерс.

— Ты только сказал, что грузовик еще не приезжал. Но ты не говорил, что он вообще не приедет.

— Может, еще приедет. Их теперь не поймешь.

— О Господи, — пробормотал Перс Уолтерс. — Если б ты побольше занимался своей работой и поменьше танцевал в бабских тряпках, всем было бы намного лучше. — Перс повернулся и в ярости зашагал в мою сторону. Заметив меня в последний момент, он остановился и бросил из-под кустистых бровей сердитый взгляд. — У тебя есть свободное место? — спросил он тоном следователя.

— Черт возьми, Перс. Ты же знаешь, что когда я строил мастерскую, все холодильники демонтировали.

— Какого дьявола нужно было все ломать? — проворчал он. — Нам улов некуда деть. Я позвоню от тебя, можно?

Мы прошли вместе по причалу до моего дома. Траулеры все еще крутились у берега, ждали чего-то. Пока Перс ожесточенно тыкал пальцем в кнопки видеотелефона, словно питал к ним личную ненависть, я плеснул себе скотча. А Персу не налил; решил, что если он хочет, то может и попросить.

На экране появилось лицо человека средних лет, явно не отличающегося сообразительностью.

— Натачский! — прогремел Перс.

Человек моргнул, вглядываясь. На нем была красная пижама.

— Вы что, не знаете, который час? — раздраженно спросил он.

— Который час, я знаю, — огрызнулся Перс. — А вот где ваш чертов грузовик, хотелось бы узнать? У меня здесь склад забит рыбой. Привезли дневной улов, и его некуда деть.

— Извините, ничем не могу помочь. Грузовой автопарк закрыт.

— Минутку! — закричал Перс, увидев, что Натачский протянул руку к кнопке отбоя. — Скажите, ради Бога, когда запланирован следующий вывоз?

— Подождите.

Человек исчез с экрана. Перс оглянулся на меня, и я увидел, что гнев и раздражение в его глазах исчезают, уступая место смутному беспокойству. Я поднял брови и указал взглядом на бутылку. Он кивнул, и я налил ему, почувствовав прилив жалости. Перс — рыбак, весь его капитал вложен в траулер, и мы оба уже догадались, что дело наверняка не в поломке и даже не в бюрократической ошибке.

Натачский вернулся с распечаткой. Он поднес ее к экрану жестом, говорившим: «Видите, это не я, это компьютер».

— Следующий вывоз в четверг, — пробормотал Перс. — Как же так, Иван?

— Нет места на складах.

Они молча посмотрели друг на друга, и Перс спросил:

— Забиты?

— Битком.

Мы сидели в гостиной со стаканами в руках и смотрели на темную воду. Траулеры уже встали на якоря. На небе светились две луны — кажется, Алеф и Гимель.

Говорить не хотелось.

— Прости, если я нагрубил, — начал Перс после одной особенно долгой паузы. — Настроение паршивое. Знаешь… — он задумчиво посмотрел в окно. Мы потеряли треть населения, а продовольствия производим не меньше. Я всегда думал, что для нашего поселка главное — поставлять побольше рыбы, и можно жить. Но это не так, верно, Кев?

— Верно, — подтвердил я. — На планете должно быть сбалансированное производство.

— Я слышал, в Инчтауне закрылись два завода. Наверно, не хватало рабочих рук. Народ увольняется. Ну, там фермерство, рыболовство — им все нипочем, это работа индивидуальная, практически единоличная. Но вот промышленность… Ей нужны заводы, машины, кредиты, профсоюзные договоры, рабочие, конструкторы и менеджеры… Если все уедут, что будет с нами? Если заводы встанут? Ну, ладно, останется фермерство и рыболовство. Значит, когда сломается трактор, впряжем арбыка. А когда сломается двигатель, поднимем эту гадость — паруса. Ведь мы колонисты, мы аборигены. Кончится материя для парусов — соорудим их из листьев… — Он посмотрел на меня. — Понимаешь, Кев? Мы станем дичать, потому что некому будет покупать у нас рыбу и платить за нее деньги, на которые нам надо приобретать запчасти к траулерам и тракторам…

— Хедерингтоновцы говорили, — ответил я, — что Аркадия больше всего подходит для сельского хозяйства и рыболовства. Они владеют в нашем Секторе группой планет и собираются и нас прибрать к рукам. Мы будем производить продовольствие, а другие — машины и инструменты. Какая-нибудь планета будет обслуживать космические челноки, и так далее.

— Они свяжут нас по рукам и ногам… — пробормотал Перс.

И мы опять надолго замолчали.

На следующее утро за завтраком раздался прерывистый сигнал из моего кармана, означающий, что, по мнению телегазетчиков, есть новости, достойные моего внимания. Обычно это оказывалось сообщение об убийстве кого-то из власть имущих в каком-нибудь месте, о котором я и слыхом не слыхал, или о заключении торгового соглашения между двумя захолустными планетами, или о том, что я не продлил подписку. Сегодня, однако, новость касалась непосредственно Аркадии.

С экрана смотрела девушка ошеломляющей красоты.

Не успел я мысленно поздравить телегазету с тем, что они наконец-то правильно выбрали приоритеты, как до меня дошло, что девушка говорит о хедерингтоновском проекте. Тогда я попытался сосредоточиться на словах.

В общем, Организация собиралась выплатить «планете Аркадия» денег. Сумму такую огромную, что я тут же забыл ее; знаете, как это бывает с рядом нулей, разбитых на тройки. В голове немедленно возник интригующий вопрос: кому достанутся эти деньги?

Девица улыбнулась, словно обсуждала стоимость своих покупок в магазинах.

— Эта сумма будет внесена в Банк Вселенной, — сказала она, — и будет передана Всеаркадийскому Совету через пять лет, когда «Хедерингтон Организейшн», лишая себя многих выгод, вернет Аркадии прежнее состояние.

Что сделает Всеаркадийский Совет с такими деньгами? Потратит, надо думать. Я догадывался, кто первый их получит. Местному художнику закажут огромную статую Хедерингтона, которую воздвигнут в Премьер-сити на площади Совета. Затем начнется строительство Хедерингтоновского музея и Художественной галереи, которое превысит смету на четыреста процентов. После чего Верной Трейл и Потомки пионеров получат грант на развитие местных искусств и ремесел, которого им хватит, чтобы танцевать всю оставшуюся жизнь.

Остальное уйдет в центральные фонды. Рядовые жители никогда не увидят этих денег.

Некоторое время я смотрел на девушку, более интересуясь ею, чем продажей планеты. Девушка приятно улыбалась, сознавала, что приятно улыбается, и пользовалась этим — особенно когда нужно было сказать что-то неприятное.

— Естественно, Организация не выкладывает денежки просто так, продолжала она с улыбкой. — Мы, к примеру, сохраняем за собой право отчуждать частные земли там, где это понадобится для общественного блага. Однако это право будет применяться, уверяю вас, совсем не часто. С другой стороны, мы всем дадим работу. Насколько я понимаю, сокращение населения уже вызвало проблемы. Конечно, в первые годы, пока мы будем бороться за возврат к процветанию, жалованье у всех будет скромным. Зарплата составит только прожиточный минимум — но на счетах работающих будет расти безналичный фонд. Вместе это составит нормальную зарплату и одновременно станет возмещением капитала, который Организация вложит в планету.

При этом девушка ослепительно улыбнулась, и я пропустил дальнейшее, пытаясь разобраться в услышанном. Я чуял, что дело нечисто. Что, собственно, пыталась протащить Организация? Неужели они заставят нас работать задаром?

Я порылся в поисках проспекта, который раздавали на конференции, но не мог вспомнить, куда его засунул. Когда я вернулся к телегазете, девица уже заканчивала речь. Я понял, что больше не доверяю ей, и что ее улыбки вымученные и фальшивые. Она и наполовину не была такой красивой, какой показалась мне вначале.

В этот день в «Клубе» должно было состояться собрание. Я решил, что съем ленч там, а заодно узнаю первую реакцию людей на свежие новости.

В «Клубе» еще никого не было, так что я отправился на кухню, где хозяйничал Чукалек. Я справился о его здоровье — у него нередко текла кровь из носа — и выразил соболезнование по поводу всего лишь пятого места в гонках. Он бросил на меня быстрый нервный взгляд; пальцы его шевелились.

Я вспомнил, что Чукалек страдает еще и нервами. Это не очень заметно, пока он хлопочет на кухне: чистит картошку, лихо — на страх врагам — рубит мясо, шинкует лук, печет хлеб…

Впрочем, при выпечке хлеба как раз и проявляется этот психосоматический недуг.

Чукалек месит тесто с увлечением, даже с жадностью. При этом он монотонно мычит под нос какую-то мелодию — все громче и громче. И все мнет, мнет, лихорадочно двигая локтями — он никогда не пользуется имеющейся на кухне прекрасной тестомешалкой. Мычание превращается в торжествующую победную песнь, когда Чукалек начинает в неистовстве шлепать на стол готовое тесто. Потом он наконец приходит в себя, хлопает рукой по лбу и принимается рвать бледную бесформенную массу на куски, придает им форму булочек, раскладывает их аккуратными рядами на противень и сует в печь.

Однако один кусочек он всегда оставляет; весь вечер и весь следующий день он таскает этот комок с собой, постоянно терзая его, как эспандер. Тесто постепенно темнеет и к следующему замесу по цвету напоминает испеченный хлеб. Тут Чукалек заменяет его новым.

Он ужасно смущается, когда об этом спрашивают, раскрывает кулак и смотрит на него удивленно, потом прячет левую руку с глаз долой в карман и держит ее там до конца разговора. Рука, между тем, продолжает скрытными неприличными движениями разминать в кармане тесто, от чего несчастный собеседник то и дело бросает на нее украдкой тревожные взгляды.

— Что ты думаешь о договоре с Хедерингтоном? — спросил я Чукалека.

Он моргнул; его левая кисть сжалась.

— А, ничего не изменится.

— Подожди, ты же слышал об их условиях. Многим это не понравится.

— Только не мне. — Чукалек улыбнулся. — Они, значит, будут забирать у людей землю — ну, а у меня ее нет. Вот у Эзры Блейка есть. А еще они хотят мало платить. Ну, так «Клуб» и сейчас не больно мне платит. Вот Ральф Стренг — тот зарабатывает…

Мы еще немного поговорили на эту тему, и я почувствовал, что недооценил шансы договора. Сколько еще таких чукалеков будет голосовать на референдуме, и его исход решит не разумный эгоизм, а зависть.

У каждого из нас настает в жизни момент, когда осознаешь, что достиг своего потолка и выше уже не поднимешься. После этого можно лишь опускать других до своего уровня.

Расстроенный, я перешел в бар, где Джон Толбот как раз наполнял стаканы первой группы посетителей, каковая состояла из Ральфа Стренга, его жены, Алисии Дежарден с лошадиным лицом и его преподобия Энрико Бателли. Я заказал пиво и присоединился к ним. Они обсуждали регату — приятная тема после Хедерингтона и его Организации. Вскоре к нам присоединились Суиндоны, Мортимор Баркер и другие постоянные посетители.

Баркер и Стренг уже помирились; эпизод награждения рассматривался теперь в ином свете.

— Просто это был чертовски хороший материал, — гремел Баркер, и стакан с пивом казался крошечным в его огромной лапище. — Я лично, Ральф, ничего против тебя не имел. Но все видели, что произошло в том заезде, и ты выглядел мерзавцем. Моя задача как рекламного агента — давать публике то, чего она хочет. Когда с красивым молодым героем в финале произошел несчастный случай, ей понадобился негодяй, которого можно за это ругать.

Стренг улыбнулся.

— Между прочим, Морт, по твоим меркам, я, возможно, и в самом деле негодяй. Но это неважно. Скажи-ка лучше, почему ты дал мне сорваться с крючка?

Баркер задумчиво пил пиво.

— Почему бы и не рассказать, — наконец ответил он. — Понимаешь, я верю в свободу прессы и в долг репортера перед публикой.

Стренг нахмурился.

— Меня подозвал представитель «Хедерингтон Организейшн», — продолжал Баркер, — и сказал, что если я не хочу неприятностей, лучше оставить Ральфа Стренга в покое. Как энергичный, смелый и принципиальный репортер я возмутился. Однако операторы телегазеты выключили камеры и по указке этого типа заявили, что не станут снимать церемонию награждения, если я не обойдусь с Ральфом полегче.

Пока мы переваривали эту информацию, стояла тишина. Потом высказалась Джейн Суиндон:

— Ральф, у тебя, оказывается, высокопоставленные друзья?

— Это для меня новость, — спокойно ответил Стренг, и мы ему поверили.

— Похоже, — предположил Энрико Бателли, — телегазета принадлежит Организации. Я так и думал — они повсюду протянули щупальца. Зато тебя, Ральф, спасли, не дали опозорить. — Он неожиданно улыбнулся. — Хотя мне кажется, тебе все равно, что о тебе думают.

Рядом со Стренгом сидела Алисия Дежарден. Женщины вообще при малейшей возможности садятся рядом с ним, встают рядом с ним — вероятно, и ложатся рядом с ним.

— Нет, — возразил он, — не все равно. Нам всем не все равно. Это один из основных инстинктов, тесно связанный с самосохранением и потому очень сильный. Он, например, сильнее инстинкта сохранения вида — с чем, конечно, связан секс. Я утверждаю даже, что все аспекты самосохранения являются первичными инстинктами, в то время как секс и все, что с ним связано, всего лишь вторичны.

Как всегда, после слов Стренга наступила продолжительная пауза, потому что все хотели убедиться, что он закончил — его не хочется прерывать.

Мы долго молчали, пока наконец Бателли не воскликнул:

— Чепуха! Самые примитивные формы жизни, например, не имеют представления о самосохранении — и все же способны размножаться. Размножение фундаментальнее.

Стренг повернулся к Алисии Дежарден.

— Лапочка, я хочу провести эксперимент. Я задам тебе вопросы и хочу, чтобы ты честно на них ответила. Сможешь?

Алисия была польщена.

— Конечно, Ральф.

— Если рассуждать абсолютно честно и логично, — начал Стренг, — можно получить хороший результат. Вот я всегда честен с самим собой и, как видите, преуспеваю. Хорошо бы людям брать с меня пример.

Стренг посмотрел на Бателли, который в таких случаях становился для него как бы спарринг-партнером, а потом снова обратился к Алисии.

— Ты до недавнего времени была влюблена в Пола Блейка, — спокойно констатировал он. — И все знают, что две недели назад вы разругались. Кроме того, ты очень хотела опередить его на регате. Значит, ты его ненавидела. Логично?

Алисия молча кивнула.

— Слушай, Стренг, — прогудел Баркер, — это несколько… Ну… Тебе не кажется?..

— В таком случае, — продолжал Стренг, — пройдя последнюю излучину и увидев в воде тело Блейка, ты испытала, в общем-то, смешанные чувства.

— Да.

— Сначала ты, возможно, подумала: «Так ему и надо». Верно?

— Да…

— Почему же тогда ты все-таки вытащила его?

— Иначе он бы утонул, — без колебаний ответила Алисия.

— Мы ведь решили, что ты этого парня ненавидела.

— Но не оставлять же человека тонуть. Так нельзя. Это почти убийство.

— Здесь требуется уточнение, Алисия, — строго сказал Стренг. — Ты отделываешься общими понятиями, которые тебе вдалбливали с детства. Попробуй еще раз.

Алисия заметно растерялась.

— По правилам гонок, — сказала она, — пострадавших подбирает тот, кто идет последним.

— Правила, правила. Кто их придумал? Человек, который боится пострадать. Снова первичный инстинкт… Алисия, не пытайся меня уверить, неумолимо продолжал Стренг, — что ты остановилась только из-за правил.

Вдруг оказалось, что это уже не игра. Стренг загонял Алисию в ловушку, как хищник добычу. Девушка жалобно пролепетала:

— Я просто не могла оставить его в воде, неужели не понятно? Меня бы потом всю жизнь мучила совесть!

Стренг торжествующе улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Уже близко, дорогая, — пробормотал он. — Еще один шажок, а? Еще один маленький шажок к истине. Ну, ну…

Алисия затравленно посмотрела на нас; должно быть, мы показались бедному ребенку инквизиторами. Дело явно зашло слишком далеко. Я подумал, что ей не выдержать, но она стиснула зубы, посмотрела на Стренга и медленно произнесла:

— Я вытащила Пола из воды, потому что на меня смотрел весь наш идиотский поселок. Если бы это случилось за поворотом, я бы оставила этого подлеца тонуть, вот так — и делайте со мной что хотите! Ты это хотел услышать?

Она встала и направилась к дамской комнате.

Любопытно, как по-разному отреагировали присутствующие.

— Подвела меня моя маленькая героиня, — протянул Баркер, пряча за шуткой отчаяние. — Мне еще тогда показалось, что она как-то нервничает перед камерами.

— Однажды Ральфа самого вытащили из воды, — язвительно произнесла Хейзл Стренг. — Я часто думаю, почему его спаситель сделал это?

Мы посмотрели на нее с удивлением. Впервые на нашей памяти она выступила против своего мужа — хотя бы косвенно.

Неожиданно я выпалил:

— Не понимаю, какого черта ты расстроил девочку, Стренг?

Впрочем, я не мыслитель и ни на что не претендую.

— Ты, Ральф, — сказал Бателли, — что-то уж больно рьяно докапываешься до истины, словно тебя пугают всеобщие иллюзии, даже необходимые. Жаль, не было тебя на Аркадии во время Передающего Эффекта. Ты бы тогда понял, что может натворить правда. Все узнали самые сокровенные чувства друг друга и результаты никого не обрадовали. Но, между прочим, ты упустил одну возможность. Существует простое объяснение, отчего Алисия вытащила Пола.

— Неужели?

— Это, конечно, только гипотеза, но почему не предположить, что она все еще его любит?

На это Стренг ответил:

— Прежде чем я выскажусь на этот счет, Энрико, тебе придется очень точно определить, что такое любовь.

На этот раз в дамскую комнату ринулась Хейзл Стренг.

Драматическую ситуацию разрядило открывшееся в соседнем зале собрание, и мы присоединились к дискуссии о будущем поселка.

5

Я — прирожденный лидер, но последователей нахожу с трудом. Ребенком я постоянно организовывал команды и тайные общества, и это мне удавалось, хотя в этих обществах никогда не бывало больше четырех членов, считая моего спаниеля Буксира. Неизменно объявлялся диссидент и провоцировал типичный диалог:

Я: Заткнись, а не то я выгоню тебя из команды.

ДИССИДЕНТ (нехорошо улыбаясь): Какой такой команды?

Конечно, он организовывал переворот и становился новым заводилой, а я оставался со спаниелем. Все детство из-под меня, как коврик из-под ног, выдергивали лидерство.

И на этот раз, когда собравшиеся уселись, почему-то именно миссис Эрншоу стучала кулаком по столу, а я лихорадочно искал свободный стул. Наконец я его нашел, подтащил к длинному столу и сел лицом к многолюдному собранию, — самый крайний в ряду уважаемых жителей поселка. Мне не хватило места за столом; он был недостаточно длинен, так что я единственный из сидящих в президиуме оказался целиком на виду.

Когда собравшиеся замолчали, миссис Эрншоу встала. Она решительно приняла командование.

— Дорогие земляки, — начала она. — Мы собрались, чтобы обсудить условия, предложенные Организацией, так как в ближайшую пятницу состоится референдум. Нет нужды подчеркивать значение этого собрания. От его исхода зависит наше будущее на ближайшие пять лет, а возможно — на всю нашу жизнь. Так вот, мистер Кевин Монкриф присутствовал на конференции в Премьер-сити, где были приняты некоторые предварительные решения. Может быть, вы хотите обратиться к собранию, мистер Монкриф?

Я встал, слегка удивленный тем, что она так быстро предоставила мне слово. Я обрисовал дискуссию с участием Алтеи Гант и рассказал о создании комитета по изучению хедерингтоновских предложений.

— Но решает все референдум, — пояснил я. — А комитет к четвергу подготовит лишь рекомендации.

Вскочил Чиль Каа. На его широкой физиономии было написано глубочайшее недоверие.

— Но ведь чертова уйма народу проголосует так, как скажет комитет. Разве это справедливо?

— Наверное, Чиль. Должны же рекомендации иметь какую-то силу.

— Вот-вот. Поэтому объясните нам, правда ли, что в комитете в основном крупные землевладельцы?

Я задумался, еще не понимая, к чему он клонит.

— Наверное, там есть землевладельцы и бизнесмены вроде меня, Чиль. Ведь таких людей, естественно, выбирают представителями поселков.

— Так я и думал. — Чиль повернулся лицом к собранию. — Видите, что творится? Мы проиграем. Все эти члены комитета побоятся потерять свою поганую землю и свой вшивый бизнес и изо всех сил постараются убедить планету проголосовать против Хедерингтона!

Я задумчиво посмотрел на него. Он рассуждал, как Чукалек, приветствуя уничтожение неравенства. Я же про себя решил, что хедерингтоновский путь хоть и неприятный во многих отношениях, но единственный выход для нас. Без финансовой поддержки, без новых иммигрантов планета захиреет.

Миссис Эрншоу поспешила взять бразды правления в свои руки.

— Спасибо, мистер Монкриф, теперь выскажусь я. Как я заметила, нам всем предлагают работать за минимальную плату. Я, к примеру, не могу с этим согласиться. Не то чтобы я не привыкла к труду — Бог свидетель, я уже исполнила свой долг, — но полагаю, что теперь, в закатные годы, я заслужила отдых. И в Риверсайде я — не единственный представитель старшего возраста.

Кто-то из молодежи в задних рядах заржал, но в основном она своего добилась. Я увидел несколько сочувственных кивков.

Поднялся Уилл Джексон, известный в поселке как состарившийся сексуальный маньяк.

— Совершенно верно, миссис Эрншоу. И я вот еще что скажу. Я ничего не слышал ни о каких условиях на случай болезни. Говорят, что через пять лет нам заплатят кругленькую сумму в качестве компенсации за длительную недоплату, верно? Но эта кругленькая сумма основана на заработках. Если человек заболеет или окажется слишком старым и не сможет делать то, что прикажут, он ничего не накопит. Через пять лет окажется, что он просто отдал свою землю и бизнес Хедерингтону.

— Вы должны понять одну вещь, — сказал Марк Суиндон. — Хедерингтон во всех своих колониях применяет одну и ту же схему, только колонии эти новые и, естественно, состоят из молодежи. Аркадия же существует не первое поколение. Многим придется тяжело. Но, насколько я понимаю, альтернативой является возврат к первобытному уровню.

Я слышал, что Марк вечно в таких ситуациях восстанавливает всех против себя, и я понял почему. Потому что он говорит правду.

В результате собрание закончилось тем, что колонисты разделились. Крупные землевладельцы и бизнесмены были, по вполне очевидным причинам, против договора, хотя некоторые из них все же понимали суть дела. Рядовые жители голосовали за. Старики, которые, подобно миссис Эрншоу, опасались потерять обеспеченность, объединились с группой непримиримых из всех слоев общества, желавших независимости любой ценой. Они предложили, чтобы Риверсайд остался в стороне от договора, даже если остальная Аркадия проголосует за него.

К последним обратился с заключительным словом его преподобие Энрико Бателли.

— И не мечтайте, — предупредил он. — Что сделает Аркадия, то Сделаете и вы. У Хедерингтона или все, или ничего. Я знаю это. Я раньше работал на Организацию.

Некоторым людям — вроде Ральфа Стренга, например — ничего не стоит получить ссуду в банке. От них не требуют ни дополнительного обеспечения, ни поручительства богатых родственников. Их личность сама по себе влияет на управляющих, и они из кожи вон лезут, стараясь угодить. Этих людей окружает магнетическая аура надежности, которая просто притягивает к ним деньги. Им не задают вопросов — с первого взгляда видно, что это солидные клиенты.

Но когда со своими просьбами в банк робко заползаю я, меня подвергают суровому допросу и очень скоро выясняют, что я голодранец.

Поэтому, когда я на следующее утро переступил порог Банка Вселенной, на душе у меня было тревожно. Собственно, речь идет о передвижном отделении банка, приезжающем два раза в неделю. В таком маленьком поселке, как Риверсайд, нет постоянного филиала. Управляющий отделением Гай Оппенгеймер, толстый добродушный человек, встретил меня широкой улыбкой. Мне очень хотелось надеяться, что она сохранится.

После обычных любезностей Гай поинтересовался:

— Как нынче идет торговля, Кев?

Он успел взглянуть на экранчик на своем столе, так что кроме превышения моего кредита, тенденции текущих сделок, возраста, пола и семейного положения, выяснил и мое имя. И прочие подробности. Любой его вопрос заведомо был пустой формальностью, если только он не пытался поймать меня на лжи.

— В этом году продано уже восемь скиттеров, — объявил я. — И у меня на руках заказы еще на шесть. Черт побери, к концу года я расплачусь за микрореакторы.

— Надеюсь, что так, Кев. Надеюсь, что так. Хороший бизнес означает хорошие отношения с банком.

Мы еще немного поболтали о том о сем; я справился о его семье, и он сообщил, что все здоровы, но умерла пожилая тетка в Сиднее, на Земле. Я выразил соболезнования. Наконец светский разговор иссяк, и Гай вежливо осведомился о цели моего визита.

— У меня намечается один грандиозный проект.

— М-м-м?

— Новое судно. Парусное, но совершенно необычное. Гай, оно произведет сенсацию. Это будет классная яхта для прогулок. Я думаю, во всей Галактике нет ничего подобного.

Он поднял брови.

— Парусная яхта, Кев? Но они давно устарели!

— «Легкая леди» — необычный парусник. Она начинает новое поколение. К примеру, что вы считаете главным недостатком парусных лодок?

— Их никто не хочет покупать.

— Главная проблема в том, что они слишком медленно плавают. Но «Легкая леди» не такая; по скоростным качествам это чуть ли не буер. Вот посмотрите… — Я взял со стола карандаш и планшет и сделал несколько набросков. Обычная парусная лодка тормозится трением корпуса о воду, и эту помеху не преодолеть, разве что в маленьких яхтах, когда парус работает, как крыло. — Гай Оппенгеймер тупо смотрел на меня. — Ну, знаете, когда лодка мчится по ветру, едва касаясь поверхности. Но большое судно так плыть не может. Оно слишком тяжелое, чтобы работать, как планер, и тут приходится уменьшать трение другими способами — в основном за счет обводов.

Говоря это, я следил за лицом управляющего, но оно ничего не выражало. Я продолжил:

— И все равно проблема трения остается. Но не для «Легкой леди». Когда она идет под парусами, трение корпуса о воду не существует.

— Очень рад это услышать, Кев.

— Идею мне подсказал зерновой конвейер в Инчтауне. Понимаете, это желоб — длинная наклонная металлическая пластина. В ней миллионы крошечных отверстий. Сверху кидают мешки, из отверстий под давлением подается воздух, мешки скользят по тонкой воздушной пленке и съезжают к грузовикам при очень небольшом наклоне.

— И вы можете использовать этот принцип в лодках?

— Вот именно, Гай. У «Легкой леди» двойной корпус, и во внешнем проколоты миллионы крошечных отверстий, выпускающих воздух. Давление между корпусами поддерживает небольшой насос. Таким образом, на поверхности лодки держится тонкая воздушная пленка, и вода практически не касается корпуса. Трения почти нет. Действующая модель помчалась, как ветер.

— Так «Легкая леди» еще не плавала?

— Еще нет, Гай. Я планирую церемонию спуска на следующей неделе надеюсь, в субботу. Я нанял Морта Баркера — помните его? — для рекламной кампании. Он думает, что сможет заполучить репортеров из телегазеты. Это большое событие для Риверсайда, Гай. Если я получу много заказов, то смогу расширить дело, нанять больше работников. Мастерская превратится в завод. Это будет третья отрасль производства, помимо фермерства и рыбной ловли; с ней наша община окончательно утвердится. Что скажете, Гай?

Управляющий посмотрел на экран на столе. До меня вдруг дошло, что он всего лишь посредник, что мое бахвальство переправлено в некий центральный компьютер, который, пока я разглагольствовал, занимался лихорадочными подсчетами, отмечая с дьявольской точностью все мои уловки.

— Я не совсем понимаю, какое отношение имеет к этому Банк Вселенной, Кев, — сказал Гай.

— Мне нужна небольшая ссуда, чтобы продержаться, — пробормотал я.

Он вздохнул, бросил взгляд на экран и посмотрел на меня печально и устало. Похоже, из Оппенгеймера вытекла вся энергия. Он снял очки и потер глаза.

— Какая жалость, что вы не предложили это в прошлом году, Кев, — начал он. — Или хотя бы в прошлом месяце. Да, в прошлом месяце я бы обслужил вас без проблем. Но сегодня… При всей неопределенности… Черт, Кев, посмотрите на это с точки зрения банка. В пятницу референдум. В субботу, как знать — Хедерингтон может запросто конфисковать мастерскую. Вы меня понимаете?

— Мне немного нужно, Гай.

Он пристально посмотрел на меня, как бы оценивая мою искренность.

— Вот что я предлагаю. У меня есть идея, Кев. Придется отстаивать ее перед директорами, по думаю, что смогу заставить их взглянуть на дело с вашей позиции. Вы продолжаете работу, устраиваете церемонию спуска, рекламу и так далее — а в следующем месяце приходите ко мне и показываете книгу заказов. Я думаю, что добьюсь суммы, равной двадцати пяти процентам стоимости всех твердых заказов. Таким образом, вы получите финансы для расширения дела.

Таким образом проклятый банк ничем не рисковал в случае провала затеи.

— Не могу сказать, что мне нравятся ваши методы поддержки местной промышленности, Гай.

— Враждебность вам не поможет, Кев.

— Да провалитесь вы вместе с вашим паршивым банком! — огрызнулся я и выбежал, чувствуя себя уничтоженным.

По правде говоря, спуск яхты пришелся на неудачное время. Поселок думал только о референдуме. По идее, мне тоже полагалось думать о референдуме, тем более что я присутствовал на первой стадии переговоров, но, с другой стороны, я все равно ни на что не мог повлиять. Вся Аркадия отправится в пятницу голосовать, и теперь от меня ничего не зависит.

На следующий день после моего неудачного визита в банк ко мне явился Мортимор Баркер с мрачным выражением на широкой физиономии. «Легкая леди» уже стояла в эллинге.

— Телегазеты не будет, — выложил он без предисловий.

— Какого черта? Ты же сказал, что договорился с ними, Морт.

— Да вроде договорился. — Он с пыхтением влез по трапу и втиснул свою тушу в кубрик, вытирая лоб. — Они меня заверили, что все будет нормально, что они всегда рады разрекламировать местные события. А теперь говорят, что, мол, камеры понадобились в другом месте. Я пытался вытянуть из их парня правду, но ничего не добился. Он сказал, что не имеет права разглашать намеченные места съемок.

— Почему, черт возьми?

— Не расстраивайся, Кев. Мы все заснимем трехмерными камерами, и я разошлю запись всем, кому надо.

— У меня кончаются деньги, — сказал я. — Если я не заполучу полную книгу заказов, то к концу года обанкрочусь. Морт, мне очень нужен успех.

— Можешь заплатить мне, когда продашь первую яхту.

Вот за что я люблю Мортимора Баркера! Пусть он пустозвон, зато щедрый.

— Спасибо, — пробормотал я. — Э… Что ты запланировал для церемонии? Помнится, у тебя родилась такая мощная идея — чтоб на носу сидела девушка в бикини, когда яхта заскользит вниз… Может, Джейн Суиндон согласится?

— Ты что, совсем? — Морт уставился на меня, как на ненормального. — Все дело вместе с ней, как топор, пойдет ко дну.

— Но она вроде… довольно симпатичная, а?

— Она слишком строгая, слишком аскетичная и слишком замужняя. Кевин, у тебя не баржа, а яхта для развлекательных прогулок, и на нее надо посадить легкомысленную девицу, которая должна выглядеть так, будто предлагает себя вместе с яхтой. А у Джейн Суиндон всегда такой вид, будто она предлагает чай со льдом. Видишь ли, Кев, лучше всего продается секс. Помни об этом и не ошибешься.

— Знаешь, Морт, если бы здесь имелись девушки для развлечения, я бы об этом знал. Риверсайд — маленький поселок, и приходится довольствоваться тем, что здесь есть.

— Это моя проблема. Кстати, девушку я уже нашел. Взял напрокат в одном агентстве.

— Одного из тех ангелочков с регаты? — заинтересованно спросил я.

— Да нет же, черт возьми. Они совершенно не подходят. Нет — я раздобыл настоящую девушку для веселья, пальчики оближешь. Рядом с ней мне хочется стать моложе. И стройнее.

— Сколько же она стоит? — Я встревожился.

— Не бери в голову. Я приплюсую ее к счету. Ты, главное, смотри, чтобы твоя яхта не потонула ко всем чертям! — Он с усилием встал, спустился по трапу, устроился в своем пижонском автомобиле на воздушной подушке и с негромким урчанием умчался в сторону Инчтауна — крупная рыба в нашем маленьком озере.

А я вернулся к отделочным работам. Привинчивая к палубе нержавеющие детали и накладывая последний слой лака, я размышлял об этой девице. Я признался себе, что мысли о ней вызывают некоторое приятное волнение. Нечасто доводится нанимать настоящую девушку для развлечения.

Последние два дня перед референдумом весь Риверсайд бурлил. Фракции устраивали митинги. Наши интересы оказались совершенно разными, и миф о поселковой солидарности развеялся как дым. Ни о каком единстве в столь сложном вопросе не могло быть и речи.

В четверг телегазета в специальном выпуске сообщила о выводах комитета, выбранного на конференции. Как и ожидалось, комитет встал на сторону договора. Казалось, результат референдума уже известен — и пользу большинства, хотя, возможно, в ущерб отдельным жителям.

Больше всего я жалел Кли-о-По, нашего инопланетянина. Он владел прекрасным стадом молочных аркоров, причем все свое богатство скопил упорным тяжелым трудом. На заработанные деньги он купил кое-какую технику; с помощью своих многочисленных детей расчистил землю. Таким количеством отпрысков паи; ящер обзавелся каким-то бесполым способом, о котором мне никогда не хотелось его расспрашивать и который еще меньше хотелось увидеть.

Стренг однажды сказал:

— Кли-о-По сошло бы с рук убийство. Он мог бы съесть одного из детей, а взамен произвести другого, и никто ничего бы не заметил. Разве это не доказывает, как бессмысленны наши социальные принципы, правда, Кевин?

Так вот теперь над Кли нависла угроза. Он два года все деньги вкладывал в хозяйство, сделал запущенную ферму Блэкстоуна конкурентоспособной — и, тем самым, лакомым куском для «Хедерингтон Организейшн». Кли не питал никаких иллюзий на этот счет — его собственность отнимут в первую очередь.

К нашему позору, нашлись люди, говорившие об этом со злорадством: мол, пусть теперь поживет в обычном жилище.

Утром в день референдума я встретил его в баре «Клуба» и спросил, как он собирается голосовать.

— Конечно, за договор, — ответил Кли низким голосом, держа в чешуйчатой лапе стакан воды со льдом. — Единственная альтернатива — голодная смерть.

— Ну, тебе-то она не грозит, — заметил я. — Ты на самообеспечении.

Пока я говорил это, в голове против воли мелькнула нарисованная Стренгом отвратительная картина каннибализма.

На кожистой морде показались острые маленькие зубки: вероятно, Кли улыбнулся.

— Странное получилось бы общество, если бы все были на самообеспечении, — сказал он. — Мне нравится в вас, в людях, как раз то, что вы не на самообеспечении. Люди зависят друг от друга — в отличие от моего народа. Мне нравится у вас. Я не всегда ладил со своими; они прозвали меня стадным. Я надеюсь, что со временем смогу смешаться с людьми так же, как ты, Кев…

«Клуб» продолжал заполняться. Стренг и Алисия Дежарден обсуждали с Джейн Суиндон гонки. Появился Том Минти со своими дружками Биллом Йонгом и Джимом Спарком. Они заказали колу и добавили в нее по порции «Иммунола». Старый Джед Спарк, как всегда, взирал на это с непреклонной суровостью. Уилл Джексон сидел в одиночестве — прямой, словно загипсованный, — и его тяжелый взгляд блуждал по бару в поисках девушки, на которую можно поглазеть. На заднем плане суетилась миссис Эрншоу, готовившая выставку разного самодельного хлама, в котором я разглядел отпечатанную частным порядком брошюрку Вернона Трейла «Мы, Пионеры».

Это было обычное полуденное сборище, разве что споры громче да голоса резче. Джон Толбот, наполняя стаканы, все время нервно хихикал.

Кабина для голосования — вообще-то это был маленький переоборудованный вертолет — должна была открыться через час. Все то и дело поглядывали в окно, из которого открывался вид на усеянный куполами склон и причал, где торчал вертолетик, похожий на красного жука, а по сторонам его стояли два охранников в форме, с лазерными пистолетами. Власти намеревались обеспечить в Риверсайде торжество демократии.

К столику подошел Стренг; он улыбнулся Кли и подсел к нам. Следом за ним подплыла Алисия Дежарден — в последнее время это часто случалось. Разговор зашел о катерах, потому что все суеверно избегали упоминаний о голосовании. Вдруг около двери возникло какое-то волнение.

Сбив по пути стул, в бар ворвалась жена Стренга. Она остановилась возле нас с горящими глазами и дергающимся лицом. Похоже, назревала семейная сцена. Я плохо их переношу, поэтому приподнялся, намереваясь слинять куда подальше, но обнаружил, что прижат другими стульями.

— Я тебя жду дома уже целый час! — заявила Хейзл Стренг мужу скандальным тоном.

Все взгляды устремились на нас; я съежился на стуле и перехватил взгляд Джейн Суиндон с другого конца зала. Она состроила мне гримасу.

— Ты же видишь, я пью с друзьями, дорогая, — ответил Стренг. Присоединяйся к нам.

— Еще чего! Да что ты о себе возомнил? Сидишь здесь и пьешь… с этой…

Она кивнула в сторону Алисии Дежарден, ее губы дрожали.

— Садись, дорогая. Алисия, не освободишь ли место для моей жены?

Алисия вскочила и побежала в дамскую комнату. Хейзл Стренг смотрела ей вслед со слезами на глазах.

— Ни за что, — пробормотала она.

— А я говорю — садись, — приказал Стренг. Он взял Хейзл за запястье медленно, почти небрежно, но я увидел, как побелела кожа в том месте, где он стиснул руку. Ее лицо напряглось от боли, и ей поневоле пришлось опуститься на стул рядом с мужем.

— Нормальный женский инстинкт — защита дома, — как ни в чем не бывало объяснил нам Стренг. — Моей жене показалось, что Алисия угрожает нашему очагу, так что ее вспышка вполне естественна. Надеюсь, вы извините ее. Кевин, кажется, ты говорил о предстоящем спуске?..

И мы поддерживали неловкий разговор до начала голосования.

Результаты объявили в субботу днем. В полдень «Клуб» снова был набит битком, и подписчиков телегазеты окружили желающие посмотреть на халяву. Все вглядывались в крошечные экранчики. Нам показали огромный зал со столами, за которыми десятки служащих вводили в счетные машины данные голосования.

Тут же стояли и наблюдали за ходом дел представители «Хедерингтон Организейшн» и Всеаркадийского Совета. Причем первым вся процедура, должно быть, казалась ужасно примитивной; они привыкли к более совершенной технике, когда голосующие вставляют в аппарат карточку и нажимают кнопки, а в центральном компьютере в это время накапливаются данные. У нас же на Аркадии все делается по старинке.

Наконец объявили, что подсчет закончен, и служащие заблокировали машины от возможного пересчета. Листы распечаток передали на возвышение председателю счетной комиссии. Я увидел Алтею Гант — грозную, как туча. Она нависла над плечом председателя, желая первой увидеть результат.

Алтея Гант улыбнулась.

Затем распечатку передали премьеру. Он потянулся к микрофону — бледный, постаревший и беспомощный.

— Народ Аркадии, — начал он, — мы приняли предложение «Хедерингтон Организейшн». Голоса, поданные «за», составили…

Остальное заглушили радостные возгласы.

В «Клубе» особого веселья не отмечалось. Полюбопытствовав еще несколько минут, все начали расходиться. Я тоже засунул пластинку приемника в карман и вышел в ясный день.

К этому времени репортаж о голосовании уже закончился и на экране появился космопорт.

Из грузовых челноков выезжали огромные сельскохозяйственные машины. Казалось, они ждали лишь результатов референдума, чтобы с грохотом двинуться на камеры, как стадо слонов. Их, наверное, были сотни.

6

Первая неделя властвования «Хедерингтон Организейшн» над планетой Аркадия вроде бы разрядила обстановку. Сначала два-три дня вообще ничего не происходило, если не считать прибытия запоздавшего рыбного грузовика. Заканчивая отделку «Легкой леди», я наблюдал, как Верной Трейл руководит на причале погрузкой замороженной рыбы, и почти физически ощутил, что напряжение спадает. В то же утро траулеры снялись с якорей и вновь поплыли вниз по Дельте.

Во вторник в поселке нежданно-негаданно появился незнакомец. Я наткнулся на него в «Клубе», где он разговаривал с Чилем Каа.

— Синклер Синглтон, — представился он.

Я сразу заметил, что наш обычно недоверчивый к чужакам Каа поставил этому парню выпивку, и вскоре понял почему.

Синглтон оказался одним из самых приятных людей, каких я когда-либо встречал. Мы подружились прямо мгновенно, несмотря на неловкость, возникшую, когда он сообщил, что является местным представителем Организации. Он нисколько не походил на бюрократа. Бар начал заполняться, и на Синглтона обрушился град вопросов, причем даже на самые глупые он отвечал вежливо и доброжелательно.

Самый сложный момент наступил, когда Синглтон стал вручать хедерингтоновские удостоверения личности — но даже эту рискованную операцию он провел успешно.

— Это что еще за чертовщина? — спросил Уилл Джексон, подозрительно разглядывая маленькую пластиковую карточку со своим именем и каким-то номером.

Синглтон улыбнулся, продолжая раздавать документы. Он уже запомнил наши имена.

— Эти карточки облегчат вам жизнь, — объяснил он. — По-моему, вне Организации на них больше всего походят кредитные карточки. Мы используем их вместо денег — так гораздо проще. Во всех магазинах на Аркадии установят кассовые машины. Когда вы что-нибудь покупаете, то просто вставляете карточку в машину, продавец набирает наименование и цену покупки на клавиатуре, вы забираете карточку и уходите. Ваш счет будет вестись в Центральном отделении Банка Вселенной. Короче, вы можете забыть, к чертям, о наличности, а в конце каждого месяца будете получать полный перечень покупок.

— Организация тоже его получит, — заметил Ральф Стренг.

Но в целом миссия Синглтона прошла гладко, и все вздохнули с облегчением. Мы поняли, что теперь он будет главным в поселке, хотя прямо речь об этом не заходила.

Наши заработки, по-видимому, теперь тоже начислялись напрямую в Банке Вселенной, а обычные банкноты вообще больше не попадали в руки, поскольку банк отозвал всю наличность и объявил, что отныне она не является законным средством платежей.

В тот же день Синглтон получил сведения о наших назначениях на работу. Он созвал собрание и зачитал список в приятном неформальном стиле, отвечая на вопросы и давая пояснения по ходу дела.

— Кевин Монкриф, — дошел до меня. — Я вижу, Кев, что вы распределены на постройку судов. Это значит, что вы, как и большинство людей в поселке, продолжаете заниматься своим делом. Я сообщил Организации, что на конец недели у вас намечено важное испытание, и вам разрешили сохранить прибыль — или, разумеется, понести потери — еще в течение месяца, а уж потом вас переведут на стандартную шкалу оплаты. Неплохо, а?

Дела оказались гораздо лучше, чем я ожидал. Это означало, что если испытание пройдет успешно и поступят заказы, я, возможно, отложу деньжат, прежде чем попасть в лапы Организации. И, в любом случае, они не собирались отбирать мой бизнес — это уж точно. Мне разрешалось вести его за счет прибыли, а через пять лет распоряжаться накопленным капиталом.

Я оказался в лучшем положении, чем многие. Примерно двадцати колонистам предписали очистить большой участок к востоку от фермы Кли-о-По. У нашего инопланетянина дрогнули пеки, когда он услышал, что Организация собирается хозяйничать прямо у него под боком. Хоть бы землю у пего по крайней мере не отчуждали — пока…

Я жарил мясо аркоровы с грибами и мелко нарезанной картошкой — я все еще сохраняю земные вкусы, во всяком случае не решаюсь самостоятельно готовить более экзотические блюда, — когда за окном послышался шум машины, и звук хлопнувшей шикарной дверцы возвестил о прибытии Баркера. Я поспешно глотнул скотча, снял сковородку с плиты, выглянул в окно и успел увидеть две макушки.

Первая принадлежала Баркеру — за ней виднелась толстая шея, стиснутая воротничком.

Вторая была макушкой блондинки — долгожданной девушки для развлечений.

Я бросил взгляд в зеркало, посокрушался, что у меня вечно такой вид, будто я нуждаюсь в бритье и выпивке, и открыл дверь.

В мой скромный дом шагнула совершенно невероятная красавица, за ней маячила громоздкая фигура Баркера.

— Сюзанна Линкольн — Кевин Монкриф, — лаконично представил нас Баркер. — Кев, неужели я чую мясо? Это хорошо. Черт, да ты тут вроде выпиваешь. А как же мы?

— Привет, Сюзанна, — просипел я, ощущая себя на грани сердечного приступа.

— Кевин… Как у вас здесь мило. Все такое корабельное.

Я лихорадочно огляделся и увидел кучу вещей, которых раньше не замечал, всевозможное барахло из мастерской, оказавшееся в комнате: я забыл вынести промасленный мешок со скобами в углу, поршень на каминной полке, якорь под столом.

— Господи, — пробормотал я, поежился и снова посмотрел на Сюзанну.

У нее были абсолютно фантастические глаза — глубокие синие озера, и я смотрел и смотрел в них, забыв, какой бардак у меня в доме, забыв обо всем на свете, желая только смотреть в эти глаза…

— Кто-то собирается влюбиться с первого взгляда, — провозгласил Баркер, — а я собираюсь выпить. Черт побери, я вел машину от самого Инчтауна…

Она была облачена в легкое голубое платьице с полупрозрачной белой оборочкой вокруг шеи. Золотистые волосы спускались до плеч. Мне трудно было бы дать точное описание, потому что ее окружала эмоциональная дымка, затуманивающая мои глаза. Она посмотрела на меня ответным долгим взглядом и улыбнулась самыми краешками губ.

— Ладно, черт с вами, — проворчал Баркер. — Я сам себе налью.

Откуда-то издалека донеслось звяканье стекла о стекло.

— Налей и мне, Мортимор, — попросила Сюзанна.

Чары разрушились; мы пили, разговаривали, и я пытался притворяться, что ничего не случилось, что мы — три самых обычных человека, обсуждающих деловое соглашение. Я рассказал Сюзанне о мастерской, о поселке и об истории Риверсайда — насколько я ее знал — и немного пришел в себя. Однако Мортимор Баркер периодически насмешливо поглядывал на меня, а Сюзанна старалась не слишком часто встречаться со мной взглядом.

После того как мы поели, Баркер сказал:

— Сюзанна может переодеться в твоей спальне. О'кей?

Я взглянул на нее и снова потерял дар речи. Наконец я произнес:

— Я вас видел раньше. Не так давно — в поезде от Инчтауна. Я ехал на конференцию.

— Да. Наверно, это была я. Хотя я вас не видела.

— Я сидел сзади.

Разговор получался какой-то идиотский.

— Прекратите, Бога ради! — Баркер нетерпеливо ходил из угла в угол. Через час церемония. Мы должны подготовиться. Сюзанне нужно переодеться. Он подошел к окну и посмотрел на причал. — Народ уже собрался. — Он распахнул дверь спальни; к счастью, кровать я застелил. — Мисс Линкольн, заходите, переодевайтесь.

Сюзанна взяла сумку и исчезла.

Баркер налил себе еще и спросил:

— Что скажешь, Кев?

Он пытливо посмотрел на меня, на массивных губах блуждала раздражающая полуулыбка.

— Я не уверен, что она подходит для такой работы, — неожиданно для себя выпалил я.

Он удивился.

— Ты что, рехнулся? Да любой мужик будет сходить с ума по ней! А заодно и по твоей идиотской яхте.

Я попытался сформулировать свои сомнения.

— Ты сказал, что мы продадим яхту с помощью секса. Но я не уверен, что подумал именно о сексе, когда впервые взглянул на нее. В ней есть что-то… Что-то нежное, понимаешь, Морт? Мне кажется, что если там будет она, яхту, возможно, никто и не заметит.

— Ах, вот оно что! — Баркер вздохнул с облегчением. — Ты меня напугал, Кев. Твоя беда в том, что ты последнее время слишком редко общаешься с женщинами. Тебе кажется, что ты влюбился в эту девицу. Выбрось из головы. Поверь мне, дружище, все заметят твою яхту.

Но он успокоил меня ненадолго. Прошло несколько минут, и Сюзанна появилась на пороге спальни в бикини, лиф которого еле удерживался на полной груди. Не знаю, почему на меня так действует вид девушки в купальнике посреди обычной комнаты. То ли имеет значение контраст между пляжным костюмом и интерьером, то ли влияет какой-нибудь притаившийся во мне порочный фетишизм, который может объяснить только сексопатолог. Как бы то ни было, это было прекрасное зрелище. Я стоял вытаращив глаза, пока наконец не понял — а поняв, ужасно смутился, — что она не может двинуться, потому что я загородил проход…

Потом мы оказались в эллинге. Суетились операторы, выполняя указания Баркера. Меня несколько раз запечатлели рядом с яхтой, пока Сюзанна осваивалась на борту. Пришла Джейн Суиндон с бутылкой шампанского, чтобы разбить ее о нос корабля.

— Кев, я не успела тебя поблагодарить, — сказала она. — Для меня это действительно большая честь.

Довольный, я улыбнулся ей.

— Я выбирал между тобой и миссис Эрншоу, но почувствовал, что она начнет предлагать вино из одуванчиков, так что работа досталась тебе. Кстати, где Марк?

Джейн посерьезнела.

— Поехал убеждать Организацию отказаться от сбора планктона. Он сильно этим обеспокоен, Кев.

— Давай забудем сегодня о делах, ладно? После первого рейса мы выпьем на борту. На этот случай я загрузил на «Легкую леди» скотч.

Джейн снопа улыбнулась.

— По-моему, я вам не нужна. — Она указала на палубу, где Сюзанна отдыхала в перерыве между съемками. — Кто она? Впервые вижу такое очаровательное создание. Честно говоря, я рада, что Марка здесь нет.

— Не понимаю, что женщины могут находить друг в друге, — рассмеялся я. — Джейн, чем она тебя прельстила? Не могу поверить, что тебя влечет к этой красотке так же, как меня.

— Кевин Монкриф, ты никого не обманешь, — невозмутимо ответила Джейн. Кончай придуриваться и не обижай девушку. Ты прекрасно знаешь, что это не какая-нибудь безмозглая секс-бомба. Я видела, какими глазами ты смотрел на нее — и как она смотрела на тебя. Нечего изображать ретивого арбыка лучше познакомься с ней как следует, и я чувствую, что ты об этом не пожалеешь.

У Джейн в глазах появились гневные искорки, а я уже знал, что ее лучше не сердить.

— Извини, — сказал я, а потом решил выложить все начистоту и добавил: Знаешь, Джейн, мы с ней знакомы всего два часа. Я просто никак не поверю, что это не сон, и до смерти боюсь, что она исчезнет.

— Вы с ней чуть ли не целый день будете на яхте вдвоем. За вами будут следить камеры, но разговаривать вы можете. Постарайся по крайней мере вести себя нормально. Без наглых взглядов и дурацких шуток! Говори с ней, как со мной.

Тут появился Баркер, выдал свой набор банальностей и был встречен насмешливыми возгласами скептически настроенной толпы. Потом он передал микрофон Джейн. Зеваки поутихли: все-таки Джейн в поселке любят. Лучшего кандидата я бы не мог найти.

Она говорила очень хорошо. Нарисовала мой образ — отличного парня, очень ценного для общины, — но при этом не сгущала красок, чтобы смешки не начались вновь. Кратко коснулась нынешнего положения в поселке, отпустила пару шуток, действительно вызвавших смех, а потом перешла к сути.

— Нарекаю эту яхту «Легкой леди» и желаю удачи всем, кто поплывет на ней!

С этими словами она бросила бутылку и — ведь это Джейн Суиндон! — с первого раза разбила ее о нос; нам не пришлось томиться в смущенном ожидании, глядя, как бутылка раскачивается и ударяется во второй раз, в третий и так далее. Я осторожно поцеловал Джейн в щеку и вскочил на палубу, а «Легкая леди» тронулась с места. Толпа разразилась нестройными приветствиями. Траулеры посигналили сиренами.

Мы плавно заскользили по эллингу. Сюзанна смотала канат. Нас вынесло на середину Дельты.

Мы двигались к морю в сиянии дня. Мимо проплывали высокие лесистые берега. На ветках виднелись задремавшие на солнце мохнатики. Показалась Якорная Заводь — глубокий омут на месте обрушившегося берега. Здесь, под обрывом, во время Передающего Эффекта однажды собрался весь поселок, порабощенный Разумом.

Сразу за Якорной Заводью Дельта расширилась, и я собрался поднять паруса; до сих пор мы шли на маленьком вспомогательном двигателе, который одновременно приводил в движение насос для нагнетания воздуха в корпус.

Даже при нынешней малой скорости сказывался эффект воздушной пленки, облегающей корпус. Яхта шла необычайно легко, оставляя за кормой гладкую воду.

Я хотел попросить Сюзанну подержать штурвал, пока я буду поднимать паруса, но так и не успел выяснить у нее, каков ее яхтсменский опыт. С момента отплытия из Риверсайда мы почти не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Сейчас она сидела на крыше каюты, глядя на деревья.

Ветер дул сзади.

— Подержишь штурвал, хорошо? — сказал я как можно непринужденнее. Пора нам немножко походить под парусами.

Она осторожно поднялась и начала пробираться ко мне, держась за поручень; при этом она нагнулась вперед, и я получил возможность любоваться ее грудями.

Я протянул руку и помог Сюзанне спуститься в кубрик.

За нами в кильватере следовал, блестя линзами объективов, катер телевизионщиков. На носу у него как украшение нависала над водой огромная фигура Морта Баркера. Я оглянулся на Сюзанну.

— У них есть направленные микрофоны?

— Не думаю. А ты что, собрался сделать мне предложение?

— Я… э-э… Я об этом не думал.

Я поперхнулся и отвел взгляд, чтобы не смотреть в ее синие-синие глаза.

На берегу липучка схватила и потащила, как анемон, в свою утробу какую-то маленькую зверюшку. Дрожащими руками я распутал веревки и кое-как поднял грот и кливер, а Сюзанна продемонстрировала свою полную компетентность, безупречно поймав ветер.

С попутным ветром мы помчались очень быстро; Сюзанна, опережая меня, отключила двигатель.

— Ты, оказывается, не в первый раз это делаешь, — сказал я, спускаясь в кубрик, после того, как она искусно поправила парус, полностью используя ветер.

Сюзанна вдруг перестала улыбаться.

— Тогда все было по-другому, — сказала она негромко, и я понял, что она имеет в виду не различия в конструкциях. — Ты что-то говорил о выпивке внизу?

Я взял у нее штурвал.

— Буфет по правому борту. Налей мне скотч с имбирем — большую порцию.

Она направилась в каюту, обернулась перед тем, как спуститься по трапу, и неожиданно задорно подмигнула.

«Легкая леди» мчалась вниз по Дельте, насос с тихим урчанием поддерживал давление в корпусе. Мы шли быстро — очень быстро, — но все же не так хорошо, как я ожидал. Я установил паруса наивыгоднейшим образом, подумал, не развернуть ли спинакер, но решил, что для первого плавания это слишком рискованно.

Я решил, что у яхты все же слишком широкие обводы и большое водоизмещение ограничивает скорость — ведь даже при самом гладком скольжении судно должно иметь дело все с тем же объемом жидкости. В общем-то я знал это и раньше, но максимальная скорость оказалась ниже, чем я ожидал.

Я начал обдумывать будущую конструкцию. Это будет катамаран. Поплавки сделаю узкие и длинные. На двух поплавках катамаран все равно очень устойчив, даже если они узкие. Таким образом, проблема водоизмещения будет решена. Насос установим в каюте посередине, а поплавки подсоединим к нему гибкими шлангами. Кстати, двойной корпус не понадобится, так что появляется возможность уменьшить массу. Просто поплавки надо сделать воздухонепроницаемыми… не считая тысяч дырочек ниже ватерлинии.

Черт возьми, это же совсем не сложно. Такую конструкцию можно построить за считанные недели.

Вернулась Сюзанна с бокалами скотча.

Я оглянулся. Мы порядочно оторвались от катера телевизионщиков. Я увидел, как Баркер помахал нам ручищей, похожей на окорок, потом сделал знак рулевому, и они развернулись. Пока что съемка закончилась. Нас еще должны были снять при возвращении, но теперь мы могли заняться более серьезным делом — проверить, какова яхта в управлении.

Мы прошли между двумя скалами у выхода в океан; остроконечные, черные, они высоко поднимались по обе стороны реки. Началась зыбь, но и по морю «Легкая леди» пошла хорошо. Слева виднелись буйки, отмечавшие границы рыбных загонов Марка Суиндона. Неподалеку от нас разрезали воду чернужьи плавники; эти твари кормились в потоке рядом с устьем.

Мне нужно было сблизиться с Сюзанной. Если я не смогу этого сделать, она вернется в Премьер-сити и никогда не вспомнит обо мне. Наша встреча останется для нее обычной служебной командировкой. Девушка тихонько сидела в противоположном углу кокпита, глядя на берег за моей спиной.

— Ты работаешь в Премьер-сити?

— В основном. Я не так давно на Аркадии — всего несколько недель.

— И как тебе нравится Аркадия? — задал я идиотский вопрос.

Интересно, почему считается неприличным обсуждать, нравится ли тебе особа противоположного пола?

Она замялась.

— Кажется, я прилетела в самую заваруху. Честно говоря, Кевин, я еще не определилась. Спроси через месяц.

Я сказал, глядя в море:

— Через месяц тебя здесь не будет. А мне вряд ли представится случай съездить в Премьер-сити.

Она вдруг улыбнулась мне и переменила позу, прислонившись спиной к стенке каюты. Мои глаза непроизвольно проследили за движением ее груди под почти несуществующим бикини. Потом я взглянул ей в лицо, и снова нахлынувшие чувства затуманили мое зрение. Сюзанна сидела посреди озера света, сияя на солнце, как включенная лампа.

— Возможно, это тебе не понадобится, — сказала она.

— Что?

— В агентстве сказали, что у них намечается для меня работа в Риверсайде… — Она замялась. — Для Организации. Если все получится, мне предстоит прожить здесь несколько месяцев.

— Какая работа?

— Не знаю. Еще ничего не решено. По их словам, это зависит от многих факторов.

— А ты хочешь получить эту работу?

— Да.

Мимо нас пролетела, лениво махая огромными крыльями, птица-бульдозер. Она низко свесила голову, собирая на лету широким клювом планктон. Я боялся Сюзанны, боялся ее пронзительной женственности, перед которой оказался совершенно беззащитным. Я чувствовал, что все происходит слишком бурно, слишком резко, что долго такое счастье не продлится.

Но, оказывается, она могла остаться здесь. Оказывается, у нас появлялась возможность для нормального общения. Выходит, передо мной открывались другие пути для выражения своих чувств, кроме немедленного изнасилования.

— Я бы хотел, чтобы ты пожила в Риверсайде, — сказал я.

Сюзанна подняла брови.

— Ну, Кевин, неужели это все, на что ты способен? Это не тот Монкриф, которого я представляла себе со слов Морта Баркера.

Значит, мерзавец Баркер расписал ей меня как отчаянного распутника… Рыбные загоны оказались уже совсем близко от нашего левого борта. Несколько плавников разрезало воду неподалеку: привлеченные запахом и видом такого количества подневольных толстиков, чернуги рыскали вокруг, но не могли проникнуть в загоны сквозь сети.

— А что я могу сказать? — беспомощно пробормотал я. — Дьявол! Сюзанна, по-моему, ты самая…

Проклятый двигатель чихнул и заглох. Я зарычал в отчаянии и поднял смотровой люк. Сюзанна, посмеиваясь, взялась за штурвал, а я полез прощупывать кабели и разъемы, проверил, в конце концов, горючее и обнаружил, что его нет.

— Фи, Монкриф, как неоригинально. Почему ты не поставил микрореактор? Их, кажется, можно не заправлять много месяцев?

— Больно жирно ставить сюда реактор, — рассеянно ответил я, стараясь разобраться в ситуации. Я заправил бак два дня назад и включал двигатель только во время короткого испытательного прогона. Наверное, в баке течь. Яхта должна побегать под парусами.

— Не очень-то она сейчас бежит.

Сюзанна сказала правду. Без смазывающей воздушной пленки «Легкая леди» уныло шлепала по волнам и двигалась гораздо хуже, чем я ожидал.

— Пора поворачивать, — сказал я. — Мы далековато заплыли.

Не успела Сюзанна спуститься с бокалами в каюту, как вдруг ее лицо снова появилось над ступеньками.

— Эй, Кев, помнишь, ты рассказывал мне про дырочки в корпусе? Так вот, тебе не приходило в голову, что если через них не будет выходить воздух, то войдет вода?

Облако заслонило солнце, усилился неожиданно прохладный ветер, я почувствовал, что яхта у меня под ногами накренилась.

— В полости корпуса еще достаточно давления, чтобы не впускать воду.

— Тогда откуда жидкость в каюте? Она мне по колено, Кев.

Сюзанна вылезла наверх.

Я заглянул вниз, в маленькую каюту. Вода уже покрыла койки и поднималась у меня на глазах.

«Легкая леди» тонула.

— Кев, а где тут у тебя спасательная шлюпка? — спокойно спросила Сюзанна.

— Э… У нас ее нет. Я… В общем, я сэкономил. У меня кончились деньги. Но есть спасательные жилеты.

Я перегнулся через борт и поглядел в воду. Мимо проплывала чернуга; она посмотрела на меня с холодным интересом, раскрыв пасть. Я почувствовал, что начинаю дрожать, и поспешно выпрямился.

— Кев! Берегись!

Что-то с размаху ударило меня в висок, в голове сверкнула ослепительная вспышка, и я увидел, что ко мне приближается палуба.

Это было последнее, что я запомнил.

Потом подо мной оказалось что-то жесткое. Я лежал на животе и болезненно кашлял, мучительно напрягая грудь; легкие и глотку жгло как огнем. Чьи-то руки грубо потащили меня и перевернули на спину. Я лежал на берегу, глядя в пасмурное небо. С возвращением сознания появилась боль в голове. Волны боли все усиливались, пока не стало казаться, что голова вот-вот расколется на куски. Чья-то тень встряла между мной и небом; на лицо упали мокрые волосы.

— Ну, я вижу, тебе лучше, Монкриф.

В словах звучало знакомое подтрунивание, но голос дрожал.

Я осторожно сел. Герои и чемпионы-тяжеловесы после удара по голове мгновенно приходят в себя, по Кевин Монкриф не принадлежит к их числу. Я дернул себя за шевелюру и вскрикнул, однако это потребовало таких усилий, что тут же умолк.

Я огляделся. Мы сидели на узкой полоске берега под утесами; передо мной колыхалось море, разлинованное в клетку рыбными загонами, но не было никаких признаков «Легкой леди».

— Она утонула, Кев. Мне ужасно жаль.

— Как, черт возьми, мы оказались на берегу?

— Ну… В общем, я тебя спасла.

— Господи. — Я посмотрел на Сюзанну. Она стояла на коленях рядом со мной, мокрая и милая. Но голова моя слишком болела, и я не мог сосредоточиться. — А чернуги? — спросил я. — Они плавали вокруг.

— Я повернула к рыбным загонам. «Легкая леди» еще немного продержалась на плаву, и я как раз успела к ближайшему. Потом я тащила тебя из одного загона в другой. Труднее всего было перетаскивать тебя через сети.

— Сюзанна, я люблю тебя.

Она как будто смутилась, но сказала:

— Мужчины часто влюбляются в своих нянек. Скоро тебе станет лучше. Давай-ка подумаем, как отсюда выбраться.

По крайней мере, нам не приходилось опасаться прилива. Противодействующее притяжение шести аркадийских лун большую часть времени уравновешивает само себя — за исключением периода Передающего Эффекта.

Я огляделся. К югу берег переходил в нагромождение скал. Фонтаны брызг рассыпались у подножия утесов. К северу тянулась, насколько хватало глаз, непрерывная полоса песка, но не было видно никакого пути наверх. В крайнем случае, можно было двигаться потихоньку, хотя к вечеру в поселке начнут беспокоиться и пошлют на поиски траулеры. Непосредственная опасность нам не угрожала.

— Посмотри, — сказала Сюзанна.

Неподалеку со скалы свешивались тросы. Среди кучи осыпавшихся камней стоял маленький сарай. На фоне неба выделялась тонкая стрела крана. Я встал, охая от боли, подошел к ближайшему тросу и потянул за него. Поднялась примитивная платформа.

Это оказался самодельный подъемник Марка Суиндона для заброски грузов на берег.

— До поселка несколько километров по хребту, — сказал я Сюзанне. — Если хочешь, можем пойти — здесь запросто можно подняться на утес. Или подождем спасателей, хотя рискуем совсем замерзнуть.

— Кев, одна из моих особенностей, о которых ты пока не знаешь, состоит в том, что я терпеть не могу ждать. Вперед — и никаких гвоздей!

К поселку мы подходили, уже вконец обессилев. Я не мог себе представить, как пойду по главной улице на виду у всех — мокрый, потрепанный и разбитый. Поэтому я отвел Сюзанну к Суиндонам. Марк еще не вернулся, но мы застали Джейн. Я рассказал ей, что случилось.

— Кев, мне ужасно жаль.

— А я еще только начинаю жалеть, — признался я. — Совсем недавно я чертовски радовался, что остался жив. Но когда я увидел поселок и мастерскую, меня как ударило. Понимаешь, «Легкая леди» не застрахована. У меня не хватало денег, и я решил рискнуть.

На мне была одежда Марка, а Сюзанне Джейн одолжила юбку и свитер. Джейн миниатюрнее Сюзанны, но даже зрелище необыкновенно привлекательной девушки в слишком тесной одежде не могло развеять мое уныние — как не смог этого сделать и весьма кстати поданный Джейн скотч.

Сюзанна тихонько спросила:

— Насколько все плохо, Кев?

— Наверное, меня можно назвать банкротом.

Не успел я сделать это печальное признание, как открылась дверь и вошел Марк, с любопытством посмотрев на нас.

— Налей мне чего-нибудь, дорогая. У меня был паршивый день. Они все-таки запускают своих механических китов. Я не смог их отговорить.

— Господи, — простонала Джейн. — Неужели это еще не все?

— Не все. Поселок бунтует. Ты что, еще ничего не слышала? И не смотрела сегодня телегазету? Там показали, как прилетают хедерингтоновцы — сотнями. Прошел слух, что они займут все руководящие должности. Как бы то ни было, рабочих мест почти не прибавится. Новая техника — вся на автоматике.

— Это не новость, — сказала Джейн. — А из-за чего все-таки переполох в поселке?

— Скорее всего, из-за зарплаты. Говорят, что Организация, мол, предложила высокие ставки, чтобы заманить сюда людей. Дескать, новенькие будут работать бок о бок с нашими, а получать гораздо больше. Лично я этому не верю, но колонисты ничего не хотят слушать.

— И что же они надумали?

— Эти несчастные идиоты объявили забастовку, — вздохнул Марк.

7

По общему признанию, первое собрание забастовщиков явилось, в некотором роде, триумфом Риверсайда. Хотя очевидный лидер и не определился потенциальные лидеры заняли выжидательную позицию, — стачечников вполне достойно представляли Чиль Каа как выразитель интересов малоимущих и Эзра Блейк как выразитель интересов состоятельных лиц. Организацию на первых порах представлял Синклер Синглтон.

— Я совершенно уверен, что вскоре мы сможем устранить недоразумения, с любезной улыбкой обратился он к делегатам от забастовщиков.

— Хорошо, — сказал Каа. — Для начала объясните-ка мне, что я буду делать со своим траулером, когда прибудут морские комбайны?

Улыбка Синглтона стала еще шире.

— Мы, кажется, собрались не по поводу рыбной ловли. Как я понимаю, нам предстоит обсудить вопрос иммиграции.

— Мы хотим знать, причем немедленно, какие земли собирается захватить Организация! — прорычал Блейк.

— Но я не думал… — Руки Синглтона беспорядочно задвигались; он быстро записал что-то в блокноте — скорее, чтобы занять пальцы, чем по необходимости.

— Теперь, когда планета кишит новенькими, должна быть гарантия минимальной зарплаты, — выпалил Каа. — В первую очередь, следует позаботиться о коренных жителях. У нас должна быть работа!

— Вы имели работу до вчерашнего дня, — спокойно заметил Синглтон. — Но вы прекратили работу. Право, мистер Каа, вы не можете ожидать платы, если не хотите работать.

— Не хотим работать? — возмутился Каа. — Но мы же хотим. Мы же из-за этого бастуем!

— Бастуете?

— Черт возьми, вы прекрасно слышали, что я сказал!

Синглтон озадаченно посмотрел на него.

— Простите, Чиль, — сказал он. — Я здесь недавно. Я всего лишь представитель Организации. Я родом с планеты Мэрилин, а глагол «бастовать», видимо, имеет значение, которого я не понимаю. Может быть, вы объясните, и я посмотрю, чем мы можем вам помочь.

Он говорил серьезно. Я, чтобы не засмеяться, вытащил носовой платок, приложил ко рту и отчаянно закашлялся. Каа остолбенело уставился на Синглтона, а Блейк издал недоверчивый рык.

Энрико Бателли поспешно объяснил:

— Бастовать означает отказываться от работы, чтобы добиться выполнения своих требований. Обычно таким способом рабочие останавливают производство, и начальству приходится идти на уступки.

— Но я не вижу, каким образом это приложимо к Риверсайду, — растерянно произнес Синглтон. — Если вы откажетесь работать, Организация попросту пришлет людей, которые работать будут. По-моему, это логичный шаг. Я совершенно не понимаю, чего вы этим добьетесь.

— Не понимаешь, умник? — Лицо Каа от гнева пошло пятнами. — Ну, тогда для начала послушай, что будет, если Организация пошлет сюда своих людей. Они наткнутся на наш пикет, понял? Разрази меня гром, мы никого не пропустим!

Синглтон вздохнул.

— Тогда, возможно, Организация найдет другой регион. Это большая планета. Как бы то ни было, я благодарю вас за изложение ваших взглядов и немедленно доложу в Премьер-сити. Надеюсь, все разрешится благополучно для вас. Или я должен сказать: для нас? Я здесь пробыл всего несколько дней, но… мне нравится Риверсайд. Я желаю этому месту процветания.

Он вел себя обезоруживающе, этот Синклер Синглтон. Он спокойно выслушивал старые жалобы: уровень зарплаты, отсутствие обеспечения больных и престарелых, автоматизация, конфискация земель…

Наконец встала миссис Эрншоу.

— Нам, — заявила она, — пора поставить вопрос об отделении от Организации. Мы, риверсайдцы, можем прожить сами!

Все переглянулись, и у нас возникло ощущение, что старушка говорит дело. Послышался одобрительный гул.

— Но, — с обескураженным видом произнес Синглтон, — каким образом вы можете отделиться, если Организация купила всю планету?

Как и следовало ожидать, в ответ кто-то выкрикнул:

— Но не народ!

Не знаю, кто это кричал, да и какая разница. Всегда найдется дурак, для которого красноречие дороже смысла.

И, как опять-таки следовало ожидать, этот выкрик вызвал восторженный рев…

Впоследствии, в более спокойной атмосфере «Клуба», Ральф Стренг сказал:

— На самом деле Организация, конечно, купила народ. Какой смысл это отрицать? Они купили нас, и дешево — тут уж ничего не поделаешь.

— Я слышала, что вы сказали! — Над нами грозно нависла миссис Эрншоу. А теперь позвольте мне возразить вам, доктор Стренг. Меня никто не купит, и это относится ко всем Потомкам пионеров. Мы обсудили этот вопрос и намереваемся составить декларацию независимости Риверсайда. Впрочем, я не жду, что вы или ваш малодушный приятель Монкриф ее подпишете, однако есть много людей, которые это сделают. У нас немало отважных сердец, будьте уверены!

Стренг посмотрел на нее, изображая изумление.

— А я-то думал, что Потомки — это ансамбль фольклорных танцев.

Лицо миссис Эрншоу омрачилось еще сильнее.

— Идиотское замечание такого сорта я ждала от мистера Монкрифа, а не от образованного человека вроде вас! — Неожиданно она взглянула на меня. — И нечего так по-дурацки ухмыляться! Не думайте, Монкриф, что я не слышала, как вы называете Потомков за глаза! Эти хулиганские шуточки на наш счет, циничное гоготанье за спиной! Я вам скажу: хорошо, что кто-то пока еще осознает истинные ценности. Потомки посвятили себя сохранению лучшего, что есть в нашей жизни — в том числе и свободы личности!

Публика улыбалась. Старушка выставила нас на всеобщее обозрение.

Ральф Стренг нарочито медленно поднялся и поставил стакан на стол. Смешки умолкли.

— Миссис Эрншоу, — начал он, — ни мистер Монкриф, ни я никогда не оспаривали права Потомков пионеров разгуливать по улицам в каком угодно виде — хотя, возможно, и находили это отвратительным. Так будьте любезны, даруйте нам свободу считать вас сборищем гороховых шутов!

Эта речь вызвала такое широкое одобрение, что миссис Эрншоу покраснела и отошла. Она заметила Вернона Трейла, вполголоса что-то обсудила с ним и удалилась. Трейл залпом допил свой виноградный сок, дернув кадыком, и поспешил за ней.

— Не будем обманывать себя, — заметил Стренг. — Организация только-только захватила власть, а многие уже поддерживают взгляды миссис Эрншоу. Если бы она сумела выразить эти взгляды в более убедительной форме, на ее сторону встал бы весь поселок.

Я собрался заявить, что даже дикие аркоровы не перетянут меня на сторону миссис Эрншоу, но тут открылась дверь и в белом брючном костюме с голубой отделкой вошла Сюзанна. Мое сердце замерло. Она увидела меня, улыбнулась и села рядом. Глядя на нее во все глаза, я поинтересовался, где она была весь день, хорошо ли спала, не простудилась ли после вчерашнего купания…

Она посмотрела на меня синими, широко открытыми глазами и заверила, что все в порядке, только…

— Ты забыл спросить об одной вещи.

— Какой?

— Монкриф, скупердяй, ты не спросил, чего бы мне хотелось выпить! ответила она, и глаза ее снова смеялись надо мной.

Я узнал степень серьезности своего финансового краха в среду в районе полудня, когда Марк Суиндон вскарабкался на палубу траулера Перса Уолтерса и стянул с лица маску.

— Она там, Кев, — сообщил он. — Я не успел хорошо разглядеть ее поблизости крутились чернуги. Но она повреждена.

Траулер покачивался на волнах, в полуклюзе скрежетала якорная цепь.

— Что, сильно? — спросил я.

— В корпусе дыра фута в четыре. Яхта лежит на камнях — в этом месте настоящие скалы.

Я представил себе, как «Легкая леди» будет медленно разламываться на куски; мне хотелось завыть. Сюзанна сочувственно посмотрела на меня.

— Мне очень жаль, Кев.

— Так ты думаешь, ничего сделать нельзя? — спросил я Марка.

— Можно было бы ее поднять, — медленно произнес он. — Но стоимость будет совершенно несоразмерная.

Я посмотрел на них: Марка Суиндона и Джейн, Сюзанну, Перса.

— Эта яхта меня разорила, — пробормотал я. — Можно было ограничиться строительством скиттеров, но мне казалось, что нам не повредит некоторое разнообразие. Идея хорошая, я знаю. Все получилось. «Легкая леди» шла быстрее всех парусников в истории. Я взял патенты, по макушку залез в долги.

Морские валы накатывали с востока и лениво ударяли в подножия скал, взлетая фонтанами брызг. Мяучки танцевали над волнами, всасывая острыми клювиками планктон; их трепещущие крылышки казались бледными пятнами.

— Черт, даже не представляю, что теперь делать, — признался я.

Сюзанна взяла меня за руку, Перс завел двигатель и поднял якорь. Траулер «Арктур» содрогнулся и двинулся назад к Дельте.

— Если бы я, как и все, стал служащим Организации, ничего страшного в этой истории не было бы, — вырвалось у меня. — Организация взяла бы убытки на себя. Но я думал, что скоро разбогатею.

— Хватит терзаться, Монкриф, — сказала Сюзанна.

Я с изумлением заметил, что ее глаза подозрительно блестят, и сжал ее руку. Она прикусила губу и с подчеркнутым интересом принялась разглядывать проплывающие мимо берега.

Траулер подошел к причалу, Перс пришвартовался, и мы сошли на берег. Притихший поселок прочерчивали пустые лепты улиц. Я заметил, что Джейн забеспокоилась.

— Что-то никого не видно, — озабоченно сказала она.

Так, наверно, выглядел Риверсайд во время Передающего Эффекта, когда Разум заманил жителей к Якорной Заводи… Потом я услышал шаги и быстро обернулся.

К нам подошел Вернон Трейл.

— Все отправились за хребет, — сообщил он. — Прошел слух, что приезжают бронтомехи. Бог знает, что они натворят.

— Возьмем мой автомобиль, — решил Марк. Перс остался с Трейлом, остальные забрались в машину. За гребнем, когда деревья уступили место широкой долине, Марк затормозил.

Сверкая на солнце, на шоссе из Инчтауна выстроились цепочкой гигантские, шириной во всю дорогу, машины. Их было штук двадцать, и каждая по крайней мере в десять раз больше среднего грузовика. Первая остановилась у поворота к ферме Кли-о-По. Здесь собралась толпа. Пока мы спускались с холма, головной бронтомех начал маневрировать, пытаясь развернуться и съехать с шоссе. Толпа хлынула к нему.

Марк остановил машину неподалеку, и мы вылезли. Человек двести колонистов топталось у развилки; еще столько же сидело на травянистых склонах в качестве зрителей. Носились с криками дети, создавая атмосферу почти праздничную — но не совсем. Чиль Каа и миссис Эрншоу ожесточенно спорили о чем-то с хедерингтоновцами, от имени которых, оказывается, выступал Синглтон.

— И скажите своим людям, чтобы они убирались обратно в Премьер-сити! кричал Каа. — Вы не пересечете наши границы!

Передний бронтомех умудрился сложить вдвое свое членистое тело и с ревом сполз с дороги, намереваясь, очевидно, перебраться через кювет и поехать напрямик по полю. Группа колонистов поспешила встать у него на пути. Гигантская машина зашипела пневматическими тормозами и остановилась, покачиваясь на необъятных покрышках.

Появился Ральф Стренг во главе небольшой группы.

— Вы рискуете, — предупредил он нас. — На месте Синглтона я бы включил автопилоты и запустил машины. Никто не встанет на дороге у автомата.

— Слушай, на чьей ты стороне? — спросил Уилл Джексон.

Стренг смерил старика холодным взглядом.

— Я только называю варианты, чтобы ты и другие могли принять решение. Я — доктор и не хочу кровавой бойни.

— Умрем, но не позволим Организации перепахать нашу землю! — прокричал Уилл.

— Выходит, ты еще больший дурак, чем кажешься, — парировал Стренг и повернулся к взбешенному оппоненту спиной.

Я прошел вперед — к главной арене борьбы. Колонистам противостояло около шестидесяти хедерингтоновцев. На них были одинаковые серые рабочие комбинезоны, да и сами они, на мой взгляд, здорово походили друг на друга. Пока Синглтон и Каа спорили, они помалкивали, настороженно глядя на нас.

— Мы, — увещевал Синглтон, — собираемся начать обработку правительственной земли, мистер Каа, и не задеваем ферму Кли-о-По. Мы пашем севернее.

— Черт побери, вы знаете, что дело не в этом! Мы отказались обрабатывать эту землю, а вы привозите рабочих со стороны. Это нарушает этику трудовых отношений. Эй, вы! — прокричал Каа безмолвному воинству Организации. — Неужели вам нет дела до ваших собратьев? О чем, черт побери, вы думаете?

Пролетела бутылка и со звоном разбилась о ближайший бронтомех, облив его фонтаном пены. Из кабины вылез водитель и молча встал рядом со своими товарищами.

Голос рядом со мной сказал: «Черт!», под мой локоть проделась рука, и ко мне прислонилась Сюзанна…

— …поэтому, — продолжал Синглтон, — мы установили машины на автоматический режим. Я велел своим людям сделать это, так как уверен, что колонисты не совершат самоубийства. Я знаю, что вам хочется назвать меня убийцей, Чиль, но я не убийца. У меня есть долг перед Организацией и Аркадией. Жизненно важно, чтобы земля давала урожай. Примерно через тридцать секунд этот бронтомех поедет, за ним последуют остальные, и ничего нельзя будет сделать, если не залезть в кабину и не отключить управление. Поэтом, прошу вас, скажите своим людям, чтобы не ложились у них на дороге.

Собственно, колонисты уже и так вскакивали и спешили убраться из-под колес гигантской машины.

С душераздирающим скрежетом бронтомех тронулся с места, его колеса перекатились через кювет, как через лужицу, и он загромыхал по долине на восток.

Каа, побелевший от гнева, размахивал кулаками перед Синглтоном.

— Сматываемся, — сказал я Сюзанне и потянул ее прочь.

Уже начинались отдельные стычки, и толпа двинулась вперед.

— Пора проучить этих мерзавцев! — кричал Каа.

Он прижал Синглтона к дереву и яростно молотил его. Один удар пришелся в живот, и Синглтон скорчился.

Бронтомехи с механической точностью катили за своим лидером через кустарник. Земля дрожала от их тяжелого хода.

— Вернитесь, трусы, и сражайтесь за ваш поселок!

У нас на пути выросла миссис Эрншоу, ее бульдожье лицо дрожало от гнева. Рядом появился Стренг. Он сухо сказал:

— Я буду сражаться на вашей стороне, миссис Эрншоу.

— Бог свидетель, ловлю вас на слове, доктор!

Это единственный случай на моей памяти, когда я видел смущенного Стренга. Он тупо смотрел, как старушка прошла вперед, остановилась перед растерянным хедерингтоновцем и двинула его кулаком в живот. Парень только моргнул. Она неожиданно влепила ему звучную оплеуху, и он зашатался, будучи при этом сантиметров на десять выше миссис Эрншоу и довольно грузного сложения.

— Уйдем отсюда, — тихонько сказала Сюзанна.

Последний бронтомех повернул и, грузно переваливаясь, уехал в долину. Шершавый гравий шоссе усеяли потерявшие сознание люди. Один человек приподнялся на локте, закашлялся и его вырвало. Глаз у него заплыл, а из глубокой раны на лбу текла кровь. В этот момент его ударили ногой прямо в лицо, он упал на спину и больше не двигался.

Дерущиеся разбились на отдельные группы. Выбираясь с поля боя, мы встретили Джейн и Марка: они оттаскивали Билла Йонга от бесчувственного тела, которое он нещадно пинал.

— Что происходит? — спросил Марк.

Йонг отправился искать кому бы еще врезать, но оказалось, что битва неожиданно кончилась. Чиль Каа отступил от распростертого, истекающего кровью Синглтона.

— Теперь будут знать, кто здесь главный, — провозгласил он, воинственно оглядываясь. Колонисты собрались вокруг него, поздравляя друг друга. Миссис Эрншоу тяжелой поступью вновь устремилась к нам.

— Неплохо мы поработали, — похвалилась она.

Повсюду лежали окровавленные тела. Люди вставали на четвереньки, поднимались, пошатываясь, ощупывали свои раны и молча собирались в кучки. Они осматривали своих еще неподвижных товарищей, подкладывая свернутую одежду под голову тем, кто не мог подняться. Время от времени они поглядывали в нашу сторону. Их лица не выражали ни гнева, ни страха…

— Я думаю, доктор Стренг, теперь мы знаем, кто на чьей стороне, продолжила миссис Эрншоу. — Что-то я не видела, чтобы вы или ваши друзья сражались за будущее Риверсайда.

Стренг молчал. Рядом стояло человек двадцать, не участвовавших в побоище, и я все еще не знал, правильно ли мы поступили.

— Вот они! — раздался крик Уилла Джексона. — Вот мерзавцы, которые боялись помочь своим!

Этому демагогу в его возрасте ничто не грозило.

Победоносная толпа отреагировала и начала окружать нас…

Достаточно было одного слова.

Их было чуть ли не двести, и вряд ли все они сражались с шестьюдесятью хедерингтоновцами — но суть заключалась в том, что они дрались там, а мы стояли здесь, в стороне, и им хотелось еще одной победы. Первая досталась слишком легко. Слишком легко…

— Стоп, ни шагу дальше, — скомандовал Стренг, выходя вперед. И все остановились, словно он нацелил на них ружье.

— Хорошо! Ты будешь первым, Стренг, — бросил Чиль Каа на ходу. Затем, обнаружив, что рядом с ним никого нет, он остановился и воззвал: — За мной! Покажем этим трусам, что мы о них думаем!

— Каа, я сказал: ни шагу дальше, — повторил Стренг.

Он шагнул вперед и встал перед рыбаком. Они были примерно одного роста, но Стренг значительно шире. Я заметил, что Каа начал нервно сжимать кулаки.

— Я хочу знать, почему ты струсил! — выпалил он.

— Ты думаешь, я боюсь драться один на один? — усмехнулся Стренг.

Каа едва заметно отступил.

— Но ведь ты прятался!

— Ты в этом уверен, Каа?.

— Тогда… Тогда почему не помогал нам? Что, если бы они нас побили?

Стренг медленно покачал головой.

— Не думаю. Нет, Каа, не думаю. — Он окинул взглядом толпу. — Я хочу задать вам один вопрос, чтобы доказать спою правоту. Эй, вы! Все, кого ударил хедерингтоновец, поднимите руку!

В толпе переминались, глядя друг на друга с возрастающей неуверенностью. Не поднялась ни одна рука. Стренг медленно улыбнулся.

— То-то, — сказал он. — А теперь послушайте меня. Вы набросились на шестьдесят младенцев, которые психологически не способны защищаться. Вот что вы сделали. Каа, ты это называешь победой?

— О чем ты говоришь, черт подери?

— Об аморфах, Каа! — Стренг указал на сотрудников Организации; те продолжали отряхиваться и тесниться вокруг лежащих товарищей. — Эти существа — не люди. Это аморфы с планеты Мэрилин! Организация часто использует их. Они послушны и безобидны. Они не дерутся, Каа. Они не могут. Их единственная цель в жизни — нравиться окружающим. А вы, люди, их избили.

Вот почему, прибыв к нам в субботу, Алтея Гант, обнаружила поселок в состоянии покаяния и внутреннего раздрая. Таинственная группировка Свободолюбивых граждан ушла в подполье, Потомки пионеров репетировали майский хоровод, а миссис Эрншоу экспериментировала с яичной темперой. Никто не хотел вспоминать о битве на инчтаунской дороге. Даже в нашем кружке трудно было говорить о кошмарной сцене избиения беззащитных инопланетян.

Высказался один лишь Стренг.

— Организация нашла наилучший способ приструнить поселок, — заявил он.

Это прозвучало так, словно Ральф предполагал, что Организация предвидела битву и ее результаты. Но мы не спросили, как он пришел к столь циничным выводам. Возможно, мы боялись, что он окажется прав…

Алтея Гант появилась в «Клубе» в полдень. Встречавший ее комитет состоял из Джейн Суиндон, Ральфа Стренга и меня; прочие колонисты утекли из «Клуба», когда до них дошел слух о ее прибытии.

— Мне что, объявлен бойкот? — поинтересовалась она, озирая пустой зал.

— Поселок — в состоянии брожения, мисс Гант, — сухо сказал Стренг. — Я уверен, что лично против вас никто ничего не имеет.

Последовала более или менее вежливая беседа, в ходе которой Алтея Гант вновь упомянула о желании Организации привлечь на планету свежие силы вначале для замещения тех, кто улетел, а затем — в рамках программы расширения. «На Аркадии ожидается бум», — подытожила она. Под конец вошла Сюзанна, превосходно выглядевшая, и села за наш столик.

— Кстати, — невзначай бросила Алтея Гант, — где профессор Суиндон?

— Он в рыбных загонах, — ответила Джейн. — Но я не уверена, что он хочет с вами встретиться, так как он не согласен с планами Организации насчет планктона.

— Это все бабушкины сказки про морских чудовищ. — Алтея Гант слегка улыбнулась. — Вот что я вам скажу, миссис. Суиндон. Пока аркадяне не забудут о своих страхах перед океаном, нам ни за что не привлечь сюда новых иммигрантов. Если половина планеты так боится собственного моря, что готова улететь куда подальше, сторонние наблюдатели в конце концов решат, что для этого и впрямь есть основания.

Ее холодный взгляд обратился на Стренга.

— Скажите мне, доктор, вы боитесь океана?

— Нет, конечно.

— Тогда вас заинтересует наш проект. Мы планируем рекламную кампанию против нелепых страхов.

— Какую же? — спросил я.

Она откинулась на спинку и отпила джин, обводя нас оценивающим взглядом. Готовилось что-то важное. Решительным жестом Алтея Гант поставила стакан на столик.

— Мы намечаем одиночное кругосветное плавание на яхте по Аркадийскому океану.

Сейчас мне уже трудно точно вспомнить, как я отнесся тогда к этому предложению. Кажется, вначале я встретил его скептически, еще не зная, как оно изменит жизнь всех нас. Я считал, что человек, отправляющийся в одиночку под парусами вокруг света, никому ничего не докажет — разве что самому себе.

Однако потом до меня стало доходить, что Организация может устроить трансляцию на весь Сектор. При их жестком контроле над средствами массовой информации они могли создать интригующее шоу, которое захватит публику. Успех такого мероприятия и вправду развеет — по крайней мере на ближайшие пятьдесят лет — иррациональный ужас перед океаном.

Чем больше я думал, тем больше мне нравился этот замысел. Если не считать одного явного недостатка.

Весь план роковым образом обернется против задумавших его, если яхтсмена сожрет какой-нибудь монстр.

— Риверсайд станет центром проекта, — пообещала Алтея Гант.

Мы проводили ее до церкви, где должно было состояться собрание.

8

Алтея Гант стояла на возвышении позади стола. На столе лежала большая коробка. Ее вынесли из автомобиля на воздушной подушке два колониста.

— …И в результате интенсивной рекламной кампании мы надеемся привлечь иммигрантов. А они нам необходимы, ибо если планета останется малонаселенной, жизненный уровень будет постепенно снижаться. История показывает, что наивысший уровень жизни устанавливается на планетах с большой численностью населения. Фермерство и рыболовство породят всевозможную промышленность. Строительство, легкая индустрия, ремонтные мастерские, обслуживание, туризм и так далее…

Она описала идеальную аграрную планету, и, должен признать, это выглядело заманчиво. Аудитория — по меньшей мере, половина поселка слушала внимательно, хотя не обошлось без недовольных реплик, которые обычно отличают риверсайдские собрания.

Затем Алтея Гант перешла к главному.

— В качестве временной меры мы сочли необходимой срочную помощь.

Она подняла с коробки крышку, сняла стенки, и показался большой кусок странной бесформенной пятнистой массы.

— Оно живое, — прошептал кто-то недалеко от меня. — Я видел, оно пошевелилось.

— Да, — подтвердила мисс Гант. — Это живое существо — аморф с планеты Мэрилин. В настоящий момент оно находится в своем естественном бесформенном состоянии. У него очень интересный защитный механизм. Оказавшись вблизи другого живого существа, оно изменяет форму. Трансформацию претерпевают даже внутренние органы.

Масса на столе двигалась и росла. Поначалу серая и бесформенная, похожая на увеличенный кусок Чукалекова теста, она теперь бледнела и розовела. Выросло нечто вроде пальмового листа, который у нас на глазах вытянулся и превратился в щупальце…

— Эта трансформация достигается благодаря быстрому поглощению воды из атмосферы через стенки клеток тела. Таким образом, аморф способен не только менять форму, но и почти неограниченно расти. На его родной планете очень высокая влажность и обильные дожди, но даже здесь, в этот погожий день, как вы сами видите, аморф увеличивается.

Масса перевалилась через край стола, часть ее стекла на пол. Обе части соединялись быстро утолщавшейся перемычкой. Аудитория встревоженно зашумела. Я увидел, как Кли-о-По обнажил зубы в ухмылке.

— Как я уже сказала, это защитная реакция. Аморф трансформируется в объект, которому любое животное или человек, оказавшиеся поблизости, не смогут причинить вреда. Если аморфа поместить около кобеля, он быстро превратится в суку. Он способен извлечь из мозга пса информацию относительно того, что этот пес хотел бы увидеть, и превратиться именно в такую суку, в любовный идеал, если угодно. Мы называем его «te» или, в переводе с латыни, «ты».

Аморф превратился в колонну выше мисс Гант — розовую с черным наверху и пеструю по всей длине…

— Столкнувшись с человеком, аморф обычно — хотя и не всегда становится лицом противоположного пола, наиболее привлекательным для данного индивидуума. Часто это муж, жена, любовник или любовница. Но иногда собственное «ты» оказывается для человека полной неожиданностью… Аморфы воплощают идеалы. Они отвечают вашим самым сильным желаниям. Однако вы не всегда осознаете свое тайное желание, свое «ты»…

Я вдруг вздрогнул, вызвав у Сюзанны насмешливую улыбку.

— Представляю себе твой идеал, Монкриф, порочная душа, — прошептала она, и я повеселел и улыбнулся в отпет.

Рядом с Алтеей Гант уже стоял мужчина…

Довольно высокий, с невыразительными чертами лица и каштановыми волосами, он выглядел, в общем, довольно приятно. Улыбнувшись нам, он взял мисс Гант за руку. На нем была какая-то неопределенная одежда серых тонов.

— Привет, колонисты, — сказал он.

Аудитория издала несколько нервных смешков.

Мисс Гант продолжила:

— Только что я обнажила перед вами свои самые сокровенные чувства. Это создание является моим идеалом мужчины, о котором я сама могла бы и не знать. Фактически он представляет собой сочетание двух моих старых знакомых, каждый из которых возмутился бы, если бы узнал в нем себя. Но я узнаю их в нем. Он добр, вежлив, никогда не обидит ни единой живой души и — я это признаю — с готовностью подчиняется мне. — В аудитории послышались нагловатые смешки. — Я могу продублировать его много раз, просто подержав нескольких аморфов поблизости от себя.

— Зачем Организация привезла на нашу планету эту гадость? — прокричал кто-то.

На него тут же зашикали, но было очевидно, что многие встревожились.

Алтея Гант слегка улыбнулась.

— Могу заверить вас, что их присутствие — лишь временная мера, чтобы помочь Аркадии продержаться, пока не увеличится иммиграция.

Встала миссис Эрншоу.

— Если все, что вы сказали, правда, может, вы объясните, почему аморфы, которых мы встретили на инчтаунской дороге, не изменили свою форму в нечто более приемлемое для нас? Мне, к примеру, не очень нравится ваш идеал мужчины, мисс Гант!

Но Алтея Гант ничуть не смутилась.

— После того как аморфы пробудут некоторое время в конкретном облике, их способность к быстрому изменению уменьшается. Для того чтобы наши аморфы-люди оставались людьми, занимаясь сельским хозяйством, и не превращались, например, в арбыков, мы подвергаем их интенсивному курсу гуманизации. Существа, которых вы видели, называются фиксированными аморфами: они прожили с людьми не одну неделю. Они будут меняться, но так тонко, что вы не заметите. К примеру, кто из вас догадался, что мистер Синглтон не человек? Полная трансформация заняла бы несколько дней, а то и больше. Пребывание их в обществе друг друга оказывает замедляющее действие…

После собрания, в интересах добрых отношений, мы пригласили грозную Алтею Гант к Суиндонам выпить по стаканчику перед отъездом, так чтобы она успела на вечерний инчтаунский. Под влиянием джина она слегка расслабилась.

— Знаете, мы делаем для вас все, что можем, — призналась она.

— Не сомневаюсь, — сказал Том Минти, который зашел освежиться вместе с нами. Тон его был весьма саркастичным.

— Идите к черту, — парировала мисс Гант…

Через несколько дней после ее визита несколько наших получили официальные уведомления о назначении в ее проект.

Мортимор Баркер возглавил рекламную кампанию.

Сюзанна Линкольн отвечала за связи с журналистами, согласуя свою деятельность с Баркером.

Марка Суиндона пригласили консультантом по вопросам морской биологии.

Я получил заказ на постройку яхты.

А Ральф Стренг принял приглашение стать капитаном.

Понятно, что «Хедерингтон Организейшн» сочла идеальным яхтсменом-одиночкой Стренга — невозмутимого, с холодным рассудком и обладающего волей к победе.

Что до меня, то, учитывая свое неизбежное банкротство, я нашел условия Организации весьма приемлемыми. Мне должны были выплатить за судно порядочную сумму, которая, по моим расчетам, могла принести сто процентов прибыли — и тогда я сумел бы рассчитаться со всеми долгами. Финансирование взяла на себя Организация. Мне обещали выплатить половину при сдаче яхты в срок и остальное — после благополучного завершения путешествия. Вдобавок я получал грандиозную бесплатную рекламу. Баркер даже предложил назвать яхту «Аркадянин Монкриф», и Организация пообещала рассмотреть этот вопрос.

Больше всего мне польстило то, что галактическая корпорация доверяла моим способностям, несмотря на мои финансовые затруднения и потерю «Легкой леди».

На следующий день мы с Сюзанной начали работу с расчистки эллинга и уборки мастерской.

— Слушай, — сказала она, пытаясь отдышаться после укладывания вдоль стены бесчисленных жестянок с краской. — Какие размеры будут у этой посудины? — Она смерила взглядом расчищенный бетон. — Бог свидетель, Монкриф, тут ты можешь построить челнок.

— Я думаю, метров десять. Сегодня вечером начинаю чертить. Мы будем чертовски заняты, Сюзанна.

— Неплохой рекламный ход, — заметила она. — Гонка — еще до спуска корабля.

— Знаешь, тебе будет удобнее поселиться здесь же, в центре событий, сказал я. — Я найду для тебя местечко над мастерской.

Она подняла голову и посмотрела на деревянный потолок.

— Если я не ошибаюсь, наверху уже живет один парень по имени Монкриф, известный развратник. Может быть, я выгляжу как глупая куколка… но я изучала географию. Не говоря уже о биологии.

Я посмотрел на дальний берег реки, где извивалась на склоне инчтаунская дорога. По ней быстро спускался автомобиль на воздушной подушке. Его сильно заносило на поворотах, летели фонтаны грязи и гравия.

— Кто-то спешит, — заметил я.

Автомобиль промчался по мосту и притормозил у поворота на крутую главную улицу Риверсайда. Тут водитель увидел нас и не стал поворачивать.

Том Минти распахнул дверцу.

— Залезайте! — крикнул он. — На блэкстоуновской ферме беда.

— А что случилось? — Вслед за Сюзанной я сел в автомобиль и закрыл дверцу.

Минти развернулся, выворачивая руль, и с воем помчался вверх по склону в поселок.

— Захватим старушку миссис Эрншоу и Бателли, — сказал он. — Этого должно хватить… М-да, на этот раз ваши приятели из Организации зашли слишком далеко.

Захватив намеченных Минти пассажиров, перегруженный автомобиль прибыл на блэкстоуновскую ферму. Там мы увидели безутешного Кли-о-По, сидящего на перевернутой тележке в окружении по меньшей мере дюжины своих миниатюрных копий.

— Когда-нибудь я заставлю вас рассказать, как вы породили этих детей, комично суровым тоном возвестил Бателли. — Я подозреваю, что это противно промыслу Божьему.

Кли посмотрел на пастора с выражением, похожим на слабую улыбку.

— Если они оскорбляют чувства вашего преподобия, я немедленно от них избавлюсь.

— Ладно, — выпалила миссис Эрншоу, — что здесь все-таки происходит?

Как бы в ответ из-за угла старой фермы появился Синклер Синглтон. Он оглядывался и махал кому-то рукой. Послышался низкий механический рокот, и выехал бронтомех, который повалил старую изгородь фермы, прочертил широкую полосу скошенной травы и прямо по грязи двинулся дальше.

— Мистер Кли! — воскликнул, выбираясь из машины, Вернон Трейл. — Они распахивают вашу ферму!

— Синглтон! — взревела миссис Эрншоу. — Что означает это беззаконие?

Аморф боязливо приблизился.

— Мы объявили об отчуждении этой фермы, миссис Эрншоу. Все законно, и в свое время Кли-о-По получит ее обратно.

— То есть через пять лет? — возмутилась старушка. — Вам что, мало земли к северу?

— Ваша почва — самая лучшая. Мы пока распахали все вокруг, но, боюсь, мы не можем позволить одному лицу удерживать такие площади в ущерб продуктивности планетного хозяйства. Он недостаточно эффективно использовал эту землю.

— Просто у него временно не хватает рабочих рук, — заступилась миссис Эрншоу.

— Просто наши обормоты не хотели работать на инопланетянина, — с досадой сказал Том Минти. — У Кли не хватало работников еще до волны эмиграции, и даже сейчас деревня не собирается защищать его.

— Вы! — миссис Эрншоу ткнула пальцем в Синглтона, и тот попятился. Как я понимаю, вы тоже инопланетянин. Из этих идиотских аморфов, верно? Вы только притворялись человеком! Что же вы отказываетесь помогать своим?

— Инопланетяне бывают разные, — негромко заметил Кли.

Бронтомех развернулся и загромыхал обратно, оставляя глубокие борозды и валя деревья. Брызнул сок из попавшей под колесо липучки, разлетелись оборванные щупальца. Забегали мохнатики. Они замирали, растерянно моргая от дневного света, и вновь пускались бежать. Над пастью бронтомеха протянулся тонкий карандашик света и поджарил удиравшего зверька.

— Вы разрушаете исторический памятник! — воскликнула миссис Эрншоу, когда бронтомех снопа принялся за изгородь. — Прежний владелец фермы погиб во время Передающего Эффекта, а в дальнейшем эти строения стали свидетелями важных событий, приведших к победе над Разумами!

— Но, миссис Эрншоу, — возразил Синглтон, тщательно подбирая слова, это случилось всего два года назад. Я уверен, что Организация учитывала эти факты при рассмотрении вопроса и что вспашка оказалась важнее.

— Мистер Синглтон, вы — аморф, — не сдавался Минти. — Как я понял, ваш брат ни с кем не ссорится. Вы идете навстречу желаниям окружающих.

Синглтон улыбнулся.

— Поймите, я так долго подвергался воздействию служащих Организации и ее политики, что застрахован от крамольных мыслей.

— Неужели вы не видите, что эта политика порочна? — настаивала миссис Эрншоу.

— Нет. Я знаю, что мы должны производить и что эта ферма производит слишком мало. Я знаю, что, распахивая эту землю, мы действуем на благо всей планеты. Я поступаю правильно, и это единственное, что мне нужно знать.

— Ради бога, Кли! — воззвала миссис Эрншоу в отчаянии. — Что же вы молчите? Ведь это, черт подери, ваша ферма!

— Я согласен с мистером Синглтоном, — ответил инопланетянин. — Он выполняет свой долг. Все мы делаем то, что обязаны делать. Вы, миссис Эрншоу, посчитали своей обязанностью приехать и встать на мою защиту. Другому нравится роль бунтаря. Вернон надеялся найти хоть какой-нибудь повод для самоутверждения. И так далее. У всех у нас свои мотивы. Для меня важнее всего душевное спокойствие… И я достигаю его тяжелой работой. Мне не нужна собственность. Я купил эту ферму только потому, что она удовлетворяла мою потребность в работе.

Пока Кли говорил, его миниатюрные копии смотрели на нас. Некоторые из них беззвучно шевелили ртом, имитируя Кли-о-По с жутковатой синхронностью.

— Поехали отсюда к черту, Том, — проворчала миссис Эрншоу. — Этому дураку ничем не поможешь.

Когда автомобиль тронулся с места, сенсоры бронтомеха развернулись и проследили за нашим отъездом.

Полночи я провел за чертежами нового судна, а оставшуюся половину, уже лежа в постели, видел в полусне кошмары о тех же чертежах. Утром я поднялся обессилевший. Работа допоздна всегда оказывает на меня разрушительное действие. Я потом долго не могу проснуться, настроиться на деловой лад. Приходится сначала посидеть, подумать со стаканом скотча в руке.

К полудню я уже был в Инчтауне и садился в поезд до Премьер-сити. Нельзя было не заметить небольшого улучшения в обслуживании: кошмарную старую жабу в буфете сменила приятная девушка с кудрявыми золотистыми волосами. Мне показалось, что она слишком хороша для продажи кофе и что я ее где-то видел. Я улыбнулся ей, когда она вручила мне чашку, но в ответ девушка выдала обычную вежливую улыбку для незнакомых.

И только вернувшись на место и развернув на откидном столике чертежи, я вспомнил, где видел ее раньше.

Это была одна из девушек-ангелов Морта Баркера на регате.

Несколько недель назад я бы вернулся и завязал разговор о регате, и мы проболтали бы о пустяках остаток пути, и я вышел бы в Премьер-сити, не понимая, зачем потратил время на то, что Ральф Стренг цинично называет «встать на рейде».

Единственная причина, утверждал Стренг, по которой любой мужчина завязывает разговор с любой девушкой — возможность будущей связи. Он считает, что это работа вторичного инстинкта — того, который велит нам продолжать род.

И ведь не исключено, что он прав, мерзавец.

Однако на этот раз данная часть моих жизненных сил ориентировалась на Сюзанну, так что девушка-ангел осталась неатакованной. Вместо этого я до конечной остановки просидел над чертежами.

Премьер-сити изменился. Исчезла атмосфера апатии и упадка. На улицах как будто прибавилось народу, и я заметил много новых витрин. Здания, которые несколько недель назад пустовали, снова приобрели обжитой вид: в них установили кассы, расставили стеллажи, рассортировали и разложили товары.

Я отправился на антигравитационном лифте на верхний этаж «Премьер-сити Газетт». Кабина поднималась плавно и бесшумно, но все равно я, как всегда, почувствовал себя неуютно. Да еще какой-то местный остряк повесил на стене якобы официальное объявление: «Дирекция сожалеет, что не в состоянии нести ответственность за телесные повреждения, полученные пассажирами, не носящими парашютов».

Прочитав этот бред, я нервно улыбнулся и прибег к своей неизменной тактике в лифтах: стойка на полусогнутых. Я рассчитываю, что в этом случае моей грудной клетке не грозит участь оказаться вбитой в таз.

Редактор «Газетт» не был расположен к сотрудничеству.

— Не понимаю, чем я могу вам помочь, мистер Монкриф. Вопрос об освещении кругосветного плавания, если не ошибаюсь, уже решен.

— Э-э… Кеннет, у меня другое дело. С учетом того факта, что плавание будет иметь большое значение для всей планеты и в особенности для ваших публикаций, я полагаю, в наших общих интересах сделать так, чтобы затраты распределились как можно равномернее. Вы согласны?

Я сочинил эту фразу в машине по дороге в Инчтаун и теперь следил за реакцией редактора. Он оглянулся в поисках убежища.

— Конечно, конечно.

— Быть может, ваш журнал заинтересует…

Загудел видеотелефон, и на экране появился человек, который принялся скороговоркой объяснять что-то насчет сроков выпуска. Редактор слушал несколько секунд, потом заслонил ладонью камеру и повернулся ко мне.

— Извините, мистер… э… Монкриф? Знаете, вам стоит попробовать переговорить с «Аркадиан Аркейд». Они, наверное, помогут вам с некоторыми поставками.

Я пошел с туза.

— А «Хедерингтон Организейшн» считает, что сотрудничество между…

Он побил козырем.

— «Газетт» контролируется Организацией, мистер Монкриф. А теперь простите…

Редактор повернулся к видеотелефону.

В «Аркадиан Аркейд» я почувствовал себя немного лучше.

За последние недели огромный супермаркет тоже претерпел реорганизацию, затронувшую в данном случае и название. Огромная красная вывеска на застекленном фасаде гласила: «ХЕДЕРИНГТОН АРКЕЙД». Как бы то ни было, я зашел и, поторговавшись, преуспел в ограблении управляющего на одну упаковку сублимированных, обогащенных протеином фрикаделек. «Один укус, и вы сыты» — согласно надписи на упаковке.

Если в этом путешествии Стренгу суждено встретиться с Создателем, он должен предстать перед ним хорошо упитанным.

Я обошел еще несколько магазинов, но только расстроился. Все в порядке вещей: раз Организация купила Аркадию, она купила и ее составляющие, включая землю, сеть монорельсовых дорог, магазины — все.

Беда в том, что они сделали это чертовски откровенно.

Последней каплей стал визит в «Корабельные товары Джейка» за такелажем. Джейка я не застал, хотя вывеска на скромной двери не сменилась, однако обнаружил юную секретаршу — светловолосую кудрявую красавицу, которая взяла мой заказ, улыбнулась и заверила, что все необходимое будет доставлено в течение двух недель.

У нее была одна странность.

Она казалась близнецом буфетчицы монорельса.

Она была аморфом. Обе они являлись продуктом мечтаний какого-то неизвестного парня. Этот продукт стоял передо мной и притворялся человеком.

Несколько недель назад, на регате…

Воздушная труппа с ангельскими крылышками состояла из аморфов, а мы даже не подозревали. Разве что Мортимор Баркер…

Хотя какая разница?

С тяжелым сердцем, сжимая в руках упаковку обогащенных протеином фрикаделек, я поплелся к станции.

9

Всю неделю я доделывал схемы и чертежи. Сколько мог работал без перерывов, спихивал черновую работу на других, спал когда придется. В понедельник я зашел в контору Организации к Синклеру Синглтону.

— Доброе утро, — радушно приветствовал меня хедерингтоновец. На нем не осталось и следа от побоев, полученных несколько недель назад. Впрочем, если аморфы могут изменять свою форму, почему бы им не обладать способностью избавляться от синяков?

— Я готов завтра приступить к корпусу, — сказал я Синглтону. — Вы не дадите мне нескольких аморфов? На ранних стадиях будет много неквалифицированной работы.

Тут мне пришло в голову, что я ляпнул нечто неуместное. Получилось, что я говорил об аморфах, как о каких-то вьючных животных. Я постарался улыбнуться пошире, дабы загладить неловкость.

Синглтон ничуть не возмутился.

— Сколько вам нужно?

— Пожалуй, хватит четырех.

— Что ж, это можно. Мне, правда, придется уточнить расценки в Премьер-сити, но, наверно, мистер Монкриф, это будет не больше, чем вы платите людям.

Человеку вообще-то трудно мгновенно перестроиться, и я в этом смысле не исключение.

— Что? — вырвалось у меня. — Вот черт, я думал, они у вас бесплатные. На блэкстоуновской ферме их полным-полно. Я думал, они… то есть вы можете размножаться в любой момент.

— Как и вы, мистер Монкриф, — вежливо улыбаясь, ответил Синглтон.

— Ради Бога, поймите меня правильно!

Он все еще улыбался.

— Вы должны понимать, что доставка нас на эту планету потребовала значительных затрат, и Организация хочет получить отдачу от вложенных средств. Мы не можем работать бесплатно, как, впрочем, и люди, простите, мистер Монкриф. Что же касается размножения, то для него нужно… скажем так, определенное желание. Аморф не станет почковаться только для того, чтобы восполнить нехватку рабочей силы. А вы бы стали?

На этот раз я развернулся на сто восемьдесят градусов, собрался с мыслями, обозвал себя мерзавцем и принялся думать, как выйти из положения.

— Извините, — сказал я. — Я мало знаю об аморфах. Может, вы откомандируете четверых ваших работников ко мне, а Организация вычтет их жалованье из моего аванса?

— Конечно, мистер Монкриф.

Аморфы — четверо парней с невыразительной внешностью, одетых в комбинезоны — пришли на следующее утро. Я дал им простые поручения. Они сразу зарекомендовали себя способными учениками и аккуратными исполнителями. Все схватывали на лету — не то что мои помощники-люди.

Вскоре они уже выполняли более сложные работы, причем мне ни разу не пришлось повторять свои объяснения. Более того — хотя они, наверное, никогда не имели дела с судами, им удалось заметить ошибки в моих наспех сделанных эскизах и предотвратить потерю времени и материалов, которая была бы мне обеспечена с обычными рабочими. Они, казалось, нутром чувствовали, что мне нужно.

Впрочем, так оно и было. Они бессознательно улавливали желания в моем разуме. Пусть эти аморфы подверглись «фиксации» и потому не могли внезапно превратиться в мое «ты», но тем не менее моя близость действовала на их защитные механизмы, и они до некоторой степени воплотили мой идеал мастерового.

Каждый день, когда кончалось рабочее время, мои помощники-люди откладывали инструменты и отправлялись домой, а аморфы задерживались сколько нужно — порой не на один час, — чтобы не бросать важные части недоделанными…

— Ты должен устроить выходной, Кев, — часто говорила Сюзанна. — Мы опережаем график.

Однажды она стояла на набережной, глядя вверх на аморфа, работающего на мостках. Низкое солнце золотило ее волосы, очерчивало сквозь тонкую ткань платья крепкое тело.

— По крайней мере, зайди в «Клуб» выпить, — предложила она. — Можем там встретиться с Мортом и обсудить рекламу, если ты обязан работать. А то просто погуляем…

Если в мастерской дела шли успешно, то во всех остальных местах было иначе. Стал часто заходить Ральф Стренг, чтобы посмотреть, как продвигается работа, и мы заметили, что с ним не все в порядке.

Он сделался угрюмым, неразговорчивым и все смотрел, как работают аморфы. Я знал, что он не ладит с женой, которая не хочет отпускать его в плавание.

— Кевин, тебе чертовски повезло, что ты не женат, — заявил он однажды. — Хейзл в последнее время устраивает мне сущий ад.

Честно говоря, приятно было это слышать. Приятно было узнать, что блестящий и самоуверенный Ральф Стренг страдает из-за такой заурядной и унизительной причины, как сварливая жена.

— Это доказывает, что она вас любит, — сказала Сюзанна.

Он покачал головой.

— У нее нет причин любить меня. Наш брак — деловое соглашение. Нет, просто она боится остаться одна. Это эгоистичный страх, и я ей так и сказал, но лучше от этого не стало. Эта дура не понимает простейших вещей. А как же я? Я ведь тоже буду один. Черт возьми, я буду намного более одинок, чем она!

— Ты вызвался добровольно, — заметил я.

— Я вызвался ради денег. Это хорошо для нас обоих.

— Чушь. Ты просто хочешь бросить всем вызов.

Он смотрел на аморфа.

— Знаешь, Кевин, по-моему, тебе не следовало брать на работу этих тварей. В поселке пошли разговоры: мол, ты должен был нанять людей.

— Каким образом? Они же бастуют.

— По-моему, забастовка провалилась. Люди не работают только потому, что нет работы. Кое-кто вернулся на блэкстоуновскую ферму и работает под началом аморфов. Обрати внимание: под их началом. Человек пятьдесят нанялись на стройку глубоководного дока для морских комбайнов около устья. Господи, да где ты был последние недели?

— Строил для тебя катамаран, — раздраженно ответил я. — У меня нет времени на политику.

В тот вечер Сюзанна вытащила меня в «Клуб». Он был полон, и я, в общем, наслаждался — хорошо иногда пару часов повращаться в обществе. Но я заметил некоторую напряженность по отношению к себе. Многие в поселке лишились места и доходов — а я для работы в мастерской нанял аморфов.

К нам подсел Перс Уолтерс. Он, конечно, не злился — не такой это человек.

— Я на время оставляю «Арктур»; ты не можешь поставить его на свой эллинг?

— Конечно. А что ты не рыбачишь?

Он как будто смутился.

— Невыгодно, Кев. Мне платят стандартную зарплату, а траулер изнашивается. Идиотизм! Если его придется чинить, нужно будет пройти через Синглтопа и всю бюрократию. Зачем мне эти хлопоты? И потом, скоро появятся морские комбайны и рыбакам вообще не будет места.

— Не понимаю, — сказал я. — Я думал, Организация намеревается увеличивать население. Вся их реклама строилась на этом. Как же можно поднимать планету, если нет работы?

В это время к нам присоединился Марк Суиндон.

— Подъем, — пояснил он, — подчиняется определенным законам. Постепенно происходят структурные сдвиги: растут города, развивается индустрия услуг. Так было по всей Галактике, так будет и на Аркадии. Сдвиг к урбанизации. Люди покинут места вроде Риверсайда, где останется несколько машин и обслуживающий персонал при них. Большие города станут еще больше.

— Зачем же они говорили о сельской жизни и об Аркадии как житнице Сектора? — спросила Джейн Суиндон.

— Это, — ответил ее муж, — просто красивые слова для привлечения иммигрантов — тех самых иммигрантов, которых сделают бухгалтерами, страховыми агентами и водопроводчиками в Премьер-сити. А сельская местность, свежий воздух, природа, стада и поля пшеницы останутся под присмотром машин.

— Как это грустно, — вздохнула Сюзанна.

— Организация не виновата, — заметил Марк. — Так устроено человеческое общество.

Я оглянулся на человеческое общество, представленное пьющей частью поселка Риверсайд, и мне пришлось признать, что оно не впечатляло.

Том Минти, Билл Йонг и Джим Спарк — навеселе от «Иммунола» — громко смеялись в углу. За соседним столиком, придвинув друг к другу свирепые лица, ожесточенно спорили Джед Спарк и Чиль Каа. Уилл Джексон застыл с каменным лицом, не найдя поблизости молоденькой девушки, на которую можно поглазеть. Миссис Эрншоу выдавала гневные инструкции в видеотелефон, висевший на дальней стене; с экрана смотрело испуганное, нерешительное лицо ее компаньонки мисс Коттер.

Может быть, я устал и несколько пал духом в тот вечер, но мне показалось, что целеустремленности, единства и согласованности у человеческого общества не больше, чем у сессии Всеаркадийского Совета.

Однако следующее утро преподнесло сюрприз. Я помогал аморфу приладить кусок обшивки к одному из поплавков, сгибая лист, пока аморф закручивал винты, когда над моей головой раздался голос Эзры Блейка.

— Эй, Монкриф, — позвал он. — У меня есть для тебя работа.

— Да? — ответил я, никак не ожидая его: со времени регаты мы не разговаривали. — Я как раз сейчас очень занят.

Он проигнорировал мое замечание.

— Это скиттер Пола. Водозаборник поврежден.

— Вот к чему приводит езда по грязи.

— Не думай, что я ему не говорил.

Мы прошли вниз по причалу, и я осмотрел катерок. Пол поставил его на кирпичи и стоял рядом со смущенным видом.

— Ремонт займет не меньше двух часов, — сказал я. — Вы можете подождать до завтра?

— Два часа, — задумчиво пробормотал Эзра Блейк. — Это около шести дюжин яиц по расценкам Организации. Вот что. Ты можешь получать бесплатные яйца и молоко в течение недели. Идет?

— Я не пью молоко, — озадаченно протянул я. — А что случилось с твоей карточкой? У тебя перерасход?

— Перерасход? У меня? — Он покраснел от гнева. — Дьявол! Монкриф, ты что, принимаешь меня за какого-нибудь батрака?

— Послушай, как-то странно, что ты пытаешься расплатиться яйцами.

Эзра посмотрел на меня.

— Ну, конечно. Ты же не был на собрании. Как я не сообразил! В общем, Монкриф, у нас в Риверсайде новая система расчетов. Никто не пользуется карточкой без необходимости. На черта Организации все про нас знать?

— Ты хочешь сказать, что мы докатились до бартера?

— Вот-вот. Это предложила миссис Эрншоу — у нашей старушки мозгов хватает. Раз уж мы все платим по одной и той же идиотской шкале и все товары и услуги оцениваются в стандартных рабочих часах, мы решили, что нашей денежной единицей будет стандартный час, понимаешь? Это первый шаг к независимости, Монкриф.

Мы договорились о цене, и он ушел довольный. Но меня этот случай встревожил. Никакой это, по-моему, не шаг к независимости. Я воспринимал бартерную систему как откат назад.

Дни складывались в недели, и «Аркадянин Монкриф» начал приобретать свои очертания. Поначалу смотреть было особенно не на что, и несколько случайных зевак — которые всегда имелись из-за нехватки в Риверсайде рабочих мест — открыто над нами насмехались. Два узких поплавка и вправду не производили впечатления судна для кругосветного плавания. Они выглядели просто жалко рядом с массивным корпусом «Арктура» — траулера Перса Уолтерса, стоящего рядом.

Однако мы соединили поплавки солидными поперечными балками, а вскоре уже строили просторную каюту. «Аркадянин Монкриф» начал напоминать судно. Однажды утром Мортимор Баркер привез съемочную группу, и они отсняли материал в стиле непотопляемого оптимизма, для чего Стренг героически позировал в недостроенной рубке.

Впоследствии Стренг заявил:

— Эти поперечные балки мне не нравятся.

Мы втиснулись в каюту, и он проверил качество работ — с недавних пор он завел такую привычку, весьма неприятную. Я открыл водонепроницаемый люк, который пел в крошечную носовую каюту, приспособленную для отдыха, и осмотрел поперечную балку. Массивная балка проходила под передней переборкой и была сделана из привозной твердой древесины.

— По-моему, отличные балки, — кратко резюмировал я.

— Но они примут на себя всю нагрузку от волн, — объявил Стренг. — Этот катамаран ни черта не скрепляет, кроме них. Сделай их многослойными.

— Как-то уже поздновато, Ральф, — негромко заметил я.

— Знаешь что? — прогремел он, и мне сразу стало тесно в одной каюте с этим верзилой. — На кон, черт побери, поставлена моя жизнь. Ты установишь многослойные поперечные балки или ищи другого капитана. Я не намерен плыть вокруг света на развалюхе.

Понятно, он нервничал. Понятно, что он нервничал больше любого из нас. Но его претензии могли задержать нас не на один день и выбить из графика.

Однако Ральф уперся. В конце концов я пожал плечами и велел бригадиру начать разборку кабины.

В результате нам пришлось увеличить темп, и я начал терять счет дням. Несколько раз в день являлась Сюзанна и подвергала меня принудительному кормлению кофе и белковыми фрикадельками — у меня развилось извращенное пристрастие к этим долгожующимся комочкам, закупленным в качестве долговременного запаса для Стренга.

Сюзанна рассказывала мне о продолжающемся конфликте между Риверсайдом и Организацией.

— Я начинаю беспокоиться, Кев, — сказала она однажды. — Уже были случаи вандализма.

— Например? — рассеянно спросил я, работая с электрической отверткой.

— Например, зверские изнасилования прекрасных невинных блондинок по имени Сюзанна.

— Ай-ай-ай, — кажется, пробормотал я набитым латунными шурупами ртом. Потом смысл ее слов просочился в мой заполненный фока-штагами, кильсонами и спинакерами мозг. — Что? — вскричал я, чуть не проглотив шуруп.

— Например, в автомобиле Синклера Синглтона заткнули выходные воздушные отверстия, а еще глушили частоту дистанционного управления бронтомехами, ехидно ответила Сюзанна. — Ты что, Монкриф, оглох?

— А известно, кто так развлекается?

— Организации — нет, а в поселке, конечно, все знают. Опять эти, как их, Свободолюбивые граждане.

После таких разговоров я стал на всякий случай выставлять по ночам сторожа. Спонсором проекта выступала Организация, и мне уже приходилось слышать ворчание в свой адрес, так что можно было всего ожидать.

Мы практически ничего не знали о том, что творится в других районах. Как высказался однажды вечером Стренг, когда телегазета находится в руках Организации, а личные поездки стали редки из-за уменьшения доходов, в мире может происходить все что угодно.

— Впрочем, — добавил он, — какого черта нам переживать из-за вещей, на которые мы все равно не можем повлиять? Вся эта мура из телегазеты, всякие новости с другого края Сектора — они не имеют никакого смысла. Они меня не касаются. Важно только то, что влияет на мои решения, и те новости, которые касаются лично меня. Если новость не попадает в эту категорию, я просто не желаю о ней знать.

В тот раз с нами был его преподобие.

— Ральф, — сказал он, — ты ужасный эгоист. Неужели ты, например, не чувствуешь сожаления, услышав о катастрофе космического корабля?

Стренг улыбнулся.

— Какое еще сожаление? Погибшие не имеют ко мне никакого отношения. Вообще, какова цель подобных передач? Огорчить меня? Если так, то, спасибо, не надо. С какой стати средства массовой информации будут диктовать, что я должен чувствовать! Да, Энрико, я эгоист. Но разве плохо, что я беспокоюсь о себе? Мы все это делаем.

— Но лишь ты признаешь это, — улыбнулся Бателли, цитируя одно из высказываний Стренга.

В этой дискуссии вновь мелькнул старый Ральф Стренг, которого мы знали и к которому привыкли. Но он беспокоил меня все больше и больше.

Он повадился приходить в мастерскую, горя желанием помочь, хотя в основном мешал. Чтобы заставить его сидеть спокойно, мы находили какие-нибудь мелкие поручения, на которые он тратил не один час, стремясь все довести до совершенства. Он снимал рубашку и терпеливо шлифовал руль, стараясь достичь идеальной закругленности и гладкости, которые удовлетворили бы в нем некоего внутреннего художника. Обычно гидродинамическая эффективность получаемой формы никого не волновала; она не была решающим фактором.

Но только не для Стренга.

Большой скандал разразился, если не ошибаюсь, в четверг.

— Послушай, Монкриф, мы ни за что не закончим этот идиотский катамаран к сроку! — выкрикнул он, сжимая в руке измочаленную наждачную бумагу. Пот ручьями стекал по его грязному лицу.

— Убирайся отсюда к черту, — огрызнулся я, — и не действуй мне на нервы. Постройка катамарана — не твоя забота.

Он продолжал нарочито спокойно:

— Я все равно собирался сказать тебе, Монкриф, так скажу сейчас. Я всерьез недоволен катамараном. Во-первых, запланированная тобой парусная площадь слишком велика. Я рискую опрокинуться. Нужно или уменьшить ее, или расставить пошире поплавки. Объясни мне, как, по-твоему, я смогу вернуть его в нормальное положение, если он действительно перевернется?

— Побойся Бога, Ральф, ты же знаешь, как ведут себя катамараны. Если они опрокидываются, их уже не поднимешь. Тут ни ты, ни я ничего не сможем поделать.

— И ты так спокойно об этом говоришь? О том, что я обречен из-за выбранной тобой конструкции?

— Когда ты соглашался, ты знал, что поплывешь на катамаране. Постарайся уж как-нибудь не опрокидывать его, только и всего.

— Я хочу, чтобы ты установил на топе мачты антигравитационное устройство, Монкриф. Тогда, если он кувырнется, я смогу поднять его.

— Но мачта уже готова! Для того чтобы она могла нести дополнительную нагрузку, нужно делать новую мачту. Придется перепроектировать всю оснастку! Мы потеряем много времени. Это сумасшествие, Стренг!

— Желание остаться в живых — не сумасшествие, — спокойно сказал он. Это первичный инстинкт. Ни тебе, Монкриф, ни кому другому не удастся меня убить.

После нескольких стаканов скотча в «Клубе» мы с Сюзанной прошлись по главной улице поселка к причалу. Ночь была теплая, но пасмурная; на небе находились три луны, но они спрятались за облаками. Пробираясь с прекрасной девушкой по улицам в непривычной темноте, я чувствовал себя немного заговорщиком.

— Ну как, тебе получше, Монкриф? Алкоголь притупил твои чувства, и ты в состоянии снова жить?

— Проклятье! Мерзавец Стренг меня достал. Наверное, у него свои проблемы.

Когда мы вышли к берегу, Сюзанна заметила:

— Он тебе дорого обошелся. Я бы сказала, около двух тысяч пятисот мозговых клеток.

— Что-что?

— Каждая порция скотча разрушает около пятисот мозговых клеток, Монкриф. Алкоголь — самый вредный из известных человеку наркотиков. Содержимое твоего черепа постепенно превращается в суп. Клетки мозга, видишь ли, никогда не регенерируют.

Мы прошли по мосту; внизу лениво текла вода. Поселок сиял огоньками, еще несколько огоньков виднелось у причала. Я надеялся, что мой часовой не спит. Когда мы вошли в лес, я остановился отлить. Ко мне за дерево долетел неумолимый голос Сюзанны:

— Характерно, что мужчины всегда стараются обдуть что-нибудь, как собаки. У женщин этого инстинкта нет, потому что мы более цивилизованны.

— Или иначе устроены, — сказал я, пытаясь не засмеяться. — Кстати, о статистике. Могу привести один очень полезный факт. Ты слышала, что средний пьющий человек за свою жизнь производит столько мочи, что ею можно наполнить бассейн?

— А какого размера бассейн? — придирчиво спросила она.

— Ну, наверно, семейный. Не очень большой. Как во дворе у Троила.

Мы пошли дальше.

— Надо это запомнить, чтобы никогда не купаться в бассейне Троила, улыбнулась Сюзанна. — Кстати, куда ты меня ведешь?

— Я думал, может, мы пройдемся до Мыса и обратно. Я сегодня настроен прогуляться, а ты?

— Согласна, если твой юмор останется в разумных пределах.

Я стерпел насмешку, и мы побрели вверх по извилистой дороге среди деревьев, пока не вышли на вершину хребта, идущего параллельно Дельте. В долине к северу от нас светились огни.

— Оказывается, не мы одни работаем круглые сутки, — заметил я.

— Чем они там занимаются? — спросила Сюзанна.

— Как чем — вспашкой, севом. Это же Организация. Каждому дню вегетационного периода — наивысшую отдачу! Вот и блэкстоуновскую ферму распахали. Земля там уже расчищена, значит можно получить урожай в этом году.

Мы как раз проходили над старым фермерским домом. Новые светлые алюминиевые сараи сверкали в лучах прожекторов. Несколько человек сновали туда и сюда; слышался отдаленный рокот машин.

В моей руке оказалась рука Сюзанны.

— Это еще что? — брякнул я.

— Это моя рука, Монкриф, и, будь добр, позаботься о пей. Я не та девушка, которая легко отдает свою руку.

Мы стояли над Якорной Заводью.

Я почувствовал, как задрожала Сюзанна, глянув вниз.

— Кев, мне страшно здесь, — проговорила она. — Обними меня. Ты тоже страшненький, но я предпочитаю тебя.

Я обнял ее, прижал к себе, и мы поцеловались. Это было чудесно. Губы у нее были мягкие и женственные, а тело слилось с моим, как деталь, вставшая на свое место.

— Слушай, Сюзанна, — прошептал я, — я люблю тебя, представляешь? Я хочу, чтобы ты всегда была со мной.

— Монкриф, тебе нужен холодный душ, — отвечала она. — Что там делают твои руки? Я думала, ты берешь ими только электродрели и стаканы. Поцелуй меня еще раз!

Целую вечность мы стояли обнявшись. Где-то посреди этой вечности она заявила, что любит меня.

— Ты действительно сказала, что любишь меня? — спросил я, желая удостовериться.

— Ну да. Это мой долг перед Джейн Суиндон. Она так добра ко мне, понимаешь? У меня ведь нет своего дома. Она, видимо, считает, что мне необходимо влюбиться в тебя. Ну что ж, надо так надо. Вообще-то это довольно приятно. Не понимаю, почему я раньше не попробовала. Черт возьми, мне уже за двадцать.

С этого места мы начали делать частые остановки. Дорога вдоль хребта идеально подходила для романтических прогулок; уединенность этого места подчеркивалась долинами по обе стороны, где светились огни и люди занимались своими делами, не имея понятия о том, что происходит между хребтом и небом. А у нас только слышались изредка топоток мохнатиков, воровской шорох липучек да отдаленный гул бронтомехов.

В прошлый раз мы с Сюзанной прогулялись по этой дороге не слишком весело: я дрожал после того, как чуть не утонул, и страдал по поводу потери яхты. И мне было не до любви.

Наконец мы вышли из леса к травянистым склонам вокруг утеса; перед нами на фоне неба вырисовывалась угловатая конструкция подъемника. Мне показалось, что настал подходящий момент; я лег на землю и притянул к себе Сюзанну.

— Господи, — простонала она. — Он собирается овладеть мной!

Я украдкой оглянулся вокруг, никого не увидел и обнял ее. Она вздохнула, повернула ко мне лицо, и мы поцеловались; это был самый длинный и самый искренний поцелуй в моей жизни. Мы все теснее прижимались друг к другу. Поворачиваясь под ветерком, над нами проплыл светящийся «воздушный змей». Невдалеке слышался рокот какой-то машины.

— Знаешь, Монкриф, у тебя очень короткий период ухаживания.

Я начал расстегивать молнии в разных местах. В тусклом свете виднелось ее лицо, бледное и мечтательное.

— Я люблю тебя, Сюзанна, — прошептал я. — Наверно, я тебя всегда любил, просто встретил недавно.

— Ты так красиво говоришь, Кев. — Ирония исчезла, и Сюзанна заговорила серьезно. — Я тоже тебя люблю. Я не помню времени, когда я тебя не любила. Я боюсь, что провожусь целую вечность с этими трусиками. Ты не будешь смеяться надо мной?

Я сказал, что нет, и даже предложил свою помощь, которую приняли с благодарностью.

Но, видно, не судьба. То есть я мог бы продолжать, не обращая внимания на приближающийся шум, и мы занялись бы любовью, но это было бы неправильно. Нехорошо так начинать. Мы верили в любовь друг друга и знали, что у нас еще много времени впереди. Тем не менее это было очень досадно.

— О Боже, — вопросила Сюзанна небо, — неужели нельзя было найти лучший момент, чтобы послать проклятую машину по этой дороге?

Он приближался, о чем возвещали лязг, грохот, а также треск ломающихся деревьев. Мы поправили одежду и встали, вглядываясь в темноту леса, из которого недавно вышли. Мимо прошмыгнула пара зверьков; потом из-за облака выглянула одна из лун.

— Вон он, — сказала Сюзанна. — Вон там, на склоне.

Покрытый травой склон к северу от нас переходил в долину; теперь мы отчетливо видели границу, где бледная зелень сменялась чернотой вспаханной земли. Справа возвышались утесы; далеко внизу блестело море. Слева от нас лунный свет искрился на миллиарде игольчатых листьев в полоске леса, венчающей хребет. У края деревьев по направлению к нам двигалась огромная тень.

— Это бронтомех, — встревожился я. В сотне метров справа от нас земли коснулась сверкающая игла, и место, куда она попала, на миг вспыхнуло тусклым красным светом.

— Похоже, у него плохое настроение, — заметила Сюзанна.

— По-моему, он потерял управление.

Машина все приближалась; потом она слегка повернула и прошла в пятидесяти метрах от нас. Я заставил Сюзанну спрятаться за скалой. Лазеры, которыми оборудованы бронтомехи, запрограммированы на источники тепла. Обычно их мишенью являются мелкие сельскохозяйственные вредители, но я никогда не доверял их способности отличать людей…

— Сейчас повернет? — с сомнением произнесла Сюзанна.

Машина неуклонно двигалась в сторону моря.

— Нет, не повернет, — ответила она сама себе.

С самоубийственным упорством робота бронтомех вскарабкался на утес, наклонился и исчез. Двигатель на мгновение взвыл, когда колеса оторвались от грунта, потом послышались глухие удары, и наступила тишина.

— Господи, — сказал я с благоговением и скорбью по поводу астрономических убытков от этого непостижимого происшествия.

Впрочем, я всего лишь играл роль истинного гражданина. Внутренне я ощущал приятное возбуждение от бесплатного представления и жалел единственно о том, что мы были далеко от утеса и не видели, как эта махина грохнулась на берег.

— Восторг! — резюмировала Сюзанна.

Однако шум возобновился громче прежнего. Я отвел зачарованный взгляд от места, где исчез бронтомех, и посмотрел на долину.

Еще дюжина механизмов решительно двигалась в сторону моря…

10

Спотыкаясь, падая и снова вскакивая, мы побежали вниз навстречу рокочущим машинам. Бронтомехи тупо перли вперед, подобно своему предшественнику, но их лазеры бездействовали. Они никого не собирались поджаривать — просто совершали массовое самоубийство.

Мы оказались на вспаханной земле, и бежать стало труднее. Ноги по щиколотку проваливались в разрыхленную почву. Сюзанна упала, и я остановился, чтобы помочь ей.

— Черт возьми, Монкриф, что мы собираемся делать? — задыхаясь, прокричала она. — У тебя есть план?

— Может, мы успеем остановить хотя бы некоторых.

С трудом вытаскивая ноги, мы добежали до ближайшей машины. В этот момент из-за облаков появилась еще одна луна, и сцена вдруг ярко осветилась. Бронтомех надвигался на нас, как безумный слон-отшельник, подергивая сенсорами и бессмысленно разинув огромную пасть. Я подпустил зверя поближе, отступил в сторону и, ухватившись за поручень, вспрыгнул на ходу на ступеньки. Я крикнул Сюзанне, чтобы она попробовала остановить следующего, и полез к крошечной кабине высоко над моей головой.

Добравшись до промежуточной площадки, я остановился. Огромная машина тряслась под ногами. Рядом проходила лента транспортера; мелкие кусочки какого-то корнеплода скользили мимо меня и исчезали в блеске качающихся поршней в задней части машины. Она словно участвовала в какой-то безумной вегетарианской пирушке.

Я полез дальше и забрался в маленькую кабинку. Приборов управления было немного. Обычно машина работала самостоятельно; водители-люди производили только сложные маневры. Я огляделся в поисках рубильника, но не нашел его. Бросив быстрый взгляд в окно, я заметил, что Сюзанна влезает в кабину другого бронтомеха — справа. Далеко внизу быстро проносилась земля. Впереди в бледном лунном свете серебрился океан.

Где-то должен был находиться аварийный тормоз, отключающий автопилот. Я нажимал кнопки и тянул рычаги без видимого эффекта, только однажды выдвинулось вперед огромное мотовило и стало перемолачивать воздух. Должно быть, я переключил компьютер на программу жатвы. Я перепробовал все кнопки, потом потянул за длинный рычаг.

Бронтомех накренился.

Я рванул рычаг на себя, и огромная машина начала медленно поворачивать налево. Найдя такой же рычаг по другую сторону сиденья, я подал его вперед. Бронтомех затормозил и начал медленно разворачиваться на месте. Я увидел впереди еще одну огромную тушу и направил свой механизм к ней. Удовлетворенный достигнутым, я вылез из кабины, быстро спустился по ступенькам и с последних трех метров спрыгнул на землю.

Неподалеку другая машина с поем вползла на вершину утеса, на секунду остановилась, наклоняясь и бессмысленно опрыскивая воздух удобрением, затем нырнула вниз и исчезла. Меня охватил ужас. Не в ней ли была Сюзанна?

Тут я увидел, как она бежит ко мне. Еще один бронтомех прошел между нами, расшвыривая разрыхленную почву.

Потом я услышал звук удара и резко обернулся.

Две машины сошлись почти лоб в лоб и обе остановились, разбрызгивая и меся грязь покрышками. Навесные приспособления вокруг их пастей перепутались — и хорошо, поскольку иначе они могли бы разойтись и продолжить путь. А теперь они надолго застряли и, возможно, в конце концов отключатся. Хоть две машины я спас.

Рядом появилась Сюзанна.

— Прости меня, Кев. Я не смогла остановить это чудовище, и пришлось его бросить.

Мы огляделись. Около половины бронтомехов исчезло за утесом, а остальные, как гигантские лемминги, следовали за ними по пятам. Мы уже ничего не могли сделать. Слишком близко они подошли к утесу, чтобы мы успели влезть в кабину. Таким образом, мы освободились от гражданских обязанностей, и нам оставалось только наслаждаться зрелищем.

В нескольких метрах от нас прошел, сотрясая землю, бронтомех, которого сбил с курса небольшой овражек. Он въехал на утес под углом и повис, качаясь на брюхе и вращая в воздухе колесами, одно из которых повисло над обрывом.

Потом, спеша к своей гибели, на застрявшего собрата наехал другой бронтомех. Раздался гулкий удар, они оба полетели в пропасть. К этому времени мы с Сюзанной подошли к краю утеса и зачарованно смотрели, как падают бронтомехи — каждый сделал в воздухе по полоборота, а потом они врезались в подножие утеса и разлетелись по берегу месивом раздробленных на кусочки механизмов.

— Ты только посмотри! — воскликнула Сюзанна.

Столкнувшиеся бронтомехи все еще бодались, как исполинские быки, но в их поведении появился новый элемент. Из-за каких-то сбоев в программах они принялись яростно бить друг друга лазерами. В лунном свете разлетались фонтаны искр. Позади нас последние машины ползли к своему концу, но мы не могли оторвать глаз от борющихся гигантов.

Огненная игла вонзилась в землю совсем рядом, и до меня дошло, что мы в опасности.

— Бежим!

Я схватил Сюзанну за руку и потащил вниз по склону.

— Неужели ты думаешь, что сумеешь показать мне что-нибудь интереснее этого?

— Я не хочу, чтобы ты погибла, дурочка.

Мы заползли за скалу, откуда можно было в безопасности наблюдать за всем.

Перед нами развертывался безумный спектакль — смертельная битва машин. Бронтомех слева, пытающийся прорваться к морю, палил не переставая, выбивая из противника фонтаны шипучих искр. Но он делал это бессистемно, нигде не сосредотачиваясь надолго, и потому не мог причинить большого ущерба. Он напоминал мне оглушенного боксера, который осыпает противника градом ударов и ничего этим не добивается. Зато бронтомех справа применял другую тактику.

Он сосредоточенно разрезал противника на части.

Отвалилась турель, один из сенсоров накренился и беспомощно повис на кронштейне. Колесо перестало буксовать и остановилось. Удары лазеров левого бронтомеха стали еще беспорядочнее, лучи устремлялись в небо или врезались в землю. Из нескольких кабелей брызнули электрические искры, загорелась кабина. Лазеры один за другим вырубились. С тыла изверглась струя удобрений. Покрышки судорожно взвизгнули и замерли. Машина умерла.

Другой бронтомех продолжил работу мясника, кромсая своего неподвижного врага на мелкие кусочки. Затем он снова пополз, неуклонно отодвигая гору металлолома со своего пути. Освободившись, он неожиданно рванул вперед и, набирая скорость, помчался по долине, направляясь к небольшому стаду пасущихся в лунном свете аркоров.

Через несколько минут мы увидели вспышки лазеров…

— Эта машина сошла с ума, Кев, — стуча зубами, сказала Сюзанна. — Им полагается сжигать только мелких полевых вредителей. Нам повезло, что он не поехал за нами. Сколько у него горючего?

— Синглтон говорил, что они работают от микрореакторов. Значит, хватит на несколько месяцев. — Я подумал. — Им придется выследить его с воздуха и разбомбить, иначе он уничтожит всех животных в округе.

— И всех людей, — добавила Сюзанна.

Мы сообщили об инциденте часовому в новой глубоководной гавани за холмом. Часовой — по-моему, аморф — позвонил Синклеру Синглтону и переговорил с ним. Потом он передал нам вопросы Синглтона, а наши ответы сообщил ему; я почему-то начал чувствовать себя школьником, которого допрашивают по поводу хулиганства. Как человек я ощущал себя рангом ниже инопланетян — пусть даже и не был непосредственно подчинен им. Я задумался о том, кто же управляет планетой и во что мы, аркадяне, дали себя втянуть, когда проголосовали за правление Организации.

Потом часовой отпустил нас, и в его мягком, вежливом тоне я уловил скрытое недовольство: ведь наверняка кто-то заставил бронтомехов обезуметь, и черта с два это был аморф…

Когда мы уходили, между скалами шло судно — первый из морских комбайнов. Невозможно судить о размерах корабля, когда не меньше трех четвертей его находится под водой, но выглядел он огромным. Обтекаемая рулевая рубка возвышалась над поверхностью, а по огромным волнам можно было судить о том, где начинается и где кончается судно.

На следующее утро я шел к домику Баркера, когда в кармане у меня засигналила телегазета. Я вынул приемник и увидел на экране угловатое лицо Алтеи Гант. Наступило раннее лето; было тепло, и я присел на ближайшую ограду, чтобы узнать, что, черт возьми, она хочет сказать. Рядом остановились несколько прохожих, заглядывая мне через плечо.

— Эта передача предназначена только для поселка Риверсайд, — не слишком любезно отчеканила мисс Гант, — и она транслируется только на этот район так что если вы рассчитываете на рекламу ваших ночных преступлений, то ни черта не получите. Пора понять, что Организация вложила в вашу планету средства, которые собирается защищать, и кучка диссидентствующих колонистов рядом с нами — пигмеи. Прошлой ночью группа хулиганов перерезала линию электропередач на блэкстоуновской сельскохозяйственной опытной станции. Пока налаживали электроснабжение, кто-то вмешался в управление бронтомехами, что привело к их уничтожению. Так вот, один человек не смог бы это сделать — я думаю, участвовало двадцать ваших, если не больше. Я хочу, чтобы вы осознали следующее. Мы можем запросто устроить блокаду, то есть прекратить снабжение продуктами питания, топливом для вашей электростанции, запчастями к вашей технике — короче, всем необходимым. Мы доведем вас до первобытного состояния — попробуйте только еще хоть раз выкинуть что-нибудь в этом роде. Вы попытаетесь прокормиться с помощью гнилых сетей и самодельных выдолбленных каноэ, а мы займем поселок и конфискуем вашу землю, на что у нас есть все права.

Так что вы, детки, выбираете? — спросила Алтея Гант, презрительно глядя на нас. — Сотрудничество… или медленную смерть?

Я сунул приемник обратно в карман. Зрители разошлись. Улица неожиданно опустела. Из моего кармана вновь послышался сигнал; я снова вытащил приемник. Опять появилось лицо Алтеи Гант.

— Эта передача предназначена только для поселка Риверсайд, — чеканила она. — И она транслируется только на этот район…

Надо полагать, они повторят передачу еще много раз, пока Организация не сочтет, что до Риверсайда дошли ее слова…

На неофициальном совещании в домике Мортимора Баркера присутствовали мы с Сюзанной как непосредственные участники проекта кругосветки, миссис Эрншоу с Верноном Трейлом как представители Потомков пионеров и Том Минти с Марком Суиндоном от Комитета поселка.

— Я могу лишь сожалеть о действиях этих безумцев, из-за которых весь проект оказался под угрозой, — начал Баркер.

Он стоял, большой и могучий, в маленькой гостиной, попыхивая вонючей сигарой, а остальные сидели и смотрели на него. В этом ракурсе его щеки напоминали дирижабли.

— А почему вы смотрите на меня? — спросил молодой Минти.

— Слушай, ты, умник! — прогремел Баркер. — В поселке не так много людей, способных устроить подобную диверсию. И все они твои приятели Не думай, что я не знаю, кто пытался испортить открытие регаты нелепым чучелом Хедерингтона. Я тебе вот что скажу; наша работа — да и сама жизнь — зависит от того, сумеем ли мы прославить Аркадию. Этого не достичь бессмысленным разрушением! — Бессознательно Баркер встал в позу. Он уставился взглядом в точку, находящуюся в метре над головой Минти, и расправил плечи. — Путь Организации, хоть и непопулярный в некоторых отношениях — единственный путь.

— Вы — лицо заинтересованное, — холодно бросил Минти. — Вы не хотите сказать, сколько вам платят сверх стандартной ставки?

Баркер аж побагровел от гнева, а миссис Эрншоу выпалила:

— Так это ты придумал то идиотское чучело, Том?

— Братья, братья, — безнадежно твердил Трейл.

Марк Суиндон встретил мой взгляд и пожал плечами. Собрание началось дурно.

Потом Минти атаковал и миссис Эрншоу, поскольку она владела небольшим участком земли к югу от поселка. Трейл бросился на защиту дамы, и его кадык ходил вверх и вниз, пока он выкрикивал тонким голосом возражения. Мы с Суиндоном отмалчивались. В конце концов обвинения и контробвинения прекратились в интересах собрания. Том Минти отрекся от всяческих связей со Свободолюбивыми гражданами, и, когда мы устали и начали впадать в состояние апатии, Морт Баркер напомнил о цели собрания — планах по поводу церемонии отплытия.

Подобные пикировки стали типичными для той неопределенности, которая охватила Риверсайд в последующие недели — вплоть до дня отплытия. По существу, возникли три фракции.

В первую вошли те, кого устраивало сотрудничество с Организацией, включая меня, Ральфа Стренга, Морта Баркера. Я отнес к ней также совершенно аполитичную Сюзанну. На периферии этой группы находились Джейн и Марк Суиндоны. Несмотря на споры Марка с Организацией по вопросу о морских комбайнах, он считал хедерингтоновский путь единственно возможным в настоящий момент. Марк стоял на позиции здравого смысла, и с ним соглашались многие колонисты, включая влиятельного Энрико Бателли.

Вторая фракция нервно выжидала, не желая, с одной стороны, раздражать радикалов и в то же время опасаясь потерять собственность при репрессиях Организации. В число «сидящих на заборе» входили Потомки пионеров, возглавляемые миссис Эрншоу. Эзра Блейк и другие собственники, включая рыбаков, состояли в непрочном союзе с этой разношерстной компанией, в которую вошло большинство жителей. Они не выступали открыто против Организации, но выдвигали такие заговорщические планы, как бартерный пул, к которому теперь присоединились почти все.

И в-третьих, мы имели Сумасшедших героев, известных также как Свободолюбивые граждане. Члены этой группы были неизвестны, но она могла включать многих колеблющихся из второй фракции. Я подозревал, что Том Минти являлся там лидером; в таком случае, его друзья Билл Йонг и Джим Спарк входили в их ряды. Там же, вероятно, пребывал и Чиль Каа.

Ситуация была опасной. Одно неверное движение со стороны Организации, например, массовая конфискация собственности — и «сидящие на заборе» могли превратиться в оголтелых Свободолюбивых. Тогда началось бы черт знает что.

В такой атмосфере неуверенности продолжалась подготовка к Великому Плаванию.

— Разумеется, я понимаю, что Стренг не может подняться на катамаран, который спустили пять минут назад, и тут же отправиться вокруг света, сказал Мортимор Баркер. — Я говорю о том, что мы должны создать такое впечатление у Галактики. «Аркадянин Монкриф» соскальзывает на воду, отважный капитан прыгает на борт, берет штурвал, отплывает в закат — и с Богом. Неужели это так трудно?

Он нервничал. Мы все нервничали.

— Хорошо, — торопливо вмешался я, видя, что Стренг собирается затеять ссору. — После испытательного прогона я втащу катамаран обратно, и ты сможешь устроить свое идиотское шоу.

— Наше, а не мое, — возразил Баркер.

— Я хочу, чтобы было абсолютно ясно следующее, — заявил Стренг. — Я не поплыву вокруг этой проклятой планеты, пока катамаран не будет полностью проверен.

В те суматошные дни мы постоянно занимались такими согласованиями. В первых числах месяца далета «Аркадянин Монкриф» стал, наконец, на что-то похож. Мы установили мачту, увенчанную нелепым стренговским антигравитационным устройством; завершили значительную часть внутренних работ; укомплектовали паруса и в основном установили палубные надстройки. Поскольку до отплытия оставалось три недели, я решил, что пора спустить катамаран на воду.

Мы не устраивали церемонии. Присутствовали Сюзанна, Баркер, его преподобие и несколько зевак на причале; Стренг, как наседка, хлопотал вокруг.

Ральф Стренг все больше меня тревожил. Он еще сохранил уверенные манеры, и из-за этого мне все труднее удавалось отбиваться от его нелепых предложений, особенно, в присутствии посторонних. Он, мерзавец, говорил с таким апломбом, будто во всем разбирался, а я каждый раз оказывался в роли халтурщика, отвергающего ценные идеи.

Однажды у меня появился неожиданный союзник.

— Послушайте, — начал Стренг. И все мы повернулись к нему: зеваки, работники мастерской, аморфы. — Если трехмерную камеру установить на топе мачты, при качке она создаст дополнительный опрокидывающий момент. Натянутые снасти запросто могут не выдержать, вдобавок катамаран станет неустойчивым. Тебе придется искать другую конструкцию, Кевин.

Зеваки с умным видом покивали.

Я в очередной раз принялся лихорадочно соображать, что ответить, но мозг мой истощился от долгого напряжения и был подавлен недельным отставанием от графика.

— Даже не знаю, — неуверенно пробормотал я. — Нам ведь нужны съемки сверху. Это оговорено в контракте. Я не очень понимаю, как…

— Это меня не касается, — рявкнул Стренг. — Я, черт побери, не судостроитель. Но чтоб все было сделано, ясно?

И тут неожиданно вмешался Баркер:

— Камера будет на топе этой проклятой мачты, и точка. Мы потеряли достаточно времени. Тебя наняли капитаном. Стренг, а не капризной примадонной.

Стренг тут же отступил.

— Ты, конечно, прав, Морт, — сказал он. — Идиотизм с моей стороны. Пожалуй, я хватаюсь за слишком много дел сразу. — Он улыбнулся нам всем, извинился передо мной, и все уладилось до следующего раза.

Итак, мы аккуратно спустили «Аркадянина Монкрифа» на воду; он отплыл, насколько позволил канат, и остановился, покачиваясь, на середине Дельты. Выглядел катамаран неплохо. Группа колонистов приветствовала его с некоторой иронией.

Подошел Мортимор Баркер в открытой рубашке с блестками — по случаю жары. Его огромные штаны поддерживал широкий пояс с латунными заклепками.

— Красивое зрелище, — прогудел он. — Ты можешь гордиться, Кев.

— Мне надо еще написать название, — сказал я.

Баркер неожиданно смутился.

— Не торопись с этим. По-моему, Организация не решила окончательно.

— Ну так поторопи их, а? Мы не можем все оставлять на последнюю минуту.

Мы подтащили катамаран к причалу.

Стренг, Сюзанна и я поднялись на борт, спустились в каюту и некоторое время обсуждали, какие нужны припасы, а Стренг составлял списки на листочках. В последнее время он все записывал: батарейки, рис, спички. Он набивал карманы листочками, а иногда и щепками, на которых царапал докторским почерком напоминания, которые только сам мог расшифровать.

Много недель спустя я раскопал в куче стружек кусок фанеры, на котором обнаружил список, исписанный такими каракулями, что я сумел разобрать только слово «марля». Сомневаюсь, что Стренг воспользовался им — или хотя бы одним из списков…

Однако в тот день месяца далета у нас имелись дела поважнее — нужно было провести испытания. Мы уговорили Стренга отложить увлекательную дискуссию и опробовать в рабочих условиях компрессор и прочее оборудование, проверенное пока что только на суше.

Компрессор завелся с хриплым рокотом, а потом, когда Стренг убавил газ, стих до негромкого бормотания. Я осмотрел воду вокруг поплавков и увидел бурление миллионов крошечных пузырьков, поднимавшихся на поверхность.

— Порядок, капитан, — с облегчением сказала Сюзанна, отдавая Стренгу иронический салют.

Он улыбнулся в ответ, и напряжение на время спало. Я подумал о его жене. Ее уже несколько недель не видели в поселке. Кли-о-По, со своими взглядами инопланетянина, предположил, что Стренг ее переварил, и до нас не сразу дошло, что ящер шутит. Потом Уилл Джексон проговорился, что видел Хейзл в окне домика Стренгов, и мы успокоились.

— Завтра попробуем паруса, — сказал я. — Мы еще можем успеть к сроку, а?

Теперь я стал старше и знаю, как глупо делать подобные заявления. В тот же миг послышалось громкое шипение, и нас окутал влажный туман.

Я услышал вопли Стренга, схватился за рычаг компрессора и сбросил газ. Двигатель заглох, шипение стихло, туман рассеялся, и мы уставились на правый поплавок.

Поломка оказалась ерундовой. Ослаб хомутик, прижимающий нагнетательный шланг к патрубку, и шланг соскочил.

— Ничего серьезного, — успокоил я остальных, выбирая отвертку в инструментальном ящике. — Сейчас починим.

— Ничего серьезного? — взвился Стренг. — Господи, катамаран сломался, а этот тип говорит, что ничего серьезного!

— Ральф, это просто хомутик, — сказала Сюзанна.

— Просто хомутик? Господи Боже, да ведь от этого хомутика зависит моя жизнь! Стоит только ему соскочить во время шторма, и что со мной будет? Стренг уставился на свисающий шланг, как на злобное щупальце. — Монкриф, чтобы у меня здесь не было никаких хомутиков! Отныне — только сварные соединения, слышишь?

Я попытался урезонить его.

— Мы это уже обсуждали, Ральф. Мы решили, что когда катамаран в бурном море будет испытывать изгиб, металлические трубки могут сломаться. Поэтому мы взяли резину.

— Изгиб? — завопил он. — Чтоб на этом катамаране, черт возьми, не было никакого изгиба!

Он выбрался на крышу каюты, перелез на поплавок и принялся подпрыгивать на нем, оценивая крепления. Сюзанна перехватила мой взгляд и подняла брови. Я попытался в ответ ободряюще улыбнуться.

К этому времени Стренг, по-видимому, обрадовавшись, что яхта не собирается сгибаться пополам, стал лихорадочно открывать люк на поплавке. Он улегся и засунул руку в отверстие.

— Монкриф, здесь вода! Этот дурацкий поплавок течет, как решето! Я прямо чувствую, как она прибывает, Бог свидетель!

Вообще-то я много яхт спускал на воду в своей жизни — и до того, и после, — но такого неудачного спуска на моей памяти не было. Все детали словно сговорились опорочить мой катамаран перед Стренгом, который и без того не слишком в него верил.

— Ральф, поплавок протекает, потому что ты открыл люк, — прокричал я. Ты выпустил давление, которое не допускало воду внутрь.

— Мы опрокинемся! — закричал он, лихорадочно задраивая люк.

— Не опрокинемся. Там внутри установлены пенопластовые блоки для плавучести.

Он оглянулся, покраснев от натуги.

— Это не спасет меня, если поплавок наберет воду во время бури — когда откажет твой идиотский компрессор или еще что-нибудь.

— Не наберет. У него на входе однонаправленный клапан.

— О Господи. — Ральф вскарабкался обратно и вернулся к нам в кокпит. Господи! Это опасное устройство, Монкриф. Все зависит от компрессора. Ты должен поставить запасной, понял? Теперь я понимаю, почему твоя яхта отправилась на дно.

Красная пелена безумия окутала мой разум, и я шагнул вперед, готовый измолотить проклятую самоуверенную рожу. Между нами откуда-то возникла Сюзанна и прижалась ко мне.

— Стой, Кев! — воскликнула она, когда я попытался обойти ее. — Они только этого и ждут!

Мое зрение несколько прояснилось, я посмотрел на причал и увидел, как улыбаются, глядя на нас, сексуальный маньяк Уилл Джексон, старый дурак Джед Спарк, Чиль Каа и другие. Там был и Баркер с окаменевшим лицом, предпринимающий неуклюжие попытки залезть на палубу.

Я заставил себя успокоиться.

— Хорошо, Ральф, ты получишь дополнительный компрессор, но нам придется забыть об этих чертовых сроках.

За неделю до намеченного дня отплытия поселок посетила Алтея Гант, и я перехватил ее, чтобы обсудить этот вопрос.

— Сожалею, мистер Монкриф, — холодно бросила она, — но вы заключили договор. Организация приурочила к отплытию целую кампанию. Мы никак не можем согласиться на задержку.

— Но ведь это ради безопасности Стренга, ну и ради успеха проекта!..

Раздался сигнал видеотелефона. Звонил кто-то из подчиненных Алтеи Гант, и пока она говорила, у меня пропала охота продолжать эту тему. Если катамаран не будет готов вовремя, никакие оправдания мне не помогут.

После всех навязанных Стренгом переделок оказалось, что мы отстаем от графика на десять дней.

В лихорадочной атмосфере, близкой к панике, мы занимались последними приготовлениями. Помогали все: Сюзанна, Стренг, Баркер, Суиндоны, Бателли, Уолтерс — все приличные люди. Остальные жители поселка тем временем скептически улыбались в сторонке.

Мне пришлось запретить Стренгу появляться в мастерской, иначе мои работники грозили забастовкой. С тех пор как прошла обкатка — не так хорошо, как мы надеялись, — Стренг постоянно дышал нам в затылок. Стоило человеку отойти от рабочего места, как возникал Стренг и начинал проверять качество исполнения. Он появлялся с какими-то фантастическими устройствами и требовал, чтобы мы их установили. Ему понадобились поручни из нержавеющей стали на поплавках — на случай, если возникнет необходимость там постоять; мы их установили. Но когда он начал жаловаться на автопилот и потребовал амортизатор на румпеле, я решил положить этому конец.

— Ральф, уходи отсюда к черту и до ленча не показывайся, понял?

Поэтому он занялся припасами и продуктами. Начал собирать горы запасов на складе. То и дело ездил в Инчтаун и дальше за вещами, которые вдруг оказывались совершенно необходимыми. Наконец, растерявшись из-за множества дел, которые все не кончались, Ральф занялся той областью, которую хорошо знал — медициной. Он начал запасать лубки и бинты, мази и антисептики, желудочные таблетки и антибиотики. Как-то я заглянул в его чемоданчик. По-моему, с этими инструментами Стренг мог бы сделать себе операцию на сердце.

— Возможно, это основной фактор во всяком длительном путешествии, заявил он однажды вечером, когда, вконец измотанные, мы все собрались в «Клубе», чтобы надраться до потери сознания. — Здоровье. Из-за элементарной медицинской неграмотности было потеряно больше жизней, чем по любой другой причине, включая кораблекрушения, столкновения, тайфуны и все остальное. — Зеваки с важным видом кивали. — Даже маленький порез на пальце, если им пренебречь, может через день дать заражение, а через два гангрену. Но я не поставлю под угрозу наше предприятие из-за пузырька антисептика…

Тревожило то, что он уже говорил это раньше — почти слово в слово, когда несколько дней назад Морт Баркер со съемочной группой брал у него интервью…

А подготовка продолжалась — в спешке и алкогольном тумане. За два дня до срока мои люди все еще работали на палубе, и дел оставалось не на один день. Я позвонил Алтее Гант.

— Организация имеет полное право по условиям контракта не оплачивать работу, — отрезала она ледяным тоном.

— Тогда я выведу катамаран в море и потоплю его, идет?

— Мистер Монкриф, нет нужды вставать в позу. Сказать по правде, я ожидала этой задержки и уже отложила все до следующей недели. Но факт остается фактом: вы не выполнили условия контракта, следовательно, вам не заплатят. Пока.

У меня пересохло во рту; я уставился на экран, на худое лицо с резкими чертами.

— Когда же я получу деньги?

— Полная сумма будет выплачена после успешного завершения плавания. Пригласите, пожалуйста, мистера Стренга. Я хочу с ним поговорить.

Слегка обалдев от такого оборота, я разыскал Стренга и вернулся в мастерскую. Если плавание окажется неудачным, я потеряю все, потому что залез в долги еще глубже, чем до заключения договора. И даже в лучшем случае, если все кончится хорошо, мне придется несколько месяцев морочить всех моих кредиторов; всех, кому я обещал заплатить через несколько дней…

И тут до меня дошло. Эти деньги я должен Организации. Они взяли под контроль корабельную торговлю, лесной склад, универмаг…

И они взяли под контроль меня.

11

Два дня до отплытия.

Положены последние слои краски и лака. Бригада аморфов начала очищать эллинг от жестянок из-под краски и обрезков твердого аркадийского дерева, готовя площадку под трехмерные камеры, платформу, скамейки и прочие сооружения для церемонии. Этим рабочим платила Организация. Когда они закончили, на грузовике прибыла другая бригада с досками и брусьями и начала строительство. Мегафоны выкрикивали команды, камеры работали, снимая пробные кадры. В такой обстановке мы пытались закончить катамаран.

Баркер руководил установкой бортовых камер.

— Эту — на топ мачты. Но триста шестьдесят градусов она не даст.

Сюзанна быстро прошла по крыше каюты и встала на носу.

— Это значит, Ральф, что отсюда ты сможешь при необходимости пописать в океан. Только поворачивайся потом осторожно. — Она улыбнулась яхтсмену-одиночке.

— Чертовы камеры! Это вторжение в личную жизнь, — проворчал Стренг.

— А другую — на кормовую палубу прямо над рулем. — Баркер показал рукой. — Она охватит кокпит и главную каюту, а больше и не надо. Пожалуй, в спальню мы камеру не поставим. Сектору не больно интересно знать, какой ерундой ты там будешь заниматься.

— А микрофоны? — спросил я, не зная, чем еще Баркер может испоганить красоту и совершенство моего катамарана.

— Мы поставим их в главной каюте, на кокпите… И на носовой палубе, пожалуй, чтобы Стренг мог лежать там и философствовать, включив автопилот. Это прекрасно передаст ощущение спокойствия и безопасности.

— Вы только не забывайте напоминать мне, что пора пофилософствовать, саркастически заметил Стренг.

Баркер взглянул на него.

— Боюсь, что не получится. Видишь ли, связь будет строго односторонней.

— Это еще что за идиотизм?

— Радиоприемника на борту не будет. Ральф, это одиночное плавание. Ты не будешь иметь никаких контактов с человечеством, пока не вернешься, иначе все теряет смысл. Мы сможем тебя видеть и слышать, но ты будешь предоставлен самому себе. Будет сделано все, чтобы убедить Сектор в подлинности путешествия. На отплытие прибудут наблюдатели и проверят твое чертово судно на предмет скрытых уловок вроде винта с приводом от компрессора или чего-нибудь в этом роде. Так что, Ральф, твой вояж организован на высшем уровне.

— Прекрасно, — пробурчал Стренг, неожиданно обретя прежнюю самоуверенность. — Этим плаванием я бросаю вызов и, конечно, не потерплю никаких подделок.

Он удалился, и до конца дня мы его не видели.

На следующий день нам с Сюзанной пришлось поехать в Аэрогеографический институт в Старой Гавани, чтобы доставить Стренгу фотографии со спутника, которые должны были служить ему картой. Еще целый список покупок мы передали Суиндонам, отправлявшимся в Инчтаун, а сами запрыгнули в мой автомобиль на воздушной подушке и слиняли.

Мы шли рука об руку по дороге вдоль пляжа. Я два года не видел Старой Гавани. Город совсем не изменился. Люди лежали на песке, глядя на волны, плещущиеся у их ног, и мне вспомнилось имя…

Венд и.

Маленькая девочка, очень похожая на Венди, сидела неподалеку со своими родителями; она рисовала на песке пухлым пальчиком. У нее были светлые волосы, стянутые в хвостик, и румяные щечки. Она заметила, что я смотрю на нее, и улыбнулась. На вид ей было лет девять.

Я надеялся, что она проживет до ста.

Сюзанна остановилась; я тоже.

— Что с тобой? — спросила она.

— Я был здесь, когда людьми командовали Разумы.

— Хочешь, поедем домой?

— Нет. Я в порядке… Там была маленькая девочка…

Сюзанна стала подтрунивать надо мной.

— Черт возьми, Монкриф, неужели для тебя не существует границ? Неужели нет возраста, в котором женщина может сказать: я не подхожу Монкрифу по годам? Тебе ведь нравится даже старая миссис Эрншоу, да?

— Пожалуй. Хоть она и стерва. Но симпатичная стерва.

Сюзанна безнадежно вздохнула.

— Везет же мне! Это надо же — связаться с парнем, который любит женщин всех возрастов. — Она села на низкую ограду и усадила меня рядом. — А я думала, он любит меня одну. Теперь оказывается, что он любит меня только за то, что я женщина. Ради Бога, Монкриф, скажи, есть ли на свете хоть какая-нибудь женщина которая осталась бы у тебя за чертой?

Я подумал.

— Не переношу дур, — наконец признался я.

— Даже если дура прекрасна, как океан?

— Даже. Женщины должны быть прекрасны, умны, веселы и сильны, как Сюзанна Линкольн, или на худой конец уродливы, умны, мрачны и угловаты, как Алтея Гант, но глупая женщина отвратительна, и с таковой я не хочу иметь ничего общего. Это относится не только к женщинам. Дураков я тоже не выношу. Например, Чиля Каа.

Она серьезно посмотрела на меня.

— Мы все должны жить, Кев.

— Может быть, в этом моя проблема. Наверно, я чувствую, что такие люди не выжили бы при другой системе. На древней Земле, например, мохнатый мамонт в считанные минуты затоптал бы жалкую жену Стренга — но на Аркадии нет хищников. Да и на сегодняшней Земле, если на то пошло. Меня пугает, что больше ничто не мешает дуракам размножаться — так хорошо они защищены. Естественный отбор не влияет на человеческий генофонд, и я боюсь, что как раса мы вырождаемся.

— Хорошо, — сказала Сюзанна. — Ты это знаешь и я знаю, а политики, страховые кампании, торговцы и рекламные агенты вроде Морта Баркера на этом даже наживаются. Но ты ничего тут поделать не можешь, и кризис наступит через много лет после нашей смерти. Кроме того, ты забыл еще одно.

— Да?

— Процесс обратим. Когда-нибудь появится инопланетная раса, генетически совместимая с людьми.

— До этого далеко, — мрачно констатировал я, рассматривая людей, нежащихся на солнце, как безмозглые животные.

— Ты так думаешь? Кев, у тебя узкий подход. А ты подумай о значении аморфов…

Однажды я спросил у Сюзанны, где она работала до того, как прилетела на Аркадию. И оказалось, что на Земле она была не более не менее как научным сотрудником лаборатории, занимавшейся, представьте себе, темпоральными исследованиями. «Она закрылась, — сказала Сюзанна. — По счастливой случайности мы установили существование параллельных миров… но больше ничего не смогли. Директор погиб, и проект свернули».

Оказывается, она прилетела на Аркадию как ученый, а нашла место модели в рекламном агентстве. Должно быть, она — самая умная модель в Секторе.

— Расскажи мне об аморфах, — попросил я.

Сюзанна встала, подняла меня и рассмеялась.

— Я не хочу пробуждать фальшивые надежды в твоем пессимистичном уме. Спроси лучше Марка Суиндона — он у нас биолог. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом. Я вижу, Старая Гавань плохо на тебя влияет.

Уезжая, мы увидели морской комбайн, который величественно плыл в сторону моря. За ним тянулся слабый шлейф бледного дыма.

К концу дня мы вернулись в Риверсайд, задержавшись из-за того, что километрах в пяти от поселка нас одолела непреодолимая потребность в физической близости, и в результате мы вышли из машины, взобрались по зеленому склону между аркоровьими лепешками и сонными земляными мохнатиками и потеряли рассудок, предавшись страсти почти пугающей силы.

В мастерской на этот раз — для разнообразия — царила атмосфера неистребимого оптимизма, несмотря на присутствие Алтеи Гант. Джейн Суиндон бросила на нас всего один взгляд и понимающе улыбнулась. Что за странная аура окружает двух людей, которые недавно занимались любовью? У меня возникло такое чувство, словно мы с Сюзанной заключены в огромный полупрозрачный кокон, который бросается в глаза всем, кто не допущен внутрь. К счастью, Джейн была единственной, кто это заметил; остальные сгруппировались вокруг телегазеты в руках Алтеи Гант…

— …Итак, Аркадия делает шаг вперед, — надрывался комментатор, — и будущее этой ранее бедствовавшей планеты теперь обеспечено. Каждый аркадень приносит новых иммигрантов, новое оборудование…

Он продолжал разглагольствовать, а на экране по бесконечной бетонной равнине катились огромные строительные машины. На заднем плане, как какие-то боевые жирафы, стояли космические челноки. Это могло происходить где угодно, но я узнал один дом и понял, что это действительно космопорт Премьер-сити.

Только по периметру уже появились новые здания, и их было много. Они сверкали серебряными прямоугольниками и куполами.

Аудитория промямлила слова благодарности. Бросив быстрый взгляд на Алтею Гант, я заметил, что у нее слегка приоткрылся рот и скучное лицо осветил энтузиазм…

Значит, хроника отражала реальность. Аркадия действительно шагала вперед. Из маленького приемника затрубила воинственная музыка, и камера наплыла на человека в форме, который стоял в непринужденной позе, небрежно держа лазер.

— Это не аморф, — тихо заметил кто-то. — Аморфа не заставишь носить оружие.

— Я же говорила вам, что аморфы — лишь временная мера, — укоризненно сказала Алтея Гант.

— А сколько им платят? — спросил тот же голос; я обернулся и увидел миссис Эрншоу, нечастую гостью в моей мастерской.

Алтея Гант не ответила, и атмосфера вдруг сделалась напряженной. Я огляделся и увидел, что на носу катамарана уже выписано название.

«АРКАДЯНИН»

— Они забыли половину названия! — сказал я мисс Гант.

Она холодно посмотрела на меня и ответила, поджав губы:

— Не думаю…

— Это условие было частью того проклятого договора! — твердил я, когда мы позднее собирались в «Клубе», чтобы отпраздновать отплытие. — Мое имя должно быть написано на яхте в качестве рекламы.

— Кев, это ни черта не значит, — успокаивающе рокотал Баркер. — Все знают, что катамаран построил ты.

— Что, и на Альдебаране знают? И на Земле?

— Вы первым нарушили контракт, мистер Монкриф, — сказала Алтея Гант и затем произнесла буквально следующее: — Как бы то ни было, Организация считает, что длинное название будет не таким эффектным. Интересы Аркадии прежде всего.

— Да, это верно, — согласился Стренг, и все кивнули…

— Надеюсь, ваша жена будет присутствовать на церемонии, — сменила тему мисс Гант.

— Конечно. Последнее время Хейзл нездоровилось. В это время года на нее нападает тяжелая аллергия, которая не поддается никаким препаратам. В таком состоянии она неохотно показывается на людях — знаете, женское тщеславие, — но Хейзл, к счастью, способна преодолевать подобные слабости.

Во время этого неуклюжего объяснения я внимательно наблюдал за Стренгом, по он казался более или менее честным. Никто не собирался развивать эту тему, и наступило неловкое молчание, которое прервала компания с миссис Эрншоу во главе. Они уселись за соседним столом. Это были Вернон Трейл, Том Минти с дружками, Элси Коттер с парой Потомков… и какойто незнакомец.

Они уставились на нас в многозначительном молчании, ожидая комментариев. Они смотрели на нас, а мы — на них, и я, да и не я один, никак не мог понять, что за ерунда тут происходит. Наконец Стренг поднялся, подошел к новенькому, протянул руку и представился:

— Ральф Стренг.

Тот пожал руку — невзрачный парень с бледным лицом, волосами мышиного цвета и слегка женоподобный.

— Джон Доу, — ответил он.

— Хватит! — выпалила Алтея Гант и воинственно посмотрела на миссис Эрншоу. — Кто это, черт возьми?

Старушка спокойно улыбалась.

— Вы же слышали, он говорит, что его зовут Джон Доу. Или вы не признаете за ним право носить имя?

Мы вдруг поняли…

Алтея Гант вскочила.

— Это аморф! Вы украли его на Опытной станции! Если вы его не вернете, мы заберем силой. Мы примем меры против вас и ваших соучастников!

— Скажи ей, Джон, ты хочешь вернуться? — спросила миссис Эрншоу.

— Нет, — заявил аморф, — мне нравится здесь.

— Видите? — торжествующе прокаркала старушка. — Джон принадлежит к разумному виду и, следовательно, согласно галактическому закону, имеет право на свободу выбора. Он остается с нами. Со временем он предложит своим товарищам присоединиться к нему. По-моему, очевидно, что они согласятся. Время рабского труда на Организацию истекло!

— Одумайтесь, пока не поздно. — К мисс Гант вернулось самообладание. Я вам все объясню. Аморфы не являются разумным видом, и они принадлежат Организации. В точности так же, как вам, миссис Эрншоу, принадлежит ваш вонючий козел. Аморфы только кажутся разумными, по у них нет свободы воли. Все мысли в их мозги вложены людьми — и при необходимости мы можем эти мысли стереть. Все эти вопросы уже давно обсуждены. Верните собственность владельцам, и вам ничего не будет.

— Бателли! — крикнула пастору миссис Эрншоу. — Наставьте эту женщину на путь истинный!

Бателли посмотрел задумчиво.

— Разуму часто пытались дать определение, — наконец пробормотал он, но я не думаю, что это имеет отношение к делу. Почти все существа разумны в большей или меньшей степени… И очень многие из них являются подданными более разумных видов. Это естественный порядок вещей. Знаете, на меня не производят впечатления эмоциональные слова типа «рабство». Если у миссис Гант достаточно власти, чтобы взять под контроль и увести этого аморфа, или она сумеет заставить миссис Эрншоу отдать его, то это просто факт и ничего больше.

— Слушай, Бателли, — прорычала миссис Эрншоу, — я давно уже знала, что ты чертовски странный пастор. Только ненормальный мог согласиться завтра отслужить обедню на идиотском причале лишь потому, что так велел рекламный агент!

Некоторое время мы переваривали столь быструю смену темы, затем Бателли негромко произнес:

— Морт Баркер сказал мне, что если я отслужу обедню у катамарана, то, с точки зрения рекламы, это будет неплохо выглядеть. Он высказался совершенно откровенно. По его словам, немного религии придаст мероприятию класс.

— Это дьявольское кощунство! — взорвалась миссис Эрншоу.

Бателли спокойно посмотрел на нее.

— Кощунство — бессмысленное слово. Мой Бог — не гордый. Гордыня есть грех, а Бог есть добро. Во имя Его я делаю то, что является наилучшим для большинства.

Мортимор Баркер кашлянул.

— Так ее, Энрико, ты наш парень! — Он повернулся к Стренгу. — Слышишь, Ральф? Конечно, ради такого парня ты согласишься сняться во время молитвы завтра на причале? Серьезно, это понравится Сектору.

Стренг медленно улыбнулся.

— Я ценю твою заботу о спасении моей души, Морт. Но, знаешь, совершить перед множеством планет такое алогичное действие, как молитва, моя гордыня мне все-таки не позволяет. Я, видишь ли, не Бог.

Весь вечер тянулись споры. А что еще можно было ожидать при таком составе компании? Вечеринка временами попахивала гражданской войной. Как водится, никто никому ничего не доказал. Все высказались, обменялись оскорблениями, а в результате каждый стал несколько хуже относиться к остальным.

Около полуночи произошло событие, настолько неожиданное для всех, что о нем еще долго говорили при каждом собрании выпивох в «Клубе». На улице послышался какой-то шум: хлопанье дверей, отрывистые команды.

Вошла группа мужчин в белых куртках. Они говорили между собой и почти не смотрели на зал, заполненный народом. Мы их не знали. Следом за ними вошли четыре женщины, тоже в белом. Они расступились, как театральный занавес, открывая инвалидное кресло.

В кресле сидел человек, закутанный в одеяла; его огромная голова торчала из них, как гигантская жаба из болота. У него были выпуклые глаза, толстые и безвольные губы, красное лицо. Кроме головы, виднелись лишь ступни, аккуратно обутые в блестящие черные ботинки, причем правая выбивала дробь на подножке кресла. Один доктор наклонился, чтобы промокнуть пену в уголке бесформенных губ; другой проверил показания приборов на панели, занимающей всю левую сторону кресла…

В испуганной и завороженной тишине смотрели мы на явление нам Хедерингтона — безрукого магната, владеющего половиной освоенной Галактики.

Когда они выкатили эту страхолюдину в центр зала, на его лице мелькнула искра мысли. Круглый, налитый кровью глаз пытливо скосился на меня, а губы что-то слабо прошамкали — но, надо думать, каждое слово было уловлено микрофончиком, укрепленным перед этим отвратительным лицом…

Я так и не понял, что сказал Хедерингтон. Но, по-моему, он сказал что-то про меня.

— Нарекаю эту лодку «Аркадянином», — пронзительным голосом объявила Алтея Гант. — Благослови Господь человека, который поплывет на ней.

Сказавши так, она бросила бутылку, которая сильно поцарапала краску, но не разбилась. Баркер пробрался вперед, схватил тонкую руку мисс Гант своей огромной лапой, и они бросили вместе; на этот раз пенящаяся жидкость разлилась по носу.

Толпа весело зашумела. Послышались насмешливые выкрики.

«Аркадянин» медленно пополз вниз по эллингу — этот чудесный эффект создавали электрические моторы, тросы и блоки — и погрузился в коричневую воду Дельты. Оркестр заиграл «Вперед, Аркадия». Веревка натянулась. Катамаран описал широкую дугу и остановился у причала, где должен был состояться финал шоу.

— Пока все в порядке, — прокомментировал мне на ухо Марк Суиндон.

Сюзанна приняла соблазнительную позу на крыше каюты — как бы напоминая Галактике о жертвах, которые приносит яхтсмен в одиночном плавании. Мое участие в публичном действе закончилось. Я ответил на несколько коротких вопросов Баркера относительно надежности катамарана, и Баркер свел на нет мои усилия, подчеркивая опасности, с которыми столкнется Стренг.

— Но суть в том, дружище, что он преодолеет их, — утешал меня Баркер впоследствии, — благодаря несгибаемому мужеству и надежной конструкции отважного корабля, построенного Монкрифом. Впереди еще много месяцев, чтобы выдать все это, а сейчас нам нужна драма.

После этих слов успело разыграться предостаточно драм. Пока Бателли читал молитвы у левого борта, мы работали на правом. Загружали в последнюю минуту забытые вещи, прикрепляли паруса к снастям, заправляли баки и проверяли списки, пытаясь не обращать внимания на зловещее молчание Стренга, который мог в любую минуту сорваться и устроить хорошенький скандал.

Но он молчал. Молчал, когда мой помощник порвал парус, когда не нашли пропавший ящик с напитками, когда сломался топливопровод и кокпит залило соляркой. Паника нарастала. Люди становились все более нервными и бестолковыми, а Стренг молча стоял, бесстрастно наблюдая.

Хотелось думать, что он спокоен и уверен в себе, но я больше склонялся к мысли, что доктор впал в коллапс от величия миссии, неподготовленности корабля и некомпетентности окружающих…

Но теперь он стоял в отрепетированной позе рядом с «Аркадянином», держась правой рукой за ванты. Когда камеры разыскали приближающуюся слева унылую фигуру Хейзл Стренг, Сюзанна тактично ретировалась.

— У нее не слишком привлекательный вид, — признавался мне Баркер раньше. — Я даже думал снять Сюзанну вместо его жены, но это большая сцена, и риск слишком велик.

Он кивнул в сторону независимого наблюдателя, который прибыл этим утром и осматривал яхту в поисках скрытых механизмов.

Я посмотрел на монитор. Хейзл Стренг показали крупным планом, и, готов поклясться, на щеках у нее блестели настоящие слезы, когда она подошла к мужу. Они поцеловались абсолютно искренне. За камерой Баркер жестикулировал, как дирижер, произнося инструкции одними губами и воздевая глаза к небу, когда какая-нибудь маленькая деталь оскорбляла его чувства.

Он был художником-профессионалом, преисполненным решимости выжать максимум экспрессии из своего полотна. Я заметил, что независимый наблюдатель — какой-то профессор права с Земли в творческом отпуске — неохотно улыбается, отдавая должное церемонии.

Мимо меня пронесся Баркер.

— Боже мой, — бормотал он, вытирая лоб большим белым носовым платком. Мне показалось, что Стренга чуть не стошнило, когда проклятая жена его целовала.

Баркер подошел к возвышению, на котором толпились почетные гости, сказал несколько слов Алтее Гант, кивнул загадочной фигуре Хедерингтона в инвалидном кресле и вернулся. Мы наблюдали, как Стренг с женой говорят друг другу то, что полагается говорить в подобных обстоятельствах.

— Звук отключен, — благоговейно пояснил Баркер. — Эти бесценные слова не для ушей публики.

Наконец в кадр слева пошла хедерингтоновская свита, Баркер шагнул к микрофону, сказал несколько вступительных слов и уступил место Алтее Гант.

Нет нужды подробно останавливаться на выступлении мисс Гант: она упомянула по очереди Стренга, пустынное море, Бога, Хедерингтона и планы Организации насчет Аркадии. Ее речь никак нельзя было назвать вдохновенной, но, вероятно, она больше всего подходила к такому случаю. Она закончилась на слащавой сентиментальной ноте, и один из подручных положил на стол перед инвалидным креслом какую-то коробку. Великий человек слегка кивнул, как бы давая коробке свое благословение. Алтея Гант сняла крышку.

Она вынула земного сиамского кота среднего размера.

— Корабельный кот — древнейшая традиция путешествий по могучим океанам планеты Земля, — сказала мисс Гант, и ее худощавое лицо сморщилось в задушевной улыбке, тогда как животное тщетно вырывалось у нее из рук. — И мы не станем лишать нашего мужественного пионера единственного маленького товарища. Ральф, я дарю вам Мелиссу, и пусть она сопровождает вас в этом историческом плавании.

Стренг в полной растерянности боязливо взял животное и зажал его под мышкой, освобождая руки, потому что теперь вперед вышел Баркер, неся еще один подарок.

— Мой подарок — это то, что издавна берут одинокие люди в открытое море, — продекламировал рекламный агент. — Я надеюсь, что мой дар даст тебе столько же радости, пищи для ума и утешения в беде, сколько дал мне.

С этими словами, сохраняя совершенно серьезный вид, Морт вручил Стренгу Библию в черном переплете с огромным крестом на обложке.

— Благодарю, — пробормотал Стренг, борясь с кошкой.

— Там, на внутренней стороне обложки, есть посвящение, — прерывающимся от волнения голосом проговорил Баркер. — Пожалуйста, дружище, не читай его сейчас. Подожди, пока не скроешься за горизонтом.

Он вытащил огромный носовой платок и приложил его к глазам.

Тем временем Алтея Гант с не меньшим изяществом подарила миссис Стренг кошкиного дружка, не преминув разжевать Сектору всю символичность подарка.

— Самая трудная роль выпадает тем, кто остается, — изрекла она весьма, на мой взгляд, сомнительную сентенцию.

Стренг забросил все в кокпит и остановился в нерешительности, чувствуя, как и все мы, что близится развязка. Однако Баркер обо всем позаботился. Собравшийся рыболовный флот в унисон загудел сиренами и выпустил из шлангов струи воды в небо. Стренг вскочил на катамаран. Концы забросили на палубу, подняли паруса. Кошка прыгнула на крышу каюты и стояла, с тревогой наблюдая, как между ней и безопасностью разверзается пространство, заполненное бурой водой.

Мы запрыгнули в катер и присоединились к флотилии траулеров, скиттеров и других судов, провожавших Стренга и «Аркадянина» вниз по Дельте. С причала, запруженного толпой, послышался шум, но микрофоны к этому времени уже выключили.

— Отныне он один, — заметил Баркер, стоя рядом со мной и Сюзанной в просторном кокпите катера.

Монитор на сиденье передавал сразу несколько планов. Слева виднелась спина Стренга, который наклонился, возясь с чем-то. На другой картинке мы увидели сверху, как Стренг на мгновение поднял голову, поправил курс и снова стал распутывать что-то похожее на оргию спаривающихся змей.

— Монкриф, осел, чтоб тебя черти взяли! — прокричал голос Стренга; я оторвался от экрана и обнаружил, что мы поравнялись с катамараном. Неужели ты не мог навести порядок до отплытия?

Налетел порыв ветра, и катамаран быстро оторвался от нас — паруса тянули хорошо. Я повернулся к Баркеру.

— Это пошло в эфир?

Я был в бешенстве.

— Конечно, Кев. Отныне ничто не проходит цензуру — таков договор. Стренг постоянно в эфире, кроме глубокой ночи, когда все равно ничего не происходит.

— Какая же это реклама для меня? Он назвал меня ослом!

— Тише, успокойся. Это хороший момент: видно, что нашему яхтсмену не чужды человеческие слабости. У нас впереди месяцы, чтобы продать твой товар, Кев. А сейчас выжмем все, что можно, из острого момента. Большая часть плавания будет чертовски скучной.

Стренг вырвался далеко вперед и точно по фарватеру вышел на более широкий участок Дельты. Скиттеры носились вокруг него, как москиты, но остальные суда отставали. Я взглянул на северную скалу: в знакомых очертаниях утесов появилось что-то непривычное. Я схватил бинокль.

У меня перед глазами сфокусировался бронтомех-отшельник. Он припал к скале, как часовой в дозоре, и с неисчерпаемым механическим терпением глядел на воды и дела человеческие.

— Если кто-то и сможет совершить такое путешествие, то только Ральф, заметила Сюзанна. Она смотрела сквозь промежуток между скалами на блестящий океан. — Один-единственный человек, на тысячи миль.

— И кошка, — напомнил я. — Не забывай про дурацкую кошку.

— Это вовсе не кошка, — бросил Баркер.

— В каком смысле?

Рекламщик улыбнулся.

— Неужели вы думаете, что я пошел на риск, бросив нашего капитана сходить с ума от одиночества? Черт возьми, на карту поставлено слишком многое. Нельзя допустить ни малейшей возможности провала. У Стренга есть спутник-аморф. Со временем, надеюсь, он превратится в его идеал женщины.

— Ну и ушлый ты, Морт, — в восхищении прошептал я. — А он знает?

— Черт, нет. Ты же знаешь Ральфа. Он упрямый. Он не взял бы аморфа.

— А что, если аморф начнет менять форму перед камерами? — спросила Сюзанна. — Весь Сектор узнает про вашу хитрость, и вы не можете предупредить Стренга, чтобы держал его за кадром. У Ральфа нет радиоприемника.

Баркер самодовольно захохотал.

— А что, черт возьми, вы думаете, написано на форзаце Библии? радостно прогремел он.

После этого все замолчали. Когда мы доплыли до прохода между скалами, «Аркадянин» превратился в маленький аккуратный силуэт на океанском просторе. Бронтомех смотрел на нас сверху. Его слуховые сенсоры наклонились в нашу сторону. На мгновение воды коснулась игла света и подняла облачко пара.

12

Длина экватора планеты Аркадия около тридцати тысяч километров, а ее единственный континент, почти прямоугольной формы, занимает одну десятую поверхности планеты. Риверсайд стоит на самом востоке этого массива, примерно в пятнадцати градусах к югу от экватора.

Вдоль всего южного побережья ветры дуют на запад — вследствие вращения планеты. Аналогично океанские течения к югу от континента направляются с востока на запад. Девять десятых поверхности Аркадии покрыты водой с относительно небольшими ледяными шапками на северном и южном полюсах. В широкой полосе к северу от южного полюса и ветер, и течение направлены в противоположную сторону — с запада на восток.

Поэтому кругосветное плавание Стренга запланировали в западном направлении. Он должен был обогнуть южный край материка, держась от берега на расстоянии примерно сто-двести километров, чтобы в полной мере использовать преимущества преобладающих течений и ветра и свести к минимуму влияние местных вариаций. После достижения западной оконечности континента он должен был продолжать движение на широте двадцать градусов, а под конец повернуть к северу и вернуться в Риверсайд на парадную встречу.

Проходя по триста километров в день — что казалось мне достаточно скромной прикидкой, — он должен был вернуться домой через три аркадийских месяца или немногим больше. Примерно к пятнадцатому числу месяца хета.

Опираясь на тщательные вычисления и зная, что Стренг надежно скрылся за горизонтом и движется теперь на юго-запад, я мог отдохнуть. Мое участие в деле закончилось. В последующие несколько дней я посетил многочисленных кредиторов в Премьер-сити, обнаружил, как и подозревал, что они все теперь стали представителями Организации, и выложил карты на стол. Они согласились подождать. Собственно, выбора у них не было.

Даже Джейк из «Корабельных товаров Джейка» пошел мне навстречу.

— Конечно, Кев, — добродушно кивнул он, — для тебя кредит открыт.

— С каких это пор? — подозрительно спросил я.

Рядом девушка-аморф с ангельским личиком расставляла на полках товары, демонстрируя длинные сильные ноги и массивные округлые груди.

Разговаривая со мной, Джейк смотрел на нее взглядом собственника.

— С тех пор как Организация поручилась за твои долги.

Уходя, я взглянул на вывеску над дверью. Там было написано «КОРАБЕЛЬНЫЕ ТОВАРЫ ХЕДЕРИНГТОНА».

В глубине магазина Джейк снимал девушку со стремянки, потрепав ее по заду.

Его купили. О временной конфискации с возвращением к первоначальному владению через пять лет не было и речи. Цена? Наличные, чтобы жить в комфорте, несмотря на низкое стандартное жалованье — плюс девушка его мечты. Поэтому я уже ничего не знал. Я не знал, сколько земель и предприятий вернется к владельцам через пять лет.

Тем не менее казалось, что мое положение благополучно, и я вовсе не намеревался продавать свое предприятие. Следующие несколько дней я потратил на уборку мастерской и планирование партии скиттеров — с парусными судами пока что было покончено. Я отпустил нанятых аморфов; они отправились в поселок в поисках работы и быстро стали популярными.

Со дня отплытия Синклер Синглтон временно потерял над ними контроль. Первого аморфа миссис Эрншоу — Джона Доу — использовали для того, чтобы убедить других работников Сельскохозяйственной Опытной станции присоединиться к колонистам, и вскоре они переняли независимые взгляды остальных. Чтобы вновь изменить их образ мышления. Алтее Гант и ее подчиненным пришлось бы применить активное внушение.

Даже внешность аморфов стала другой, что опровергало утверждения Организации о ее неизменности. У аморфа, который помогал Уиллу Джексону красить его маленькую лодку, начал постепенно, но явственно меняться пол…

Однажды мы обсуждали это на причале. Присутствовали Марк Суиндон, профессор, Кли-о-По, лишенец, и Сюзанна, как всегда великолепная.

Грубая морда Кли расплылась в улыбке, когда он посмотрел на двух маленьких двойников, резвящихся в илистой воде.

— Видите? — он показал щупальцем. — Вон того. Это аморф.

Я посмотрел на маленькое существо, оно взобралось на причал, отряхнулось, а потом стало с хриплым смехом плескать воду в мордочку товарищу.

— Это просто черт знает что, — сказал один из моих работников, случайно услышавший разговор.

— До чего же ограниченны люди, — заметил Кли. — Они не считают странным, если аморф становится человеком, но стоит ему принять образ Кли-о-По, как они начинают в изумлении тыкать пальцем.

Марк рассмеялся.

— Это не совсем справедливо, Кли. Удивляет, что аморф может напоминать известное лицо. Обычно они принимают образ неопределенного предмета любви. Некоего идеала. Для мужчины это, вероятно, лицо, сочетающее те качества, какими он когда-либо восхищался в женщине. Хотя, если он любит одну конкретную женщину, она и одна может составить его «ты». Тогда любой аморф, помещенный рядом с ним, примет образ этой женщины. Идеализированный, конечно. Лишенный мелких недостатков. А здешние аморфы нетипичны. Они так долго находились рядом с людьми, что их способность к изменению облика уменьшилась — поэтому их защитный механизм стремится работать на уровне поведения. Они становятся приятными личностями. Да, риверсайдских аморфов надо много дней держать рядом с одним-единственным человеком, чтобы появились заметные изменения.

— У тебя был контакт с аморфами в Премьер-сити, Марк, — сказала Сюзанна. — Не пытайся убедить нас, что ты не выяснил, как выглядит твое «ты».

Он ответил со смехом:

— Ладно-ладно, если ты так хочешь знать, мое «ты», слава Богу, очень похоже на Джейн. Но не в точности. Отличий как раз достаточно для того, чтобы она начала задавать вопросы, если бы когда-нибудь увидела его.

Мы замолчали. Очевидно, мы еще не осознали всех последствий присутствия среди нас аморфов…

— А как Стренг? — спросил я, вспомнив о сиамской кошке.

— Пока отлично, — доложила Сюзанна.

Показательно, что телегазета не сообщала по аркадийскому каналу об успехах одиночного яхтсмена. Все новости мы узнавали на временной студии в пристройке «Клуба». Там Баркер командовал небольшой группой техников и обычно сдабривал сцену изрядной дозой драматизма перед трансляцией в телецентр Премьер-сити.

— Стренг прошел около тысячи километров на юго-запад, — сказала Сюзанна, — и до сих пор наводит порядок на катамаране, который, похоже, ведет себя хорошо.

Мы проследили за несколькими крытыми грузовиками, которые проскользнули по мосту и поднялись по склону в поселок.

— По крайней мере. Организация пока не перекрыла снабжение, — заметил я.

— Алтея Гант несколько раз звонила Морту Баркеру. По-моему, если этих аморфов не отдадут обратно, будут неприятности. Видимо, Сельскохозяйственная станция сейчас пуста. Всех отозвали в Премьер-сити до уборочной кампании. Осталось около дюжины, которых удерживают Потомки. Гант требует их возвращения, вдобавок она разнюхала про систему бартерного сотрудничества. Организации это не нравится.

— Нелегко им будет остановить Потомков, — заметил Марк. — Старушка Эрншоу закусила удила. По-моему, Организация сильно недооценивает вирулентность культурной инфекции.

Он бросил задумчивый взгляд на другой берег Дельты.

— У колонистов нет настоящей истории, настоящих традиций — и они остро ощущают это. Всякое разумное существо несет ужасное воспоминание о времени до рождения, когда оно прорывалось из Ничего к сознающему «я». Наш первичный инстинкт самосохранения основан на этом воспоминании и на решимости не дать тому прорыву пропасть напрасно. А отсутствие истории и традиций символизирует Ничто. Эта ужасная пустота подобна времени до рождения. Люди стремятся избегнуть ее любой ценой. Так вот, культура способна утешать, так как представляет историю в осязаемой форме. Если кто-то сплел корзину, подражая древнему искусству, ее можно увидеть и потрогать. Пусть это не историческая реликвия, но она все же принадлежит прошлому и, следовательно, ободряет. Даже копии исторических монументов и копии древних произведений искусства производят впечатление с этой точки зрения — и еще большее, если зритель верит, что они подлинны. Книга по истории, однако, не может играть такую роль, потому что события, которые она описывает, нельзя увидеть или потрогать. Они явно изложены с чужих слов, а значит легко могут оказаться подделкой. Поэтому Потомки пионеров плетут корзины и танцуют, занимаются шелкографией и распевают народные песни. Это консерватизм, это воссоздание прошлого людьми, которые боятся будущего. Люди, которые боятся окружающего Ничего, отчаянно цепляются за Что-то. Если хотите, это суррогат бога, который сам является суррогатом логики.

Мы посмотрели на Марка, а он в ответ с легкой улыбкой посмотрел на нас; в его словах было что-то до жути знакомое.

— Ральф Стренг… — пробормотала Сюзанна наконец. — Ну просто чистый Стренг.

— Это мне только что пришло в голову, — ухмыльнулся Марк. — Отголосок пьяного вечера в доме нашего яхтсмена месяца два назад.

— А мне уж было показалось, что ты и в самом деле веришь во все это складное вранье, — сказал я. — Черт! Если бы Стренг был прав, я бы разуверился в будущем колонизации.

— А может, я и вправду верю, — заметил Марк. — Если что-то складно, это не обязательно вранье. Простая истина тоже звучит складно… — Он поколебался. — По поселку ходит слух, что подаренная Стренгу киска на самом деле аморф. Ты что-нибудь знаешь об этом, Кев?

— Возможно, — осторожно признал я, не понимая, куда он клонит.

На другом конце причала показался Чукалек, двигающийся своей дергающейся походкой.

Марк рассеянно смотрел на приближавшегося повара.

— Дело в том, что аморф рядом со Стренгом может оказаться опасным. Рядом с нормальным человеком аморф хочет превратиться в его идеал. Но можем ли мы назвать Ральфа нормальным? Есть ли у него вообще идеал, живой или абстрактный? По-моему, Ральф столь логичен и столь холоден, что аморф не будет знать, во что превращаться. А поскольку превращение является инстинктивным защитным механизмом — аморфу придется прибегнуть к каким-то другим методам защиты.

Пока мы пытались переварить это заявление, подошел запыхавшийся Чукалек. Одну руку он засунул глубоко в карман, и было видно, как мышцы предплечья то сжимались, то расслаблялись.

— Пожалуйста, пойдемте в поселок, — пропыхтел он. — У нас беда. Приехали хедерингтоновцы и ищут своих аморфов.

Команда Организации состояла из дюжины вооруженных солдат и Алтеи Гант. Они незаметно подъехали в крытом грузовике и появились в Общественном центре.

— Как чертов джинн из бутылки, — прокомментировал Чукалек, яростно разминая в руке кусок грязного теста.

Они захватили поселок и выставили посты вокруг «Клуба», чтобы Алтея Гант могла обратиться к устрашенным массам. Поразительно, какое ошеломляющее воздействие оказывает на штатских вид формы! Умен был тот, кто первым открыл, как можно деморализовать толпу: создать у каждого человека впечатление, что он один против войска. Ну, а лазерные ружья играют сугубо второстепенную роль.

— Хватит! — кричала Алтея Гант. — Вас достаточно предупреждали. Теперь мы занимаем поселок. Здесь останутся войска, чтобы беспорядки не повторились. Аморфов вы немедленно вернете. Я призываю вас сдать их сейчас же, иначе мы продолжим обыск. Кроме того, вся частная земля Риверсайда конфискуется в соответствии с условиями договора о приобретении планеты. Мы достаточно миндальничали. Теперь вы заплатите за свои забавы.

Когда стих недовольный ропот, Чиль Каа сердито сказал мне:

— Видишь? Твои начальнички! Ждали этой паршивой церемонии отплытия, чтобы потом захватить поселок. Они просто не хотели портить рекламу. А стоило Стренгу уехать, как они, черт бы их подрал, стали делать что хотят.

— Чиль, а по-моему, — возразил Марк Суиндон, — они явились для того, чтобы не дать нам помешать трансляции. Ведь спутник передает картинки сюда, и мы при желании можем испортить им все кино.

Двое солдат протиснулись через толпу и подошли к мисс Гант. Один из них что-то сказал ей, она кивнула и снова повернулась к нам.

— По списку не хватает двадцати семи аморфов, и при беглом осмотре их не нашли. То есть вы их спрятали. Ладно. Я требую, чтобы их немедленно выдали, иначе мы перекроем снабжение. И не надейтесь на свою жалкую бартерную систему — потому что вам нечего будет обменивать! Вы не производите инструменты, продовольствие, корабельные товары, транспорт. Ваш поселок не сможет существовать в изоляции — нет нужды это доказывать. Эй вы, Каа или как вас там? Выйдите сюда и прикажите тому, кто прячет аморфов, чтобы сию минуту привел их. Вы уже потеряли свою землю. Не хотите же вы потерять и свои жизни?

Каа пошел вверх по склону.

Я рассматривал лица в толпе. Чужих не было, но и предводители Потомков тоже отсутствовали. Не было ни миссис Эрншоу, ни Вернона Трейла, ни Тома Минти с дружками. Мы ждали. Солнце пекло, жар отражался от бетонной дороги и ярких жилых куполов. Солдаты беспокойно ощупывали лазерные ружья, вытирали пот с лиц.

Наверху, около Опытной станции, вдруг послышался шум мотора. Все замерли, уставившись на склон.

Из-за «Клуба» показался грузовик. Он обогнул здание и повернул к нам, опустив направляющие колеса. Грузовик был большой. Толпа забеспокоилась.

— Осторожно! — крикнул кто-то.

Из кабины выпрыгнул человек, перекувырнулся, вскочил, побежал и скрылся между домиками. Когда я снова перевел взгляд на грузовик, то увидел, что направляющие колеса уже подняты…

Поднимая пыль воздушной подушкой, гудя расплывшимся в пятно задним пропеллером, с поднятыми колесами, он разгонялся прямо на нас.

Беспомощно покачиваясь, машина повернулась вокруг своей оси, вломилась боком в жилой домик, смела фонарный столб и пошла на толпу. Народ бросился врассыпную; мы с Сюзанной взбежали по каменным ступенькам пекарни. На мгновение показалось, что грузовик несется прямо на нас, однако он выбил фонтан искр из бетонного столбика и отскочил на другую сторону улицы. Один солдат спрятался за углом, и грузовик прошел у него прямо перед носом, разметав воздушным потоком полы его куртки.

Как завороженные смотрели мы на грузовик, который разогнался еще сильнее и помчался к набережной, нелепо взбрыкивая, когда воздух вырывался из зияющих прорех кузова. Его вынесло на причал, он пролетел метра четыре, ударился о воду, подняв фонтан брызг, и запрыгал по поверхности, как плоский камень.

Машина врезалась в противоположный берег и взорвалась красно-желтым ослепительным шаром огня. Секундой позже мы услышали грохот. Несколько деревьев, пылая, наклонились и медленно упали в Дельту, подняв облако пара. Огонь пошел вверх по берегу и разлился лужей по реке.

Это было захватывающее зрелище.

— Ух ты! — воскликнула Сюзанна, как ребенок.

Я почувствовал ее руку в своей и сжал, надеюсь, не слишком сильно. Какой-то ханжа повернулся, уставился на нас и начал кричать, что нет ничего веселого в уничтожении общественной собственности и что Сюзанна ничем не лучше проклятого убийцы-водителя. Но тут всеобщие крики неожиданно стихли.

Войска постепенно собирались вновь, но каждого солдата вел аморф — один из поселковых аморфов, которые вынырнули неизвестно откуда во время суматохи с грузовиком.

Появилась и миссис Эрншоу с Потомками и встала напротив Алтеи Гант.

— Как видите, мой идеальный мужчина не похож на ваше трусливое ничтожество, мисс Гант! — могучим голосом возвестила она под хихиканье колонистов.

Большинство риверсайдских аморфов оказались крупными и агрессивными; возможно, это были копии адмирала, покойного мужа старушки. А это лишний раз доказывает, как легко люди впадают в заблуждение. Я всегда представлял себе супруга миссис Эрншоу худосочным малым, подавленным ее сильным характером и вымещавшим обиды на подчиненных. На самом же деле их брак представлял собой бурный роман с разгулом страстей.

— И чего вы рассчитываете добиться таким образом? — спросила Алтея Гант.

— Освободиться от проклятой Организации, вот чего! — воскликнула миссис Эрншоу.

Под вечер мы с Сюзанной пошли к Мортимору Баркеру и рассказали ему о перевороте. В утешение я объяснил, что Потомки решили не мешать проекту.

— Миссис Эрншоу пока считает, что проект полезен для всех нас, пояснил я.

— Ты хочешь сказать, что эта старая форель решает за нас, что нам полезно? — прогремел Баркер.

— Пока да. Как раз сейчас Потомки решают, какой потребовать выкуп.

Баркер что-то пробормотал и отвернулся к экранам. В двух смежных углах комнаты расположились большие ниши трехмерного изображения. Несколько техников сидели за пультами. Ниша слева получала сигнал от камеры на корме. Там Стренг на фоне неспокойного синего моря закреплял что-то на гике. Он оглянулся через плечо на камеру, усмехнулся и вернулся к своему занятию. Парус над ним натянулся; микрофоны уловили скрип веревок и шум воды. Эффект присутствия был сногсшибательный.

В нише справа можно было увидеть еще более живописное зрелище. Здесь открывался вид от камеры, ставшей яблоком раздора — той, что мы установили на топе мачты. Вид сверху завораживал. Казалось, что зритель падает на сцену. Как на ладони, перед нами возникала вся крыша каюты, поплавки и порядочный кусок моря. Я посмотрел вниз, на широкие плечи и седую голову Стренга, который возился с кронштейном. То и дело набегали волны, и катамаран угрожающе кренился. Парус пересекал его по диагонали изящно изогнутой полоской, переходящей на концах в тонкие линии шкотов.

Стренг говорил в камеру на корме:

— В сущности, никаких проблем, если не считать маленького нарыва на ноге. Думаю, с ним я разберусь завтра. Да еще этот проклятый кронштейн чего еще можно ожидать при такой спешке и неопытности кораблестроителя…

Огромная рука Баркера опустилась мне на плечо.

— Спокойно, Кев. Любая реклама — хорошая реклама. Все знают, что моряки дальнего плавания любят поворчать по поводу плохих кораблей…

— …несколько чернуг, — своим проклятым вкрадчивым голосом продолжал Стренг. — Волноваться нечего, если только катамаран подо мной не развалится на части… И кое-какие проблемы с верхней камерой. Надеюсь, сейчас она работает, потому что вид оттуда должен быть прекрасный.

Он посмотрел вверх. Я перевел взгляд на другую нишу и увидел его лицо, обращенное вверх. Увидел я и плавники чернуг, патрулирующих около левого поплавка. Мачта качнулась, океан накренился, и мне захотелось, чтобы Стренг потерял равновесие и свалился в воду.

Кошка промчалась по крыше и гибким прыжком соскочила в каюту. Она все еще была очень похожа на сиамскую кошку. Не исключено, что Стренг из гордости так и не открыл Библию и не прочитал инструкцию.

Мы сидели в студии, а Стренг болтал с камерами. Все напряжение, которое он испытывал накануне, без следа смыла радость плавания в море, вдали от бестолкового человечества.

— Мало кто осознает одну тонкость в нашем проекте, — заметил Баркер, пока Стренг открывал бутылку пива и рассказывал Сектору, что он ел на ленч. — Половине зрителей на самом деле хочется, чтобы он не доплыл. Что ни говори, а Стренг все-таки чертовски неприятный тип, и в данном случае это нам на руку. Мне сообщили, что рейтинг передачи стабильно высокий.

— У этой чепухи? — подивился я, глядя, как Стренг демонстрирует способ завязывания беседочного узла.

Потом из «Клуба» пришли Суиндоны с бутылками, и мы решили провести вечер в студии. Мы чувствовали себя в осаде. Хотя никто этого не говорил, я думаю, все опасались, что Потомки в конце концов решат взять студию штурмом и сорвать единственный шанс Риверсайда внести свой вклад в экономику планеты.

— Пока довольно тихо, — доложила Джейн, разливая скотч. — Все сидят в «Клубе» и обсуждают детали выкупа.

— Предположим, что Организация решит бросить здесь Гант и войска, задумчиво произнесла Сюзанна. — Но они же не виноваты…

На улице стемнело; разговор затих. Мы с Сюзанной сидели на подушках у стены, Марк и Джейн заняли пару складных кресел. Техники ушли, и Баркер принес еще охапку бутылок.

Наконец, по времени Стренга, наступила полночь. Левая ниша показывала мирную сцену: Стренг сидел со стаканом джина у локтя и заполнял вахтенный журнал. Время от времени он вычитывал для зрителей интересные отрывки, а Баркер добавлял немного комментариев для тех, кто только что включил приемник.

Затем Стренг захлопнул вахтенный журнал.

Баркер повернул переключатель, и трансляция на другие планеты на сегодня закончилась.

Стренг подошел к камере. Свет из каюты попадал на него сзади, и лицо оказалось в тени, но было видно, что он сердится.

— Ну, мерзавцы, — рявкнул он, — сегодня я случайно открыл вашу идиотскую Библию. Баркер, ты это видел? Или ты, как обычно, прирос своей жирной задницей к стулу и выпивал в «Клубе»?

— Мы не обязаны его слушать, — сказал нам Баркер. — Мы можем просто уйти, и пусть он тут разоряется. Или еще лучше вообще его выключить. Но в этом есть что-то интригующее. Не знаешь, какой бред он преподнесет в следующий момент. Конечно, Стренгу и в голову не приходит, что мы можем не слушать. Все слушают Стренга.

И правда, мы слушали Стренга…

— …могла запросто провалить весь ваш сволочной проект. Она могла перевоплотиться прямо на глазах у всего проклятого Сектора, и ваш Хедерингтон оказался бы по шею в дерьме. Вам повезло, что она до сих пор осталась кошкой. Но ничего, Баркер. Здесь у меня полно голодных чернуг, и я сейчас брошу им лакомый кусочек. А завтра осиротевший моряк поведает печальную историю о трагической кончине своей дорогой сволочной Мелиссы. Главное — не расхохотаться посреди рассказа.

Сюзанна вздрогнула у меня под боком.

— Он этого не сделает, правда?

На улице послышались какие-то крики…

— …но не будем забывать и о других проблемах. Пункт первый: проклятый катамаран течет, как решето. Прошлой ночью, пока зрители не видели, я вычерпал из правого поплавка двадцать галлонов. Но знаешь, Монкриф, я не могу вечно тебя проклинать. Мне нужно спать. Может быть, завтра я начну вычерпывать воду на виду у Сектора, и все узнают, кто ты есть — алчный проходимец, нажившийся за счет девяноста процентов населения планеты. А тебе, Баркер, жирная ты свинья, я хочу сказать, что…

Сюзанна обняла меня.

— Не обращай внимания, Кев, — тихонько сказала она. — Он злится от испуга. Он слишком много на себя взял. А катамаран в порядке.

Не помню, что я ответил. Наверно, выдавил что-нибудь сквозь зубы, но тут открылась дверь, и на наши мрачные лица упал свет.

В проеме возник неповторимый силуэт Кли-о-По с отпрысками.

— По-моему, вам всем нужно там быть, — заявил он. — Толпа пошла жечь мою ферму, которую Организация превратила в Сельскохозяйственную Опытную станцию. Наверное, Организация отвергла требования Потомков по освобождению заложников — не дала взять себя на пушку, так это называется? Быстрее, пожалуйста.

Даже человеческий глаз мог разобрать, как он взволнован. А еще я заметил за Кли-о-По одну любопытную особенность — по-моему, у него есть защитный механизм, о котором никто не знает. Чем больше он встревожен, тем больший выводок его сопровождает — словно он запасается копиями на всякий случай.

Мы поспешно покинули студию и прошли через основную часть здания «Клуба», где единственным человеком оказался Джон Толбот. Он проводил нас грустным взглядом. Джон всегда выжидает — такая у него работа.

Потом мы вышли на улицу и увидели толпу.

13

Сперва мы немного поспорили с женщинами, которые, похоже, жаждали опасных приключений.

— Ты что, считаешь, что я не могу постоять за себя? — запальчиво спросила Сюзанна. — Иди ты к черту, Монкриф. Я два месяца разгуливала с тобой, и ничего со мной не случилось. Мне ли бояться буйной толпы?

Она жадно смотрела вниз, где в свете дюжин пылающих факелов блестели купола. Так, наверное, выглядела охота на вампиров в Трансильвании.

— Марк, эта сцена отмечена фирменным знаком Свободолюбивых, — заметила Джейн. — Помнишь чучело на регате? Для них это развлечение.

Толпа вдруг взревела и с факелами в руках устремилась вниз по склону. Поход на блэкстоуновскую ферму начался.

— Я не пойду, — сказал Кли. — Боюсь, мой вид их еще больше возбудит. Все бы ничего, но жалко ферму — Организация вернула бы ее через пять лет, а теперь колонисты ее сожгут. У вас, людей, странные представления о добре и зле.

— Мы с Джейн останемся с тобой, — поддержала его Сюзанна, найдя выход из спора со мной.

Мы с Марком Суиндоном поспешили вниз по улице вдогонку за толпой. Не знаю, на что мы надеялись; шансов у нас не было никаких. Толпа под предводительством Чиля Каа и Тома Минти не станет любезничать с противником.

Когда мы догнали отставших, основная часть толпы шла по мосту; их факелы отбрасывали зловещие отсветы на темную воду. Я обогнал маленькую фигурку, упорно ковыляющую в хвосте, и узнал миссис Эрншоу.

— И чего же вы рассчитываете этим добиться? — спросил я с горечью.

Наверно, на меня подействовала тирада Кли-о-По, и меня возмущало, что впавшая в детство толпа будет веселиться за счет чьих-то страданий.

— Это продемонстрирует Организации, что мы, риверсайдцы, не потерпим дальнейшего вмешательства в наши дела, — задыхаясь, ответствовала старушка.

— Даже вам должно быть ясно, что абсолютно бессмысленно это демонстрировать, — выпалил Марк.

— Я не могу нести ответственность за то, что Организация спровоцировала наших людей.

— Вы хотите сказать, что здесь командуете не вы?

— Побойтесь Бога, профессор Суиндон! Разве похоже, что я командую?

Миссис Эрншоу повернулась к нам, и я с изумлением заметил слезы у нее на щеках. Толпа начала подниматься по склону.

— Помните Передающий Эффект? — тихо спросил Марк. — Черт возьми, прошло два года, но люди ничему не научились. Объяснять толпе — совсем не то же самое, что объяснять отдельным людям. Во-первых, толпа не замечает противоречий, а во-вторых, не способна предвидеть последствий. Странное дело, когда люди собираются вместе, их способность к разумным действиям уменьшается обратно пропорционально размерам сборища. Толпу, подобную этой, по интеллекту можно сравнить со средней гориллой.

— Избавьте меня от речей, — отрезала миссис Эрншоу. — Скажите, что, черт возьми, мы собираемся делать?

— Кто ими командует?

— А кто, по-вашему, мог придумать факелы, когда есть машины с фарами и в магазине полно фонарей? Кто мог устроить такой шум, поднять толпу на такое дурацкое дело и уничтожить последнюю возможность договориться с Организацией, ну? Наш драгоценный Чиль Каа, конечно! Послушайте, профессор, глупо было с моей стороны похищать работников Организации теперь я это вижу. Но когда они стали угрожать нам оружием, я как будто увидела перед собой красную тряпку. А теперь все вышло из-под контроля.

Мы остановились — старушка совсем запыхалась.

— Я отведу вас обратно, — сказал Марк Суиндон. — Вы убьете себя, пытаясь угнаться за ними…

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Да ладно, Марк. Я пойду дальше. Почему бы не досмотреть до конца.

К тому времени, когда я догнал основную массу, лидеры уже дошли до фермы. Впереди на фоне темных деревьев светились охваченные огнем прямоугольные строения, и еще у нескольких вырывались из-под карнизов языки. Пламя быстро распространялось по деревянным стойкам и балкам, по обшивке из древних досок.

Оказалось, что я иду рядом с Уиллом Джексоном. Старик бросил на меня взгляд из-под полей шляпы.

— Ты ведь не станешь нам мешать? — неприязненно спросил он. Уилл смотрел на пламя так же неотрывно, как смотрел бы на какую-нибудь молоденькую девушку.

На неровной, окруженной кустарником дороге было темно. Все спешили вперед с взволнованными лицами, глядя на пожар. Толпа разбредалась. На фоне полыхающей фермы носились силуэты возбужденных людей; они бросали горящие факелы.

В этой ненормальной, почти дикарской обстановке я подумал: «Я мог бы убить тебя сейчас, Уилл Джексон, и никто бы не узнал, а Риверсайд стал бы лучше»…

Вместо этого я сказал:

— Иди ты к черту.

— Сам иди, — ответил он.

Пламя охватило крышу дома; показались язычки у фундамента. Справа струйка огня отклонилась в сторону и лизнула сено, сложенное на открытой площадке.

Мелькали знакомые лица. Среди людей, окруживших ферму с намерением спалить дотла Сельскохозяйственный центр, дабы он не ущемлял свободу Риверсайда, я заметил Каа и Трейла, Минти и Йонга, Джексона и Блейка.

Я заметил Потомков пионеров…

Я видел, как они, ликуя, предавали огню те самые строения, которые два месяца назад якобы чтили как исторический памятник. Сноп огня взлетел в небо, когда с громким треском провалилась крыша. Чернели и исчезали бревна. Зрители восторженно кричали. Атмосфера была праздничная, но на этот раз я не мог наслаждаться сценой разрушения. Радостные вопли звучали в моих ушах как издевательство; простое удовольствие от созерцания яркого огня было испорчено царившим вокруг духом злорадства.

Веселье отдавало истерией. На нас начала валиться стена — половина дома медленно наклонилась, как разводной мост, и под конец грохнулась на землю, подняв облако искр и открыв ад внутри фермы. Толпа взвыла, и мое недовольство превратилось в отвращение. Горело всего-навсего ни в чем не повинное неодушевленное строение. Только дурак мог радоваться его уничтожению. Для Организации оно ничего не значило. Единственным пострадавшим оказывался Кли-о-По.

Вдруг у меня над ухом завизжала женщина, и я раздраженно повернулся…

Она смотрела не на пламя — в противоположную сторону; туда же повернулись и другие головы. Визг звучал не восторженно, а испуганно. Остальные тоже закричали, и народ начал разбегаться — кто в открытое поле, кто в лес…

В ста метрах от нас, сосредоточенно направив сенсоры на языки пламени, ползла огромная туша бронтомеха-отшельника.

Сначала он направил тонкий луч света на жертвенный костер, но эффект оказался ничтожным. Машина остановилась, размышляя. Огромный размер источника тепла одновременно манил и отпугивал, так как не соответствовал запрограммированным цифрам.

Но вокруг имелись другие источники тепла, поменьше. Они стали более отчетливыми, когда отделились от основного жара. Они двигались по полю, они носились среди деревьев.

Когда я побежал, бронтомех уже направил свои лазеры на людей.

Стренг оказался прав насчет инстинкта самосохранения. Я не знал, что происходит с другими, и мне было наплевать на них. Хочется думать, что все вышло бы по-другому, будь со мной Сюзанна, но это слабое утешение. Мы достигли пика любви, и я поставил бы ее безопасность выше своей — как сказал бы Стренг, — потому что я ждал детей от нашего союза и этот вторичный инстинкт временно перевесил. Через год я тоже отдал бы за нее жизнь. А через пять лет?.. Десять?.. Тридцать?.. Сколько времени нужно знать женщину, чтобы бросить ее умирать? Над такими вещами не хочется задумываться.

Сюзанны со мной не было, и слава Богу. Итак, я взбирался по склону, продирался сквозь кусты, слышал позади вопли. А один раз увидел золотую светящуюся нить, которая рассеяла ночной туман и захрустела ветвями прямо возле меня. Потом я оказался за хребтом и продирался к воде, убежденный, что слышу, как за моей спиной валятся деревья.

Был отлив. Проваливаясь, я прошел по илу, переплыл узкую протоку, снова прошлепал по грязи и забрался на причал.

Я добрался до видеотелефона в своей гостиной и связался с Баркером.

— Скажи Сюзанне, что я жив, — попросил я.

Потом я повалился в кресло, и вскоре после этого нежные руки обняли меня, помогли раздеться и отвели в горячую ванну.

В бойне у блэкстоуновской фермы погибло двенадцать человек, и нам еще повезло, что их не оказалось раза в четыре больше. Сводя вместе сообщения об этой ужасной ночи, мы пришли к выводу, что бронтомех действовал с необычно низкой для себя эффективностью. Сбитый с толку размерами движущихся объектов, которых его разлаженные сенсоры идентифицировали как полевых крыс, он непременно хотел добиться привычной степени уничтожения и поджаривал каждый труп до золы, прежде чем двинуться дальше…

За несколько последующих дней поселок отрезвел, и миссис Эрншоу восстановила свой контроль. Первым делом она уточнила статус Алтеи Гант и других заложников.

— Вы вольны как угодно перемещаться в пределах поселка, — сказала она им на одном из собраний. — Но не забывайте, что ваши ружья у нас.

Алтея Гант ответила от лица своего войска:

— Благодарю. Когда Организация займет поселок, к некоторым лицам я рекомендую проявить снисхождение.

— Хватит! — взревела миссис Эрншоу. — Нам не нужны ваши милости!

Она быстро закончила собрание.

В эти жаркие летние дни, когда кончился месяц вав и начался зайин, мы часто обсуждали, каким будет следующий шаг Организации. Выдвигалось много теорий, и самая популярная заключалась в том, что они попросту уморят нас голодом.

— Это самый дешевый способ, — сказала Джейн Суиндон.

— Я думаю, они подождут, когда мы потеряем бдительность, и атакуют, высказался Том Минти.

— Чепуха! — вмешался Мортимор Баркер. Он сидел со стаканом в одной руке и сигарой в другой. — Если бы они хотели, то уже напали бы. Они могут захватить нас в любой момент, но не хотят. И не захотят, пока продолжается кругосветное плавание…

— А разве они не могут принимать сигналы сразу в Премьер-сити, без Риверсайда? — спросил кто-то.

— Нет. Это сложно. Задействовано три спутника — один над нами и два, отстоящих на равных расстояниях, над маршрутом Стренга. Их лучи нацелены на наш спутник, а он передает только в Риверсайд. Любое изменение обойдется в миллионы и потребует временного прекращения трансляции. Сектор начнет недоумевать и гадать, что происходит на Аркадии. Нет. Эта студия для нас — лучший заложник, чем сотня пленников.

— Взгляните вот с какой точки зрения, — обратился к собравшимся жителям поселка Перс Уолтерс, человек здравомыслящий. — Ваша жизнь зависит от нашего улова. У нас очень мало зерна, немного овощей — и Бог знает, что нам делать, когда кончатся запасы. На фермы ходить опасно, пока там бродит проклятая машина. Так что вас кормим мы, рыбаки, и похоже, что это надолго. Между тем, наши сети разваливаются на части, лодки протекают, и нам приходится сполна оплачивать ремонт в мастерской Кевина Монкрифа. А то, что мы получаем взамен, не покрывает всех расходов, включая убытки от амортизации.

Встрял Чиль Каа.

— Во-во, Перс прав, только незачем извиняться, Перс. Эй, вы! Или вы будете платить, сколько мы скажем, или не получите к черту никакой рыбы!

— Нынешнюю ставку все одобрили, — заметила миссис Эрншоу.

— Значит, сейчас мы одобрим другую ставку, ясно?

Слово взял Марк Суиндон.

— Подумай сам, Чиль. Мы не можем то и дело менять ставки. Все они связаны друг с другом. Придется обсудить это в Комитете.

Публика облегченно вздохнула.

— Мы рассмотрим это в первую очередь, — сказал Том Минти, другой член Комитета поселка.

Но Чиль Каа шипел от злости, его круглое лицо побледнело.

— Вы что, думаете, что так просто возьмете и отложите? С каких пор, черт возьми, Комитет распоряжается в этом паршивом поселке? Нет, мерзавцы, мы проголосуем немедленно! Нужна вам еда или нет? Да или нет? Да поднимайте же руки, черт вас дери!

Под нарастающий ропот перед Каа встал Перс Уолтерс.

— Потише, парень. Так нельзя. Ты не единственный рыбак, а остальные, я думаю, согласятся поговорить с Комитетом, верно?

Он огляделся. Последовали одобрительные кивки.

— Свободолюбивые еще скажут свое слово! — выкрикнул Каа.

— Придержи язык! — возмутился Перс. — С кем Свободолюбивые собрались драться, черт побери? Вы что, нападете на своих?

— Да, и тебе первому попадет, штрейкбрехер паршивый!

Существует лишь один достойный способ разрешения подобных споров, и я с радостью увидел, что Перс Уолтерс его нашел. Он врезал Каа по физиономии огромным кулаком. Тот повалился с рассеченной губой, и Перс спихнул его с импровизированной трибуны.

Казалось, инцидент был исчерпан, но отголоски его чувствовались еще не одну неделю. Вся система бартера попала под огонь критики, и в результате, конечно, никто уже не перил, что получает справедливую плату за свои услуги. Система висела на волоске и держалась только потому, что нечем было ее заменить.

Дело было сделано. Поскольку Организация демонстративно ушла со сцены, поселок потерял очевидного козла отпущения. Трудности же, между тем, остались, поэтому Риверсайд стал нападать сам на себя. Мы вступили в тревожный период раздора и внутренней борьбы. Образовались группы и партии, они формировались и переформировывались и по каждому поводу бросали вызов Комитету поселка, Потомкам и Свободолюбцам.

Тем временем Ральф Стренг плыл вокруг света. Уже начали поступать отзывы из Сектора, несомненно, отредактированные телегазетой. Было ясно, что энтузиазм на других планетах растет. Показали детей со стренговскими значками, они запускали модели «Аркадянина». Многочасовая трансляция передавалась на каждую планету. Поскольку сетью владел Хедерингтон, он мог формировать новости.

Мортимор Баркер, однако, все больше тревожился.

— У Ральфа неприятности, — сказал он однажды. Мы смотрели, как яхтсмен бросает с кормы блесну, вытягивает маленькую серебристую рыбку и швыряет ее в ведро. — Он что-то скрывает… Он даже не ругается, как обычно.

Стренг сидел, сматывая удочку. Он похудел и загорел. Солнце высветлило его седую гриву почти до белизны, и у него поубавилось мяса на плечах. Он улыбнулся камере на корме.

— Как видите, я тяну за собой сеть. — Он словно продолжал монолог, хотя перед этим почти двадцать минут молчал. — На всякий случай. Одинокому яхтсмену осторожность никогда не помешает… — Камера на топе мачты показывала сеть, натянутую между концами двух поплавков. — Пока что я вылавливал только рыбу, — сказал Ральф, — но знаете, что случится однажды? Я втащу эту проклятую сеть, и что там окажется?.. Я.

Я вздрогнул; что-то странное появилось в его лице.

— Осторожно, сынок, — пробормотал Баркер и оглянулся на меня. — Это вполне может произойти, — добавил он загадочно.

— У меня есть компания. Одинокому человеку не приходится выбирать, но я доволен своими друзьями. Был Уильям, существо, похожее на дельфина — я готов поклясться, что он разумен. В конце концов, до него добрались чернуги. И несколько дней у меня гостила маленькая птичка, мяучка. И Мелисса… Ах, бедная Мелисса…

Неожиданно Стренг взял себя в руки и отбросил сентиментальное настроение.

— Вот посмотрите, — сказал он. — Примечательный прибор. — Он подошел к сонару и включил его. На экране появился косяк маленьких пятнышек. Видите? Это рыба. Неплохой прибор? Чувствительность такая, что можно различить мельчайшую плотву — черт возьми, с таким прибором я не боюсь сесть на мель!

Это стало у него навязчивой идей — публичные попытки привлечь внимание к своим трудностям и вымученная похвала чему-нибудь несущественному. Вряд ли сонар понадобится ему, пока он не окажется недалеко от Риверсайда.

Я думаю, что человек через какое-то время исчерпывает темы для разговора. Даже такой человек, как Стренг. Он еще не проплыл и половины пути, а уже заездил запас тем до тошноты. Пока он, правда, избавлял нас от наихудшего — своих упражнений по психологии, но я чувствовал, что это послабление не вечно. Ощущение одиночества росло, и он начал сравнивать свое плавание с некоторыми эпическими странствиями в незнаемое. Поминались Хартсборн и «Эндевер», Д'Азбель Бю и «Тиграм Хаунд».

Другой темой служил Передающий Эффект.

— …этот могучий океан сейчас такой спокойный, такой безопасный. И все же давайте вспомним об ужасном опустошении, причиненном Разумами в их слепой ненависти ко всем живым существам…

Когда Стренг ступал на эту дорожку, Баркер, как правило, морщился. Об ужасном разорении, которое учинили Разумы, следовало забыть, но невозможно было сообщить Стренгу, чтобы он заткнулся.

— Мне сегодня снова пришлось изобразить прерывание трансляции, говаривал Баркер, — но я не могу это делать слишком часто. Проклятый независимый наблюдатель начинает что-то подозревать.

Юрист в отпуске поселился в Премьер-сити, но иногда посещал студию и подолгу наблюдал за трехмерным изображением. Держался он при этом обособленно, почти ни с кем не разговаривая.

Я перестал бывать в студии, не вынеся нецензурируемой критики катамарана. Поскольку Баркер избегал меня, я заключал, что дела не улучшались.

Но однажды любопытство пересилило… В Риверсайде уже наступил полдень, а у Стренга была ночь. Он взглянул на звезды, пожал плечами. Щурясь, посмотрел на освещенную каюту и отпер дверь. Повернулся к нам и поднялся в кокпит, ведя за собой крупную фигуру. Это существо село, и в свете, падающем из каюты, я увидел лицо в профиль…

Это был он сам. Это был Стренг. В кокпите сидели два Ральфа Стренга.

— Классический синдром самовлюбленности, — объяснила впоследствии Алтея Гант. — Защитный механизм аморфа вошел в ступор из-за того, что у Стренга, очевидно, просто нет «ты» — нет идеала, нет предмета любви, нет ничего такого, во что может превратиться аморф, чтобы угодить ему. Аморф, наверное, начал несколько пробных изменений и от всех отказался. Потом наконец осознал, что больше всех Стренг любит самого себя… Должна признаться, я была лучшего мнения об этом человеке. Не следовало, очевидно, дарить ему аморфа.

— Возможно, только аморф и удерживает его сейчас в здравом рассудке, заметил Баркер. — По крайней мере, у него есть общество его самого, раз уж нет никакого другого.

— Вот уж, действительно, общество самого себя, — усмехнулась Алтея Гант. — Аморф эгоцентриста отличается от любого другого. Обычный аморф является идеалом — он воплощает все хорошее, что человек знает о своем «ты». Он основан только на этом знании, а поскольку никто не знает о другом человеке всего, это неполный образ.

Но аморф эгоцентрика — дело другое. Он может в точности продублировать Стренга, поскольку телепатически воспринимает разум Стренга.

Она улыбнулась своей скупой улыбкой.

— Так что если Стренг устанет, он запросто может удалиться в каюту и уйти в запой на несколько дней, бросив все на аморфа. Никто не заметит разницы, да ее и нет.

Но Стренг, насколько мы могли судить, продолжал появляться лично. Он страдал от все более длительных периодов депрессии, начал все более неадекватно реагировать на пустяковые дефекты судна, стал открыто пичкать себя лекарствами от воображаемых болезней. Ему удавалось удерживаться в рамках светской любезности всего часа два с утра. Он даже начал признавать свои недостатки.

— Долгое одиночное плавание выявляет неожиданные отрицательные черты человеческого характера, — ударился он однажды средь бела дня в философию. — Больше всего я жалею, что у меня не хватило здравого смысла захватить с собой «Иммунол». Мне не помешал бы сейчас некоторый отдых…

Но у него не было «Иммунола». Только алкоголь, а это не одно и то же. Два часа спустя начал барахлить насос, и Стренгу пришлось разобрать его, заменить прокладку и при этом обжечь руку о горячий металл…

На этот раз я его пожалел.

Позже, когда наступила ночь и он сидел в кокпите с аморфом, ведя с ним бесконечный философский спор, я пожалел и аморфа. По-моему, он не знал, чего хочет Стренг — чтобы с ним соглашались или наоборот.

Именно в тот раз, когда мы с Сюзанной вышли из студии, внезапно ослепленные дневным светом, Сюзанна спросила:

— Ты видел, Кев?

— Что видел?

Она посмотрела мне в лицо.

— Может быть, мне показалось. Но пока Стренг говорил со своим двойником, на экране сонара появилось что-то большое. Очень большое.

— Чернуга?

— Нет… Совсем не похоже… — Она посмотрела вдаль на ленивую бурую воду Дельты. — Я надеюсь, Ральф не заметил. Это было… Это было какое-то чудище, Кев.

14

Но не морское чудище разрушило загоны Марка Суиндона через несколько дней. Топлива для траулеров оставалось все меньше, и поселок зависел от больших коралловых отмелей неподалеку от устья, где Марк разводил и откармливал аркадийских толстиков.

— Одному Богу известно, сколько они протянут, — признался мне однажды Марк, когда траулер Перса Уолтерса «Арктур» выгрузил на причал сверкающий улов. — Загоны пока еще экспериментальные. Рыбы в них хватит всего месяцев на шесть. Нам придется оснащать парусные суда, Кев.

— Первый шаг на пути к первобытной жизни, — задумчиво констатировала Джейн. — Неужели мы смиримся с этим? Многие до сих пор думают, что все как-нибудь уладится, что мы договоримся с Организацией и вернемся к нормальной жизни. Когда цивилизация в двух шагах от нас, даже Свободолюбивые никак не могут поверить, что нам действительно грозит откат к нулю.

А вскоре Перс Уолтерс сообщил однажды утром, что рыбные загоны разрушены и толстики исчезли…

— Ничего не осталось, — рассказывал он на причале недоверчивым слушателям. — Ни свай, ни сетей, ни рыбы — только несколько палок и обрывков веревки на берегу. Чернуги или наши рыбаки на маленьких траулерах не могли этого сделать. Хотите знать мое мнение? По-моему, они специально въехали туда на морском комбайне и ходили взад-вперед, пока все не испортили. Мерзавцы! Ох, мерзавцы!..

Непосредственным результатом инцидента стало формирование трех небольших вооруженных отрядов, которые на следующий день решили напасть на посадки Организации в северной долине. Они взяли с собой корзины для трофеев, и поселок с воодушевлением проводил их в путь.

«Покажем проклятой Организации, что мы не собираемся сидеть, не поднимая задниц, и голодать!» — гласило общее мнение.

Всю первую половину дня облачка дыма на склоне свидетельствовали о лазерной баталии, а под вечер налетчики вернулись с пустыми руками.

Никто не пострадал. Враг владел высотами и целился низко, но колонисты не могли наступать под не прекращающимся огнем. Если бы ситуация обострилось, ничто не помешало бы хедерингтоновским сторожам поднять прицелы и сжечь поселок, который лежал на противоположном склоне совершенно незащищенный…

За всеми этими раздорами, спорами по поводу путешествия Стренга и растущей нехватки продовольствия об аморфах как будто забыли. В эти трудные дни я часто натыкался на них в самых неожиданных обликах и местах.

— Ни черта я о них не знаю, — заявила однажды миссис Эрншоу, когда я спросил, куда подевалась ее личная гвардия, при помощи которой она нанесла поражение Организации. — Сначала я держала их поблизости. Потом они разбрелись. Мне не до них.

И в самом деле, когда кончилась мука и всем в поселке пришлось сесть на диету, состоящую из рыбы и дикорастущего риса, основные силы старушки стали уходить на защиту своего лидирующего положения. В любую минуту мог произойти переворот.

— Не вернуть ли их Организации? — предложил я. — Мы можем выиграть на этом.

— Черт с ними.

Миссис Эрншоу посмотрела в окно. В дневном свете ее лицо выглядело более старым, а жесты — не столь энергичными. Я замолчал, и мы посидели в тишине, глядя на прохожих. Мимо деловой походкой проследовал Чиль Каа с необычайно целеустремленным видом.

— А где мисс Коттер? — наконец спросил я.

Уже несколько дней я не встречал компаньонку миссис Эрншоу.

— Она переселилась в пустующий домик, и я рада, что избавилась от нее. Она мне осточертела. Все время соглашалась со мной. Да, Бернардина, нет, Бернардина, — передразнила старушка. — Она всю жизнь ждала, что я умру и оставлю ей что-нибудь по завещанию. — Миссис Эрншоу неприятно захихикала. — Что ж, Организация ей здорово удружила. Я теперь не распоряжаюсь своим имуществом, так что Элси напрасно тратила время. Я сказала ей, чтобы убиралась к черту.

Я промолчал. Элси Коттер прожила с миссис Эрншоу много лет, и мне было жаль, что нынешние передряги разрушили их отношения. Но факт остается фактом — тяжелые времена часто приводят к подобным разрывам, какую бы сентиментальную чушь ни пороли те, кто считает, что тяготы и невзгоды сближают людей. Мне было жаль мисс Коттер. По-моему, миссис Эрншоу судила о ней несправедливо.

На следующий день я посетил мисс Коттер. Она приготовила сладкий чай, настоянный на каком-то местном корне. Вкус получился отвратительный; впрочем, хитроумные напитки, которыми она потчевала меня до блокады, были не лучше. Мы поговорили о том о сем, но не обсуждали миссис Эрншоу.

Я уже начал скучать и ушел мыслями в студию к Сюзанне и Баркеру, как вдруг открылась дверь и появилась миссис Эрншоу. Она поставила на стол тарелку с овсяным печеньем и любезно кивнула мне.

— Спасибо, Бернардина, — сказала мисс Коттер.

Миссис Эрншоу села.

— Рада видеть вас, мистер Монкриф, — поздоровалась она так, будто мы едва знакомы. — Вы должны приходить чаще. Приводите вашу милую девушку, мы составим четверку для бриджа.

Мне стало дурно. Я осторожно сказал:

— Рад видеть, что вы ладите друг с другом.

— О, да мы всегда ладили. Скажу вам честно, не знаю, что бы я делала без Элси…

Старушка ласково улыбнулась мисс Коттер.

— Очень вкусное печенье, Бернардина, — заявила мисс Коттер, улыбаясь в ответ.

— Я уже не молода, и мне нужен крепкий помощник, — сообщила миссис Эрншоу. Ее лицо как-то разгладилось, резкие бульдожьи черты смягчились. Я позабочусь о том, чтобы Элси была хорошо обеспечена, когда меня не станет.

— Спасибо, Бернардина.

Я встал, и мисс Коттер тоже встала, чтобы проводить меня.

— Не беспокойтесь, — заплетающимся языком проговорил я.

Миссис Эрншоу с любезной улыбкой на лице осталась сидеть.

— До свидания, мистер Монкриф.

Мисс Коттер вышла со мной за дверь.

— Пожалуйста, поймите меня, — попросила она.

— Возвращайтесь к настоящей миссис Эрншоу, — негромко посоветовал я.

Она посмотрела на меня укоризненно.

— Ни за что…

Однажды мы с Сюзанной вытащили из реки ребенка. Мы убирались в мастерской, когда услышали крики и увидели, что кто-то барахтается в воде в нескольких метрах от причала и никак не может выплыть. Я запрыгнул в ближайшую лодку и оттолкнулся — искать весла не было времени. Сюзанна с причала швырнула веревку. Мне удалось схватить утопающую и наполовину втащить на борт. Сюзанна подтянула нас, и мы отвели дрожащее дитя ко мне домой.

Это оказалась девочка лет тринадцати; раньше мы ее никогда не видели. Я с грустью смотрел, как она стоит и вода с нее течет на ковер. Она молчала. Я предположил, что она сбежала из какого-нибудь поселка и теперь совершенно некстати свалилась мне на голову. К счастью, со мной была Сюзанна — сгусток энергии.

— Запихни ее в горячую ванну, а я пойду одолжу какую-нибудь одежду, Кев, — распорядилась она и ушла.

Я организовал ванну и сел с рюмкой в руке, чтобы обдумать ситуацию.

До нас не доходили вести из других поселков; Риверсайд практически оказался изолированным, если не считать контакта Баркера с телевидением Премьер-сити. Даже в случае переворота мы бы ничего не узнали. Подросток мог оказаться предвестником полчищ беженцев, которые в настоящий момент наступают на нас как саранча. Я налил себе еще. Непонятно, откуда пришла девочка. Возможно, с юга, через лесистые холмы. Допустим, она пробиралась в поселок вдоль реки, еще не зная, кто здесь у власти…

— Приветик.

Я обернулся. Девочка появилась из наполненной клубами пара ванной, завернутая в полотенце. Выглядела она вполне здоровой, с круглыми щеками и довольно пухлыми губками бантиком. Гостья заговорила — уже хорошо. Я опасался, что девочка онемела от шока, что, говорят, случается с детьми. Она села на ручку моего кресла, и я заметил, что у нее на ногах нет царапин.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Девочка загадочно улыбнулась. Я был таким наивным идиотом, что не понял значения улыбки.

— Какая разница? — сказала она. — Ведь я здесь, верно? Можешь звать меня Мариэттой… как он.

С этим таинственным замечанием на устах она повернулась, и полотенце немного сползло с ее плеч, открыв плавные очертания молодой груди. Я отодвинулся, смущенный тем, что мое тело реагирует на близость Мариэтты, на жар, исходящий от нее, еще не остывшей после ванны, на выражение ее лица, в котором я уже не мог ошибиться.

— Кто это он? — тупо спросил я, стараясь не смотреть на острый маленький сосок, выглядывающий из-под полотенца.

— А, забудь о нем, глупый. Думай обо мне.

Она вскочила с детским нетерпением, и полотенце упало на пол. С чувством полной беспомощности и сосущим ощущением в животе я взглянул на совершенные формы маленьких грудей, легкий пушок между ног. Оказалось, что я стою и тянусь к ней; она все еще заговорщически улыбалась, лукаво показывая кончик языка. Я оказался в полной власти этого гипноза, привлекательности тела, в котором отсутствовала угловатость ребенка. Напротив, это было миниатюрное подобие взрослой женщины, волшебная кукла…

И тут в мозгу как будто щелкнуло что-то, и я вдруг все понял.

Я сел, дрожа.

Когда Сюзанна вернулась с охапкой одежды, Мариэтта расположилась на диване, с ног до головы закутанная в полотенца. Сюзанна отвела ее в ванную, потом вернулась ко мне.

— Похоже, этот ребенок тебе приглянулся, Монкриф, старый козел, высказалась она, мимоходом взглянув в окно.

— Ну, скажешь тоже, — отпираясь, пробурчал я.

— Кстати, о старых козлах. Какого черта нужно на причале Уиллу Джексону? — неожиданно спросила она, не отрывая взгляда от окна. — Похоже, он что-то ищет среди лодок.

— Возможно, юное создание по имени Мариэтта, — сказал я как можно небрежнее.

— Господи… — пробормотала Сюзанна, уставясь на меня.

Итак, аморфы растворились в поселке. Им удалось стать своими, потому что им было что предложить роду человеческому, потому что у них имелась та рабская угодливость, которой никогда не было у Кли-о-По, так и оставшегося чужим. Все это уже произошло когда-то на планете Мэрилин и повторялось теперь на Аркадии.

Однажды я встретил на причале двух совершенно одинаковых Полов Блейков, склонившихся над скиттером. Я остановился поговорить с ними, напомнил, как опасно трогать микрореактор. От одного Пола я дождался испуганного взгляда.

Другой Пол улыбнулся.

— Спасибо.

Второй, конечно, был аморфом. Некоторое время я ломал себе голову над этой историей. Допустим, Пол оказался эгоцентриком, и его «ты» приняло его собственный облик, как в случае Ральфа Стренга. Но с какой стати аморф оказался таким благовоспитанным?

Прошел не один день, прежде чем я выяснил, что этот аморф вообще не был «ты» Пола. Пол мало контактировал с этим существом, поскольку недавно покинул отцовскую ферму. Аморф был идеалом Эзры. Таким он хотел видеть сына… И, собственно, Пол мало отличался от идеала…

Через два дня произошло событие, удивившее нас всех — кроме Энрико Бателли, который при этом только улыбнулся. Пол Блейк исчез — то ли вместе, то ли просто одновременно с Алисией Дежарден. Больше мы о них ничего не слышали. Аморф остался у Эзры на ферме, и всякий раз, когда я туда заходил, при виде их мирного труда невозможно было поверить, будто что-то изменилось.

В общем, аморфы приспособились.

Джон Толбот жил с созданием, ничем не напоминавшим его жену.

А однажды вечером по дороге в «Клуб» я увидел в окне Хейзл Стренг, разговаривавшую с кем-то. Она улыбалась, смеялась; собеседник в ответ тоже улыбался и смеялся, и по голосам чувствовалось, что они счастливы.

Собеседником был хедерингтоновский подарок; тот, что вначале выглядел как кошка.

Теперь он выглядел как Ральф Стренг.

Хейзл Стренг очень радовалась подарку. Она много лет не была так счастлива.

А настоящий Ральф Стренг все плыл.

— Океан, ровный как зеркало, катамаран, увлекаемый легкими тропическими ветрами, которые теплой рукой поглаживают полные груди парусов…

Баркер выключил микрофон, усилил музыку. Трехмерные ниши демонстрировали неизменный вид «Аркадянина», оставляющего бурлящий кильватер, и Стренга, сидящего в кокпите чуть ли не в одной панаме.

— В жизни не видел такой скукотищи, — высказался рекламный агент своим обычным голосом. — Этот бездельничает. Событий никаких. Какого черта мы передаем дурацкую чепуху?

Рядом, задумчиво глядя на Стренга, сидела Алтея Гант. Она теперь большую часть времени проводила в студии.

— Нам не нужно, чтобы он что-то делал, — сказала она. — Пусть будет скучно. Пусть за все плавание не произойдет ничего. Человек выполняет рутинную работу — вот образ, к которому мы стремимся.

— Весь Сектор наверняка уже отключился. Никто не выдержит эту тягомотину больше десяти минут.

Мисс Гант улыбнулась.

— Они все время опять включаются, мистер Баркер. Проверяют, жив ли он еще? Вы видели вчерашнюю телегазету. Люди уже записываются в очередь, чтобы эмигрировать сюда. Аркадия стала сенсацией — с нашей помощью, заметьте.

— Знаете, что бы я сделал? — пробормотал Баркер. — Подстроил бы какое-нибудь приключение…

Алтея Гант задумчиво посмотрела на пего. Мы привыкли к ней так же, как к солдатам и к аморфам, и часто забывали, что она заложница. Я иногда даже сомневался в этом. Организации, конечно, удобно иметь здесь наблюдателя…

Через два дня Баркер дождался своего приключения.

Стренг попал в шквал.

Все произошло внезапно. Ральф дремал в кокпите, а Баркер распространялся насчет несгибаемого духа яхтсмена. Вдруг ветер переменился.

Катамаран закружился, захлопали паруса. Стренг встрепенулся. Небо потемнело, море внезапно заволновалось, черное и грозное. При взгляде на правую нишу, где вокруг камеры, установленной на топе мачты, безумно вращалась вода, кружилась голова. Стренг вскрикнул и схватил румпель. Лодка накренилась, море надвинулось на нас.

— Надеюсь, аморф останется в каюте, — ровным голосом произнесла мисс Гант.

— Господи, а как же Стренг? Кто ему поможет? — вырвалось у меня.

Паруса спутались, катамаран временно потерял управление.

— Он справится.

— В правом поплавке вода! Яхта не слушается руля! — кричал Стренг за десять тысяч километров отсюда.

Катамаран беспомощно барахтался, а тонкие иглы дождя, казалось, летели в нас через студию.

— Положение критическое!.. — возбужденно вопил Баркер в микрофон.

Я представил себе, как от города к городу, от планеты к планете по всему Сектору начинают переключаться каналы, потому что по аркадийской программе опять пошла интересная передача, потому что одинокий яхтсмен того гляди утонет.

— И опять старая проблема: в самый отчаянный момент катамаран Ральфа Стренга дает течь. Удастся ли преодолеть невзгоды? Или бушующая стихия восторжествует над мужественным человеком на хрупком суденышке?

Я схватил Баркера за локоть. Он обернулся ко мне с горящими от энтузиазма глазами.

— Кончай трепаться про хрупкое суденышко, понял? — прорычал я.

— Фигура речи, мой мальчик, фигура речи. — Баркер отключился, предоставив событиям самим говорить за себя.

Выкрикивая проклятия по поводу непослушных отсыревших снастей, Стренг отчаянно пытался освободить грота-шкот. Но веревка вдруг с оглушительным треском разорвалась, и гик перебросило на другую сторону, где он с такой силой врезался в ванты, что я испугался за мачту. Хлопающая на ветру ткань опустилась в кокпит, прямо на Стренга, не успевшего закрыть откидной верх. Пока Ральф выбирался из кучи-малы, катамаран продолжал кружиться, а потом кливер вдруг наполнился ветром и судно понеслось по волнам.

Наконец Стренг освободился от липнущей мокрой ткани и набросился на румпель; катамаран жутко зарылся носом и начал поворачиваться. Ветер проник под разорванный парус, вытащил его из кокпита и сбросил на воду; управлять яхтой стало почти невозможно.

Стренг боролся с румпелем. Раз он оглянулся на камеру — его губы растянула лихая улыбка.

— Да он наслаждается! — услышал я изумленное восклицание Алтеи Гант.

Стренг прихватил румпель веревкой и закрепил его, а сам пробрался по крыше каюты, чтобы отрезать разодранный грот. Он повис одной рукой на взбрыкивающей мачте, а другой резал и кромсал, и я готов был поклясться, что слышу громовой хохот. Он стоял на крыше кабины, практически голый, широко расставив ноги, с развевающейся на ветру пышной мокрой гривой седых волос, похожий на героя легенд, опьяненного силой своего бессмертия и бросающего вызов стихиям.

Наконец фалы были отрезаны; освобожденный грот перелетел через борт и понесся прочь. Движение катамарана стабилизировалось. Стренг вернулся в кокпит и взялся за румпель. Шквал стих так же внезапно, как начался. Море успокоилось, гладко покатились волны. Выправив курс, Стренг медленно повернулся к камере и посмотрел прямо на нас, на миллиард зрителей с дюжины планет. Он снова засмеялся.

— Фиг вам! — заявил он.

— Значит, у нашего героя снова триумф, — пробормотал Марк Суиндон.

На море опускались сумерки; мы сидели в студии и ждали неподцензурных комментариев Ральфа по поводу бури.

— Герой? — Морт Баркер хмыкнул. — Ошибаешься, Марк. Его ненавидят всеми фибрами души — это половина удовольствия. Им хочется, чтобы он погиб ведь людям всегда хочется, чтобы погиб укротитель львов. Их раздражает его всемогущество, его самоуверенность. Для рейтинга как раз нужна буря.

— Мне казалось, что он сдает, — задумчиво произнесла Сюзанна. — Вчера я бы не поверила, что он выдержит такую бурю.

— Его бы прикончила еще одна неделя бездействия, — сказал Марк. — Ральф жаждет активности. Он человек мнительный, и ему вредно сидеть без работы, потому что появляется слишком много времени для размышлений.

Стренг прибрал палубу, аккуратно поставил запасной грот, свернул веревки в бухты и установил на ночь автопилот. Затем уселся в кокпите с пивом в руке и завел благодушные речи. Как и следовало ожидать, монолог состоял в основном из самопоздравлений.

— Страх рождается в сознании, — говорил Стренг. — Его не существует, пока вы сами не вызовете его. Любой, у кого есть хоть немного здравого смысла, может уничтожить страх логикой. Для такого человека, как я, сегодняшний день явился увлекательным приключением. Я рисковал жизнью на ненадежном судне, и помощи ждать было неоткуда…

— Опять за свое, — проворчал я, обращаясь ко всем в студии. — Морт, какого черта он все время ругает катамаран?

Баркер смутился.

— Да потому что ему так велели, — ответила Алтея Гант.

— Черт побери, что это значит?

— Так мы договорились перед отплытием. Мистер Монкриф, будьте благоразумны. Мы все знали, что плавание опасно и всякое может случиться. Готовя публику к возможной неудаче, следует напирать на один из трех факторов: на планету, на самого Стренга или на катамаран. Обвиняя планету, мы лишим смысла всю затею. Взваливать вину на себя Стренг заведомо не станет — не такой он человек. Остается катамаран. В случае чего вина должна пасть на него.

Я уставился на них, пораженный.

— Какая же это реклама? Вы же заключили договор, помните?

— Да… — виновато протянул Морт Баркер. — Видишь ли, Кев, мы удалили твое имя с яхты, так что с этой стороны ты защищен. А когда Ральф вернется домой, устроим тебе море рекламы.

Рядом со мной взорвалась Сюзанна:

— Вы мерзкие подлецы, вот вы кто! Шайка вонючих мерзких подлецов!

Я тоже начал что-то кричать. Мы никак не могли успокоиться и пришли в себя только при виде Стренга, который орал на нас из трехмерной ниши.

Передача на публику закончилась; теперь он мог в свое удовольствие излить гнев.

— …мог погибнуть! — кричал он. Аморфа не было видно. — Идиотская яхта течет, как решето, паруса рвутся в клочья, автопилот все время ломается, так что мне полночи приходится стоять у руля! Нечего и мечтать, что я сумею вернуться к сроку. Насосы каждый день останавливаются из-за того, что на обмотку попадает морская вода. Что стоило создать соответствующую защиту? Но нет, Монкриф сказал, что и так хорошо. Он даже пытался доказать мне, что два насоса ни к чему. Черт, я иду не лучше, чем на обычной яхте!

— Пойдем отсюда, Кев, — сказала Сюзанна. — Чего ради все это слушать?

— И как будто этого мало, — немного тише продолжил Стренг. — Вернулся Чарли.

Все зашевелились; Морт многозначительно посмотрел на Алтею Гант. Я уже встал, а Сюзанна была на полдороге к двери, но мы остановились, почуяв интересное.

Стренг подошел к кормовой камере. Сверху мы видели, как он поворачивает кронштейн; панорама левой ниши переехала с яхты на волнующееся морс.

— Вот… Видите его? — спросил Стренг.

Вода была черной, и видно было плохо. Мне показалось, что я что-то разглядел, но уверенности не было.

— Значит, океаны Аркадии безопасны? — Стренг все еще говорил тихо, почти удивленно, что резко контрастировало с недавней вспышкой. — А вы видели, какие клешни у этого монстра? Как у краба, а? Не понимаю, почему я не выпустил его на экран в дневные часы? Подумайте об этом, парни. Подумайте и пошлите мне весточку, если хотите. Вы знаете, где меня найти…

— Это Какой-то бред, — неуверенно проговорила Алтея Гант. — Там ничего нет.

— С точки зрения рекламы, это будет полный провал, — заявил Морт Баркер. — Вы понимаете, Алтея? Он описывает гигантскую разновидность маленьких рачков, из которых образовывался Разум. Черт возьми, один взгляд на такое — и весь Сектор запаникует! Можно себе представить! Они решат, что эти животные могут объединиться, так же, как маленькие, сформировать Разум величиной с дом и взять под контроль всю планету!

Картинка вновь переместилась, показался знакомый всем кокпит.

— Ну вот, это был Чарли, — спокойно сказал Стренг. — И мне кажется, он голоден. Да… Если б я только мог уговорить проклятого аморфа искупаться, мне удалось бы избавиться от них обоих…

По дороге из студии Сюзанна сказала:

— Морт говорит, что аморф все время соглашался с Ральфом, и потому Ральф запер его в каюте. А… Кев, как ты думаешь, правда, Ральф может его убить?

— Если ему понадобится, — коротко ответил я. Я был сыт по горло Стрснгом; я был сыт по горло всей подлой шайкой. Они провели меня, как сосунка. С самого начала никто не собирался приписывать успех плавания катамарану. Напротив, из меня готовили козла отпущения. — Хватит об этом, — добавил я. — Поговорим о чем-нибудь другом.

Мы прошли по поселку, не сговариваясь пересекли мост над рекой и начали подниматься между деревьями к северному хребту, где надеялись провести время повеселее. Стоял теплый тихий день. Наверху мы остановились и оглянулись на поселок; на улицах не было ни души, кроме Чукалека, ковылявшего к «Клубу».

За «Клубом» виднелась студия. Ее плоская крыша густо заросла антеннами.

— Мерзавцы, — пробормотал я.

Но Сюзанна уже успела прийти в себя.

— Надо уметь прощать, — тоном оракула возвестила она. — Особенно если ничего нельзя поделать. Кроме того, прощение улучшает настроение.

— Только не у меня. Я предпочитаю думать о людях плохо. У меня есть теория: чем больше мерзавцев меня окружает, тем лучше я выгляжу на их фоне. В данный момент по сравнению с этими подонками я просто святой.

— Тогда призови Бога отомстить за тебя и испепелить эти антенны!

Я представил себе эту картину и почувствовал себя лучше.

— Черт с ними.

Мы пошли дальше.

— Мне кажется, что у нас сейчас есть два варианта, — задумчиво сказала Сюзанна.

— Варианты А и В?

— Лучше назовем их вариантами один и два. Первый: мы ложимся вот тут на траве и, возможно, занимаемся любовью. Вариант два, боюсь, тебе не понравится, — поспешно добавила она, когда я крепче обнял ее.

— Все равно скажи. Я люблю тебя слушать.

— Мы пройдем до конца дороги, до утесов. Там мы ляжем где-нибудь на траву и займемся любовью.

Я подумал.

— Вариант один, — решил я. Сюзанна прижалась ко мне.

— А потом, может быть, и альтернатива два?

Второй вариант мы так и не осуществили. Солнце грело, под нами стелилась первобытная трава, и здесь, на вершине хребта, кусты и деревья надежно укрыли нас от цивилизации. Так что мы часа два резвились, как пара животных, дав полную волю инстинктам. Когда мы наконец снова оделись, голова у нас кружилась от любви, и я снова думал, как хорошо, в конечном счете, быть человеком и продолжать любить после окончания действа.

Мы в обнимку пошли дальше, неуклюже спотыкаясь. Но очень скоро окружающий мир напомнил о себе.

В промежутке между деревьями открылся вид на север, на долину блэкстоуновской фермы и дальше. Под нами чернели руины разрушенных построек; за ними до самых холмов на горизонте простирались зеленые всходы. На полях, недавно принадлежавших Кли-о-По, не было видно ни птиц, ни аркоров. Бронтомехи хорошо поработали. Скоро они вернутся собрать урожай.

— Житница Сектора, — пробормотал я.

— Ужасно скучный вид, — заметила Сюзанна. — Я почему-то воображала, что тут будут маленькие фермы, амбары, стога сена и животные.

— Это они и старались внушить… Кстати, какую чертовщину там выращивают?

Сверху казалось, что это ботва корнеплодов. Мы пробрались сквозь кустарник и вышли в долину около каменоломни на задах блэкстоуновской фермы. Я двигался осторожно, крепко держа Сюзанну за руку. Я вдруг представил себе бронтомеха-отшельника, который появляется из-за развалин, валит почерневшие стены и изрыгает огонь. А еще где-то караулит вооруженная охрана.

Я осторожно огляделся. Ничто не шевельнулось.

— Что ты задумал? — спросила Сюзанна.

— По крайней мере можно взять с собой немного свежих овощей, раз уж зашли так далеко.

С расстояния нескольких метров наше присутствие почуяла липучка; ее щупальца зашевелились, потянулись в нашу сторону.

— Посмотри. — Сюзанна вырвала из земли растение, похожее на те, что заполнили долину. — Это маленькие морковки.

Она понюхала корешок, отряхнула его и приготовилась схрупать.

— Нет. Подожди.

В растении было что-то смутно знакомое; это, конечно, вовсе не морковка. Пригнув голову, я пополз вперед — туда, где с лесом граничил основной массив посевов.

Вдруг в зарослях что-то зашуршало. Выскочил маленький зверек, остановился, зажмурился, ослепленный солнечным светом, и двинулся в нашу сторону.

Липучка насторожилась. Одно щупальце змеей бросилось вперед и обвило заднюю лапку мохнатика. Тот испуганно взвизгнул, вырвался и бросился прямо на Сюзанну.

Примерно в двух метрах от нас он погиб.

Точно так же могли погибнуть и мы, если бы вышли к посевам. Смерть его была ужасна — в ослепительной вспышке и шипящем треске. Безжизненный зверек упал на землю, задымился; потянуло горелым мясом.

Он спас нам жизнь — не сознательно, ведь он не имел разума. Он был всего лишь слабым маленьким зверьком. А маленькие зверюшки часто погибают.

— Эти мерзавцы окружили долину лазерными заграждениями, — прошептала Сюзанна.

Она протянула палку к мохнатику и потыкала кончиком. На палке появились яркие язычки пламени. Я посмотрел направо и на фоне стены каменоломни увидел приземистую постройку высотой метра два. Далеко слева обнаружилась точно такая же — под деревом. Вероятно, они стояли по всему периметру долины, защищая подрастающие посевы невидимой оградой горячего света…

— Зачем? — спросила Сюзанна, глядя на корешок в своей ладони.

— Потому что это не еда, — ответил я.

Она посмотрела на меня. Мы помолчали, осознавая значение открытия. Наконец Сюзанна произнесла:

— Значит, все речи о том, что Аркадия накормит Сектор, просто болтовня, да? Кев, а мы поверили. Все думали, что Организация — солидная фирма… Зачем они так поступили? Ведь, в конце концов, правда откроется. Черт, они и десяти минут не смогут сохранить тайну, когда начнется сбор урожая.

— Это уже неважно. Дела идут в гору, поток эмигрантов обратился вспять, Аркадия снова становится на ноги. Экономика на подъеме. Тебе не приходило в голову, как точно они все рассчитали по времени? Прибытие Ральфа Стренга совпадет с уборкой урожая, и можно поручиться, что телегазета заполонит все праздничными репортажами. По сравнению с ними известие о том, что именно выращивает Аркадия, не покажется сенсацией. А поскольку дела, очевидно, идут хорошо, люди смирятся с этим.

Я посмотрел на обширные поля зреющих посевов и представил себе подобные плантации на всей Аркадии. Миллионы тонн маленького, безобидного на вид корня, который когда-то спас жизнь мне и многим аркадянам… Из него экстрагируют наркотик «Иммунол», который нейтрализует Передающий Эффект и в качестве побочного действия вызывает состояние счастья.

Я твердил себе, что это не страшно. Многие колонисты употребляли этот наркотик регулярно, и не было ни вредных последствий, ни привыкания. Например, Том Минти остался смышленым парнем, хотя и немного хулиганом. Черт возьми, порой все его употребляли. Да и я в том числе.

Что же меня пугало?

Меня пугали методы Организации. До сего дня каждый сам решал, когда ему принимать «Иммунол». Человек сыпал порошок в стакан с водой. Это было сознательным действием. Человек хотел почувствовать себя счастливым.

Совсем другое дело, когда безжалостная, ориентированная на прибыль галактическая корпорация получает огромное количество дешевого, не имеющего вкуса наркотика, и оказывается в состоянии сделать счастливыми целые планеты.

Разница между тем, чтобы сделать планету счастливой, и тем, чтобы ее умиротворить, — только терминологическая.

15

Мы отменили дальнейшие планы и повернули обратно. За последние несколько часов мое отношение к Организации в корне переменилось. До нынешнего дня я готов был подчиняться ей ради мира и спокойствия, ради благополучия планеты и, что греха таить, ради будущего процветания моей мастерской.

Но теперь все. Организация обманула нас, сыграла на нашем идеализме, на нашей жадности и собиралась превратить Аркадию в галактического поставщика наркотика. Не могу сказать точно, о чем я думал, подходя к поселку, но я, черт меня побери, собирался что-нибудь учинить. Мне нечего было терять.

— Что там за грузовик? — вдруг спросила Сюзанна, когда мы начали спускаться с хребта к Дельте.

Машина с открытыми задними дверцами стояла на главной улице.

— Это продуктовый грузовик Организации.

Я недоуменно глядел на безмолвную сцену по другую сторону реки. На улице не было ни души.

— Может быть, все кончено. Может, Потомки пошли на переговоры? предположила Сюзанна. — Миссис Эрншоу сегодня утром говорила, что ситуация с продовольствием стала критической.

— Наверно, мы должны обрадоваться, — заметил я, — но какая к черту радость? Эти подлецы подгадали как нарочно. Все придут в восторг от кормежки и не станут слушать про посевы. Господи, воображаю, что скажет мерзавец Каа. Он будет жевать цыплячью ногу и называть меня смутьяном!

— А тебе не кажется, — задумчиво сказала Сюзанна, — что, пожалуй, он сначала примет продовольствие от Организации, а потом скажет им, чтобы убирались к чертовой матери из Риверсайда? В этом грузовике продуктов хватит на месяц.

Мы перешли мост и поднялись по пустынной главной улице. Когда мы проходили мимо грузовика на воздушной подушке, я заглянул внутрь: он был пуст. Мы направились к «Клубу».

Поначалу мы не слышали музыки — только неясное урчание, подобное отдаленным раскатам грома или хроническому расстройству желудка. Потомки пионеров занимались любимым делом. Когда мы подошли поближе, звук раздробился на удары множества ног об упругий деревянный пол. Слышались и ритмичные хлопки. Вернон Трейл открыл нам дверь, и шум усилился. В лицо ударил порыв теплого воздуха, благоухающего разогретой обувью и жаренными на вертеле цыплятами — традиционными ароматами народных танцев.

— Господи, — пробормотала Сюзанна.

Последнее время я избегал концертов Потомков пионеров из-за того, что они норовили всякий раз превратить их в политический митинг, и мои воспоминания утратили свежесть. Теперь я заново испытал шок. Под большой купол набился весь поселок, центр занимали Потомки. Куда ни глянь, всюду чавкали челюсти, вымазанные жиром руки тащили все новые куски в жадные рты.

Картину сопровождала музыка — резкая, бесцеремонная, откровенно навязчивая. Само собой разумелось, что Потомки должны пропагандировать стиль, вызывающий оторопь у любого, кто еще сохранил умственные способности. Танцоры вырядились в нелепые белые халаты, стянутые на талии широкими синими поясами. Полы халатов развевались, открывая необъятные шаровары, заправленные в грубые кожаные ботинки. Как будто этого было мало; для пущей убедительности Потомки привязали к запястьям и икрам яркие платки, и те кружились в немыслимом хороводе, как причудливые змейки.

На первый взгляд, не было никакой системы в этом кружении потных красных физиономий, в этом безумном размахивании руками и дружном, подобном работе поршня, дрыганье ногами, под которыми содрогался дощатый пол. Но постепенно сквозь хаос начинало проступать какое-то подобие порядка. Потомки группировались по восемь, как электроны в атоме кислорода. Они составляли то круги, то квадраты, и то и дело очередной эксгибиционист выкатывался вприсядку в центр своего кружка, чтобы без малейшего смущения исполнить соло.

Я не перил споим глазам. Происходящее выглядело таким контрастом на фоне всех лишений! А возможно мое удивление объяснялось тем, что я оказался в роли опоздавшего гостя в пьяной компании. Короче — за несколько часов поселок как подменили. С облегчением я заметил неподалеку Джейн Суиндон и протиснулся к ней, таща за собой Сюзанну.

— Разве война окончилась? — спросил я. Мне пришлось кричать.

Она улыбнулась.

— Где вы были? Или мне не следует спрашивать? Вот, выпейте.

— Потом. Послушай, Джейн, каких условий добился поселок? Тут выплыло одно обстоятельство, которое может все изменить.

Она вцепилась в свой стакан, как пьяница по время ссоры.

— А черт их знает! Нормальных, наверно. — Ее рассмешило выражение моего лица. — Ладно тебе, Кев. Плюнь на проблемы, развлекайся.

Рядом стоял Марк. Я схватил его за локоть. Он удивленно оглянулся, потом улыбнулся.

— Веселишься?

— Как вы договорились с Организацией?

— Господи, да не знаю я. Неужели это сейчас так важно?

— Ради Бога, Марк, ты же в Комитете поселка. Наверняка вы отдали что-то в обмен на угощение.

Еда лежала повсюду; стол у моего локтя был завален закусками и салатами. Рядом в чаше для пунша розовела жидкость — судя по оказанному действию, намного крепче обычного пойла на подобных сборищах.

— У Комитета нынче не так уж много власти, — заметил Марк.

С потолка поплыла вниз туча воздушных шаров. Творилось что-то непонятное; я обнаружил, что стискиваю руку Сюзанны в поисках моральной поддержки. Марк махал рукой и улыбался какой-то девице на другом конце зала. Вокруг послышались хлопки — люди подпрыгивали и наперебой уничтожали воздушные шары, не давая обреченным красавцам даже опуститься.

— Слушай, по-моему, нам надо поговорить, — сказал я, пытаясь нарушить беззаботное настроение, охватившее даже Марка.

— Что, прямо сейчас? — спросил он.

Кое-как нам удалось вытащить на улицу Суиндонов, а для ровного счета и миссис Эрншоу. Старушка запыхалась от танцев. Когда все безумство, взрывы смеха и пальба лопающихся воздушных шаров остались за дверью, стало легче. Вскоре мы сидели в гостиной у Марка, и Джейн разливала напитки. Ее румянец не прошел; она продолжала улыбаться, как будто мыслями еще оставалась в «Клубе».

На столе громоздилась суиндоновская доля добычи: бутылки, консервы, пакеты, мука, соль, сахар.

— Я не пью, — твердо заявил я в ответ на вопросительный взгляд Джейн.

Одному Богу и Сюзанне известно, чего мне стоило это заявление.

— Черт возьми, да что с тобой случилось? — осведомился Марк, беря скотч.

— Я хочу знать, и немедленно, почему мы капитулировали?

Марк нахмурился.

— Кев, я не понимаю. Мы же все время были против этой бредовой независимости — ты, я, Сюзанна, Джейн, Морт Баркер, еще несколько человек. Мы понимаем, что Риверсайд не может существовать сам по себе, и признаем, что не в наших интересах ссориться с Организацией. Из-за чего же ты кипятишься?

— Марк, ради Бога, ты можешь просто ответить на мой вопрос?

— Или ты до сих пор обижаешься за свой катамаран?

Я уже прикидывал, не приведет ли Марка в чувство удар по носу, когда вмешалась миссис Эрншоу.

— Насколько мне известно, переговоров не было, — объявила она. — Просто привезли продукты, и мы их поделили. Вот и все. Никто нас не продавал, мистер Монкриф.

Я заметил какое-то движение на улице и подошел к окну.

— Тогда почему наши заложники садятся в грузовик? — спросил я в ярости. — Они уезжают!

Марк встал рядом со мной.

— Это к лучшему, — проговорил он, пока мы смотрели, как члены оперативной группы Алтеи Гант закрывают дверцы грузовика. Зашипел воздух, грузовик в облаке бурой пыли тяжело поднялся над дорогой и заскользил вниз по склону к набережной, потом по мосту и прямиком в Премьер-сити…

— Выходит, мы больше не держим Организацию за горло? — спросил я.

— Можно подумать, что раньше держали! — резонно возразил Марк. — От заложников были только хлопоты, вдобавок они поедали наши продукты. Черт, Организация никогда не выказывала ни малейшей склонности начать из-за них переговоры. Хватит об этом, Кев.

— У меня замечательная мысль, — вдруг заявила Джейн. — Давайте вернемся на вечеринку.

Грузовик исчез, пыль рассеялась.

На улице показалась длинная фигура. Высокая угловатая женщина мерным шагом взбиралась на гору. Алтея Гант! Она не уехала с остальными. Я поглядел на нее с удивлением, потом повернулся лицом к комнате.

Они выжидательно смотрели на меня. Они нисколько не сердились, разве что Джейн. В конце концов, это были мои друзья; они знали меня и знали, что на меня иногда находит. Они меня жалели. У Кева опять плохое настроение, но вообще-то он хороший парень. Посидим с ним, а потом вернемся на танцы.

Мне ужасно хотелось взять их за шиворот и как следует встряхнуть.

— Мы с Сюзанной сейчас были у блэкстоуновской фермы, — начал я спокойным голосом. — Там поставили лазерные заграждения. И знаете почему?

— Наверно, туда Забирались мохнатики и дикие аркоровы, — предположил Марк.

Его спокойный равнодушный тон взбесил меня.

— Да не поэтому, идиот! — завопил я. — А потому, что там выращивают корень иммунола, и об этом никто не должен знать!

Миссис Эрншоу улыбнулась.

— Они не стали бы это скрывать. После всех ужасов Передающего Эффекта люди только обрадовались бы, узнав, что Организация создает запасы для следующего раза. Вполне разумная политика.

Я беспомощно посмотрел на Сюзанну. Она встала и подошла ко мне. Остальные немедленно принялись обсуждать Вернона Трейла и его планы культурного возрождения.

Сюзанна прижалась ко мне грудью, и я тут же посреди повального безумства пожелал ее. Она поднялась на цыпочки, и я почувствовал на своем лице теплое дыхание.

— Милый, их всех накачали наркотиком, — прошептала она.

И тут до меня дошло. Я удивился, почему не понял этого раньше. Празднество в «Клубе», массовая эйфория, безразличие людей, всегда очень живо реагировавших на происходящее, — классические симптомы большой дозы «Иммунола».

— Ты что-нибудь пила? — вполголоса спросил я.

Она покачала головой. Оживленный разговор за столом продолжался; Джейн смешивала новые коктейли.

— Послушайте меня, — громко сказал я.

— Пока ты не станешь говорить, как параноик, — ухмыльнулся Марк.

Я продолжал:

— Если Организация хочет подчинить поселок, освободить заложников без кровопролития и в то же время обеспечить бесперебойную трансляцию передач о Стренге, то самый простой способ — это накормить нас всех «Иммунолом». Нынешний урожай не созрел, но, наверно, на складах еще есть запас, которого хватит на один маленький поселок. На месте Организации я бы подмешал его в воду и в пищу.

Я наблюдал за их лицами.

— Звучит логично, — задумчиво заметила Джейн. — Ты хочешь сказать, что это и произошло? — Она указала на припасы на столе.

— По-моему, да. Разве вы все не чувствуете себя… необычно? Подумайте.

Они нехотя подумали.

— Мне очень хорошо, — признал Марк. — Думаю, это оттого, что я наконец нормально поел.

Остальные согласились, что чувствуют приятное возбуждение.

Я решил, что близок к победе.

— В таком случае все, что от нас требуется, это пить чистую воду — черт возьми, прямо под холмом течет идеально чистая речка — и питаться рыбой и всем прочим, на что Организация не наложила лапу.

— Зачем? — спросила миссис Эрншоу.

Я уставился на нее.

— Господи, да чтобы не наесться этого проклятого наркотика!

— Минуточку, — сказал Марк. — Минуточку, черт возьми! Иммунол безвреден и не вызывает привыкания. Если мне придется выбирать между хорошим самочувствием при хорошей еде и гнусным самочувствием при питании одной рыбой, я всегда выберу «Иммунол». Хватит об этом, Кев.

— Да ведь именно «Иммунол» заставляет тебя говорить так! Неужели ты не понимаешь, идиот?

— Возможно, ты прав, ну и что? Заложники тю-тю. Организация нас кормит. Все прекрасно. Никто ничего не может сделать… Никому ничего не нужно делать. Ради чего, собственно, нам отказываться от еды? Мы уже накачались наркотиком, так какая разница? А там, глядишь, в следующий раз привезут чистые продукты.

— Откуда такая надежда? Ты представляешь, каких размеров урожай зреет сейчас? Вся Галактика не может теперь рассчитывать на чистые продукты!

Он только улыбнулся… Мне стало дурно, я взял Сюзанну за руку и увел оттуда. Когда мы уходили, они обсуждали танцевальные па.

Остановившись на улице, мы снова услышали рокот из «Клуба». Неожиданно появились Алтея Гант с Синклером Синглтоном.

— Здравствуйте, мистер Монкриф… мисс Линкольн, — любезно приветствовала нас она. — Идете танцевать? Вечер обещает стать чудесным.

Сюзанна сжала мое запястье почти до боли.

— Мы как раз идем веселиться, — жизнерадостно ответила она. — Разве не здорово, что решены все проблемы? Мы с Кевом как раз говорили, что все так хорошо, что хочется петь… Мы, в самом деле, можем запеть. У себя дома, конечно.

Алтея Гант рассмеялась, Синглтон пробормотал что-то вежливое, и они зашли в домик, из которого мы только что вышли.

Сюзанна задумчиво посмотрела на меня.

— Кев, для гениального изобретателя ты иногда бываешь просто чудовищно туп. Ты чуть не выложил Алтея Гант все, что думаешь о ней, об Организации и партии напитков, которые они поставили. А теперь подумай, где бы мы оказались после этого. По-моему, нас скормили бы бронтомеху, размололи в питательные добавки и распылили по полям. Так что помалкивай пока, ясно? И притворяйся счастливым, чтобы нас не разоблачили.

На следующий день Сюзанна переехала ко мне.

По этому случаю я вспомнил, как Стренг объяснял тягу к древним традициям в новом, лишенном корней обществе: люди укрываются за старыми ценностями от окружающей неизвестности. Мне подумалось, что строгие, чуть ли не пуританские нравы аркадийских колонистов вполне укладываются в это объяснение.

Марк Суиндон и Джейн два года назад венчались в церкви. Его преподобие Энрико Бателли совершил обряд, практически не меняющийся уже много веков. В Риверсайде венчание — норма. Не то чтобы порицались внебрачные отношения, просто молчаливо предполагалось, что люди, которые вместе спят, должны вскоре дать обет перед нашим экстравагантным пастором.

Сам Бателли сохранял серьезный вид во время положенных церемоний с некоторым трудом.

— Как хорошо, что человек может держать при себе свои мысли, поделился он со мной однажды. — Когда я произношу слово «Бог», у риверсайдцев, на их счастье, в головах возникает только их представление о Боге — этакое вымышленное вселенское подслушивающее устройство. Им совсем не нужно знать, что думаю о Боге я.

— Ну, мне ты можешь сказать.

Бателли стал серьезным.

— Бог есть событие будущего, — негромко сказал он. — Это инопланетянин, раса инопланетян, бесконечно более разумная, чем мы, и нам еще предстоит с ними встретиться. Наша задача в том, чтобы подготовиться к этой встрече, учась смирению, добру и состраданию, чему научиться сложнее, чем ядерной физике. Нам придется мобилизовать в себе все ресурсы добра, когда мы столкнемся лицом к лицу с Чем-то, что напугает нас до полусмерти.

Таким образом, Бателли помаленьку готовил свою паству к Встрече, а паства тем временем распевала старинные гимны и произносила старомодные клятвы.

По-моему, людей заставляет венчаться внешняя угроза. Люди объединяются, чтобы выжить на неосвоенной планете, где можно ожидать любых опасностей и где не существует проблемы перенаселения, а дети драгоценны и желанны для всего общества.

— Так когда же мы услышим звон колоколов? — в приступе неожиданной религиозности спросила Джейн Суиндон, женщина абсолютно земная.

— Когда мы накопим столько греха, что деваться станет некуда, отвечала Сюзанна.

Конечно, мы с Сюзанной оба прибыли с Земли, где люди в подобных вопросах поступали как хотели. Со времени краха Всемирной эмиграционной комиссии проблема перенаселения сильно обострилась, и стабильная семья ушла в прошлое. Считалось естественным рассматривать любовь как нечто мимолетное; если она длилась — прекрасно, но незачем связывать себя на всю жизнь с одним партнером.

Непосредственным результатом нашего сосуществования (как выражалась Сюзанна) стало то, что мы оба лучились счастьем и потому ничем не отличались от накачанных «Иммунолом» колонистов.

— Лучшая маскировка на свете, — прошептала однажды Сюзанна, когда мы шли на студию нетвердой походкой, обняв друг друга и целуясь на глазах у улыбающихся прохожих. Чиль Каа увидел нас из окна своего домика и постучал по стеклу, поднимая бутылку с небывалым радушием; но мы только помахали ему и пошли дальше в гору.

Дверь в «Клуб» была открыта; до нас доносился залихватский визг скрипки и гулкий топот Потомков, отрабатывающих новое па для концерта, который приурочили к возвращению Стренга. Нас остановил Том Минти, сказал Сюзанне вполне вежливый комплимент по поводу ее красоты и пригласил нас на спевку завтра вечером.

Риверсайд под властью «Иммунола» и Организации сделался счастливым, как никогда…

Я подавил дрожь, возникшую при этой тревожной мысли, еще раз поцеловал Сюзанну, и мы вошли в студию.

Морт Баркер развалился в кресле со стаканом в руке, широко улыбаясь. Рядом, внимательно глядя на экраны, сидела Алтея Гант. Вероятно, она единственная в поселке не накачалась наркотиком — не считая пас с Сюзанной — и намеревалась обезопасить кругосветное плавание от наших безответственных выходок.

Стренг пребывал в мрачном расположении духа. Он смотрел на нас из трехмерной ниши со сдержанной печалью на лице, и в тон его настроению на заднем плане нависали над самой водой свинцовые тучи.

— …не в силах возместить мне потерю моей дорогой преданной спутницы на протяжении стольких недель, стольких километров пути, — говорил он. Для меня главное — логика. Никогда я не изображал лицемерной любви к так называемому человечеству — и не скрывал этого на протяжении последних недель. Мне приятно думать, что у меня есть друзья, которых я ценю как интеллектуальные стимулы и, сказать по правде, средства самоутверждения. Но я могу обходиться без них. Как странно после этого обнаружить, что потеря маленького зверька, какой-то кошки, так глубоко заденет меня…

Баркер одобрительно кашлянул.

— Правильно, мой мальчик. Пусть в Секторе не останется ни одной пары сухих глаз…

— Это что-то новенькое, — заметила Алтея Гант. — Эта ледышка плачет над киской. А этой киски даже не существует. Вместо этого, черт побери, у него в каюте заперта полномасштабная копия его самого.

— А-а, — протянула Сюзанна. — А я думала, что он уже столкнул ее за борт. Или она его. Мы бы не отличили.

— Да нет, это Стренг, — рассмеялся Баркер. — Я узнаю его стиль где угодно. — Морт неожиданно развернул свое кресло и тупо уставился на меня совиным взглядом: я понял, что он не только получил большую дозу «Иммунола», но еще и напился. — Наш мальчик взял себя в руки. Он вспомнил, что его аудитория недосчитается кошки. Для такого парня, как Стренг, это чудеса сообразительности…

Итак, плавание продолжалось и на студии царила атмосфера оптимизма — та же атмосфера, что преобладала в те дни в поселке. Людям даже казалось, что короткий период независимости Риверсайда уже сам по себе победа.

— Что там говорить, мы своего добились, — сказал как-то в «Клубе» Чиль Каа.

Он выразил общее мнение. Люди ели пищу с подмешанным наркотиком, пили иммунольные напитки и, хотя наверняка догадывались о добавках, никогда об этом не говорили. Что еще примечательнее, они никогда не говорили о будущем — о том, что станет с ними после того, как Стренг вернется домой в блеске рекламы и шуме празднеств, и искусно поставленный спектакль с участием Риверсайда закончится…

Между тем мы с Сюзанной аккуратно играли свои роли. Мы старались меньше появляться на публике, а когда появлялись, то избегали Алтеи Гант. Мы делали вид, что полностью поглощены друг другом, и это нам легко удавалось.

Я думаю, Вернона Трейла удивляло, что мы зачастили на склад на восточном конце причала. Рыболовный флот бездействовал, и траулеры надолго бросили якорь посреди Дельты. Однако на складе оставались большие запасы замороженной рыбы и много льда, который мы расплавляли и пили. Здесь пригодилась наша репутация выпивох: я совершенно уверен, что Вернон воображал, будто мы проводим вечера за бесконечным количеством бокалов виски со льдом перед тем, как отдаться ночным страстям, о которых он с его сомнительной сексуальностью мог только догадываться.

Диета из рыбы и корнеплодов, однако, имеет свойство со временем приедаться, и вскоре я решил внести в меню некоторое разнообразие. В один прекрасный день я одолжил у Марка лазерное ружье и пошел вдоль хребта к Мысу в надежде принести в сумке несколько мохнатиков. Это мощное ружье оставили безалаберные войска Организации. Я провел немало приятных минут, срезая высокие нависающие ветки и глядя, как они с шипением плюхаются в Дельту.

Мохнатиков я не увидел. Напротив, ближе к Мысу деревья красноречиво свидетельствовали о лазерной пальбе; кусты были порушены пересекающимися ожогами. Похоже, бронтомех-отшельник прочесывал территорию, истребляя все живое. С помощью своих чувствительных к теплу детекторов он, вероятно, уже очистил район от животных и готов счесть приемлемой добычей человека. Я ступал осторожно, прислушиваясь, не послышится ли лязг.

Добравшись до места, с которого виден новый глубоководный причал, и с удивлением обнаружил, что морской комбайн стоит в доке; я-то предполагал, что он должен большую часть путины проводить в море, встречаясь там с грузовыми кораблями, которые перевозили замороженную белковую массу в Старую Гавань. Я спустился по дороге, чтобы рассмотреть все поближе. На причале стоял флиппер-антиграв; люди грузили в него плоские прямоугольные предметы.

— Эй, вы!

Один помахал мне. Я поспешил к нему. Прямоугольные предметы оказались носилками, на которых лежали люди…

— Ба, никак Монкриф? Я вас видел в телегазете. — Он был в простой темно-синей рабочей одежде, какую носили моряки Организации. Ткань была разорвана; я увидел темные пятна. — У вас в поселке есть врач?

— Сожалею. У нас есть санитар, но он не справится с серьезными случаями. Вы, наверно, слышали, что Ральф Стренг совершает кругосветный вояж.

— Черт… — Человек рассеянно огляделся. Флиппер поднимался с жалобным завыванием. Двое раненых остались на причале. — Внутри еще шесть, — сказал моряк.

— Что случилось?

Он вдруг сморщился и отвел взгляд.

— Несчастный случай, — произнес он отсутствующим тоном. — Это бывает иногда.

— Скоро думаете опять выйти в морс? — небрежно спросил я.

— Заткнись, — беззлобно бросил он.

— Морские существа на Аркадии умеют постоять за себя.

— Неисправность в измельчающем механизме.

— Конечно… Стренг-то уже, наверно, той четверти планеты обогнул.

Он встретился со мной взглядом.

— Ему везет. Ему дьявольски везет.

Время тянулось бесконечно. Я не знал этого человека, а он помнил меня только по случайному кадру в какой-то передаче. Но каждый из нас знал, о чем думает другой, пока мы стояли вот так средь бела дня и у наших ног лежали раненые. Я помню, как заметил неуклюжий нырок юнкера, промелькнувшего с маленькой серебряной рыбкой в зубах, и подумал: своим Аркадия разрешает питаться.

Я сказал:

— Вряд ли Стренг представляет угрозу для морских существ.

Больше говорить было нечего. Я отвернулся.

— Увидимся, — машинально бросил моряк.

Но мы никогда не увиделись.

Два дня спустя телегазета сообщила о потере морского комбайна. Им пришлось что-то сказать, иначе люди начали бы задавать вопросы. Сообщили, что сломался механизм ориентации и судно врезалось в подводный риф. Оно затонуло вместе со всей командой. Ближайших родственников известили.

На следующий день я прошелся по дороге к глубоководному причалу, но морской комбайн исчез.

16

Бывали моменты, когда нас тянуло к общему веселью. Допустим, сидим мы на хребте над поселком, и летний ветер становится прохладным, а тепло недавней любви улетучивается из наших тел. И Сюзанна, к примеру, встает и тянет меня за собой, говоря:

— Пора снова повернуться лицом к действительности, Монкриф.

Я целую ее, и мы в обнимку идем в поселок. Внизу между куполами, добродушно кивая друг другу, ходят счастливые люди; и вскоре мы присоединяемся к ним и тоже киваем и улыбаемся…

Много лет назад я смотрел сериал по трехмерному телевидению; кажется, он назывался «Чужие среди нас». Эти чужие были инопланетянами со способностями к перевоплощению — примерно, как у аморфов — только они неизменно оказывались злодеями. В последнем эпизоде они представали без маскировки: корчась и извергая дым из лазерных ран, они возвращались к своей естественной — и малосимпатичной — форме, ужасая зрителей.

Потом приняли Галактический правовой акт, который положил конец подобному неприязненному изображению наших братьев со щупальцами.

Это я к тому, что ситуация никогда не изображалась с точки зрения инопланетян. Никогда не пытались показать чувства инопланетянина, окруженного враждебными людьми. Наверно, спонсоры считали, что публика не сможет этого оценить.

Теперь мы с Сюзанной испытали это на собственной шкуре. Мы в корне отличались ото всех окружающих и должны были скрывать это. Приходилось нелегко, но мы надеялись, что когда-нибудь, как-нибудь найдем способ известить Галактику о том, что происходит в Риверсайде, и тогда станем героями.

Подходящий момент мог представиться во время репортажа о возвращении Стренга, а пока мы вынуждены были сливаться с толпой и притворяться счастливыми.

Алтея Гант все больше заботил график Стренга. Катамаран отставал от расчетов, и прибытие ожидалось на три недели позже срока.

— Дело плохо, — заметила она однажды, когда мы наблюдали, как Стренг стряпает в каюте. — Я уже подготовила отсрочку встречи.

Стренг вышел из каюты с тарелкой, полной какой-то бурды, и принялся проповедовать радости простой жизни. Он проглотил полную ложку, изображая удовольствие.

— Богат белком, — сказал он, как в рекламе завтрака из овсяных хлопьев. — Прямо из океана в кастрюлю. Лучше любого кулинарного месива, которым вы питаетесь, и вдобавок вкусно…

Некоторое время он превозносил достоинства своей трапезы, затем стал рассказывать, как додумался до нее.

— Это вариант моей страховочной сети за кормой. Я сделал маленькие карманчики с частыми ячейками и теперь выуживаю планктон. Вы не поверите, как его много… — Ральф съел еще несколько ложек. — У Аркадии, скажу я вам, большое будущее.

Ральф удовлетворенно улыбнулся, порассуждал на тему своей гениальности, потянул за веревки и продемонстрировал рыболовную снасть. Он запустил руку в один из мелкоячеистых карманов, зачерпнул искрящуюся массу и размазал на ладони.

— Здесь их сотни — маленьких существ, похожих на крошечных креветок с рудиментарными клешнями. Я рассмотрел их под микроскопом и должен согласиться с наблюдениями профессора Марка Суиндона с Риверсайдской Опытной Станции. При таких малых размерах у этих животных необыкновенно медленный обмен веществ…

Мортимор Баркер заерзал в кресле.

— Осторожнее, парень, — пробормотал он.

— По-видимому, есть два разных типа, — продолжал Стренг. — Один склонен к устойчивому медленному росту, в то время как другой пребывает чуть ли не в спячке. Насколько я могу судить, это не разные виды, но и не особи разного пола…

— Любопытно, — сказала Алтея Гант. — Это интересный материал, Морт…

— У меня есть теория, — делился Стренг с аудиторией. — Тип, находящийся в спячке, живет долго — все пятьдесят лет, если его не успевают съесть хищники. Я уподобил бы его пчелиной матке в улье. Это то маленькое существо, которое соединяется со своими товарищами и образует печально известные Разумы, доставившие столько хлопот пару лет назад — как вы, возможно, помните…

— СТРЕНГ, СМЕНИ ТЕМУ! — прошипел Баркер, пытаясь передать свои яростные мысли через четыре тысячи километров…

— …в то время как активный тип играет роль защитника и постоянно растет. Он не нападает на рачков, находящихся в спячке, хотя и постоянно голодает. Он питается и растет… — Стренг смотрел в камеру невинным взглядом, — …пока, в конце концов, не вырастает в такое же огромное чудовище, как…

— ОТБОЙ! — завопил Баркер.

Техник щелкнул выключателем.

Я пристально посмотрел на Баркера. Его реакции показывали, что он не пребывает в иммунольной эйфории. То же относилось и к технику. Выходит, кое-кому в поселке, кроме Алтеи Гант, разрешили вести нормальную жизнь…

После этого эпизода я счел возможным пить все, что пил Баркер, и от этого жить стало немного легче.

В тот раз Стренг впервые проговорился на публике, и Баркер отреагировал так быстро, что едва ли кто-нибудь в Секторе это засек. Однако последовали другие случаи. Проскальзывали мелкие упоминания о Передающем Эффекте, а однажды камера ни с того ни с сего переехала на пустую часть моря, словно у нее ослаб кронштейн и она просто развернулась от накатившейся волны. Прозвучало дружное «ох» и уже знакомый вопль Баркера «Отбой!» — но никаких монстров в море мы не заметили.

Стренг стряпал в каюте. Верхняя камера показала, как он вскоре вышел, бросил быстрый взгляд на морс, затем поправил сбившуюся камеру. Крупным планом появилось его лицо.

— Прошу прощения, — бросил Ральф.

Этой ночью он ни словом не обмолвился о происшествии. Он вообще очень мало говорил в нетранслируемые часы, чем слегка беспокоил Гант и Баркера.

У Сюзанны появилась теория.

— Он знает, что опаздывает, — поделилась она со мной однажды ночью, — и подозревает, что Организация зажилит деньги по контракту. Кроме того, он немного тронулся — что-то слишком тих в последние дни. Я думаю, он собирается провалить проект, но хочет сопроводить ото каким-нибудь театральным эффектом. В то же время, на всякий пожарный случай, он хочет представить это как случайность. Кстати, ты не знаешь, какие у него инструкции насчет аморфа? Надо же как-то избавиться от него до возвращения…

Когда мы в следующий раз зашли на студию, там сидела миссис Стренг. Она расположилась в кресле лицом к левой нише, где было видно, как ее муж что-то чинит на крыше каюты. Она неопределенно улыбалась.

— Слушайте его. Смотрите на него, Хейзл, — шептал Баркер. — Как вы думаете, с ним все в порядке? Вы ведь знаете его лучше других.

Надо думать, миссис Стренг привели, чтобы выслушать еще одно мнение.

Она все так же улыбалась.

— Ральфа не знает никто…

Трагедия произошла на следующей неделе, в среду…

В то утро мы сидели в студии втроем: Морт Баркер, Сюзанна и я. Техник ушел; Морт его замещал. Алтея Гант на пару дней подалась в Премьер-сити, вновь оставив командование на Синклера Синглтона. Командирский пост аморфа был чисто номинальным. Он слишком долго прожил в поселке и вряд ли мог приносить пользу Организации, так как теперь полностью перешел на сторону колонистов. Даже внешний вид его изменился. В результате того, что он постоянно крутился возле рыбаков. Марка Суиндона, Тома Минти и других мужчин, менялся его пол. Синглтон уже почти полностью превратился в миловидную женщину.

Так что Сюзанна, Морт и я сидели в студии, выпивали и наблюдали, как Стренг штопает кливер. Атмосфера была напряженная. Мы с Сюзанной не принимали «Иммунол», но якобы думали, что Морт принимает. Морт, в свою очередь, не принимал «Иммунол», но думал — по крайней мере, мы так считали, — что принимали мы. Никого из сотрудников Организации не было — так что мы могли бы говорить свободно, если б только доверяли друг другу.

Позднее я пожалел, что мы беседовали лишь на нейтральные темы.

— Конечно, я вернусь до сезона урагана, — бесстрастно проинформировал камеру Стренг, продолжая штопку. — И я об этом не жалею. Я сомневаюсь в способности этого судна — да и любого катамарана, если уж на то пошло выдержать нарастающие нагрузки, которым поперечины подвергаются в бурном море.

Морт взглянул на меня.

— Извини, Кев, — сказал он. — Я никак не могу больше имитировать прерывание передачи, кроме как в самых чрезвычайных случаях. И так независимый наблюдатель в Премьер-сити что-то подозревает.

— Неважно, — бросил я беззаботно, внутренне вскипая.

— Хорошо будет снова встретиться с Хейзл, — заметил Стренг, складывая парус и устремляя задумчивый взгляд в океан. Он был в странном настроении. — Если ты слушаешь, дорогая, я хочу, чтобы ты знала: я тут о многом передумал. Вдали от постоянного давления цивилизации человек начинает видеть вещи в перспективе…

Он вздохнул и встал. Потом положил локоть на крышу каюты и печально посмотрел в камеру.

— Я опоздаю с возвращением, — вдруг заявил Ральф. — Больше нет смысла притворяться. Плавание оказалось труднее, чем мы ожидали, и катамаран вел себя…

— Не нравится мне его тон, — озабоченно пробормотал Баркер.

— Я не выполнил условий контракта с «Хедерингтон Организейшн», продолжал Стренг, — и в финансовом отношении терплю фиаско. Но еще хуже я потерпел фиаско в личном плане. Те из нас, кто знаком со мной, знают, что я люблю успех. На этот раз я провалился. — Его голос стал громче: — Но Бог свидетель, если я провалился, я буду честен! Пусть весь Сектор узнает…

— Ну, так и есть. Так и есть! — Баркер вскочил с проворством, невероятным для такой туши. — Я так и думал!

Он бросился к пульту управления и защелкал переключателями.

Стренг повернулся. Мы видели его широкую спину и сильные руки, взламывающие наспех заколоченную досками дверь в переднюю каюту. Он поднял ломик; послышался скрип извлекаемых гвоздей и треск дерева.

— Выходи, покажись! — крикнул Ральф, повернул ручку, распахнул дверь и отступил в сторону, чтобы не заслонять камеру…

Через несколько недель Марк Суиндон дал мне внятное объяснение.

— Аморф изо всех сил старался приспособиться к стренговским прихотям, сказал он однажды вечером, когда мы в сумерках сидели в его гостиной, попивая пиво и глядя на ползущие вверх по Дельте огоньки траулера. — Ему пришлось воспроизвести Стренга, поскольку идеалом Ральфа являлся он сам законченный эгоцентрист. Это аморф сделал инстинктивно. Затем он старался угодить Стренгу. Он пытался соглашаться, пытался немного поспорить — не сомневаюсь, что он перепробовал все. Аморфы всегда так делают. Но этот потерпел неудачу, потому что Ральфу Стренгу угодить невозможно — как давно уже поняла Хейзл. Стренг хотел совершенства во всем. И когда собственное «ты» не показалось ему совершенством, Стренг его запер. Он удалил аморфа из своей сферы влияния. Как человеческое существо аморф нуждался в пище, поэтому, я думаю, ради самосохранения он начал терять человеческий облик. Я представляю, как он расплывается в комок безмозглой протоплазмы, ожидающей, в кого бы превратиться. А рядом с катамараном плыл Чарли чудовище Ральфа Стренга…

Марк Суиндон печально улыбнулся.

— Несомненно, Чарли существовал. Как и предполагал Ральф, Чарли и ему подобные — это взрослые особи сторожевой разновидности планктона. Итак, по одну сторону тонкой стенки находился Чарли, а по другую — аморф.

И аморф инстинктивно избрал форму своего соседа. Ему не обязательно было видеть Чарли — ведь он может воспроизводить даже внутренние органы…

Мы сидели, беседовали, а тем временем на причале зажглись огни, и траулер начал разгружать улов.

Стренг отступил за распахнутую дверь и поэтому не увидел того, что мы увидели сразу…

Чудовище выбежало из маленькой носовой каюты, пересекло большую каюту и оказалось у трапа, ведущего в кокпит.

Теперь Стренг увидел его. Он скорчился возле двери, широко открыв глаза, пока тварь с ужасным царапающим звуком цеплялась за ступени. Она была около двух с половиной метров длиной и с метр высотой; она стояла на дюжине тонких хитиновых ног, а вперед выставила две огромные клешни, которыми хваталась за трап. На этом ее сходство с огромным крабом заканчивалось, поскольку хвост украшали вертикальные плавники, и он мотался вправо-влево, заставляя Стренга вжиматься в переборку.

Монстр пополз вверх по трапу, цепляясь клешнями за ступеньки, царапая пол. Мы смотрели прямо ему в пасть и видели там множество острых бронированных пластинок, которые непрерывно двигались и скрежетали. Где-то, наверное, имелись глаза, но голову зверюги усеивало такое множество бугорков, что мы не разглядели их.

Я услышал, как Баркер застонал от ужаса. Казалось, тварь жутким образом выползает из трехмерной ниши прямо на нас. Мне приходилось все время напоминать себе, что это студия, что погибнуть может Ральф Стренг, а не я, что все это происходит за многие километры от нас.

Потом чудовище поскользнулось.

Яростно шипя, оно выпустило ступеньку и с дробным стуком и скрежетом свалилось обратно. Стренг, почуяв свой шанс, выскочил из-за двери и нырнул в носовую каюту, из которой первоначально вылезло чудовище. Он попытался закрыть за собой дверь, но она уперлась в хвост монстра.

— Прячься… Ради Бога, прячься, — молил Баркер. Сюзанна молчала.

Монстр судорожно развернулся и увидел Стренга, ухватившегося за дверную ручку. Протянулась огромная клешня. Ральф выпустил ручку, отступил в каюту, схватил швабру и выставил ее перед собой. Он уже оправился от первоначального шока и смотрел настороженно, но без паники. Это было невероятно. Я бы на его месте вопил и метался.

Чудовище выхватило у Стренга швабру, чуть не заехав ему в челюсть. Стренг восстановил равновесие, набросил на рогатую голову спальный мешок, рванулся вперед, проскользнул под бронированным брюхом, пробежал через каюту и оказался на трапе. Он пропал из поля зрения; затем его лицо появилось на уровне пола кокпита. Стренг протянул руку, чтобы выбраться на палубу. Монстр за его спиной тем временем стал разворачиваться.

Как раз в тот момент, когда мне показалось, что Стренг ускользнул, как раз в тот момент, когда Баркер облегченно вздохнул, чудовище схватило Стренга за лодыжку. Его голова сразу исчезла — Ральфа втащили обратно в каюту.

Послышался жуткий шум, шипение и первый звук, изданный Стренгом вопль боли.

Его лицо появилось вновь, искаженное от боли. Ральф снова протянул руку, ухватился за комингс и подтянулся. На этот раз он выбрался и повалился лицом на пол кокпита. Левая нога, почти откушенная у колена, свисала кровавыми лохмотьями. Огромная окровавленная клешня высунулась из каюты и стала обшаривать все вокруг, хватая фиберглассовые детали.

Стренг втащил себя на сиденье и начал выбираться из кокпита на палубу. За его спиной вновь появилась кошмарная голова чудовища. Из пасти текла клейкая слюна.

А Стренг уже отползал по крыше каюты к мачте, и мы видели, как кровь толчками выплескивается из порванной артерии чуть ниже колена. Чудовище, шипя и плюясь, выбралось из каюты и оказалось в кокпите, стуча хитином и скрежеща острыми когтями. Оно подняло голову и огляделось — и теперь я разглядел глаза, прикрепленные к толстым стебелькам чуть выше пасти. Монстр засек Стренга.

Где-то поблизости, в студии, кто-то сказал: «Я не собираюсь смотреть дальше». Наверное, Сюзанна. Впоследствии я восхищался ее силой воли. Сам я остался до конца, потому что был не в силах уйти. Не могу объяснить, почему — ведь я вовсе не стремился увидеть, как Ральфа будут рвать на куски.

Он ухватился за мачту. Держась за нее, выпрямился, обнимая блестящий алюминий. Постоял у паруса, надутого кормовым ветром, потом начал карабкаться — медленно, мучительно, без помощи левой ноги.

Крабоподобная тварь выбралась из кокпита и двинулась по палубе, игнорируя веревки, за которые цеплялись ее ноги. Стренг ослабил хватку, соскользнул на полметра, снова начал карабкаться, просовывая пальцы рядом с парусом. Его бицепсы вздулись и дрожали. Ральф не мог пользоваться ногами. Стренгу было не спастись. Расширенные от ужаса глаза смотрели в камеру, установленную на вершине мачты.

Я и теперь вижу его в те ночи, когда не приходит сон и теснятся воспоминания — вижу лицо, по которому стекает пот напряжения, пот страха. Стренг глядел прямо в камеру, глядел на нас из трехмерной ниши. Человек погибал перед равнодушным телеобъективом. А внизу, на заднем плане, чудовище посмотрело, оцепило обстановку, попятилось и протянуло клешню.

Стренг отбрыкнулся здоровой ногой.

Чудовище схватило его за лодыжку, напомнив мне машину по сбору фруктов, и осторожно отделило от мачты.

Затем уложило Стренга на палубу и сожрало.

Позже, часам к пяти, из Премьер-сити прилетела Алтея Гант. Я увидел, как антиграв с негромким гудением опустился на луг рядом с домом Эзры Блейка, и догадался, кто это. Через час она стояла у нас на пороге.

Я предложил выпить, но Алтея отказалась. Я проявил тупость и заявил:

— Оно без наркотика.

Алтея Гант безразличным тоном ответила:

— Я и не думала, что оно с наркотиком.

Значит, напрасно мы пытались сохранить это в секрете.

— Чем мы можем помочь?

Она заметно постарела. Точнее, у нее был старушечий взгляд, какой появляется от забот и горя и у некоторых людей так и не проходит. Надо полагать, ответственность за гибель Стренга легла на ее угловатые плечи. На месте Организации я и сам бы так поступил.

— Я была в Премьер-сити, когда пришло известие. Я сразу вылетела сюда. Я… Так он?..

— Вы знаете Ральфа, — тихо произнесла Сюзанна. — Он дал бой, но под конец все произошло очень быстро.

Мисс Гант кивнула, прикусив губу, а я поспешил отвести взгляд. Я, естественно, заподозрил, что она попытается выяснить, много ли успел наговорить Стренг и можно ли спасти хоть что-то из-под обломков проекта. Кто знает, что теперь предпримет Организация. Допустим, она объявит о гибели Стренга из-за взрыва бензобака и снова все свалит на мой катамаран…

— Вы видели Морта? — спросил я.

— Да.

— Странно, что он не пришел сюда вместе с вами. Он, наверно, уже сообщил Хейзл.

Алтея Гант посмотрела затравленным взглядом.

— Я предложила ему взять отпуск. Думаю, он укладывает вещи. Эта работа всех нас держала в напряжении. Сейчас Морт ничего не может сделать. — Она перевела взгляд с меня на Сюзанну. — Да и вы тоже. Почему бы вам не уехать на время?

— Мы бы, может, и уехали. Если бы нам заплатили. А… А что вы собираетесь объявить Сектору?

— Ничего.

— Но что-то придется сказать. Как-никак, дело шло к финалу. Рейтинги были высокие.

— Вы что, думаете, я этого не знаю? — парировала она; губы у нее дрожали. — Неужели мне нужно объяснять вам, мистер Монкриф, почему Организация решила не делать никаких заявлений? Потому что для Сектора Ральф Стренг не погиб. Плавание продолжается.

— Никто не поверит. Все захотят увидеть это своими глазами.

Она вымученно улыбнулась.

— И увидят. Увидят!

— Не понимаю.

Я уже начал беспокоиться, не помешалась ли она часом из-за гибели Стренга.

— Поймите же, мистер Монкриф. Организация могущественна. Она контролирует средства массовой информации. Если мы скажем, что плавание продолжается без приключений, что Ральф Стренг жив, и подтвердим это трюковыми съемками — тогда в сознании человечества он действительно будет жить. Всего человечества — за исключением двух-трех человек, которым померещилось, что они видели его смерть…

И Алтея Гант ушла.

Удивительно, какими идиотами мы порой бываем. В тот момент до меня так и не дошло, зачем она приходила.

Значительно позже в дверь снова постучали.

Мы с Сюзанной еще не легли. Мы мало разговаривали, и нам не хотелось заниматься любовью. Мешало глупое правило, по которому люди, когда умирает их знакомый, должны приличествующее время пребывать в печали. Сидя с последним стаканом скотча — смешанного с водой, потому что у нас кончился имбирный эль, а я не доверял последней партии продуктов, — я обнаружил, что размышляю, сколько составляет приличествующее время. Час? День? Неделю?

— Кого это черт принес? — проворчал я, направляясь к двери.

Там стояли двое незнакомых мужчин. Они вошли без приглашения, оттолкнув меня в сторону, встали в центре гостиной, и Сюзанна медленно поднялась с широко раскрытыми глазами.

— Станьте лицом к стене. Оба. Вон туда.

Тот, что покрупнее, держал тупорылый лазерный пистолет. И во взгляде его мелькнуло что-то мерзкое, и я понял — он будет рад выстрелить.

17

Они вывели нас из дома. Было темно, и как раз начался дождь. По-моему, я никогда не видел ничего столь заброшенного и столь унылого, как двор моей мастерской в тот момент. Фонарь на эллинге испускал слабый желтоватый мерцающий свет, в котором едва виднелись каркасы трех скиттеров, лежавших среди обрезков дерева и банок с засохшей краской. С недавних пор я перестал работать: отчасти из-за разочарования от антирекламы, отчасти из-за необходимости изображать иммунольную эйфорию, по главным образом из-за непреодолимого отвращения ко всему этому делу. Катера и яхты мне осточертели.

Я не знал, где они собирались убить нас. Я представил себе, что нас поставят на причале лицом к воде, потом уложат выстрелами. Когда в Дельте найдут тела, в убийстве обвинят сбежавшего бронтомеха.

— Сюда, — скучающим голосом приказал один. — Давайте сюда, на понтон.

В полном отчаянии я надеялся только на то, что он хотя бы умеет обращаться с лазером. Выстрел точно в затылок — мне и Сюзанне. Не хотелось бы, чтобы кого-нибудь из нас неловко разрезали пополам…

— Так, теперь садитесь. Рядом с лодкой.

Мы сели на сырые доски понтона. Плавающее сооружение зашаталось от шагов за спиной. Рядом покачивался маленький круглый скиттер Пола Блейка. У меня мелькнула дурацкая мысль: быть может, я сейчас умру, но я подарил миру скиттер. Успел сделать что-то стоящее.

Я почти ничего не почувствовал, когда мне связали запястья. Потом я увидел, что тот из похитителей, кто был пониже ростом, наклонился над Сюзанной и тоже связал ей руки желтой веревкой из моей мастерской. Удовлетворенный, он выпрямился, а мы сидели, не зная, что произойдет дальше.

Они неразборчиво переговорили между собой, затем тип с лазером рывком поднял Сюзанну на ноги и толкнул вперед.

— Залезай, — приказал он.

Сюзанна споткнулась, он снова толкнул ее и спихнул на скиттер Пола Блейка. Меня отправили туда же. Я не понимал, что за игру они затеяли. Нас с Сюзанной со связанными за спиной руками втиснули бок о бок на сиденье, так что мы не могли повернуться, и затянули на нас ремни безопасности. Затем один из них отвязал причальные концы и держал катер, пока второй лазил под капот.

— Нормально, — сказал он, вставая.

Его подручный оттолкнул нас. Скиттер накренился и медленно отплыл.

— Можете сколько угодно кричать, но все в «Клубе». Сегодня вечер танцев. Никто вас не услышит… Вначале.

Мы смотрели, как они уходят по причалу; их шаги громко и гулко отдавались в тишине ночи. Капли дождя стекали по моей шее.

Голос Сюзанны дрожал.

— Он правда сделал с катером то, что я думаю?

— Ну… наверно…

— Милый, сколько у нас осталось времени?

— Минут десять, может, больше. Там есть страховочный ограничитель. Они думают, что мы спустимся по течению и взорвемся, как маленькая атомная бомба. Но этого не будет.

Я умолк.

— Кев, пожалуйста, скажи мне, что будет? Я уже большая девочка, разве ты не заметил?

Я сглотнул. О том, что произойдет, было страшно подумать. Выговорить же — просто невозможно.

— Температура поднимется, и корпус двигателя лопнет. Разлетится расплавленный металл… Конец один. Когда найдут останки, решат, что это несчастный случай. Если не накачаются «Иммунолом» так, что вообще перестанут думать.

Мы провели несколько мгновений в молчании.

— Монкриф, невежа, нагнись и попытайся меня поцеловать. Используем оставшееся время.

Мы выплыли из освещенной зоны, но две луны бросали рассеянный свет сквозь облака. Я посмотрел на Сюзанну.

Глаза у нее блестели, но она улыбалась. Из-за связанных за спиной запястий ее плечи были оттянуты назад. В сочетании с мокрым платьем и врезавшимися в плечи ремнями получалось очень драматично.

— Боже, как я тебя люблю, — пробормотал я.

— Надо будет как-нибудь попробовать эту позу… Кев, а почему нас несет к мосту?

Я взглянул на берег; мы и впрямь плыли вверх по Дельте.

— Прилив. Это ничего не меняет. Как сказал тот тип, все в «Клубе».

Мы покричали.

И услышали эхо, отлетающее от высоких берегов, и далекие звуки музыки с горы. Огни поселка заслоняла пелена все усиливающегося дождя.

— Здесь довольно мелко, — сказала Сюзанна. — Если мы раскачаем лодку, может, нам удастся ее перевернуть. Вода попадет под капот и охладит реактор. А лодка тем временем перевернется обратно, не дав нам утонуть… — Она попыталась улыбнуться. — Потому что мы х-хорошие…

Мы дружно стали раскачивать скиттер, но нам мешал ремень, и наше шевеление действовало слабо. Пришлось сдаться и снова попробовать кричать. А затем отказаться от этого проекта.

Потом Сюзанна сказала:

— Ногам становится тепло. Надеюсь, это не отвратительные лучи от микрореактора, которые стерилизуют меня, не дав испытать радостей материнства. Я надеялась, что мы с тобой могли бы…

— Тихо, — прошептал я. — Кажется, я что-то слышу.

— Что?

— По-моему, голос. Кто-то зовет, но очень далеко.

Мы прислушивались. Мы боролись с веревками и ремнем. Мы кричали.

Потом снова прислушивались…

Крупные капли стекали с моста, барабанили по корпусу скиттера, просачивались сквозь одежду. Поодаль слышалась возня мохнатиков. Совсем близко просвистел юнкер, с громким плеском ударился о воду и поднялся, шумно хлопая мокрыми крыльями. Я не мог сдержать дрожь в ногах и тесно прижал их к Сюзанне, но ее ноги тоже дрожали.

Голос вернулся.

— Где ты, милочка?

Он слышался уже ближе.

— Слава тебе, Господи, мы спасены, — объявила Сюзанна.

— Это Уилл Джексон.

Лодка ударилась об опору моста.

— А Уилл Джексон подходящий спаситель? — вдруг усомнилась Сюзанна. Какой кошмар, если старый дурак возьмет и спокойно удалится.

И в этот момент я вспомнил, какая мысль мелькнула у меня несколько недель назад. Такая здравая, логичная мысль. Мы с Уиллом Джексоном стояли одни в темноте и сумятице.

Я подумал: «Я мог бы убить тебя сейчас, Уилл Джексон, и никто бы не узнал, а Риверсайд стал бы лучше…»

Но вместо этого я сказал: «Иди ты к черту».

А он ответил: «Сам иди».

Таким образом мы продемонстрировали свою независимость друг от друга и от законов общества.

— Кто здесь? — послышался голос Джексона.

— Эй, Уилл, это мы с Сюзанной Линкольн. Спускайся сюда. Нам нужна помощь.

— А вы… Э… Вы не видели Мариэтту?

— Да… Кажется. Только что. Давай спускайся, я тебе расскажу.

Я не хотел торговаться. Через несколько секунд Уилл спустился к воде, одетый в древнюю шляпу и неприличный макинтош, какие носят эксгибиционисты. Он стоял, неловко балансируя на переплетении корней, и с недоумением смотрел на нас.

— Что это вы там делаете?

Долго объяснять, Уилл, но мы застряли. — Я чувствовал, что ноги припекает; оболочка реактора нагревалась все сильнее. — Подтяни нас и отстегни ремень безопасности.

Я старался говорить небрежно, потому что не доверял Уиллу Джексону. Если бы он узнал, что микрореактор в критическом состоянии, он мог нас бросить.

Что и я, может быть, сделал бы на его месте…

Он зацепил нас какой-то сучковатой палкой и подтащил скиттер к берегу. Все с тем же озадаченным видом Уилл начал расстегивать нижний ремень безопасности; он возился, возился и бормотал что-то про погоду…

Сюзанна рядом со мной напряглась. Мне хотелось накричать на идиота, велеть поторопиться, пока мы не поджарились.

Ремень расстегнулся. Джексон принялся осматривать плечевые лямки, щурясь от тусклого спета. Я почувствовал запах его пота.

— Застежки на этой стороне, — подсказал я.

— Не понимаю, почему вы сами не отстегнулись, — проворчал он.

— Мы здесь заклинились, — невозмутимо пояснила Сюзанна, а мне захотелось рассмеяться, но я боялся, что смех перейдет в истерику. — Мы старались, но никак не можем вытащить руки. Этот жучок не рассчитан на двоих.

Он недоверчиво скривился.

— Слушайте, а вы меня не разыгрываете? Клянусь Богом, если вы…

Но звякнула сталь, и мы оказались на свободе. Сюзанна и я вскочили одновременно, и жучок резко накренился, когда мы бросились к берегу. Джексон отпрянул назад, и мы втроем забарахтались на мелководье.

— Удирай, Уилл! — крикнул я. — Катер сейчас взорвется!

Он откликнулся на этот призыв. Мы вскарабкались на берег и припустили к дороге — Джексон впереди, семеня старыми негнущимися ногами под хлопающим плащом, а мы с Сюзанной сзади, вприпрыжку, со связанными руками. Я чувствовал покалывание в спине, ожидая града расплавленного металла. Мы добежали до первого купола у подножия холма.

— За этим домиком падаем! — прокричал я.

Не успели мы завернуть за угол, как небо осветилось, купола превратились в яркие серпы света, а через секунду нас настиг удивительно гулкий грохот взрыва. Мы лежали, вжавшись в грязь. Но на нас не посыпались раскаленные капли и по улице не пронесся порыв горячего ветра. Арка моста блокировала разброс обломков. Ущерб, похоже, был минимален. В зоне взрыва повысится уровень радиоактивности, и Организации придется немедленно выслать команду для дезактивации — они должны очистить место для приветствующих толп к возвращению фальшивого Стренга.

Джексон раздраженно заявил:

— Вы должны были сразу сказать мне про катер. Я бы мог погибнуть.

Он встал и грязными руками без особого успеха отряхнул одежду. Не похоже, чтобы он так уж переживал. У него не было воображения. Мы тоже встали, и он стал нетерпеливо шаркать ногами.

— Ну ладно, так где вы видели Мариэтту? — хрипло спросил он.

— На причале, Уилл, — сказала Сюзанна. — У склада. По-моему, это была она.

Он развязал нам руки и поспешил прочь — потрепанный старик в грязном плаще.

— Он мне омерзителен, — скривился я.

— А мне его жаль. Кев, он же не может себя изменить. Представляешь, его «ты» воплотилось в Мариэтту, но девчонка оказалась… гм… не слишком верной. Он потерял ее в тот же миг, как обрел. В некотором роде это печальная история.

— Грязный старик, — лицемерно произнес я.

Сверху послышались голоса, крики, музыка смолкла.

Колонисты бежали вниз, чтобы выяснить, что здесь все-таки взорвалось, среди них могли оказаться и те двое.

— Пора сматываться отсюда.

На середине дальнего склона наступила реакция. Мы лежали под дождем, дрожали, стискивали друг друга и пытались сдержать рвоту.

На следующий день мы обнаружили тело Мортимора Баркера.

Оно плавало лицом вниз в обмелевшей при отливе Якорной Заводи.

После неуютной ночевки в сырых развалинах сожженной фермы Кли-о-По мы производили осторожную разведку, надеясь встретить дружественного колониста, который согласился бы спрятать нас на время.

— Никогда не думала, что ночь с тобой может быть адом, — зевнула Сюзанна, вглядываясь затуманенным взором в Дельту внизу. — Что это? вдруг спросила она.

В ее голосе было что-то такое, отчего по моей спине пробежала тревожная дрожь. Внизу безвольно плавала темная массивная фигура, она медленно поворачивалась, толкая пленку мусора на поверхности стоячей воде Якорной Заводи…

— Он тоже слишком много знал, — проговорила Сюзанна. — Кев, я никак не могу поверить, что это не сон, ей-богу. Вчера вечером нас в самом деле собирались убить?

— Надо выбираться отсюда, — пробормотал я. — Мы должны бежать из Риверсайда. Может быть, у нас есть шанс спастись в другом городе. Например, в Старой Гавани. Если мы сумеем захватить автомобиль…

— Организация правит всей планетой. Они разошлют наш словесный портрет. Они передадут наши фотороботы в телегазете как разыскиваемых за какое-нибудь преступление.

— Ради Бога, замолчи, я это понимаю.

— Милый, не раздражайся.

Она взяла мои руки, заглянула мне в лицо широко раскрытыми синими глазами. Ее густые волосы спутались, платье испачкалось, но все же она была очень красива, и мое отчаяние как-то уменьшилось.

— Больше всего у нас шансов спастись, — медленно проговорила она, — в Риверсайде. Если мы сумеем связаться с Суиндонами, они помогут, несмотря на «Иммунол»…

Громоздкое тело Баркера лежало перед нами на берегу, и вода стекала с его одежды. На груди темнел ожог — стрелок сумел попасть прямо в сердце. Я закрыл Морту глаза; почему-то, когда он перестал таращиться в небо, ощущение вины у меня уменьшилось.

— Интересно, успел ли он сообщить Хейзл о Стренге? — вдруг вспомнил я.

— Я… Я надеюсь, они опередили его, и им не пришлось убивать еще одного человека.

— Черт, в конце концов она все равно должна узнать. — Я посмотрел на тело и беспомощно спросил: — Что с ним делать?

— Мы не можем оставить его здесь. Сегодня будет жарко. Слушай, Кев, это же не тот Морт Баркер, которого мы знали. Это просто комок плоти, который Морт оставил. Так что будем практичными, ладно?

Она сказала как раз те слова, какие я хотел услышать. Я кивнул, и мы скатили Морта обратно в Якорную Заводь. Это была тяжелая работа, его падение вызвало в маленьком заливе небольшое цунами. Я подобрал длинную палку, оттолкнул его и постарался не думать о свинье на вертеле. Тело отплыло, попало в основное течение, там перевернулось один раз, а затем спокойно двинулось к морю.

Сюзанна сказала:

— Этот его образ старого зубра тележурналистики — просто работа на публику.

— Знаю. Я видел его лицо, когда погиб Стренг.

Мы снова поднялись к дороге. Солнце грело и скоро должно было начать палить еще сильнее. Бледный призрак луны виднелся в голубом небе на востоке; все облака исчезли, и ожидался превосходный день. По дороге мою ногу с сомнением потрогала липучка, но решила, что с таким большим она не справится. На ветках, прижимая к себе детенышей, дремали мохнатики. Где-то простонала аркорова. Мы сели на камень у дороги, взявшись за руки. Напротив нас торчала металлическая пластина.

В ПАМЯТЬ О

его преподобии Эммануэле Лайонеле Борде полисмене Уильяме Кларке

Эрике Фипсе

Алане Фипсе

Альфреде Блэкстоуне

Они погибли, дабы спасти нас

— Выходит, эти кретины зря потратили время, — неожиданно взорвалась Сюзанна.

Потом она заплакала, и я, кажется, тоже.

— Не плачь, любимая. Мы выкарабкаемся, — неуверенно сказал я через несколько минут.

Она посмотрела на меня, на ее щеках блестели дорожки слез.

— Как? Слушай, Кев. Морт не преступник, но он погиб. Я уверена, что мы с тобой обычные люди, но мы тоже чуть не погибли вчера вечером. Нас пытались убить. Они всего лишь делали то, что им велели. Они вели себя, как тупые животные, и надо полагать, у них есть жены и дети, которых им надо прокормить.

— К чему ты клонишь?

— Я спрашиваю, Кев, где же настоящие злодеи? Происходят такие ужасы: погиб Ральф, тринадцать человек убил бронтомех — и кто-то же должен отвечать за это. Кто?

— Хедерингтон.

Передо мной мелькнуло видение: похожая на жабу фигура в инвалидном кресле, отдающая указания УБИТЬ, УБИТЬ…

— Нет, не Хедерингтон. Это просто старик, жизнь которого поддерживается электродами и трубками. Ты не можешь обвинить Организацию, потому что и они не преступники. Они просто выполняют свою работу, отвечая перед акционерами, а тех, наверно, миллионы. Между прочим, и я владею акциями. Так где же тот злодей, Кев? Во всей этой длинной цепочке от меня до Хедерингтона и обратно — кого я могу обвинить?

— Бог его знает.

— Ральф Стренг знал. — Она уже не плакала; она глядела на металлическую пластинку, будто та тоже могла высказать свое мнение. — Это наш инстинкт самосохранения. Каждый из нас заботится о себе немножко больше, чем о соседе. В этом нет ничего дурного: это основной инстинкт. Это естественно. Но, Кев, когда никто не виноват, а мне все равно хочется кого-нибудь обвинить, я плачу. Это очень грустно. Как жаль, что я не могу разубедить себя, как сумел бы Ральф Стренг.

— Знаешь, а я рад, что не можешь, — сказал я.

В конце концов мы связались с миссис Эрншоу, и она приютила нас. Ее купол стоял на окраине поселка и, возможно, был самым безопасным. Вооруженные отряды ежедневно отправлялись прочесывать окрестности, но старушка не беспокоилась о себе, причем не только из-за «Иммунола».

— Когда-то я сделала то же для профессора Суиндона, — сообщила она, подглядывая в щелку между занавесками с видом заговорщицы. — Оставайтесь сколько хотите, я буду только рада.

Я подумал, что ей, наверно, одиноко, хотя она ни разу не упомянула Элси Коттер, которая по-прежнему жила с аморфом на той же улице.

— Это опасно, миссис Эрншоу, — предупредил я. — Разве что на одну ночь, идет? Как вы думаете, можно вызвать сюда Марка Суиндона?

— Конечно. — Старушка вдруг улыбнулась, и ее суровое лицо непривычно смягчилось. — Совсем как в старые времена.

Позже пришли Марк и Джейн, и мы обсудили ситуацию, сидя среди невероятного собрания всяческих безделушек, которыми миссис Эрншоу наполнила свою гостиную. Мы с Сюзанной, пили скотч. Мы нуждались в выпивке — и плевать на иммунольную добавку.

Я спросил об этом Марка.

— Мы еще под действием наркотика, — весело подтвердил он. — Хотя в последние дни, похоже, он действует не так сильно. Быть может, вырабатывается сопротивляемость. Как бы то ни было, в Риверсайде уже совершаются отдельные безответственные действия. Черт побери, вчера собирался Комитет поселка и вполне трезво обсуждал дела.

— У вас еще есть что обсуждать? А я думал, все решается без вас.

— Мы должны организовать некоторые мероприятия к возвращению доктора Стренга, — заявил он официальным тоном.

Я бросил на Сюзанну предупреждающий взгляд. Не стоило кому-то еще узнавать правду.

— Послушайте, — неожиданно вмешалась Джейн, — вы действительно пытались убить Морта Баркера и сорвать передачу?

— А что, так говорят?

— Да… Разве не из-за этого временно прекратили трансляцию? Сообщили, что вы ворвались в помещение, избили Морта и техников — да так, что их пришлось увезти в больницу в Премьер-сити, а потом принялись крушить оборудование пожарным топором.

— Это неправда, — сказала Сюзанна, — но не требуйте от нас объяснений.

Джейн заметно повеселела.

— Я, в общем-то, и не верила. Но когда вас разыскивает Организация, трудно поверить, что здесь нет связи, понимаете?

Она вопросительно посмотрела на нас.

— Они не расскажут тебе, Джейн, — улыбнулся Суиндон.

Затем я затронул вопрос, ради которого и вызвал Марка. Он согласился отвести свою яхточку «Карусель» вниз по Дельте за северную скалу и поставить ее там на якорь под предлогом создания базы для починки поломанных рыбных загонов.

Тогда мы с Сюзанной поселимся на борту.

Однажды вернулись бронтомехи.

Мы сидели на низкой солончаковой травке на вершине утеса неподалеку от подъемника. Море было спокойным и синим; там, где солнце касалось гребней волн, сияли миллионы крошечных серебряных блесток. Поблизости, почти прямо под нами, покачивалась на якоре «Карусель». Стайка мяучек роилась у кормы, как разбросанное по воде конфетти. На уступах галдели юнкера, споря из-за площадок для гнезд.

Потом послышался другой звук.

Он доносился с запада, из-за деревьев. Глухой непрерывный гул, который, возможно, возник уже давно, но теперь вдруг дошел до нас.

— По звуку похоже на грузовики, — заметила Сюзанна, вставая и глядя в сторону континента. — Милый, как ты думаешь, они не могли выслать на наши поиски армию?

— Сомневаюсь. Мы не настолько важные птицы. Они знают, что мы ничего не сделаем без поддержки деревни… Посмотри туда.

Некий прямоугольный предмет пересекал зеленую равнину, засеянную иммуноловым корнем. За ним оставалась полоска более бледного цвета. Следом показалась еще одна черная коробочка, потом еще одна. Вскоре двадцать бронтомехов ползли по равнине параллельными курсами, как дрессированные улитки, и каждый оставлял в зелени тонкий след.

— Они убирают урожай, — бесстрастно бросила Сюзанна.

Я знал, о чем она подумала. Это была кульминация первой стадии покорения Аркадии Организацией. На наших глазах творилась история, и, как водится, мы ничего не могли сделать. Операция была слишком грандиозной, чтобы на нее повлияли какие-то индивидуумы — это мы поняли уже давно. Поэтому мы снова сели и стали смотреть, как собирается урожай наркотика, достаточный для порабощения целой планеты.

Шли дни, жаркие летние дни, порой лили холодные дожди. Мы с Сюзанной валялись на палубе, ловили рыбу, занимались любовью, иногда поднимались на утес и смотрели, как продвигается уборка. А однажды ночью дошли до поселка и навестили миссис Эрншоу.

Старушка обрадовалась нам и сообщила поселковые новости. Появились признаки физиологической сопротивляемости «Иммунолу» либо Организация уменьшала дозировку.

— Может, у них кончаются запасы? — предположила миссис Эрншоу. — Они истратили «Иммунол», который правительство успело запасти еще два года назад. Если им пришлось укрощать еще какие-нибудь поселки, не осталось практически ничего.

Мы не стали упоминать об огромной цистерне, которую увидели вчера около блэкстоуновской фермы. Ее установили на свежем бетоне и окружили лазерным заграждением. Имелось также нечто похожее на сторожку. Цистерна вместила бы столько «Иммунола», что хватило бы для умиротворения поселка на много лет вперед. Рядом находился риверсайдский резервуар питьевой воды…

Прежде чем мы ушли, нагруженные гарантированно чистыми напитками, миссис Эрншоу сказала странную вещь:

— Знаете, если бы Организация сейчас оставила поселок без «Иммунола», люди, по-моему, не слишком бы обрадовались…

Такая мысль как-то не приходила нам в голову.

На обратном пути мы увидели Хейзл Стренг. Она сидела у окна своего домика и, по-моему, плакала. Я тогда не понял, какое несчастье могло пересилить «Иммунол».

А на следующий день нам пришлось здорово удивиться.

На хребтовой дороге мы повстречали Энрико Бателли; пастор внимательно выслушал рассказ о том, о чем мы никому больше не рассказывали — даже Суиндону, — о гибели Ральфа Стренга.

— Телегазета все еще извиняется за перерыв, — сказал он задумчиво, вытаскивая из кармана приемник. — Они говорили, что надеются наладить связь сегодня. — Его преподобие включил приемник. Послышался воодушевленный голос диктора.

Вначале он нес обычную чушь. Аркадия процветала: погода не подвела и виды на урожай были просто прекрасные. Не уточнялось, что именно выросло, но демонстрировались поля пшеницы и суперриса. Я цинично предположил, что это снято на Арктуре-5, но потом понял, что и на Аркадии вполне хватает места для настоящего сельского хозяйства. Организация, черт побери, распоряжалась целой планетой.

Потом картинка сменилась. На экране появилась толстощекая жирная улыбающаяся физиономия. Сюзанна охнула.

— Это не Морт, — сказал я поспешно. — Это какой-то парень, загримированный под него.

И все-таки сходство было сверхъестественным.

— …работали все это время день и ночь, — говорил парень, — чтобы восстановить нашу связь с отважным одиноким яхтсменом, доктором Ральфом Стренгом. И вот, всего за два дня до возвращения в маленький поселок Риверсайд, из которого он отплыл много месяцев назад, он снова на наших экранах! Смотрите, люди, доктор Ральф Стренг!

Появилось изображение катамарана. «Аркадянин» скользил по волнующемуся морю на свежем ветру; паруса натянуты, шкоты аккуратно смотаны…

А в кокпите сидел Стренг.

18

Два дня спустя мы с Сюзанной сидели у окна домика миссис Эрншоу, откуда открывался вид на Дельту и причал. Сияло солнце. Сообщалось, что яхтсмен уже миновал глубоководную гавань и идет вверх по течению. Комментатор телегазеты извергал высокопарные фразы, а камера то и дело переключалась с «Аркадянина» — вид спереди — на толпу, заполнившую причал и все вокруг.

Чуть не пол-Аркадии собралось в Риверсайде посмотреть на историческое событие. Весь день прибывали автобусы на воздушной подушке и антигравитационный транспорт. Склон напротив поселка сверкал тысячами биноклей, фотоаппаратов, банок пива и всяких туристских принадлежностей. По воде носились скиттеры; они давали импровизированное представление, соревнуясь в ловкости и лихачестве и, к моей радости, создавая бесплатную рекламу своему создателю.

Позади склада дымилась жаровня с шашлыками, которой заправлял Чукалек. Поселковый повар последнее время впал в немилость, с тех пор как миссис Эрншоу обнаружила в рогалике окурок стимулирующей сигареты и кусочек зеленого стебля. Расследование показало, что Чукалек на минуту отложил предназначенный для себя кусок теста, а близорукий помощник по ошибке отправил его на противень вместе со свежим замесом. Даже действие «Иммунола» не смогло смягчить гнева и возмущения миссис Эрншоу, и Чукалека единогласно исключили из Комитета поселка. Теперь, пользуясь суматохой празднества, он укреплял свои позиции, и я заметил, что около жаровни два члена Комитета, оказав доверие повару, поедали сойбургеры.

Кроме миссис Эрншоу, в ее доме находился только Кли-о-По. Новоприбывшие хедерингтоновцы отобрали у инопланетянина его временное жилище, и миссис Эрншоу выручила его на пару деньков. Чтобы не злоупотреблять ее гостеприимством, он поглотил своих двойников.

— Нет проблем, — объяснил Кли-о-По. — Поскольку у меня отобрали ферму, вряд ли мне захочется размножаться. И потом, мы пережили период нехватки продовольствия… — Его взгляд перебегал с Сюзанны на меня. — А как вы, мистер Монкриф? Неужели вы и мисс Линкольн осуществляли паши репродуктивные ритуалы?

— Непрерывно, — рассмеялась Сюзанна, избавляя меня от необходимых объяснений. — По последним подсчетам, сто девяносто три раза.

— Ого, — протянул Кли, и на его морде промелькнуло непонятное выражение, должно быть, отвращение. Он некоторое время разглядывал меня. Каковы ваши планы? — спросил он.

— Вы хотите сказать, на данный момент?

— Да. Уверен, что вы прячетесь в поселке с намерением осуществить какой-то замысел. Сегодня ваш шанс — день, которого вы ждали. Взгляды Сектора прикованы к Риверсайду. Мне интересно знать, каким образом вы намереваетесь разоблачить Организацию.

Издевается он, что ли? Или серьезно? Я сказал с горечью:

— Но я же ни черта не могу, Кли.

Он издал звук, похожий на смех.

— Интересная у вас у людей, должно быть, жизнь. Столько эмоций: гнев, ярость, отчаяние, страх. Хотел бы я знать, что при этом чувствуешь? Я вижу лишь внешние проявления, но в конце концов все эмоции всегда приводят к безэмоциональному состоянию безнадежности. По-моему, гораздо легче было бы с самого начала признать реальность — как это сделал я — и спасти несколько человек. Насколько я понимаю, вы дорожите жизнью.

— Замолчи, Кли, — одернула его миссис Эрншоу. — А то в третий раз окажешься бездомным.

Она налила нам, и мы выпили. Подмешали что-нибудь в напиток или нет, уже не имело значения. Комментатор по-прежнему пребывал в экстазе.

— …но только посмотрите на этого человека сейчас! После тысяч миль, после месяцев одиночества он по-прежнему любит свой верный катамаран, который доставил его домой целым и невредимым. Наши поздравления конструктору и изготовителю! Ну, а пока Ральф Стренг моет палубу и сматывает шкоты, возблагодарим другого Конструктора и Изготовителя, без особого внимания которого наш отважный яхтсмен никогда бы…

Должно быть, сценарий подготовил еще Морт Баркер — тот сценарий, в котором он обещал мне дать настоящую рекламу, хотя на данный момент, похоже, лучшие отзывы получал Бог, а не мастерская Монкрифа. Миссис Эрншоу фыркнула, слушая эти пошлости.

— Жаль, что мистер Баркер все еще болен и не может выступить, — сказала она. — Он умел произносить такие речи. Вы о нем слышали что-нибудь в последнее время, мистер Монкриф?

— В последнее время нет.

— Посмотрите скорее на солдат! — воскликнула Сюзанна.

Они строем маршировали вдоль причала, и толпа раздвигалась, чтобы пропустить их. Кстати, при виде марширующей колонны мне часто приходит в голову одна мысль: если кто-то не посторонится, они повалят его, растопчут своими тяжелыми ботинками и оставят лежать, истекая кровью? Я склонен думать, что будет именно так.

— Это не Аркадийские вооруженные силы! — возмутилась миссис Эрншоу. Господь свидетель, я и тех-то не слишком жаловала. Но это личная армия Хедерингтона! Это не что иное, как господство бандитов!

— Зато эти войска эффективны, — возразил Кли-о-По.

Солдаты остановились у конца причала и разделились на две шеренги, чтобы обозначить проход триумфатора псевдо-Стренга. На солдатах была ярко-красная форма со сверкающими пуговицами. И сабли, хотя не думаю, что сабли выполняли функцию оружия. Наверняка, кроме них, имелись и лазерные пистолеты. Это был не просто почетный караул. Это было боевое подразделение, обеспечивающее порядок в Риверсайде.

Даже до домика миссис Эрншоу донеслись оскорбительные выкрики из толпы.

Затем накатил громкий шум приветствий, отразившийся эхом между холмами.

Из-за поворота выплыла шеренга траулеров, украшенных флажками и фонтанами, бившими из шлангов. Вниз по Дельте им навстречу помчались скиттеры. Группа нелепо разодетых Потомков прекратила танец и поспешила вперед, чтобы лучше все разглядеть. Завыли сирены, и зазвонил церковный колокол.

— Степень человеческой глупости такова, что я нахожу этот момент трогательным — даже зная то, что я знаю, — задумчиво сказала миссис Эрншоу, потихоньку утирая глаза старомодным кружевным платочком.

Мое терпение лопнуло.

— Бог ты мой, миссис Эрншоу! — воскликнул я. — Вы не знаете и половины! Тут все обман, черт побери. Все! Ральф Стренг погиб! Эта сволочь самозванец! И Организация убила Морта Баркера!

Старушка уставилась на меня; ее пергаментная кожа начала бледнеть.

— Это правда, — кивнула Сюзанна.

— Я вынужден подтвердить, — добавил Кли-о-По. — Хотя я думаю, что лучше бы промолчать. Ведь сделать ничего нельзя.

Мне кажется, в его тоне прозвучал упрек, но поручиться не могу.

Мы быстро объяснились.

— Боже мой! — прорычала миссис Эрншоу, снова порозовев и даже покраснев. — Боже мой! Знай я это раньше, я бы им устроила сегодня на причале веселую встречу, невзирая ни на какие войска. Иммунол весь вышел. Люди снова готовы сражаться!

— И чем это кончится? — пробормотал Кли. — Пусть Организация устраивает свой фокус. Она достигнет цели — люди прилетят на Аркадию. Разве мы не этого хотим?

И вот показался «Аркадянин». Толпа на противоположном холме танцевала, размахивая знаменами и запуская цветные ракеты. Солдаты подняли церемониальные сабли. Челноки-антигравы растянули на синеве неба приветственные лозунги.

Мы даже не заметили, как открылась дверь. Услышали только голос.

— Простите, что помешали, — резко произнес он, — но мне придется попросить вас всех пройти с нами.

У двери стояло четверо мужчин с лазерными пистолетами в руках.

Нас загнали в студию и заставили сесть на пол у стены. Среди множества незнакомых сотрудников Организации, там находилась Алтея Гант.

— Мне сейчас некогда, — сказала она, бросив на нас равнодушный взгляд. — Не до вас. Посидите пока там, ясно?

С того времени, когда я в последний раз видел студию, здесь, произошли перемены. В дополнение к двум трехмерным нишам — показывавшим «Аркадянина» с топа мачты и с кормы — вдоль стены расставили еще три монитора. Они, видимо, передавали изображения от переносных камер. Помещение кишело техниками — озабоченными мужчинами и женщинами в майках с короткими рукавами, в очках, — неотличимыми друг от друга, если не считать того, что у женщин, по большей части имелся бюст.

В какой-то момент Алтея Гант повернулась к нам.

— Слушайте, Монкриф, — начала она, — я узнала, что вы были у глубоководного причала, когда прибыл пострадавший морской комбайн, верно?

— Добавьте это к идиотскому списку моих преступлений против Организации, — ответил я.

Все равно я ничего не мог сделать и не собирался. Я был сыт по горло борьбой и подпольной жизнью.

В нишах напротив нас произошла смена декораций: все камеры с разных сторон показали фальшивого Стренга. Стоя в кокпите «Аркадянина», он швырнул свернутый канат куда-то за кадр. Псевдо-Стренг улыбался, копна его седых волос колыхалась и блестела на солнце. Вид у него был надменный, непобежденный и непобедимый; он выглядел совершенно как Ральф Стренг. Камеры подобрались ближе.

— Кто же это, черт возьми? — спросила миссис Эрншоу.

Алтея Гант сосредоточенно наблюдала, даже в момент триумфа не до конца уверенная в себе, не до конца уверенная, что все пройдет хорошо. Я заметил, что одна из камер показывает панораму толпы — на эту камеру можно было переключиться, если псевдо-Стренг неожиданно решит саморазоблачиться.

Самозванец по-спортивному прыгнул на причал. Гремели приветственные крики, в качестве фона лилась тихая музыка, а монитор показал серию быстрых переключений от сцены к сцене: Стренг — толпа — Стренг с другого ракурса — миссис Стренг…

Хейзл Стренг приближалась.

Ее, должно быть, показывала камера с противоположного берега, потому что Хейзл шла бесконечно долго. Объективы удерживали ее в фокусе, пока на последних метрах она не припустилась вприпрыжку, а затем побежала…

Потом она оказалась в объятии сильных загорелых рук, и мы увидели ее восторженное лицо в слезах; Хейзл обнимала широкие плечи, плакала и смеялась…

— Это чертов аморф, — сказал я. — То существо, которое жило с ней. Не удивительно, что она плакала на днях. Вы же отняли у нее игрушку. Каким образом вам удалось доставить его на яхту?

— На антиграве, — объяснила мисс Гант, не отрываясь от экранов. Наблюдатель проглотил байку о неполадках, так что у него не возникло подозрений, когда восстановилась нормальная картинка со Стренгом за рулем.

Голоса толпы слились в благодарственный гимн. Что-то насчет «моих очей», которые «зрели славу, как пришествовал Господь». Мне показалось, что они имеют в виду Стренга.

И только хулиганские выкрики Тома Минти и его дружков скрасили лицезрение прохода Стренга с женой мимо почетного караула, будто это были жених и невеста на армейской свадьбе.

Миновав строй, супруги остановились около его преподобия Энрико Бателли.

— Так-так.

В голосе Сюзанны прозвучала надежда.

Вот оно! Я посмотрел на Алтею Гант и, кажется, улыбнулся. Впрочем, она на меня не смотрела и тем самым лишила маленького торжества. Глядя на экран, она стиснула пальцы так, что побелели костяшки. Немыслимо было объявить техническую неполадку в разгар большой официальной церемонии.

— От имени Риверсайда, Аркадии, да и всей Галактики я могу лишь сказать: «Молодчина, Ральф!» — продекламировал Бателли…

И этими словами он задал тон всему приветствию.

— Я не верю… — прошептала через несколько минут Сюзанна. — Неужели они купили Энрико?

— Чего еще ждать от этого прихвостня, — выпалила миссис Эрншоу, — если он еще на отплытии бросился служить молебен на причале?

— …лишний раз подтверждая, — продолжал пастор, — что воды наших великих океанов свободны от опасных существ. Но ни на одну секунду я не хотел бы поставить под сомнение подвиг Ральфа. Презрев неверие скептиков, стремившихся замедлить прогресс мрачными россказнями о злобных чудовищах, таящихся под нашими мирными водами, Ральф Стренг, Колумб современности, бесстрашно поднял паруса.

— Он что, издевается? — Никогда не видел я Сюзанну в таком бешенстве. Она с ненавистью смотрела на Бателли своими синими глазами. — Неужели вконец скурвился? Или это тоже аморф? Эй, Гант, а Бателли тоже фальшивый?

— Почему же, настоящий, — невозмутимо ответила Алтея Гант. — Я положилась на его здравый смысл. Нам, конечно, несложно было бы поставить и кого-нибудь другого, но, согласитесь, Бателли все же, в своем роде уникален.

— Да уж.

Сюзанна растерянно оглянулась на меня, а пастор между тем продолжал восхвалять Стренга и проклинать тех, кто после Передающего Эффекта призывал к осторожности.

— …и дошло даже до саботажа, до беспорядков. Я молю Бога, чтобы ныне, после славного возвращения Ральфа Стренга, когда все мы должны понять, что сила наша в единстве, в конструктивном сотрудничестве, ни в коей мере не препятствующем драгоценным проявлениям человеческой индивидуальности, чтобы ныне мы забыли о распрях. И давайте вспомним о тех, кто помог Ральфу, кто отдал спои силы для общей победы. Позвольте мне назвать несколько имен: Кевина Монкрифа, построившего это крепкое судно; Марка и Джейн Суиндонов — за их советы в морских делах; Сюзанну Линкольн за бесценный вклад в телерепортажи и Мортимора Баркера, который, к несчастью, не может в этот момент быть с нами…

— Что ж, спасибо, Энрико, — саркастически бросил я.

Алтея Гант хмуро смотрела на экран.

— Это он зря, — произнесла она.

— Пожалуй, для преступников это слишком хорошие отзывы, — съязвила Сюзанна. Но Бателли уже возвращался на путь истинный.

— …Аркадия движется вперед, и нетерпеливые пионеры прибывают в этот самый момент на нашу родную великую планету, принося опыт, энтузиазм и твердую решимость ковать свое счастье и счастье всех нас…

Он еще долго рассусоливал и тянул время; при других обстоятельствах я бы здорово на него разозлился за это. Сюзанна оказалась смелее меня и, не думая о близкой смерти, хамила напропалую, но, конечно, ничего не добилась. Работа на студии продолжалась, и колеса Организации крутились без остановки.

Перед фальшивым Стренгом и Хейзл опустился белоснежный флиппер-антиграв; они помахали толпе и сели в него. Машина беззвучно поднялась и зависла в шести метрах над землей. Публика совершенно обезумела: ревела, скандировала, размахивала флажками и плакатами, а ее герой небрежно приветствовал народ из флиппера.

Потом камеры нырнули вниз, обшарили Дельту и обнаружили шеренгу скиттеров с воднолыжницами на буксире.

В Риверсайд вернулись ангелы.

Они оторвались от воды, совершили вираж и подлетели к флипперу. Машина с эскортом из обнаженных крылатых девушек неспешно двинулась на восток, и толпа, оглушенная красотой и символичностью шоу, умолкла.

Перед тем как они скрылись за деревьями, стало заметно, что ангелы теряют высоту. В отличие от настоящих ангелов, они подчинялись тирании гравитации, и им предстояло выше по течению, за мостом, приземлиться.

— Мортимор Баркер руководит с того света, — съерничал Кли-о-По.

— Все. Кончайте, — приказала Алтея Гант, когда камеры в нерешительности начали бродить по толпе, и в трехмерные ниши вернулась нормальная жизнь в облике плачущего ребенка, женщины, ковыряющей в носу, мужчины, пьющего пиво.

Техники оторвались от пультов и радостно зашумели, хлопая друг друга по спине и делясь слухами о новых назначениях. Потом начали выносить вещи. Ниши одна за другой погасли.

Наконец помещение опустело и снопа стало напоминать маленький театр. А я уже и забыл о его первоначальном назначении, привыкнув к тому, что здесь студия. И вот убрали аппаратуру, смотали гирлянды проводов; ушли все техники и хедерингтоновские чины. В помещении стало тихо. Нас осталось девять: Алтея Гант с четырьмя охранниками, Сюзанна, я, миссис Эрншоу и Кли-о-По. Ни техники, ни чиновники так и не проявили к нам ни малейшего интереса; мы для них были никто — все равно что мертвые.

Я заметил, что под сценой бочком крадется крошечная копия Кли. Вряд ли она могла чем-то нам помочь, но Кли хоть имел гарантию, что весь он не умрет. Между прочим, он, вполне возможно, в последние недели наводнил всю деревню своими маленькими шпионами.

— Так. Вы пойдете со мной, — приказала мисс Гант. — На улице нас ждет антиграв. Надеюсь, вы мирно, без эксцессов, сядете в него, чтобы моим людям не пришлось стрелять.

Итак, наступал конец. Нас собирались убить и бросить в каком-нибудь безлюдном месте на съедение липучкам. Я чувствовал страшную усталость, а от напитка, которым меня угостила миссис Эрншоу, разболелась голова. Я уже почти привык к мысли о смерти, только жаль было расставаться с Сюзанной.

Мы встали и пошли к двери. Но мы добрались лишь до двери.

В этот момент засигналил видеотелефон.

Алтея Гант посмотрела на него — он висел на стене далеко от входа, пожала плечами, велела стражникам подождать и пошла к нему.

На экране возникло мужское лицо; слов я не мог разобрать, но разговор явно был серьезный. В какой-то момент мисс Гант обернулась и посмотрела в нашу сторону; похоже, речь зашла о нас. Наконец она дала отбой, вернулась и сказала стражникам:

— Можете их отпустить.

— Что? — воскликнул я.

— Вы свободны, мистер Монкриф. Можете идти домой, пить скотч, заниматься любовью и строить скиттеры. Вы вольны делать что угодно, черт бы вас побрал. Понятно? Таковы указания. Все мы зависим от указаний свыше.

— Только не я, — бросила Сюзанна.

— А вы в этом уверены, мисс Линкольн? — Вдруг, к нашему удивлению, Алтея Гант заплакала. Не знаю, что это было — отчаяние, облегчение или еще что-то. На одно мгновение, когда она посмотрела на Сюзанну, ее тонкие губы задрожали, а в глазах заблестели слезы. Затем она сказала: — Я бы хотела встретиться с представителями поселка в Премьер-сити в пятницу в час дня. Наш временный офис — в космопорту.

— За каким чертом? — спросил я.

— Нужно подписать кое-какие документы и определить размеры компенсации. Вы пожелаете выдвинуть иск против Организации, а мы захотим получить от вас определенные гарантии. Есть проблема жалованья, возмещения ущерба, нанесенного ферме мистера Кли-о-По, пока она находилась во временном владении Организации. Организация всегда действует честно. Успешный бизнес не может строиться на секретных махинациях.

— Но почему в пятницу? — спросила миссис Эрншоу. — Раньше вы говорили о пяти годах.

— Потому что Организация, начиная со следующей недели, отказывается от Аркадии.

19

На улице танцевали.

Потомки пионеров образовали живописную группу у входа в «Клуб». Верной Трейл изо всех сил пиликал на скрипке. Уилл Джексон и Мариэтта в обнимку с Элси Коттер, размахивая бутылками, отплясывали под ураган музыки, лившейся из окон. Вся улица до самого причала была запружена кружащимся, орущим и пьющим народом — а за Дельтой, на дальнем склоне, огромная масса тесной толпой двигалась к мосту, намереваясь присоединиться к празднеству.

В первый момент я удивился. Неужели они уже все узнали?

Затем я вспомнил, что празднуется возвращение Стренга.

Даже риверсайдцы, захваченные массовым энтузиазмом, забыли о Стренге-человеке и прославляли его копию.

Я обратился к Алтее Гант:

— Что вы собираетесь делать с Хейзл Стренг? Она теперь обуза для Организации?

Мне пришлось кричать — толпа шумела все так же оглушительно.

Алтея Гант нахмурилась.

— О ней позаботятся.

— Как о Морте Баркере?

— Послушайте, мистер Монкриф. Бывает, что для победы добра приходится делать неприятные вещи. Например, с Баркером, да и с вами. Но что касается миссис Стренг — ее ждет вполне счастливое мирное будущее на какой-нибудь тихой планете вместе с избранником…

Я почувствовал дурноту и увел Сюзанну к дому Суиндонов. Срочно требовалось выпить.

Неожиданно перед нами вырос его преподобие. Я попытался пройти мимо не хотелось с ним разговаривать.

Бателли взял меня за руку.

— Ты, наверно, думаешь, что я вас продал.

Бателли ловил мой взгляд. Похоже, он здорово переживал.

— Ты создал мне прекрасную рекламу, Бателли. А теперь сними к черту свою скользкую руку, пока я не врезал тебе по роже.

Я высвободился и устремился прочь, таща за собой Сюзанну.

— Подожди, Кев! — крикнул он вдогонку, пробиваясь сквозь толпу, окружавшую нас, и опять возник впереди, суровый, как овчарка, отрезающая путь овцам. — Слушай, я знал, что Организация уходит. Не имело смысла портить рекламу. Она в будущем пригодится Аркадии.

Я остановился и внимательно посмотрел на Энрико.

— Ты не мог знать. Алтея Гант сама только что услышала.

— Какую причину она назвала?

— Слушай, мы не можем поговорить потом? — Нас толкали со всех сторон; от желания выпить я чувствовал себя на десять лет старше. — Она сказала, что их экономисты, в конце концов, решили, что Аркадия не окупится. Появились какие-то непредвиденные обстоятельства.

Я почти слово в слово повторил то, что сказала Алтея Гант, не пожелавшая вдаваться в подробности.

Неожиданно повсюду громко завыли сигналы телегазет.

Толпа притихла. Народ шарил в карманах, доставал и включал приемники. Быстро образовались маленькие группы с подписчиками телегазеты в центре. Знакомая сцена, происходящая то и дело по всей Галактике. Однажды, пообещал я себе, я просто пойду по своим делам, не обращая внимания на нетерпеливый назойливый сигнал. Но все же вытащил свою телегазету…

— …особо важное сообщение, представляющее большой интерес для всех аркадян. Десять минут назад в Совете объявлено, что, по рекомендации экспертов, «Хедерингтон Организейшн» решила отказаться от всех прав на недвижимость и иную собственность на планете Аркадия. Все трудовые соглашения будут расторгнуты. Состоятся переговоры со Всеаркадийским Советом о шкале компенсаций. Организация…

Толпа вокруг меня взорвалась, и я не смог расслышать остальное.

По сравнению с происходящим, энтузиазм на встрече Стренга показался жалким. В воздух взлетели шапки, программки, даже карманные приемники. Радость исторглась из груди аркадян ревом, который, как гром, заметался между холмами. Куда ни глянь, всюду таращились сияющие бессмысленные глаза и зияли раскрытые рты, застывшие в мгновении безумного неистового восторга. Звенели голоса, как победная песнь без слов.

Люди снова обрели независимость.

Потом рев опустился до уровня обычного гула, и до меня дошло, что страдальческий взгляд Бателли по-прежнему прикован ко мне.

— С каким восторгом Аркадия приветствует перспективу бедности, — сказал он.

Мы сидели в домике Суиндонов среди знакомой обстановки, со знакомыми напитками в руках. Люди вокруг сидели тоже знакомые; хорошие люди, с которыми приятно общаться. За окном было темно, только в небе низко над холмом светились две луны. Толпы разъехались по домам, но многие риверсайдцы еще находились в «Клубе» и продолжали праздновать.

Вскоре после того, как мы расселись, пришла Джейн с известием, что Чукалека доставили в медпункт для срочной помощи: у него лопнул сосуд на бедре.

— Он даже не заметил, — рассказывала она. — Бедняга стоял в луже крови, и только миссис Эрншоу увидела это, когда он жарил ей стэйк.

Все выдали сочувственные реплики, а Сюзанна не к месту засмеялась.

Между тем Марк как раз объяснял нам, что стояло за крутым поворотом хедерингтоновской политики. Бросив испытующий взгляд на жену, которая ухитрилась сохранить серьезность во время рассказа о Чукалеке, он продолжил:

— Энрико, конечно, знал. Надеюсь, ты не слишком круто с ним обошелся, Кев? Он помогал мне в исследовании… В общем-то и исследовать особенно было нечего. Нам уже все стало более-менее ясно. Вчера последние тесты это подтвердили.

— Давай дальше.

— Короче говоря, растение, из которого добывают «Иммунол», теряет эффективность. Сначала я думал, что у колонистов вырабатывается сопротивляемость, но потом копнул глубже и наткнулся на некоторые интересные факты. Параллельно над этим работали и ученые Организации. Мы пришли к одинаковому заключению: «Иммунол» попросту больше не действует. Нынешний урожай абсолютно бесперспективен. По-моему, мы все-таки не представляли себе, насколько Организация в своих экономических расчетах полагалась на «Иммунол», — говорил Марк задумчиво. — Они, конечно, собирались экспортировать зерно и другие культуры, но от них большой прибыли ждать не приходилось. Основной интерес для Организации на Аркадии представлял «Иммунол». И когда оказалось, что его нет и не предвидится, им здесь стало нечего делать. Они деловые люди. Прибыль обычно связана с полезными ископаемыми, с ураном, золотом. Поставки зерна такой прибыли не приносят.

— Слушай, а откуда они знают, что нет надежды на следующий урожай?

— Понимаешь, иммуноловый корень размножается маленькими побегами или клубеньками, как картофель, и довольно скоро начинает сам себя заглушать. Поэтому он вырабатывает запах, привлекающий животных, в то же время оставаясь неусвояемым. Животные — главным образом аркоровы — выкапывают его из земли, разжевывают, а волокнистое вещество выделяют с испражнениями где-нибудь в другом месте, оно пускает корни и прорастает.

— Какие гадости вы рассказываете, — поморщилась Сюзанна.

— А по-моему, это очень практично и естественно.

Джейн на полном серьезе бросилась на защиту мужа. Сюзанна тайком улыбнулась мне.

— Я бы даже сказал, что это прекрасно в своей простоте, — Марк включился в игру. — Но в прошлом у системы было одно слабое место. Дело в том, что раз в пятьдесят два года все аркоровы в прибрежной полосе шириной несколько километров уходили в океан на съедение чернугам. И затем популяция долго не восстанавливалась. В результате, после миллионов лет эволюции появились корни, которые вырабатывали особый наркотик, вызывающий у аркоров эйфорию, снижающий их способности к восприятию и тем самым блокирующий влияние Разумов. Аркоровы, которые ели этот корень, не шли топиться; они оставались в живых и продолжали разносить иммунол. Но если бы растение производило наркотик непрерывно, аркоровы могли бы приобрести иммунитет. Поэтому выработка «Иммунола» стала цикличной: она начиналась перед началом парада шести лун. Вслед за другими аркадийскими видами корень включился в пятидесятидвухлетний цикл. В урожае этого года оказалось мало «Иммунола». На следующий год его будет не больше, чем в морковке.

— И потому Организация скрежеща зубами удаляется — заключила Джейн.

— А нам остается собирать осколки… — подвел итог Марк.

Наутро после ночи празднества поселок будто вымер. К полудню, однако, жизнь возобновилась и даже собрался Комитет. Погода оставалась ясной, и мы с Сюзанной, пропустив после полудня пару стаканчиков, решили забрать «Аркадянина» и почистить его.

А то после вчерашней торжественной встречи катамаран так и бросили у восточного причала. Я питал надежду, что Организация будет рада избавиться от лишней обузы и мне удастся выкупить судно за бесценок.

— Милый, но что же мы будем делать с долгами? — спросила Сюзанна, оглядывая потрепанную лодку и прикидывая, во сколько обойдется ремонт.

— По-моему, есть шанс прижать Организацию в этом вопросе, — ответил я. — Они здорово обожгли руки на Аркадии и будут только рады все замять.

Мы отвязали катамаран и провели его вдоль причала к эллингу. Я спустился на борт и с бьющимся сердцем вошел в главную каюту. Я боялся, что увижу там кровь Стренга, но все оказалось убранным. Вообще внутри царил идеальный порядок — интересная деталь представлений Хейзл о настоящем мужчине.

Мне все еще как-то не верилось, что Стренг погиб. При жизни он казался таким несокрушимым. Сюзанна однажды сказала: «Если Ральф Стренг встретится со Смертью лицом к лицу, держу пари, что при помощи логики он убедит ее забрать старушку соседку». И все же этот сукин сын нам всем нравился. По крайней мере, так казалось теперь, когда его не стало.

Сюзанна вошла следом, села на койку и стала смотреть на меня — а солнце падало сзади через иллюминатор на ее волосы, и они золотым ореолом обрамляли ее лицо. Тесная каюта вдруг наполнилась ее красотой и женственностью, и я забыл о Стренге. Я на ощупь пробрался к Сюзанне, мы упали на койку и принялись целоваться, как безумные, раздевая друг друга и издавая нечленораздельные восклицания.

Не знаю, какой бес в нас вселился. Быть может, наступила реакция после месяцев напряжения и тревог. Так или иначе, но за пять минут мы навсегда изгнали с яхты призрак доктора Ральфа Стренга. Моя чудесная девушка мечтательно смотрела мне в лицо, как сытая кошка.

— Мне нравится наш катамаран, — промурлыкала она. — Как ты его назовешь?

Я и сам собирался закрасить навязанное название.

— Может, «Легкой леди-2»? — сказал я. — Нет, плохо. Пожалуй, я назову яхту «Златовласой красавицей»…

Заседание Комитета в тот день прошло на редкость толково. Успели обсудить большинство проблем, договорились вначале дружными усилиями восстановить ферму Кли-о-По, а потом провести еще несколько подобных мероприятий. Мы на время переходили к примитивному коммунизму — пока поселок не встанет на ноги.

— Надо же, — удивился Марк Суиндон вечером, — миссис Эрншоу предложила помочь Кли, и все безропотно согласились, даже Минти. Похоже, нашего инопланетянина наконец признали. Э… Должен сознаться, что вчера вечером я был чересчур пессимистичен. Похоже, колонисты сумеют какое-то время поработать вместе.

— А кто поедет в пятницу на переговоры с Организацией? — спросила Сюзанна.

— Во-первых, вы с Кевином. Кев — уже бывалый бизнесмен и должен выторговать нам хорошие условия. Далее, присутствующая здесь Джейн и миссис Эрншоу. По-моему, сильная команда.

— В прошлый раз сказали, что я всех продал, — возразил я.

— И опять скажут, но ты не волнуйся, Кев. Джейн возьмет вину на себя. Он с нежностью взглянул на свою прелестную жену. — Против нее в поселке никто не посмеет выступить.

На следующий день началась работа на ферме Кли-о-По. Мы с Сюзанной бросили обсуждать стратегию на переговорах и присоединились к остальным колонистам. На стройплощадке царил такой энтузиазм, что я начал соглашаться с Марком. С этим общинным духом Риверсайд может кое-чего достичь. У нас практически не было техники, но работа продвигалась с невероятной скоростью. В лесу на холме валили деревья. Их распиливали, другая команда волоком спускала на площадку бревна, а третья обтесывала их и устанавливала на место. К середине дня стены возвели почти на уровень карниза.

Неподалеку возвышались неподвижные громады бронтомехов; у меня было такое чувство, будто они отбрасывают на нас холодную тень. Временами даже казалось, что эти две дюжины машин от нечего делать следят за нами. Но когда из леса доносился приветливый рокот трактора и появлялась команда с очередным бревном, злые чары рассеивались.

Наконец часа в три пополудни подъехал автобус на воздушной подушке. Из него вышла группа хедерингтоновцев в рабочих комбинезонах. Даже не взглянув в нашу сторону, они поднялись в кабины гигантских машин; вскоре земля затряслась под тяжестью колес. Бронтомехи уехали, и только пыльная дымка осталась висеть вдали над инчтаунской дорогой…

Первые дни независимости поселка прошли в суматохе дел, прерываемой ежевечерними праздниками. Потомки пионеров становились все популярнее, и не много осталось колонистов, которые хоть разок бы не попробовали поплясать под странные старые земные мелодии из Ирландии, Греции и России.

Я в этой ерунде не участвовал, как, впрочем, и Марк Суиндон. Однажды Джейн попыталась его расшевелить, а он недовольно проворчал, что не испытывает страха перед враждебным окружением, а также не чувствует потребности символически демонстрировать свои сексуальные доблести. Какие бы доводы ни приводились в пользу этих танцев, Марк давно уже обнаружил, что скотч и имбирное пиво приносят больше радости.

— Я тоже нахожу мало радости в символических действах, — заявила Сюзанна. — В лучшем случае, это жалкий суррогат.

Джейн посмотрела на меня, но я покачал головой; тогда она покинула нас в сопровождении Бателли, и вскоре мы увидели их в составе восьмерки шотландской кадрили: они хлопали в ладоши, мяукали, как коты, топали ногами и скакали. В общем, наслаждались вовсю…

На следующий день мне позвонили по междугородному. На экране появился Джейк из «Корабельных товаров Джейка».

— Э… Кевин, — начал он. — Я бы хотел поговорить с вами. Как я понимаю, вы будете завтра в Премьер-сити.

— А что? — настороженно спросил я.

— Речь не о вашем счете, — поспешил заверить Джейк. — Я тут получаю запросы насчет ваших яхт с других планет Сектора. Я подумал… Может, мы могли бы организовать представительство, а?

Когда я наконец избавился от него, дал отбой и обернулся, оказалось, что у моего плеча стоит Сюзанна. Я сказал дрожащим голосом:

— Любимая, кажется, мы скоро разбогатеем…

20

Следующее утро мы провели в экскурсиях по Премьер-сити. Повсюду были видны признаки скорого отъезда Организации. С витрин убирались экспозиции, у служебных входов грузились машины; кое-где — правда, в очень немногих местах — меняли вывески. Многие магазины закрылись, и чувствовалось, что надолго.

На нашу маленькую группу все это сильно подействовало, и даже Сюзанна с Джейн не болтали, как обычно. Вот чем оборачивается для нас уход Организации.

Ту же картину мы застали в космопорту. На грузовиках подвозили контейнеры, те тут же попадали в жадные пасти космических челноков; огромные сельскохозяйственные машины нескончаемыми рядами с грохотом подкатывались со всех сторон к специальным стоянкам, которые, казалось, простирались чуть ли не до самых гор.

И люди, сотни людей, шеренгами брели по бетону от невзрачных прямоугольных зданий к пассажирским челнокам. Было нечто нечеловеческое в их покорности и в отсутствии у них пожитков.

— Это аморфы… — сказала Сюзанна.

Время от времени взлетал какой-нибудь челнок. Он заполнял шахту огнем и уносился в синее небо, оставив в воздухе раскат грома. Затем из периферийных вентиляционных отверстий поднимались столбики дыма; иногда образовывалось толстое неровное кольцо.

Несколько раз мы видели, как челноки садились. В основном это был хедерингтоновский порожняк, прилетевший за новым грузом. Но один оказался независимым. Поток пестро одетых людей и гуманоидов пересек бетон, направляясь к близлежащему зданию вокзала. Прилетели иммигранты результат рекламной кампании Организации.

— И мы, черт возьми, должны сделать так, чтобы они остались, — сурово бросила миссис Эрншоу…

Переговоры проводились в здании вокзала на третьем этаже. Пока мы ждали, прислонившись к грязной стене — стулья отсутствовали, стало очевидно, что Организация отвела весь этаж для устройства дел, подобных нашему. На временных табличках значились поселки и расписание встреч. Юристы в строгих костюмах сновали туда-сюда с чемоданчиками, набитыми, наверное, исками их клиентов к Организации. Из комнаты рядом с нашей вышла группа людей с довольными лицами; они улыбались и похлопывали друг друга по спине. Представители южного района Инчтауна добились выгодных условий.

Автократии пришел конец. Это было доброе предзнаменование.

Алтея Гант выглядела усталой. Она сидела в маленьком закутке, который нельзя было даже назвать комнатой — просто участок огромного зала, разделенного временными перегородками. Перегородки намного не доходили до потолка и не обеспечивали звукоизоляции. Со всех сторон доносились гневные требования об изменении условий, крики о справедливости, стук кулаком по столу. Упоминались астрономические суммы.

Мисс Гант сокрушенно улыбалась нам, пока мы рассаживались вокруг стола.

— Вряд ли вы слышали о земном стервятнике. Эта птица появляется, почуяв чью-то смерть. Она чувствует, когда другое животное в беде. Прилетает после бедствия и питается мертвечиной.

— Вы, наверно, удивитесь, как много мы знаем о Земле, — ответила Джейн Суиндон. — Мистер Монкриф и мисс Линкольн там родились. Существовало другое земное животное — динозавр. Я уверена, что вы о нем слышали, мисс Гант. Оно выросло слишком большим, не смогло приспособиться и потому вымерло. — Ее голос стал резким. — Природа нисколько не сочувствовала ему, как и я нисколько не сочувствую вашей сволочной Организации.

Я понял, почему Комитет поселка выбрал Джейн.

— Давайте оставим палеонтологические метафоры и поговорим о деньгах, предложила миссис Эрншоу. — На мой взгляд, это более интересная тема. Скажите, как вы собираетесь улаживать дела — индивидуально или с поселком в целом — на какую сумму рассчитываете?

Алтея Гант покорно взяла лежавший перед ней лист.

— Большинство жителей Риверсайда получат компенсацию в соответствии с контрактом — в размере жалованья за два с половиной года. В отдельных случаях предусмотрен индивидуальный подход. Это относится к Кли-о-По, Суиндонам, — она взглянула на Джейн с откровенной неприязнью, — Кевину Монкрифу и некоторым другим.

— А к Морту Баркеру? — спросил я.

— Поскольку он погиб в результате несчастного случая при исполнении служебных обязанностей, наследникам полагается компенсация. Она составит суммарный заработок со дня смерти до обычного пенсионного возраста.

— И эта сумма очистит совесть Организации?

— Прежде чем задавать такой глупый вопрос, мистер Монкриф, вам следует определить, что вы подразумеваете под Организацией. Юридическое лицо не может иметь совести. Только физические лица.

Они стали обсуждать детали, а я сидел и пытался понять, что со мной происходит. Организация расплачивалась единственным возможным для нее способом — деньгами. Чего я, собственно, ожидал? Что ее будут судить за убийство? И все-таки я не мог примириться с тем, что после всех жестокостей, подлостей, после убийства мы ведем официальные переговоры о денежных компенсациях. Я не понимал, почему мы не поднимаем скандала, не кричим, не обвиняем, не ищем, кому заехать по носу. Почему сидим и беседуем о бумагах? Почему говорим о числах, книгах, звездных банках?

— Сволочи вы все, — заявил я вдруг.

Они взглянули на меня, помолчали, будто услышали что-то не слишком интересное, а затем продолжили обсуждение. Сюзанна встала, подошла к окну, я присоединился к ней.

— Хватит, Монкриф, не будь размазней, — негромко сказала она. — Я знаю, что ты чувствуешь. Мы все чувствуем то же самое, если начинаем думать об этом. Но ведь ничего другого нельзя сделать — только выжать, черт подери, из этих мерзавцев все, что можно, до последнего цента… Что мне еще сказать, чтобы утешить тебя? Разве то, что я тебя люблю…

Она посмотрела на меня, и ее глаза на мгновение словно засветились, потом она отвернулась к окну и стала смотреть на унылую цепочку бредущих гуськом аморфов. Они шаркали по сухому бетону, направляясь к темному трюму космического челнока. Передние в тупом молчании остановились между упорами огромной машины. Опустился подъемник; вошли двадцать, а может, и тридцать аморфов. Лифт пошел вверх и скрылся во мраке в двадцати метрах над режущим глаза, пылающим на солнце бетоном. Одновременно опустился свободный подъемник, выполняя роль противовеса для экономии энергии. Все было до жути эффективно. Аморфы снова побрели вперед: их снова поглотил челнок.

Часть этой толпы под нашим окном состояла из идентичных фигур. Шли темноволосые, коренастые мужчины. У них были бледные и невыразительные лица. Что-то в их внешности наводило на мысль, что они проводят жизнь под землей. Затем, как бы для контраста, промаршировала группа девушек-ангелов с яркими глазами и младенческими личиками, продавщиц и летающих воднолыжниц…

— …и Организация, проявляя добрую волю, намерена закрыть глаза на технические нарушения контракта, допущенные мистером Монкрифом.

Сюзанна поспешно вернулась к столу. Они говорили обо мне. Следовало бы заинтересоваться, но я оцепенел, увидев очередную колонну в бесконечной процессии аморфов. Еще издали я узнал выходящих из-под огромного навеса прекрасных девушек.

Ближе обнаружились другие знакомые лица. С трудом протопала миссис Эрншоу-дубль. Маленькая пухленькая Мариэтта. Синклер Синглтон, гермафродит. Другие мужчины и женщины, знакомые мне по поселку. В строй влился Пол Блейк-второй, а за ним, в ста метрах отсюда, одна за другой в колонну становились прекрасные девушки…

Я не мог смотреть и вернулся к столу. Я не смел смотреть…

— Вы забираете аморфов из Риверсайда, — сказал я.

— Конечно.

— Поселку это не понравится.

— Мистер Монкриф, мы здесь не для того, чтобы затевать этические споры. Права на аморфов принадлежат Организации, и этим вопрос исчерпывается.

Я не находил себе места, не смея взглянуть в окно. Я дрожал всем телом; Джейн и миссис Эрншоу смотрели на меня с удивлением. Если б я не вскочил, подумал я, если б сидел спокойно и не подходил к окну, этого бы не случилось. Но я все равно должен был сказать, я все равно должен был пройти через эту пытку…

— Послушайте. Можно вас попросить оставить некоторых аморфов? Ну, допустим, взамен компенсации?

Мисс Гант не улыбнулась. Она смотрела на меня, и взгляд ее смягчился.

— Мистер Монкриф, — сказала она, — извините, но аморфы находятся вне пределов ваших финансовых возможностей.

— Я бы отдал все, что у меня есть. Я бы работал на Организацию, подписал пожизненный контракт, отправился бы в любой конец Сектора.

— Извините, но это невозможно.

— Послушайте. Я… — Но больше я ничего не мог придумать. Я был всего лишь существом мужского пола, куском одушевленной плоти, и я не мог столько заплатить. Я пытался купить любовь, и мисс Гант, как и я, это знала. Вот почему она отказывалась продать. Я ошибался, а она была права она понимала, и она была порядочным человеком.

Я встал и поплелся к окну, потому что не хотел, чтобы Джейн Суиндон и Бернардина Эрншоу заметили мою слабость.

В недоуменной тишине за столом Алтея Гант произнесла:

— Э… мисс Линкольн, я…

— Не говорите ей!

Этот крик вырвался у меня.

— Мисс Линкольн, боюсь, вам придется пройти с нами.

А за окном все брели к космическому челноку бесконечной цепочкой прекрасные девушки. Сюзанна за Сюзанной, Сюзанна за Сюзанной…

— Какого черта вы тут командуете, мисс Гант? — осведомилась Сюзанна со своего места. — Я остаюсь с Кевином. Ваша идиотская Организация не настолько могущественна, чтобы указывать мне, что делать.

— Мисс Линкольн, я пытаюсь объяснить вам, что вы — аморф. Пожалуйста, не создавайте мне лишних трудностей.

Алтея Гант тоже была в отчаянии.

— Да вы с ума сошли. Боже мой, неужели я похожа на аморфа?

А за окном все шли они — Сюзанна за Сюзанной, Сюзанна за Сюзанной… Одна из них случайно увидела, как я выглядываю из окна, приветливо улыбнулась, потом увидела выражение моего лица и отвернулась.

— Мисс Линкольн, вы не можете этого знать.

— Меня зовут Сюзанна Линкольн. Я родилась в Экзетере на Земле, училась в Экзетерском университете, где получила степени по биологии и по физике. Я работала на Фалькомбской Опытной станции под руководством доктора Уильяма Стрэттона. Мы занимались темпоральными исследованиями и сделали некоторые открытия, касающиеся параллельных миров, о чем я не имею права говорить. После гибели доктора Стрэттона и закрытия Станции я эмигрировала на Аркадию. Достаточно?

— Боюсь, что нет. Вы всего лишь описали настоящую Сюзанну Линкольн. Она является идеалом хозяина отеля в городе Фалькомб, который вы упомянули. Мэйн — это имя вам о чем-нибудь говорит?

Я не мог без слез смотреть на Сюзанну, на эту Сюзанну, по эту сторону окна — на неуверенное, испуганное лицо человека, вдруг усомнившегося в собственном рассудке.

— Как я могла забыть Джона? — прошептала она.

— Вам было приказано. Вы являетесь тем, что мужчины называют идеальной женщиной, — безо всякой зависти объяснила мисс Гант. — И ваш тип очень полезен Организации. Мы широко используем его по всему Сектору, чтобы мужчины не чувствовали себя несчастными до того времени, когда начнут прибывать настоящие женщины… а это резко повышает производительность труда. Кроме того, ваш тип часто прикомандировывается к ответственным работникам — как дополнительная гарантия. Всякий нормальный мужчина влюбляется в такую, и им становится легче управлять… Вас прикомандировали к бедному мистеру Монкрифу. — Она бросила взгляд на меня. — Ваша работа на Организацию, мистер Монкриф, началась после того, как затонула первая яхта «Легкая леди» и вы оказались в сложном финансовом положении. Вы так и не выяснили, отчего она утонула?

Нет, не выяснил. Но я вспомнил, что Сюзанна в тот момент оказалась рядом и спасла меня. Более того, она поднималась на яхту до спуска и имела возможность устроить каверзу с насосом… А потом, конечно, забыла, что ей заранее внушили под гипнозом… Аморфы по своей природе восприимчивы к постгипнотическому внушению…

Сюзанна смотрела на меня большими синими глазами — инопланетянка, которую я полюбил.

— Слушай, Монкриф, тупица, — сказала она, отважно возвращаясь к своей старой манере, — я ничего не знала. Я тебя люблю и вижу, что это ты знаешь. Ну, так не забывай, понял? — Вдруг ее глаза заморгали, в них заблестели слезы. — Черт, я так люблю тебя, что не стану спрашивать, любишь ли ты меня еще. Я вообще не стану тебя слушать.

— Сюзанна…

— Молчи, идиот!

Ее глаза сверкнули, потом она успокоилась и молча смотрела на меня, вспоминая забытое, осознавая огромные пробелы в своих воспоминаниях о себе, о своем прошлом, которых раньше почему-то не замечала, начиная удивляться этим пробелам, более того, начиная переосмысливать воспоминания — о своей свободе, о любви…

Враждебно глядя на мисс Гант, заговорила Джейн Суиндон:

— Не понимаю, в чем тут фокус, но черта с два я вам поверю. Я знаю Сюзанну не один месяц. Никакой она не аморф. Все это время она прожила с Кевином, и будь она аморфом, она бы как-то изменилась. Постепенно стала бы похожа на его идеал — а не на «ты» какого-то там землянина. Так вот, она не изменилась. Ни на ресничку!

Джейн — великий человек.

— Не хотелось мне этого говорить, — ответила Алтея Гант, — но приходится. Тот факт, что облик Сюзанны не изменился рядом с мистером Монкрифом, говорит лишь о высокой эффективности данного типа аморфа. Когда мистер Монкриф увидел Сюзанну, она показалась ему такой прекрасной, что в его разуме сформировался новый идеал, понимаете?

И названный тип аморфа молча встретил мой взгляд, узнавая воспоминания, которые ему не принадлежали.

А за окном все тянулась процессия прекрасных девушек.

— Неужели вы действительно думали, что женщина может быть совершенством? — спросила меня Алтея Гант. — Мы, знаете ли, не такие. Наше настроение меняется в течение дня и на протяжении месяца. Мы бываем нелогичными, упрямыми, угрюмыми. Мы можем пукнуть, рыгнуть или накатать идиотское письмо в газету. Мы можем порезаться консервным ножом и удариться ногой о ножку стола. Мы бываем раздражающе загадочными и по-дурацки наивными. Короче говоря, мы имеем те же недостатки, что и вы. Но, мистер Монкриф… разве вы нашли хоть какие-то недостатки у вашей Сюзанны?

Эта уродливая угловатая женщина жалела меня. Она пыталась тут же, не сходя с места, уговорить меня, чтобы я не слишком долго страдал.

— Другим могло показаться, — продолжила она, — что Сюзанна слишком много пьет, или слишком смело выражается, или бывает бесцеремонной; что она слишком агрессивна в сексуальном отношении. А вы как думали?

Я закричал:

— Поймите, я думал, что она прекрасна, и больше ничего! Неужели надо все разложить по полочкам? — Неистовый, застилавший глаза гнев нарастал, и мне казалось, что я сейчас то ли взорвусь, то ли, наоборот, проснусь и окажусь снова дома, а Сюзанна, свернувшись калачиком, будет лежать рядом. Я почувствовал, что плачу.

— Здесь… — сказал я. — Здесь сейчас под окном идут эти ваши красавицы.

Я не стыдился слез, не настолько ясно соображая, чтобы стыдиться.

Алтея Гант подошла к окну и встала рядом со мной, глядя вниз на колонну рядовых служащих Организации.

— Боже мой, — беспомощно прошептала она. — Лучше бы вам этого не видеть.

Затем экс-Сюзанну увели.

А мы, четверо людей, долго стояли у окна, глядя в жаркий день. Пыль клубилась низким длинным облаком у ног идущих. Иногда некоторые поднимали взгляд на наше окно и видели нас.

Одного светловолосого инопланетянина я запомнил особо. Гуманоид выглядел, как очень красивая девушка, но было видно, что она недавно плакала. Когда она посмотрела вверх и улыбнулась мне, я увидел на ее лице влажные дорожки.

ЭПИЛОГ

Настал месяц тет, погода испортилась, зарядили дожди — нескончаемые, пронизывающие. Поверхность Дельты покрылась рябью, траулеры казались висящими в пустоте призраками, съехавшими со склонов, а главная улица Риверсайда походила на новый приток. Крыша моего нестандартного жилища протекала, и по ночам я слушал, как в расставленные по всему дому емкости падают капли. Когда звук подсказывал, что они полны, я вылезал из постели и шел выливать воду.

Иммигранты теперь валили валом; их было полно на каждом челноке. Многие занялись строительством сборных домиков, ведя бесконечный бой с липкой грязью и скользким пластиком.

Даже Риверсайд получил свою долю новичков — за какой-то месяц человек тридцать. Были все шансы найти покупателя на мою мастерскую: Джейк каждую неделю посылал мне разные предложения из Премьер-сити. Так что со временем этот вопрос решится.

Между тем ферму Кли-о-По полностью восстановили и посеяли там столько холодоустойчивых культур, что поселку хватит на весь следующий год. А рыбаки предоставили себя в распоряжение Марка Суиндона, восстановили за пару недель рыбные загоны и начали их заполнять за счет ежедневных уловов.

— Даже Чиль Каа помогает, — сообщил мне однажды Марк с некоторым удивлением. — А ведь рыбаки знают, что загоны через несколько лет вытеснят траулеры.

В «Клубе» появились новые лица; вскоре Риверсайд по численности населения должен был вернуться на уровень, зафиксированный до Передающего Эффекта. Джон Толбот стоял за стойкой, смешивая напитки, и беседовал с новичками, приглядывающимися к местным делам.

— Кев, ты действительно должен улетать? — спросила меня однажды Джейн. — Ведь очевидно, что здесь в конце концов все наладится. Чего не отнимешь у Организации — они знают, как устроить рекламную кампанию.

Но в переполненном баре вдруг на мгновение появились призраки. Я увидел массивную фигуру Мортимора Баркера. Он сидел в своем любимом кресле и прокалывал воздух сигарой, подчеркивая слова: «Когда ты увидишь проционскую утку, защищающую гнездо с птенцами от зубастой болотной гусеницы, в двадцать раз большей ее, когда ты увидишь, как она сражается, не отступая, пока самец не унесет последнего детеныша в безопасное место, только тогда ты сможешь говорить мне о любви, парень…»

А Ральф Стренг, седовласый, широкоплечий и сильный, разбивал Баркера пункт за пунктом, пока остальные зачарованно слушали: «Птица является рабом своих инстинктов, так же как и все мы. Концепция любви в сентиментальном смысле слова так же бессмысленна, как концепция добра и зла…»

Эти двое — такие разные, такие правые и в то же время такие ошибающиеся. И оба по-своему (хоть они никогда этого не признали бы — ни этот краснобай, ни эта холодная рыба) такие добрые… Такие человечные и такие близкие нам всем. А самое главное, мне их чертовски не хватало. Чистейший эгоизм, конечно. Как это однажды сформулировал Стренг? «Если бы ты умер, Кев, мне было бы жаль. Я бы потерял источник интеллектуального стимулирования…»

Кто-то расхохотался, и призраки исчезли. Помещение вдруг осветилось и стало шумным, а прелестная темноволосая Джейн Суиндон смотрела на меня, ожидая ответа.

— «Слушай, — осторожно начал я, потому что она была единственным человеком, который мог меня понять, — я слишком много потерял в Риверсайде. Из всего мне приходится вычитать воспоминания. Вид траулеров, и крики птиц, и ощущение подъема по главной улице к «Клубу» — все, что я вижу и слышу и о чем думаю, напоминает мне то, что я хочу забыть. Риверсайд стал для меня проклятым местом. Я не могу так жить; я сойду с ума.

— Если бы все заключалось в этом, — сказала она, — я бы тебе поверила. Но ведь ты что-то скрываешь от нас, да?

На мгновение мы остались вдвоем; остальные разговаривали друг с другом и не обращали на нас внимания. Уилл Джексон, Джед Спарк и Перс Уолтерс обсуждали самоубийство Эзры Блейка. Марк Суиндон беседовал с миссис Эрншоу о делах Комитета. Мисс Коттер, снова жившая с ней под одной крышей, почтительно слушала свою хозяйку. Поблизости Том Минти шумно пил со своими дружками Джимом Спарком и Биллом Йонгом. Мы с Джейн оказались одни.

— Больше ничего. Ничего, — ответил я.

— Меня нельзя обмануть, Кев. Желаю тебе удачи.

За пару дней до отлета я изменил своему обычному правилу и совершил сентиментальное паломничество по дороге вдоль северного хребта. Оказалось не так плохо, как я ожидал. Быть может, из-за погоды: все промокло, с неба капало, дорога покрылась сплошным слоем грязи, и уже не узнать было тех летних лужаек, на которых мы с инопланетянкой резвились и занимались любовью. Так что мне удавалось идти твердой походкой и наблюдать все как бы со стороны.

Я дошел до Мыса и посмотрел на море, на недавно починенные рыбные загоны, разделившие отмель на аккуратные прямоугольники, и на узкую полоску берега внизу, где лежали ржавеющие останки огромных механизмов. Океан был спокоен; полны улеглись под моросящим дождем, который проникал сквозь одежду. Трапа здесь росла короткая и скользкая, а справа на краю обрыва застыл треугольный скелет подъемника-часового. Меня снова окружили призраки…

— Эй! Кевин! — Я обернулся. Ко мне спешил Энрико Бателли: мокрые походные брюки хлопали по его икрам. Он украдкой взглянул мне в лицо, по смуглой коже струился дождь. — Я просто случайно увидел тебя… Я подумал, что ты, может быть…

Его голос упал, когда он поглядел на берег; Энрико смутился.

Я не удержался и хихикнул.

— Я не собирался бросаться вниз, Энрико. У меня слишком много дел.

— Я слышал, ты нашел покупателя.

Я повернулся и зашагал обратно к поселку, он пошел чуть сзади.

— Сегодня вечером подписываем контракт. Мне дают хорошую цену, Энрико. Этих денег и компенсации от Организации хватит на билет до Земли и еще останется на то, чтобы вернуться, если я захочу.

Он посмотрел на меня с любопытством.

— Так ты вернешься?

— Откуда я знаю? Возможно. Все зависит от того, выгорит у меня или нет.

Нас обступили деревья, мелкая изморось превратилась в тяжелые редкие капли. Липучки выбрасывали щупальца, будто потягивались после сна, осторожно касаясь земли у соседних деревьев, чтобы собрать маленькие скользкие ползающие лакомые кусочки, которые смывает дождем. Наверху между колючими ветками осторожно передвигались мохнатики, ожидая ночи.

— Это еще что за черт?

В голосе пастора вдруг прозвучала тревога.

Перед нами за низкими деревьями зловеще темнело что-то огромное.

— Осторожно… — пробормотал я, потом прокрался вперед и отвел завесу из ползучих растений, вылив на себя душ дождевых капель.

На меня смотрел бронтомех-отшельник.

Его слабеющие чувства уловили мое присутствие, турели сенсоров слегка дернулись. Однако лазеры остались мертвы, и лишь негромкий усталый гул отметил появление живого существа.

Стекла кабины были разбиты, отсутствовали линзы оптических сенсоров, выбитые при бесчисленных столкновениях с деревьями, пока монстр пел свою безумную охоту.

Вся поверхность машины покрылась налетом красной ржавчины. В нескольких местах разошлась обшивка; ее листы отогнулись, как края рваной раны. Потерялась одна из гигантских покрышек, и, хотя за колесо еще цеплялись обрывки резины, бронтомех осел в неуклюжем реверансе, как слон, вставший на одно колено. Его изношенное сердце едва билось; он уставился в землю слепыми глазами, униженный своей механической слабостью.

Мне пришла в голову дикая мысль, что Бателли сейчас произнесет надгробное слово.

— Ну и слава Богу, — сказал он. Чем не надгробная речь? — Может быть, Уолтерсу удастся раскурочить эту машину. На берегу он нашел какие-то полезные детали.

И мы пошли дальше. Бателли — человек прагматичный, что, собственно, и требуется от пастора на молодой планете. Всякий там страх перед Неведомым вовсе не нужен колонистам, окруженным вполне реальными опасностями. «В наших краях, — говорил он как-то, — пастор должен иметь диплом психолога да практическое умение объяснять несообразности в дюжине самых популярных религий».

Теперь же он произнес:

— Надеюсь, Кев, мы увидим тебя снова.

Я возвращался на Землю. Приятно будет снова увидеть людей, оживленные города, тихие проселки. Многое нужно повидать; я многого еще не видел.

Например, я никогда не бывал в Фалькомбе, где когда-то в одной лаборатории работала красивая блондинка. Пожалуй, съезжу туда, поговорю с людьми. Терять уже нечего: все, что мог, я уже потерял…

Конечно, далековато отправляться с Аркадии на Землю только ради шанса найти любовь.

Ральф Стренг никогда не понял бы меня.

ОСОБЫЙ ДАР

Посвящается Джейн и леди Маргарет, а также Кейту Робертсу, который, как и они любит эту Землю…

А еще посвящается Дафне из рода Брауни, хотя она не подозревает этого.

Глава 1

Покинув общество в каюте, я вышел через широкую дверь на крытую корму. Яхта легко скользила по небольшой волне. Мы шли вдоль берега, примерно в четверти мили от отвесных темных скал, о подножия которых размеренно бились волны, рассыпаясь фонтанами брызг. По моим предположениям мы находились на полпути между Проспект-Коув и Фалькомбом. Разглядывая заброшенный барак береговой охраны на вершине скалы, я прислушивался к взрывам смеха, доносившимся из каюты. Смеялся Меллорз, ему вторило контральто его жены.

Копрайту было поручено следить за вспомогательными приборами. Плавание в этих местах было относительно безопасным, и я собирался сменить его лишь при подходе к Фалькомбу.

Копрайт был хорошо виден мне через окно каюты. Полностью расслабившись, со стаканом джина с тоником в левой руке, он держал правую на штурвале. Он принимал участие в общем разговоре и лишь изредка бросал взгляды на радар и водные просторы впереди. Я всегда испытывал недоверие к людям, пьющим джин.

Аллан Копрайт сидел ко мне спиной; рядом с ним с бокалом мартини пристроилась Джин Лонгхерст.

Супруги Меллорз расположились напротив. Сам Уолл Меллорз рассказывал анекдоты. Видимо, он делал это с удовольствием, ибо так энергично жестикулировал рукой, державшей наполненный стакан, что пролил часть его содержимого на платье жены. Доринда Меллорз бросила на мужа откровенно неприязненный взгляд и промакнула пятно носовым платком. Меллорз даже не заметил своей оплошности.

Пабло, стоявший поодаль, молчал, чувствуя себя в этом обществе так же неловко, как и я. За это время мы оба успели хорошо узнать Меллорза, к тому же нас с ним связывали чисто деловые отношения, так что о какой-либо непринужденности и веселье не могло быть и речи. Меня занимала мысль: зачем Меллорзу вздумалось пригласить на яхту Копрайта и Джин, с которыми он познакомился только вчера вечером в отеле «Фалькомб»?

Отвернувшись, я стал смотреть на бурлящую воду за бортом. Рядом на палубе лежал небольшой рыболовный трал. Поддавшись соблазну, я сбросил его в воду. Следя за тем, как он медленно погружается, я услышал звук отворяемой двери, и рядом со мной встал Пабло.

— Там все в порядке? — спросил я, не поворачиваясь.

— Старик, кажется, в отличном расположении духа.

Четыре месяца назад, когда я еще работал управляющим на верфи Пабло в Уиксмауте, мне стало известно, что Уоллес Меллорз, состоятельный владелец отелей в Фалькомбе, намерен купить прогулочные яхты в придачу ко всему тому, что он уже приобрел в наших краях. Я тогда же подумал, что провернуть это ему будет совсем просто, поскольку не только Городской совет, но и практически весь город были у Меллорза в кармане. Нужно только, чтобы кто-то вовремя подсказал ему мысль, что приобретение яхт действительно стоящее дело. А потом я сообразил, что вполне могу сделать это сам. У меня был опыт управления отелями, я занимался чартерными перевозками пассажиров и туристов и отлично разбирался в яхтах. К тому же я был известен еще и тем, что печатал в местной газетке статейки о парусном спорте. Учитывая все это, я вполне мог бы найти общий язык с Меллорзом.

Размах деятельности Пабло был намного скромнее, чем у Меллорза. На его верфи работало не более полутора десятков корабелов. Они изготовляли из стекловолокна корпуса прогулочных яхт, снабжая их навесными моторами, и по желанию и чертежам заказчика сооружали палубные надстройки и оборудовали каюты. Яхты такого класса были достаточно вместительны и делали около пятидесяти миль в час. Предполагаемый контракт, — а Меллорз, по нашим расчетам, намеревался приобрести не менее дюжины яхт — обеспечил бы верфь Пабло работой на всю зиму.

Я нанес Меллорзу визит в его отель «Фалькомб», где потом и сам поселился по его предложению и за его счет. Уже в начале переговоров мы нашли общий язык, а когда он узнал, что я работал управляющим отелем, то весьма заинтересовался этим, ибо накануне уволил своего управляющего и искал ему замену. Кроме того, он рассчитывал на мою помощь, когда прибудут яхты. Кто-то же должен присматривать за этим хозяйством. Мне без труда удалось убедить Меллорза, что покупка яхт — дело выгодное.

В итоге, я распрощался с верфью Пабло и стал управляющим отеля Меллорза. Пабло не возражал, понимая, что чем ближе я к Меллорзу, тем скорее состоится сделка.

Однако время шло, а подписание документов откладывалось. Мы с Пабло начали беспокоиться. Но Меллорз все тянул. Порой казалось, что он вообще ничего не собирается подписывать. Тогда Пабло, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, сам пригнал в Фалькомб одиннадцать яхт и пришвартовал их у причала отеля, перед самым носом Меллорза. Теперь, как считал Пабло, остается только заключить контракт, и сделка совершена.

Но миновало лето, наступил сентябрь, закончился туристский сезон. Стало ясно, что Меллорз сознательно откладывает оформление документов до будущей весны.

Я продолжал работать у него, занимался делами отеля, готовил рекламу нового сезона, в которой немалое место занимали прогулочные яхты. Сам я теперь жил не в отеле, а на одной из яхт Пабло. За все эти месяцы работы у Меллорза он не заплатил мне ни цента, хотя продолжал сулить отличное жалованье в новом сезоне и долю прибыли от будущих чартерных рейсов.

Хотел я того или нет, но мне ничего не оставалось, как продолжать ладить с ним, иначе весь мой труд пошел бы прахом. Я кое-как перебивался гонорарами, пописывая свои статейки.

— О чем они говорят? — спросил я у Пабло.

— Старик рассказывает всякие байки о своей жизни. Похвастался, что стал владельцем целой флотилии яхт, — с горечью поведал Пабло. — А теперь старается выведать хоть что-то об исследовательской станции.

— Ничего не получится. Ребята со станции умеют держать язык за зубами.

— Копрайт изрядно выпил.

— Зачем Меллорзу станция? Что он будет с ней делать? Здесь большими деньгами и не пахнет.

— Кажется, она построена на его земле. Он намекнул, что склонен потребовать пересмотра условий аренды. Сказал, что может назвать любую сумму, какую ему захочется.

— А при чем здесь Аллан и Джин? Они мелкие сошки, всего лишь рядовые сотрудники. Ему следует поговорить с главным, как там его?

— Страттон.

В это мгновение я заметил, как в воде серебристо блеснула рыба. Скумбрия! Она появилась и снова исчезла. Я включил подъемник. Скумбрия билась в сетях, и я схватил лежавшее тут же ружье для подводной охоты. Когда трал поднялся достаточно, я выстрелил. Через минуту трепыхающаяся серебристая рыбина лежала на палубе. Пабло осторожно поднял ее и бросил в ведро с уловом.

— Выстрел мастера, — заметил он и улыбнулся.

На корму вышел Дик Орчард и присоединился к нам. Я совсем забыл, что он тоже на яхте. Тихий и немногословный, он как-то умудрялся всегда оставаться незамеченным, из-за чего нередко оказывался в проигрыше. Небольшого роста, седой — он был типичным старым шкипером. Пабло нанял его, чтобы перегнать яхты из Уиксмаута в Фалькомб; здесь Дик и остался на тот случай, если еще понадобится.

Открыв крышку, он взглянул на улов в ведре, затем, взяв из моих рук ружье, внимательно осмотрел его.

— Пожалуй, пришло время кому-то из нас сменить нашего рулевого, — сказал он и бросил многозначительный взгляд на окно каюты.

Копрайт не менял своей расслабленной позы. Хотя его рука все еще лежала на штурвале, было ясно, что он уже не способен следить за приборами. Его тяжелый осоловелый взгляд был устремлен на Джин.

Очевидно, всему виной были наступающие сумерки, ибо в это время все в природе меняется и будоражит воображение. Мне показалось, будто на лицах присутствующих я увидел еле сдерживаемую ненависть и раздражение друг против друга. Каждый из них был обыкновенным человеком, спокойно созерцающим с борта яхты водные просторы, но все вместе… Я даже затруднился бы определить, что я ощутил в этот момент, но нас вдруг обдало брызгами от разбившейся о борт волны, и все исчезло… Я решил, что во всем повинен Меллорз, олицетворяющий собою коварство и обман. Его темная тень упала на других.

Меллорзу было около пятидесяти. Широкоплечий, крепкого сложения, темноволосый, шумный, он был уверен в себе. Грубое мужское обаяние и кажущаяся искренность и прямота в немалой степени способствовали его успеху. Мне он нравился, да и я ему тоже. Но чем больше я его узнавал, тем сильнее меня одолевали сомнения. Я вспомнил случайный разговор с Дориндой Меллорз в баре отеля: «Джон, вы оформили ваш договор с Меллорзом письменно?» — вдруг, как бы невзначай, спросила она.

Я понял, что тогда она хотела предупредить меня.

— Как ты считаешь, Аллан, эта яхта может делать более пятидесяти миль в час? — внезапно спросил Меллорз, обращаясь к Копрайту.

Он любил неожиданно задавать каверзные вопросы. Ответ его не интересовал, лишь забавляла растерянность собеседника.

Однако Копрайт весьма спокойно отнесся к вопросу. Он тщетно пытался сфокусировать свой непослушный взгляд на Меллорзе. Очки в стальной оправе, бородка, обрамлявшая гладко выбритый подбородок, делали Аллана похожим на ученого козла.

— Вполне, Уолл, — изрек он.

— Разумеется, вы, ученые, привыкли все измерять скоростью света, не так ли, Джин? — обратился Меллорз к девушке.

— Бывает, — неопределенно ответила Джин.

Если Аллан Копрайт был похож на козла, то в Джин Лонгхерст было что-то от лошади или от наездницы, что порой одно и то же.

— Бросьте ваши секреты, Джин, — разошелся Меллорз. — Мы знаем, чем вы занимаетесь на вашей станции. Я слышал, вы исследуете время. А это значит, пробуете перемещаться во времени, не так ли?

Он ехидно усмехнулся, однако пристальный взгляд, брошенный им на Копрайта, говорил о том, что Меллорз отнюдь не шутит.

Копрайт вздохнул. В его голове от свежего морского ветерка прояснилось. Хмель постепенно проходил.

— Это не совсем так. Хотя фактор времени имеет значение…

— «Машина времени», — мечтательно пробормотал Меллорз. — А знаете, у меня родилась идея…

— Забудьте о ней, Уолл, — решительно прервал его Копрайт и иронично улыбнулся. Его забавляли неуклюжие попытки Меллорза выведать что-либо о станции. — Перемещение во времени невозможно. Вы не хуже меня знаете, почему. Слишком велика угроза парадоксов, непредвиденных эффектов. Вы встречали когда-нибудь пришельцев из будущего? Будьте реалистом, Меллорз. Будущее еще не наступило, а с прошлым покончено. Перемещений во времени не бывает.

— Чтобы попасть в будущее на пару деньков, понадобится небось уйма денег, — как бы про себя заметил Меллорз, глядя куда-то вдаль, и в глазах его появилось что-то хищное. — Подумать только, как все можно было бы спланировать…

— Вы и так неплохо устроились, мистер Меллорз, — смеясь заметила Джин, делая попытку освободиться от руки Меллорза, отыскивавшей ее талию. Наконец девушке это удалось. Она быстро отошла и, облокотившись на перила, устремила взгляд на берег.

Мы шли мимо так называемой Бухты Морских Звезд — небольшого узкого залива, уходящего в расселину скал, через которую, как через ворота, открывался вид на равнину. Вдали мы видели поля, луга, заросли папоротника и утесника. За ними темнела далекая полоска леса. Берег бухты полого спускался к воде, и на заднем его плане в небольшой лощинке росли два высоких дерева с густой кроной.

Над бухтой, где небо в предвечерней дымке казалось бледно-голубым, медленно плыли легкие облачка. Однако на горизонте край неба затянула грозовая туча. Она дойдет сюда лишь через несколько часов. Меллорз вытащил из кармана портативный визор, чтобы прослушать сводку биржевых новостей. Даже во время морской прогулки, в этот таинственный предвечерний час, когда тишину нарушают лишь жалобные стоны чаек, устраивающихся на ночь в своих гнездах, он не забывал о делах. Он был дельцом до мозга костей. В этом, пожалуй, и заключался секрет его успехов, хотя мне трудно было это понять. Меллорз на время полностью сосредоточился на голубом экранчике и колонках мелькающих цифр. Наконец, вполне удовлетворенный, он выключил телевизор и снова сунул его в карман. Видимо, благополучию его империи ничто не угрожало.

— Посмотри вон туда, — сказал он, обращаясь как бы ко мне, но по привычке включая и всех присутствующих. — Видишь эту маленькую бухту, такую тихую, уединенную. Здесь вряд ли кто бывает. С суши к ней нет дороги, лишь узкая тропа вдоль утесов.

Пока он говорил все это, лицо его приняло мечтательное выражение и стало даже печальным. Передо мной был Меллорз в его новой ипостаси. Меллорз-романтик.

— Мальчишкой я приходил сюда поплавать. Здесь глубоко, вода чистая. Вокруг никаких губительных следов цивилизации. С утесов открывается потрясающий вид… Никто еще пока не посмел что-либо построить здесь. Это общественные земли, и они находятся под охраной. Своего рода заповедник дикой природы, оазис редкой красоты.

Я смотрел на бухту. Джин Лонгхерст стояла рядом. Она сжала перила так сильно, что пальцы ее побелели. Взглянув на Копрайта, я увидел, как он насторожился.

— На днях, — внезапно произнес Меллорз, — я зашел в Городской совет проверить копии моего договора об аренде с Исследовательской станцией… Вы, конечно, знаете, Аллан, что она построена на моей земле; кажется, я уже говорил вам об этом. Так вот, представьте мое Удивление, когда в Совете мне сказали, что ваша станция приобрела какие-то особые права на часть земель за бухтой. Странно, не так ли? Эти земли не принадлежат никому, они общие — ваши, мои, всех нас… Что ты на это скажешь, Джон?

Ему хотелось втянуть меня в дискуссию, но я решил благоразумно промолчать.

— Как выяснилось совсем недавно, станция приобрела исключительное право на часть этой общественной земли. Ваши люди даже вправе обнести ее оградой. Вам об этом известно, Аллан?

Что собрался ответить Меллорзу Аллан Копрайт, мне так и не пришлось узнать, ибо в это мгновение произошло нечто очень странное. Мне даже показалось, что я схожу с ума. Потом, вспоминая, я понял: не только я один был тому свидетелем…

Над бухтой мерно проплыли облака, лишь темная туча осталась висеть на горизонте. Она стала чуть ближе, но над нами все еще сияло безоблачное небо, лишь на западе рдели перистые облака, окрашенные лучами уходящего солнца. Я видел стада, мирно пасущиеся на зеленых склонах, и вертикальный столбик дыма над крышей одинокого фермерского дома.

Однако в Бухте Морских Звезд мокрый ураганный ветер трепал и гнул кроны двух высоких деревьев, безжалостно срывая с них листву. А кругом царила тишина…

Копрайт невольно вскрикнул и тут же осекся. Они с Джин обменялись долгим взглядом. В глазах девушки появился странный блеск, губы полуоткрылись от волнения. Меллорз недоуменно хмурился. Пабло казался растерянным и испуганным. Потом, как по команде, мы вновь обратили внимание на деревья, которые трясла и раскачивала чья-то невидимая гигантская рука.

Глава 2

Пока мы входили в узкий рукав, соединявший гавань Фалькомба с морем, совсем стемнело.

Когда суда стоят на приколе, шумная гавань кажется пустынной. Мы миновали шеренгу яхт Пабло, пришвартованных у причала отеля. Был час отлива, и между нами и берегом сверкала коричневая полоса обнажившегося прибрежного ила. В поисках последней добычи низко летали чайки. Дик включил двигатель на полную мощность; яхта как бы перескочила через полосу ила и замерла у стенки причала. Дик выключил мотор и сбросил в воду передний якорь. Пабло, стоявший рядом со мной, спустил якорь с кормы. К полуночи, когда начнется прилив, под килем будет десять футов воды.

Мне кажется, мы были немного пьяны и потому не сразу выбрались по замусоренному всяким портовым хламом причалу на главную улицу Фалькомба. В это время года по вечерам улицы городка пустынны. Лишь в нескольких магазинах призывно светились витрины, в темных провалах дверей сидели кошки.

Главная улица шла в гору мимо отеля «Уотерменс-Армс» и кончалась у отеля «Фалькомб», самого большого в городе.

Мы с Меллорзом отстали. Он вдруг потянул меня за рукав.

— Послушай, Джон, — доверительно сказал он, — мне кажется, стоит наведаться в Бухту Морских Звезд. Как ты смотришь на то, чтобы завтра прогуляться вдоль утесов, а?

Впереди шли Аллан и Джин, занятые разговором с Дориндой и Пабло. Дик намного опередил нас. Когда мы проходили мимо открытых дверей «Уотерменс-Армс», до нас донеслись смех и шум голосов.

— С какой целью? — подумав, спросил я.

— Разве всегда должна быть цель? Просто меня интересует эта бухта. Не преувеличу, если скажу, что я довольно влиятельная персона в городе. Ты согласен? Если это так, то я несу определенную ответственность перед жителями.

— Неужели?

— Мне не нравится, что всякие чиновники запросто распоряжаются народным добром. А ведь это только начало. Олбрайт жаловался, что у него на ферме эпидемия так и косит грызунов. Дохлые кролики и запах мертвечины — не очень удачная приманка для туристов. Я не удивлюсь, если в этом повинна станция.

Это было уж слишком.

— Брось, Уолл, — не выдержал я. — Олбрайт сам мог занести какую угодно инфекцию. Это на него похоже.

Мы уже вошли в широкие массивные двери отеля. Швейцар Картер почтительно раскланялся перед хозяином и его супругой. Они благосклонно и несколько шумно ответили. Я лишь окинул Картера холодным взглядом. Я считал, что он пройдоха и замешан в хищениях продуктов из ресторанной кухни — в последнее время то и дело обнаруживались недостачи. В обязанности Картера входило проверять, чтобы персонал ничего не воровал. Но, вполне возможно, краденое выносится с заднего хода и переправляется на лодках.

Когда мы все направились к бару, Меллорз снова дернул меня за рукав.

— Прогуляйся туда завтра, Джон. Посмотри, что и как. Это личная просьба.

* * *

Я смог спуститься в коктейль-холл лишь после обеда. Все были там и потягивали кофе с коньяком. Пододвинув стул, я сел за столик. Однако подвыпившее общество не заметило моего появления. Аллан и Джин о чем-то перешептывались, супруги Меллорз вступили в обычную перебранку — это уже вошло у них в привычку, где бы они ни находились. Дик и Пабло, конечно, говорили о яхтах.

Я придвинул к себе кофейник и хотел было заговорить с Алланом и Джин, как вдруг произнесенная Копрайтом фраза остановила меня.

— Говорю тебе, мне не удалось побеседовать с Сюзанной, — шепнул он Джин.

Смущенный тем, что вынужден подслушивать, я, однако, не окликнул их. Меня остановило странно сосредоточенное выражение лица девушки.

— И поэтому мы с тобой не знаем, что же все-таки происходит, не так ли? — тоже понизив голос, спросила она. — Иногда я опасаюсь, знает ли сам Страттон. Помнишь деревья вчера?.. Они оказались в эпицентре…

Я сгорал от любопытства и ждал, что они скажут дальше, но помешал подошедший Меллорз. Нагнувшись к Джин, он бесцеремонно обнял ее.

— О чем здесь шепчется наша парочка? Ведь у нас вечеринка, не так ли?

Пока Меллорз балагурил, ко мне подсел Пабло.

— Можно тебя на пару слов, Джон? — отрывисто спросил он.

— Можно, говори.

Он оглянулся.

— Не здесь. Давай выйдем.

— Хорошо.

Я поднялся, и, извинившись, мы вышли.

В мужском туалете у рукомойника, слегка нетвердо держась на ногах, Пабло схватил меня за руку и понизив голос, хрипло бросил:

— Послушайся моего совета, Джон.

Меня всегда настораживало такое начало разговора. За всю свою жизнь, насколько помню, я не получил ни одного дельного совета. Обычно это были банальные глупости.

— Валяй, — тем не менее покорно согласился я.

— Будь осторожен с этим ублюдком Меллорзом.

— Я всегда с ним начеку, — уверенно кивнул я, хотя под ложечкой засосало.

— Он ведет с тобой нечестную игру, да и со мной тоже.

Взор Пабло был устремлен на ту часть окна, где разбитое матовое стекло было заменено обычным прозрачным.

Всякий раз, когда в отель наведывались инспектора, мне неизменно за это попадало. Можно подумать, что этот маленький четырехугольник стекла в мужском туалете способен привлечь взоры всех извращенцев в округе, которые обязательно будут слетаться сюда, словно бабочки на свет. Напрасно я доказывал, что, заглянув внутрь, они забудут о своих дурных привычках, ибо будут потрясены белоснежным кафелем стен, новыми сверкающими кранами, отлично спускающейся водой, хорошей вентиляцией и приятным запахом дезодоранта. Но мои аргументы лишь раздражали придирчивых инспекторов и усиливали их подозрения.

Я невольно поглядел сквозь прозрачный квадратик стекла на площадку для мусорных контейнеров. За ней виднелась лужайка, освещенная фонарями, где сиротливо стояли пустые столики и валялись опрокинутые стулья. Мысленно я наметил себе: завтра же распорядиться, чтобы навели здесь порядок. Затем мой взор остановился на яхтах Пабло у причала, и недоброе предчувствие охватило меня.

— Почему ты думаешь, что он водит нас за нос? — удивился я.

— Разве он подписал хотя бы один документ за это время? Нет, этот мошенник и не подумал сделать ничего подобного. Я давно мог бы с выгодой продать все свои яхты, ты это знаешь. У меня не было отбоя от заказчиков. Но ты подбил меня на сделку с Меллорзом, и я всем отказал. Наплел всякой ерунды о том, что яхты будут готовы месяцев через шесть — не раньше, и прочее. Я потерял доверие заказчиков — и деньги.

— Но мы же сознательно на это пошли. Я делаю все, чтобы сделка состоялась как можно скорее.

— Я сейчас скажу тебе то, чего ты еще не знаешь. Пабло в упор посмотрел на меня красными от вина и тревоги глазами.

— Меллорз хочет надуть тебя. Знаешь, что он предложил мне за обедом? Заключить сделку напрямую, без твоей помощи. Мы обещали тебе десять процентов комиссионных за посредничество, не так ли? Так вот, он предложил избежать комиссионных, если я соглашусь получить за яхты наличными и забуду о всяких посредниках.

— Что ж, ты сэкономишь свои пять процентов, — медленно процедил я.

— А он свои, — горько усмехнулся Пабло. — Но я на это не пойду, Джон. Мы слишком давно знаем друг друга. Для меня уговор дороже денег. Ты должен получить комиссионные, или никакой продажи яхт не будет. Согласен?

Что я мог ответить? Ярость распирала меня, но, видя, в каком состоянии Меллорз, я понял, что бесполезно пытаться говорить с ним сейчас на эту тему. Он даже не поймет, о чем я веду речь, или сделает вид, что не понимает.

Меллорз окинул меня отсутствующим взглядом и снова занялся Джин.

— Выпейте еще, — предложил он ей. — И ты тоже, Аллан. Эй, официант! — Громкий окрик заставил всех повернуться в его сторону.

— Я принесу напитки, — предложил я, заметив, что официант занят. — Что вы будете пить?

— Вот что значит отличный управляющий, Джин, — обратился к девушке довольный Меллорз. — Способный малый, его ждет большое будущее. В новом сезоне я собираюсь взять его в партнеры в одно небольшое дельце с яхтами. Не так ли, Джон?

Я пробормотал что-то невразумительное, испытывая к нему жуткую ненависть. Как только представилась возможность, я извинился и покинул коктейль-холл. Отдав распоряжение швейцару и портье закрыть отель ровно в полночь, я взял пальто и покинул «Фалькомб».

* * *

В два часа ночи меня разбудил странный, непривычный для уха шум. Яхту сильно качало, хотя она была надежно пришвартована и находилась в закрытой гавани. Я решил, что надвигающаяся гроза добралась до нас.

Неискушенным людям ночевка на борту такого небольшого суденышка, как прогулочная яхта, возможно, представляется чем-то романтичным. Кружка пива на палубе в спокойный вечерок, огни гавани, блики света на воде, уютная каюта, стаканчик виски и сигарета перед сном.

На самом деле все далеко не так, даже если вечер выдается спокойным и можно вовремя лечь спать. Именно в ночные часы, когда ты менее всего готов к этому, тебя может застать врасплох непредвиденное. Ты вдруг слышишь непривычный шум, грохот и скрежет металла о металл.

Вскакиваешь и больно ударяешься головой о верхнюю койку. Пытаешься что-то разглядеть в крошечный иллюминатор, но там сплошная темень! Два часа назад ты видел пришвартованный рядом траулер, рыбачьи лодки и красно-голубую громаду спасательного судна с фонарем на корме, а теперь — только ночь и свинцово-тяжелую воду, бьющуюся о борт. Ветер гонит по небу тучи, в которых то и дело прячется луна.

Оказывается, отлив унес твою яхту в открытое море. Когда твои глаза свыкаются с темнотой, ты видишь вдалеке громаду берега, где волны с шумом разбиваются о прибрежные камни, и понимаешь, что рано или поздно о них разобьется и твое утлое суденышко. Берег все ближе, и катастрофа неотвратима.

Снова послышался шум и глухие удары о корпус яхты. Какое-то время я продолжал лежать, соображая, что делать, и прислушиваясь к вою ветра и стуку проливного дождя. Попытка уснуть не удалась. Удары раздавались прямо над ухом.

Я все же встал, раскурил сигарету, отхлебнул из фляги глоток виски и, натянув клеенчатую робу, вышел на палубу; ливень был столь сильным, что заставил меня согнуться вдвое и ухватиться за поручни.

Я перегнулся через борт, пытаясь разглядеть, что бьется о корпус яхты. В воде мне удалось различить большой цилиндрический предмет. Судя по его размерам и силе, с которой он ударялся о борт, он мог серьезно повредить обшивку и наделать немалых бед. Я вернулся в каюту и взял фонарь. С его помощью я наконец разглядел, что это такое. Это оказался всего-навсего кусок бакена, занесенный в гавань прибоем. С помощью каната и лебедки я высвободил обломок, зажатый между кормой яхты и причалом, и вскоре волны, подхватив, понесли его к берегу.

Я хотел было вернуться в каюту, как вдруг по правому борту, где до этого ничего не было, возник силуэт судна. Я включил прожектор, но стена дождя не позволяла что-либо рассмотреть. Пройдя по узкой боковой палубе на нос, я напряженно вглядывался в темноту. Вскоре сомнения исчезли — это была одна из яхт Пабло.

Не раздумывая, я сбежал по трапу на причал, бросился к отелю и через несколько минут уже стучал в дверь номера Пабло.

Хмурый и взлохмаченный, он открыл дверь.

— Ты знаешь, который час?

Когда я объяснил ему, что случилось, сон мгновенно слетел с него, и Пабло бросился к окну. Огни на лужайке не горели, и причала с яхтами не было видно.

— Нам нужен катер, — сказал я. — Но не быстроходный на воздушной подушке, а судно с большой маневренностью и широким килем.

— У Меллорза есть такой! — сразу вспомнил Пабло.

Этот небольшой рыболовный катер с мощным мотором Меллорз держал у своего личного причала рядом с отелем.

Мы долго стучали в дверь номера Меллорза, пока наконец не услышали недовольное ворчание. Дверь открыла Доринда. Напуганная, без косметики, кутая свое тощее тело в слишком просторный халат, она казалась моложе и еще невзрачней.

— Что случилось? — спросила она, глядя то на меня, то на Пабло.

Объяснив, я попросил у нее ключи от катера. Лишь тогда из комнаты донесся недовольный голос Меллорза:

— Это ты, Мэйн? Что тебе нужно?

Я протиснулся в дверь мимо Доринды, за мной вошел Пабло.

Меллорз лежал в постели. Вид у него был ужасный — багровое лицо опухло, в открытом вороте пижамы виднелась розовая в веснушках грудь, поросшая седыми волосами. Мой рассказ моментально отрезвил его: Меллорз тут же начал натягивать пиджак и брюки прямо поверх пижамы.

— Едем, — решительно заявил он. — Чего мы здесь торчим?

Он сунул босые ноги в башмаки и двинулся к двери. По-прежнему лил дождь. Пабло внезапно остановился.

— Господи! — со страхом воскликнул он. — Посмотри туда, Джон.

Он указал в сторону причала, но из-за завесы дождя я ничего не увидел. Наконец я различил полосу воды и светящиеся буйки на ней. Яхт не было.

Из груди Пабло вырвался глухой стон.

— Это невозможно! Этого не может быть! — повторял он в отчаянии, пока Меллорз заводил мотор. — Разве такое может случиться, Джон?

Катер тронулся. Пабло стоял на носу, мучительно вглядываясь в темноту.

Меллорз включил прожектор, и яркий луч осветил берег, мокрые деревья и рыбачьи лодки, пляшущие на воде. Меллорз дал полный ход.

— Наше счастье, что ветер в эту сторону. — Его голос тонул в реве мотора. — А то унесло бы их в море и разбило о скалы.

— В гавани тоже достаточно камней, — пробормотал Пабло; лицо его внезапно постарело. Он покинул нос и укрылся вместе с нами в рубке.

Пабло нервно курил, пряча сигарету от ветра в ладонях.

— Ветер может отнести их на отмель.

— Едва ли, — ответил я, обдумывая, однако, такую возможность. Ветер был южный, дул с моря. Начинался прибой, и вскоре в гавани поднимется вода! Сначала она достигнет узкого рукава, ведущего в залив Фалькомба, а затем, поднявшись в гавани, разольется на целую милю, достигнув устья реки и ее притоков. Возможно, яхты отнесет дальше по реке, где мягкий грунт и нет камней.

Я повернулся к Меллорзу.

— Берите правее и вперед по руслу реки. Забудьте о гавани. Вода, видимо, дошла уже до самого Бонитона.

Это был маленький городок в устье, куда стекались все ручьи с окрестных болот, что делало эту часть реки вполне судоходной.

Мы шли вверх по течению, в спину нам дул ветер, хлестал дождь. Время от времени Меллорз давал полный ход; тогда катер дрожал, подскакивая на волне, и винт его касался лишь поверхности воды. Дорогу нам указывал луч прожектора, освещая неспокойный залив, деревья и рыбачьи лодки у берега.

— Вот она! — обрадованно воскликнул Пабло, увидев знакомый белый силуэт.

Меллорз сбавил обороты и, описав большой круг, приблизился к яхте. Было похоже, что она зацепилась за якорную цепь высившегося рядом тяжелого буксира. Волны опасно сблизили оба судна, и острый нос буксира мог вот-вот врезаться в яхту и расколоть ее надвое.

Я растерялся.

— Давай, Джон, — распорядился Меллорз, подводя катер поближе.

Я изловчился и прыгнул на борт яхты. Нос буксира, как нож гильотины, угрожающе навис надо мной. Я поймал канат, брошенный мне Пабло, и закрепил его на яхте. Взревел мотор катера, яхта накренилась, раздался треск, скрежет металла, и она высвободилась из плена якорной цепи.

Когда мы возвращались, я стоял в рубке яхты за рулем и даже попытался завести мотор, но вовремя вспомнил, что Пабло на всякий случай слил топливо на всех яхтах, кроме той, где обитал я. Предвидел ли он, что кому-то взбредет в голову пустить все яхты по воле волн — а ведь без злого умысла здесь не обошлось!

Понадобился целый час, чтобы отбуксировать на место первую найденную яхту. Пабло предложил Меллорзу вернуться в отель, но тот наотрез отказался.

Нам удалось собрать и привести к причалу все найденные яхты. Судя по внешнему виду, они не были серьезно повреждены. Мы тут же ставили их на якорь там, где обнаружили, или неподалеку, решив вернуться за ними, как только рассветет. Часов в шесть, когда на востоке занялась заря, мы наконец пришвартовали катер у причала отеля.

На лужайке нас ждали двое служащих и несколько зевак, поднявшихся слишком рано и учуявших что-то интересное. Я сразу же хотел уйти и лечь спать, но тщеславный Меллорз возжелал покрасоваться. Чувство благодарности заставило нас остаться и отвечать на дурацкие вопросы любопытных.

Лишь в семь утра я вернулся на свою яхту, приготовил яичницу с беконом и кофе, выкурил сигарету и лег спать. Тело ныло, я чувствовал себя усталым и опустошенным. «Черт с ним, с этим отелем, обойдутся сегодня без меня», — подумал я, засыпая.

Глава 3

Под вечер я уже был на утесах и поднимался по узкой тропе, вьющейся меж летних домиков, пустующих в это время года. Их яркая штукатурка потускнела под дождями, и они выглядели неуютными и заброшенными. Осенний ветер пригнал опавшую листву к дверям, и она лежала на крыльце мокрым ковром. Внизу простирался залив. Лишенный в межсезонье ярких прогулочных яхт, он казался свинцово-серым и скучным. Море после вчерашнего шторма успокоилось. Я увидел катер Меллорза, идущий вверх по устью, чтобы отбуксировать очередную яхту.

Запыхавшись от крутого подъема, я остановился передохнуть и обвел взглядом долину и маленький поселок. До захода солнца оставалось еще часа два, но на Исследовательской станции уже зажглись огни. Ее безобразное бетонное здание плохо вписывалось в мирный сельский пейзаж. Грубые гладкие стены из серых плит резко контрастировали с древней каменной кладкой коттеджей и лентами живой изгороди. В лощинах уже клубился туман.

Отдохнув, я продолжил свой путь по узкой тропе, сквозь заросли кустарника и мелкорослых деревьев к продуваемой всеми ветрами вершине. Вдали, на глади залива застыло каботажное судно.

Вскоре я достиг наивысшей точки утесов, отмеченной гранитным столбом с медной пластиной, на которой были изображены схема местности и компас.

Отсюда каменистая тропа круто спускалась вниз и огибала Бухту Морских Звезд. Рассказывали, что здесь сто лет назад разбился о прибрежные камни быстроходный парусник. Его остов, обросший ракушками и водорослями, теперь можно увидеть на дне бухты в часы отлива.

Там, где тропа подходила совсем близко к берегу, виднелись другие следы прошлого. Это были остатки каменного фундамента — жилище, должно быть, соорудил отшельник. Спустившись ниже, я увидел торчавшую печную трубу, похожую на монумент.

На обломке камня, подстелив под себя кусок зеленого пластика и прислонившись к трубе спиной, сидела девушка. Она была в спортивных брюках и желтой куртке. Ее неподвижный, как у слепой, взгляд был устремлен на меня. Она была красива, золотистые волосы, падавшие почти до плеч, обрамляли овальное, тронутое легким загаром лицо. Мне показалось, что я ее уже где-то видел. Поэтому я довольно смело приблизился и, поздоровавшись, хотел было пройти мимо.

— Постойте, — вдруг остановила она меня.

— Да, я вас слушаю.

Я заметил, что девушка нервничает. В руках у нее была газета, которую она, видимо, недавно изучала, но теперь отложила в сторону. В глазах застыл робкий вопрос, словно она хотела о чем-то меня попросить.

— Мне просто хочется поговорить с вами, — наконец сказала она и покраснела. — Вы не возражаете?

Мы находились в двух милях от Фалькомба и в четырех — от Проспект-Коув. От бухты в их направлении вилась тропа, выходившая на шоссе поблизости от придорожного отеля. За деревьями виднелась его крыша с высокими дымоходными трубами. Не оттуда ли пришла эта девушка? Меллорз как-то упоминал, что до бухты также можно добраться на вездеходе.

— Что ж, с удовольствием, — ответил я и подумал, удобно ли сесть рядом. — Меня зовут Джон, — добавил я, не называя фамилии.

— Я так и думала, — к моему удивлению, улыбнулась девушка. — Джон Мэйн, не так ли? Я вас видела. А меня зовут Сюзанна. Садитесь, пожалуйста.

Я отодвинул лежавшую рядом с ней газету и сел. Мое внимание привлекла фотография — покореженные пролеты рухнувшего моста. На переднем плане — фигура женщины, наблюдавшей за тем, как рабочие разбирают обломки. В ее застывшей позе и трагическом повороте головы чувствовалось отчаяние.

После первых минут неловкости и смущения мы наконец разговорились о всяких пустяках, даже трудно сказать о чем.

Стемнело, повеяло холодком. Как-то само собой получилось, что мы придвинулись ближе друг к другу. Хотя лица наши были так близки, все вдруг показалось мне нереальным — и наш разговор ни о чем, и утесы, окружающие бухту, и наступающий вечер. Все, что было вчера, куда-то исчезло.

Вдруг она сказала:

— Вам, пожалуй, лучше уйти.

Я тут же вскочил, растерянно посмотрев на нее.

— Если захотите, мы завтра снова можем встретиться здесь, — предложила Сюзанна.

— Буду рад.

Что еще я мог сказать? Чувствуя, что она ждет моего ухода, я повернулся и по той же тропе через утесы вернулся в Фалькомб.

Вопреки своему решению не появляться в отеле, я все же завернул туда. Ресторанная еда мне порядком надоела, и теперь я готовил себе сам. Но в бар я все же заглянул.

Здесь я увидел Меллорза с женой. Он увлеченно рассказывал одному из постояльцев о ночном происшествии с яхтами. В течение минуты я трижды засек его на бессовестном вранье.

Увидев меня, он тут же извинился перед собеседником и подошел ко мне.

— Ты был там?

— Да, — ответил я. — Но не увидел ничего интересного. Никаких запрещающих знаков или заборов. Лишь старые развалины и два дерева, вот и все.

— Ясно, — разочарованно произнес Меллорз. — И все-таки нам надо глядеть в оба. Никто не должен опередить меня.

— Вы видели Пабло? — спросил я.

— С яхтами все в порядке. Они почти не пострадали.

Он так и не сказал мне, где Пабло. «Интересно, почему», — подумал я. Мне не понравилась его хищная улыбка.

— Не хочется, чтобы что-нибудь помешало нашему маленькому дельцу, Джон. Кстати, каким капиталом ты располагаешь? — поинтересовался Меллорз.

Я ушел, испытывая крайне неприятное чувство. Он отлично знал, что денег у меня нет. Не начал ли он понемногу избавляться от меня, как предсказывал это Пабло?

* * *

В девять утра я решил пройтись по магазинам и пополнить свои домашние запасы. Я не хотел, чтобы Меллорз думал, будто я живу за счет кухни отеля. Стоял один из тех редких осенних деньков, когда светило солнце и было тепло. Поэтому жители городка особенно весело приветствовали друг друга на узких улочках, где их голосам вторило эхо. Громко кричали чайки, низко кружа над причалом. Я купил утренний выпуск газеты и направился в супермаркет.

В межсезонье здесь продавщиц всегда меньше, но девушки неизменно веселы и любезны, и потому почти все они показались мне хорошенькими. Настроение улучшилось. Я сделал покупки, на минуту задержался у прилавка, где продавали сыры, чтобы перекинуться словечком с продавщицей по имени Эсме, как вдруг сквозь стекло витрины увидел быстро идущую по улице Сюзанну.

Оплатив покупки, я поспешил покинуть магазин, но на улице Сюзанны уже не было. Я шел, заглядывая сквозь витрины во все магазины, но безуспешно. Потеряв надежду, разочарованный, я забрел в бар отеля «Фалькомб» выпить кофе. Ни Пабло, ни Меллорза там не оказалось.

Большое окно бара выходило на лужайку и причал. Я сел за свободный столик.

Глядя в широкое окно бара и попивая кофе, я сначала увидел Пабло, чинившего яхту, а затем причаливший к берегу легкий катер. С него сошел мужчина и, протянув руку, помог спуститься девушке. Мужчина сразу же вызвал у меня антипатию, возможно потому, что был темноволос, смугл, красив и похож на сутенера. Но девушка… Это была Сюзанна. Я быстро покинул бар и пересек лужайку, чтобы выйти наперерез этой паре. Они шли, о чем-то доверительно беседуя.

— Здравствуйте, Сюзанна, — поздоровался я.

Она, услышав свое имя, посмотрела на меня, не узнавая, и снова продолжила разговор со своим спутником. Они прошли мимо. Мужчина лишь мельком бросил на меня равнодушный взгляд. Я же стоял и глядел им вслед, чувствуя себя полным идиотом.

Подойдя к стоянке, мужчина открыл перед девушкой дверцу припаркованного там большого вездехода.

Я вдруг понял, что, как сомнамбула, следую за ними. Вездеход на воздушной подушке поднялся над мостовой. На его кузове было написано большими буквами:

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ СТАНЦИЯ. ФАЛЬКОМБ

Сверхсекретная станция, вот оно что. Похоже, мне не положено знать Сюзанну. Теперь меня интересовало лишь одно — придет ли она сегодня в бухту, как мы договорились?

* * *

Она была там. На сей раз я добрался не по утесам, а со стороны шоссе, заставив вездеход преодолеть все превратности езды по узкой заросшей тропе. Я сделал это умышленно, чтобы проверить, можно ли попасть в бухту таким путем. А еще я лелеял надежду, что обратно мы поедем вместе.

На сей раз девушка сидела под деревом, прислонившись спиной к его мощному стволу. Пока я искал место, где поставить вездеход, и выбирался из него, мне показалось, что Сюзанна умышленно делает вид, что не замечает меня. Но как только я направился к ней, она подняла глаза, приветственно помахала рукой и улыбнулась своей обаятельной улыбкой. Не смущаясь более, я сел рядом.

— Надеюсь, сегодня я не поставил вас в затруднительное положение? — Я знал, что персонал станции живет замкнуто, и любые контакты с внешним миром не поощряются. — Оказывается, вы работаете на станции. Утром я хотел было пригласить вас на чашечку кофе. Если бы, конечно, вам удалось избавиться от вашего дружка.

Она смотрела на меня со странным недоумением, словно не понимая, о чем идет речь. Это меня смутило, и, нервничая, я почти промямлил последние слова.

— Это был Билл Страттон, — наконец ответила она. — Директор станции, — а затем, помедлив, добавила: — Он хочет жениться на мне. На твоем месте я бы держалась от него подальше, — внезапно перейдя на «ты», произнесла она серьезно. — Как ты узнал, что я работаю на станции?

— Прочитал на вашем вездеходе. Там это написано большими буквами.

Сюзанна улыбнулась.

— О да, конечно. Смешно помещать рекламу на кузове вездехода. Сверхсекретность всегда полна подобных несуразиц.

— А что ты там делаешь? — спросил я, осмелев.

— Ты же знаешь, Джон, что я не могу тебе этого сказать… Лучше расскажи, чем ты сам занимаешься.

— Брожу по утесам, ищу красивых девушек.

— А в свободное от этого занятия время?

— Еще я кое-как управляю отелем «Фалькомб» и пишу статейки в журналы местных яхт-клубов…

С моря надвигалась большая низкая туча. Порыв влажного ветра обдал нас холодом, сразу же разрушив очарование теплого вечера. Сюзанна поежилась, и я обнял ее. Придвинувшись ближе, она прижалась ко мне. Какие-то секунды мы молчали, а потом вдруг, чтобы прогнать смущение, наперебой торопливо заговорили.

Мы говорили о Фалькомбе и о том, как преуспевает этот городок по сравнению со своими собратьями на востоке страны, обсуждали планы сооружения водохранилища и постройку нового завода. Не обошли вниманием успехи в малом судостроении, поговорили и о том, как это способствует росту туризма в Фалькомбе. Я упомянул о Меллорзе и его затее с прогулочными яхтами. Какое-то время мы вполне довольствовались этой совершенно бессмысленной болтовней.

Мы говорили обо всем, кроме станции и любви. «Интересно, всегда ли так будет?» — подумал я, а потом удивился, что это меня беспокоит. Почему?

Я переменил позу и вдруг, поддавшись внезапному порыву, легонько поцеловал Сюзанну в лоб и тут же вскочил.

— Мы промокнем! — воскликнул я, чтобы скрыть смущение. Сюзанна не пошевелилась.

— Я в порядке, — наконец сказала она. — А вот тебе пора уходить.

— У меня машина. Я подвезу тебя. Она покачала головой.

— За мной приедут. Спасибо, Джон.

Она явно ждала, когда я уйду. Я видел это по ее глазам. От дождя ее светлые волосы потемнели и прилипли к лицу.

— Не глупи, — возразил я. — Тогда давай укроемся в моей машине и переждем дождь.

— Я предпочитаю остаться здесь. — Сюзанна больше не улыбалась.

В растерянности я оглянулся вокруг, соображая, что делать дальше, как вдруг увидел на тропинке какую-то фигуру. Это была девушка в прозрачном дождевике. Она шла несколько неуверенно, останавливаясь и поглядывая на небо.

— Что это с ней? — недоумевающе спросил я. Сюзанна тоже смотрела на девушку, и я заметил, как изменилось ее лицо — это было узнавание и страх.

— Уходи, Джон, — настойчиво повторила она.

Я схватил ее за руку и, сильно дернув, заставил встать.

— Ты ведешь себя глупо, черт побери! Мы уже и так промокли до нитки. Пойдем в машину.

Не выпуская ее руки, я потащил Сюзанну за собой.

Девушка на тропе молча смотрела на нас и вдруг побежала навстречу.

Мне показалось, что я знаю ее, но разум отказывался верить тому, что видели глаза. Сюзанна отчаянно сопротивлялась и пыталась вырвать руку, но я продолжал тащить ее к машине.

Дождь хлестал нам в спину, словно подгонял, ему помогал ветер, с силой дующий через врата расселины в скалах и осыпающий нас листьями, которые безжалостно срывал с двух огромных деревьев. Я отпустил руку Сюзанны и, оставив ее на секунду, побежал к машине.

Но небо вдруг прояснилось, на западе зарозовела полоса заката, тучи исчезли, и сухая трава зашелестела под моими ногами.

Неподалеку от вездехода ко мне спиной стояла девушка в дождевике. Казалось, мы с Сюзанной больше не интересовали ее. Она смотрела в сторону города. Я взглянул на нее повнимательнее, и холодная дрожь пробежала по моей спине.

Я обернулся к Сюзанне: никого! Ветерок шевелил листья деревьев, у кромки воды мирно лежали развалины коттеджа, словно останки древнего ископаемого. Вечер был тихий, и на траве — никаких следов дождя.

И никаких следов моей Сюзанны.

Я вернулся к машине и, сев на сиденье, просидел несколько минут неподвижно.

Наконец я включил зажигание. Но прежде чем покинуть бухту, я, повинуясь импульсу, открыл дверцу и пригласил девушку в дождевике:

— Садитесь. Я вас подвезу.

Ничего не ответив, эта странная молчаливая особа села рядом. Своими замедленными движениями она напоминала сомнамбулу, но сейчас, кажется, понемногу отходила. В ее глазах, глазах Сюзанны, стояли страх и недоумение.

Шелковистые волосы оставались совершенно сухими. Значит, там, откуда она появилась, дождя не было. У нее были такие же пухлые губы, как у Сюзанны, но они не улыбались.

— У вас, наверное, шок. Но это пройдет, — успокоил я девушку. Она доверчиво посмотрела на меня.

— Со мной такого не случалось. Простите. Я никогда ничего подобного не делала. Не понимаю, как могло… — Она посмотрела на меня.

— А я вас знаю. Вы поздоровались со мной утром на пристани. Я была там с Биллом Страттоном. Вездеход вильнул в сторону.

— Да, это так, Сюзанна, — подтвердил я, овладев собой.

— Вы знаете мое имя? — удивилась девушка. — Простите, — извинилась она еще раз. — Вы, наверное, считаете меня невоспитанной. Я просто не узнала вас. Где мы встречались? В городе, не так ли?

Хотя отель у шоссе на зимний сезон обычно закрывается, бар там всегда работает. Я открыл дверь и ввел Сюзанну в зал. Она не сопротивлялась. По ее виду я понял, что глоток спиртного ей не помешает, впрочем, как и мне. Я принес ей двойную порцию виски и после некоторых колебаний заказал себе то же самое. Мне это было просто необходимо. Мы сидели в углу пустого зала, подальше от тяжелого тусклого взгляда бармена.

— Мы прежде никогда не встречались, — объяснил я. — Утром я принял вас за ту девушку, с которой вы видели меня в бухте. Ее тоже звали Сюзанной.

— Какой девушкой? — удивилась моя спутница. — Когда я пришла туда… под деревом стояли только вы.

Увидев, что мой стакан уже пуст, я заказал еще порцию виски. Я понял, что моя Сюзанна исчезла, должно быть, навсегда. Но зато со мной другая Сюзанна. Есть ли между ними разница? Я посмотрел на девушку. Она сняла свой дождевик. А я гадал, что следует считать любовью с первого взгляда.

— Вот мы сидим в баре, — отрывисто сказал я, — и не знаем, о чем говорить друг с другом, черт побери. Случилось нечто странное, но каждый из нас по своей причине не желает говорить об этом. Вы читаете газеты?

Наконец она улыбнулась.

— Все читают газеты.

— Вчера я был немало удивлен, увидев на первой полосе снимок рухнувшего моста.

Она посмотрела на меня с легким удивлением.

— Да, я видела его сегодня утром по визору. Что в этом удивительного?

— Это случилось сегодня утром.

Бармен принес виски. Я взял в руки стакан.

— К чему вы клоните? — вдруг спросила она настороженно.

— А к тому. Чем вы там занимаетесь, на этой вашей станции?

— Откуда вам известно, что я там работаю?

— Надпись на вездеходе.

— А, это. — Она снова улыбнулась. — Иногда меня удивляет жажда все засекречивать. Из-за этого столько несуразностей.

О Сюзанна, Сюзанна!

— Ты очень красива, — сказал я, переходя на «ты».

— А ты не теряешь времени, — подхватила разговор она. — Как тебя зовут?

Я назвал свое имя, рассказал о моей работе у Меллорза, и мы снова заказали виски. Я убеждал девушку, что ее потеря памяти объясняется усталостью. Она слишком много работает и должна давать себе отдых, встречаться с людьми, такими, например, как я. Временная потеря памяти — тревожный сигнал.

Однако Сюзанна ни словом не обмолвилась о своей работе на станции, а когда я предложил завтра снова встретиться, то отказалась, но, как мне показалось, не без сожаления.

Мы вернулись в поселок, и я высадил ее у Исследовательской станции. Как я понял, завтра ей предстояло сделать доклад. Даже мне нетрудно было догадаться, о чем. Шок прошел, и она во всем уже разобралась. Сюзанна — очень умная девушка.

В голове все время вертелась невольно подслушанная мною фраза, которую Джин сказала Аллану Копрайту в коктейль-холле отеля «Фалькомб».

Глава 4

Лежа на койке, я размышлял. Впервые за много недель я проснулся без головной боли от выпитого накануне и без неприятного чувства тревоги за дела в отеле, повисший в воздухе контракт на аренду яхт и мои непростые отношения с Меллорзом. Я ни о чем не беспокоился, ибо думал о любви.

Я размышлял о том, как могло случиться, что я вдруг после такого короткого знакомства могу сказать девушке, что люблю ее. Почему, черт побери, я так решил? Что все это значит?

Я подумал, что все дело, должно быть, в глазах. Взглянув на нее, я сразу увидел, что она красива. Ну, пожалуй, это заметил бы каждый. Однако я-то видел лишь ее одну. Все остальное как бы не существовало. То же произошло и с моими мыслями. Я думал только о Сюзанне.

Когда наши взгляды встречались, со мной начинало твориться что-то невообразимое, да и с ней, мне кажется, тоже. Почему? Что такое глаза? Это всего лишь оптический инструмент, столь же древний, как сам человек, и функция его определенна. Возможно ли, глядя в глаза человеку, проникнуть в его душу? И все же, когда голубые глаза Сюзанны встречались с моими, между нами происходило нечто таинственное и неизъяснимое. Тогда моя душа вырывалась на свободу…

Я встал и приготовил кофе. Затем умылся, побрился, оделся и успел прогнать непрошеного гостя — мальчишку с удочкой, присвоившего себе право в мое отсутствие ловить рыбу с палубы моей яхты, пачкая все вокруг дурно пахнущей наживкой. Я запер каюту на ключ и сошел на берег.

В отеле заканчивали завтракать, и, кажется, пока все было нормально. Супруги Меллорз еще не появлялись, и я даже подумал, что они решили вернуться в свой дом на другом конце города. Меллорзы вели странный кочевой образ жизни, живя то дома, то в отеле «Фалькомб» или же в одном из трех других отелей, бывших форпостами империи Меллорза в разных концах города.

Я увидел, что по лестнице спускается Меллорз, а за ним — его супруга. Войдя в зал ресторана, он гневно огляделся вокруг. Я поспешил спрятаться за колонну и выразительным жестом указал зазевавшемуся официанту на разгневанного хозяина. Официант, вздрогнув, как от удара электрическим током, бросился обслуживать Меллорза. Он провел его к столику у окна и раскрыл перед ним меню. Слава Богу, утренний скандал на сей раз удалось предотвратить.

Заглянув в бар, я обнаружил там Пабло и Дика. Они сидели за столиком у окна, курили и просматривали какие-то бумаги. Заметив меня, Пабло пригласил составить им компанию.

— Кстати, о комиссионных, — сказал я как бы между прочим. — Если это поможет сделке, я готов ограничиться пятью процентами вместо десяти.

— Глупости, — спокойно возразил Пабло. — Ты получишь сполна, как договорились. Предоставь это мне. У меня такое чувство, Джон, что все будет в порядке. Должно быть. Ведь мы столько труда вложили в этот контракт! Вспомни, как Меллорз вел себя, когда ночью мы разыскивали угнанные прибоем яхты. Он доказал, что суда ему небезраличны.

Мы еще потолковали об условиях контракта, пока Дик не сказал:

— А вот и он.

Меллорз был само радушие. Я редко видел его в таком отличном расположении духа. Он сел за наш столик.

— Ну как? — он улыбнулся поочередно каждому из нас.

Пабло демонстративно зашуршал бумагами, но Меллорз не собирался торопиться. Он подозвал официанта и заказал кофе. Пока его принесли, мы успели обменяться ничего не значащими любезностями.

Выпив кофе, Меллорз закурил и, добродушно улыбаясь, откинулся на спинку стула.

Пабло решил, что момент настал.

— Вот бумаги, Уолл, — он пододвинул их Меллорзу. — Хочешь взглянуть?

— Разумеется, хочу. Еще как!

Он полез в карман за очками, подул на них, затем протер носовым платком и, наконец, вздохнув, водрузил их на нос.

Читая, он продолжал курить сигарету. Несмотря на уверенность Пабло, атмосфера была напряженной. Я удивлялся, что Пабло не чувствует этого. Старик несомненно готовил какую-то каверзу. Я постарался отвлечься и стал глядеть в окно на старые коттеджи у дальнего берега устья. Мои мысли вернулись к Сюзанне. Я гадал, где она и что делает сейчас.

— Это все чушь! — почти весело воскликнул Меллорз, закончив читать бумаги, и этим возгласом вернул меня к действительности.

— Что чушь? — переспросил Пабло, изменившись в лице.

— Твой контракт, — Меллорз постучал очками по документам. Лицо его было почти скорбным. — Ты не включил в контракт весьма существенную часть.

— Какую, Уолл? Это обычная форма…

— И условия, по-твоему, тоже обычные? Ты считаешь это обычной ценой?

— Разумеется, Уолл. Ведь о цене мы уже договорились.

— Разве после этого обстоятельства не изменились? А? Пабло был удивлен и напуган.

— Почему?.. Как?..

Меллорз печально покачал головой.

— Ах, Пабло, Пабло. А еще моряк. Неужели ты ничего не слышал о такой вещи, как вознаграждение за спасательные работы?

Мое сердце похолодело. Глаза Пабло удивленно расширились.

— Вознаграждение? — хрипло повторил он.

Меллорз отбросил притворство.

— Позавчера в сильный шторм по твоей настоятельной просьбе я вывел в море свой катер и в течение нескольких часов занимался тем, что спасал твои яхты, которым грозила неминуемая гибель. Во время спасательных работ мой управляющий мистер Джон Мэйн оказался единственным человеком, который знал, как отбуксировать яхты.

«Старый пройдоха! — мысленно вознегодовал я. — Вот почему он устроил все так, чтобы я, а не Пабло, занимался сцепкой яхт с катером. Он все предусмотрел, словно знал, что яхты сорвутся с якоря…»

— Думаю, все мы были тому свидетелями. Поэтому, согласно современному морскому праву, не говоря о правилах, действующих в гавани Фалькомба, с которыми я хорошо знаком, ты должен мне сумму, составляющую примерно половину стоимости этих десяти яхт. Тебе нечего беспокоиться, Пабло, ведь яхты застрахованы. Страховка покроет все расходы.

Пабло с белым, как мел, лицом смотрел на Меллорза, не веря своим ушам.

— Страховка? Черт побери, вы отлично знаете, что у меня нет страховки. Не вы ли заверили меня, что сами оформите страховку, как только купите яхты? Утверждали, что это будет справедливо, поскольку вы уже пользуетесь судами, да и Джон живет на одном из них?

— А у тебя есть документ, подтверждающий то, что ты говоришь?.. Видишь ли, это деловая сделка, а значит, все соглашения должны быть оформлены письменно. Однако я хочу быть справедливым. Я не стану предъявлять иск официально. Пока. Просто ставлю тебя в известность. Согласен, закон, пожалуй, излишне суров, поэтому я воздерживаюсь от немедленного предъявления иска. При условии, что ты на одну треть снизишь цену на яхты.

— Значит, я должен продать вам яхты по цене ниже их фактической стоимости? А если добавить сюда расходы, которые я уже понес за это время, все ваши проволочки с подписанием контракта и тот факт, что из-за вас я потерял всех клиентов, то получается, что мне остается лишь объявить о своем полном банкротстве?

Меллорз был совершенно спокоен. Более того, на его лице играла торжествующая улыбка.

— Подумай, Пабло. Я тебя не тороплю. Я отодвинул стул и, не сказав ни слова, вышел из бара. Я был вне себя от злости и негодования. Оставшись, я Бог знает, что бы натворил. Набил бы морду негодяю, это уж точно!

Не видя ничего перед собой, я чуть не сбил с ног Доринду Меллорз.

— Выпейте со мной кофе, Джон, — сочувственно глядя на меня, предложила она. — Судя по вашему виду, это вам не помешает.

Все еще ошарашенный тем, что произошло, я послушно сел и ждал, пока она нальет мне кофе. Доринда этим не ограничилась. Она подозвала официанта и что-то шепнула ему. Через минуту он вернулся с коньяком, и миссис Меллорз щедро плеснула его мне в чашку.

— Кажется, Меллорз проворачивает очередную сделку, не так ли? — участливо спросила она.

Я отхлебнул горячего кофе и посмотрел на Доринду поверх чашки. Она была удивительно бесцветным существом, и я даже не знал, как мне к ней относиться. Правда, по большей части я вообще забывал о ее существовании.

— Вы угадали, — резко ответил я. — Он собирается самым бессовестным образом обобрать беднягу Пабло.

Сам не знаю, зачем я сказал ей это. Видимо, мне нужен был кто-то, кому я смог бы выложить все, что накипело на душе.

— Уоллес никогда не «собирается», Джон. Он просто действует.

— Да, это верно, — согласился я. — Он уже разорил Пабло.

— Почему это вас так беспокоит, Джон?

— Пабло — мой друг. Я многим ему обязан. Ваш муж в последнее время ведет нечестную игру, и со мной тоже. У Пабло я всегда находил поддержку и совет.

— Я об этом догадывалась. Уоллес не посвящает меня в свои дела. Он странный человек и не верит ни в дружбу, ни… — Еле заметный румянец окрасил ее серое лицо, — …ни в другие чувства, — закончила она. — Если вы слишком явно примете сторону Пабло, он расценит это как слабость! На вашем месте я бы не вмешивалась в их дела. А свои отношения с Меллорзом вы должны оформить контрактом, понимаете?

— Легко сказать. За последние пять месяцев я немало сделал для того, чтобы дела отеля шли хорошо, кое-что придумал и для того, чтобы затея с яхтами оправдала себя. Он же за это время оплатил мне лишь служебные расходы и содержание. Если я потребую от него заключения контракта и полной оплаты моей работы за эти месяцы, он пошлет меня к черту, и на этом все кончится. Выходит, что все это время я работал на него даром?

— Так оно и есть. Поверьте мне, Джон, если нет контракта, вы ничего от него не получите.

Я внимательно посмотрел на нее, молча допил свой кофе и распрощался.

Я увидел, как из бара вышел Пабло. Лица на нем не было. «Не нужно встречаться с ним», — решил я и поэтому поспешил покинуть отель.

* * *

Всю остальную часть дня меня преследовало желание бросить все к черту и убраться поскорее из Фалькомба. Мне было наплевать даже на пятимесячную зарплату, которой я так и не получил. И, видимо, не получу.

Лишь одно удерживало меня здесь.

Я перекусил в баре отеля «Уотерменс-Армс» и с наступлением вечера сел в вездеход. Переполненный волнующим и тревожным ожиданием, я направился в бухту. Вскоре вдали показалась серая полоса залива с двумя деревьями.

Она была там. Я остановил машину и вышел. Девушка ждала меня под кронами.

Стоило мне перейти черту заколдованного круга и оказаться на ее территории, как она обвила мою шею руками, и мы поцеловались. Наш поцелуй был долгим и нежным. Мне казалось, что до нее я никогда не держал в объятиях женщину. И вместе с тем в ее поцелуе была какая-то печаль, будто наш первый поцелуй должен был стать последним.

Мы разомкнули объятия и, почти не дыша, смотрели друг на друга.

— Здравствуй, — наконец промолвила она.

Как она была прекрасна! Я не хотел ничего от нее скрывать.

— Я принес тебе кое-что, — сказал я, протягивая ей газету, где на первой полосе внизу была заметка о том, как в ночь шторма были спасены яхты Пабло.

Сюзанна взяла газету и как-то неуверенно посмотрела на меня.

— Значит, ты знаешь? — робко спросила она.

— Не все. Давай сядем. Как много ты можешь мне рассказать? Мне показалось, что она сейчас расплачется.

— Все, — сказала она тихо. — Теперь это не имеет значения.

В ее маленьком мирке день выдался пасмурным. На небе клубились тучи, тяжелые, темные, предвещавшие грозу. Мы сидели под деревом, и она собиралась с мыслями, не зная, с чего начать.

— Ты из иного мира, — подсказал я, чтобы помочь ей. Тогда она стала рассказывать о программах своей станции и как им удалось осуществить направленную передачу результатов всех начальных опытов на этот пустынный клочок земли, где мы с ней сейчас находились.

— Помимо всех других соображений мы хотели подстраховаться на случай неудачи. Мы еще не знали, к чему приведет «стыковка» миров, которые мы называем «параллельными». Не произойдет ли взрыва.

— Твой мир сильно отличается от нашего? — быстро спросил я.

— Он почти такой же, — ответила Сюзанна. — События происходят почти одновременно. Особых расхождений нет, хотя отдельные, совсем недавние события могут в чем-то отличаться. Происходит некое «выравнивание», словно оба мира движутся к одной цели, но разными, хотя и во многом совпадающими путями.

— Ты имеешь в виду твой и мой миры. Но есть же и другие?

— Мы о них пока ничего не знаем. В сущности, первое успешное перемещение нам удалось осуществить лишь на прошлой неделе. Мы думаем, что твой мир — самый приближенный к нам. Придет время, и мы войдем в соприкосновение с мирами, о которых сейчас даже не подозреваем.

Я поежился, словно от холода, представив все, что могло произойти в прошлом и каково будет, если все это повторится многократно во всех параллельных мирах.

Сюзанна, объясняя мне все это, была совершенно спокойна.

— Возможно, вы узнаете об этих мирах раньше, чем мы, — продолжала она. — Ваша станция похожа на нашу и, вполне вероятно, проводит те же опыты. Насколько мне известно, ваши люди уже побывали у нас. — Она неожиданно улыбнулась. — А ты, например, встретился с моим двойником. Как она тебе понравилась? Она очень похожа на меня?

— Ты сама должна была видеть ее вчера вечером. Она стояла около моего вездехода.

Сюзанна смутилась.

— Вполне возможно, но я не могла ее видеть. Неужели ты не понимаешь? Я не могу выйти из четко очерченного круга моего мира и не могу увидеть то, что происходит за чертой в твоем мире. Я должна ждать контактов, таких, например, как у нас с тобой. Я должна получить нужную информацию и передать ее на станцию. Прости, дорогой, если тебе покажется, что я использую тебя, чтобы что-то выведать.

— Я все еще не понимаю, — возразил я.

— Если я выйду за пределы очерченного круга, то в вашем мире встречусь со своим двойником, а наше одновременное пребывание в одном месте невозможно.

У меня пересохло в горле. Я почувствовал, как упали на лицо первые капли дождя.

— Что произошло бы, если б я заставил тебя сесть в мою машину вчера? — спросил я.

— Появился бы мой двойник. Должен был появиться. И, кажется, так и случилось. Мы встретились бы на границе временного круга. А потом… Я не знаю, что было бы потом. Мы могли бы как-то слиться, физически и интеллектуально. Но мы не смогли бы сосуществовать раздельно в одном мире. Должно быть, мы просто исчезли бы, взаимно аннигилировались. Это единственное разрешение проблемы.

— Какой тогда во всем этом смысл? — воскликнул я.

— Рано или поздно настанет день, когда в этом будет смысл. Вчера ты рассказал мне об авиационной катастрофе. Я сообщила об этом на нашу станцию. Мы постарались отложить вылет.

— Значит, вы смогли предотвратить катастрофу?

— К сожалению, нет. Мы помешали самолету подняться в воздух, но он взорвался на взлетной полосе. Я уже говорила тебе, наши миры настолько близки, что история стремится «уравнять» их.

Я рассказал Сюзанне о последних событиях в нашем мире. При этом я испытывал стыд, что так плохо обо всем осведомлен, и решил на будущее уделять внимание не только спортивным новостям.

Газету, которую я захватил, мы прочитали вместе. Сюзанна сразу же отметила некоторые расхождения между событиями в ее и моем мирах.

— Я буду приносить тебе свежую газету каждый день, хочешь? — предложил я.

— Можно и книги по истории тоже, — согласилась Сюзанна. — Хотя книги, наверное, не имеют расхождений. Различия между нашими мирами бывают столь ничтожны, что их едва удается выявить.

— В таком случае лучше полагаться на газеты. У меня будет предлог видеться с тобой каждый день, — обрадовался я.

Если бы не Сюзанна, я сегодня же отряхнул прах Фалькомба со своих ног. Подальше от Меллорза, его отеля и всего прочего…

Но я увидел в ее глазах отчаяние.

— Джон, — тихо промолвила она. — Мы не сможем больше встречаться. — Уткнувшись мне в плечо, она прошептала: — Ты этого не знаешь, Джон, но у нас так мало времени. — Голос ее звучал глухо.

Она отступила назад, жадно вглядываясь в меня. По ее щекам струились слезы.

Пошел дождь, послышались далекие раскаты грома, надвигалась гроза. Сюзанна расстегнула куртку и быстро начала раздеваться, бросая одежду на пластиковый коврик. Когда она сняла джинсы и ее обнаженное тело заблестело под дождем, она стала похожа на изваянную из мрамора статую.

— Не медли, прошу тебя, дорогой, — прошептала она. Сдвинув в сторону одежду, она легла на коврик и протянула ко мне руки.

Я смотрел на Сюзанну и растерянно бормотал что-то о том, что нас могут увидеть.

— Нас никто не увидит, — успокоила она меня. — Ты в моем круге. Это мой мир, и только ты можешь меня здесь видеть. Мы здесь совсем одни. Мой мир будет благодарен тебе, Джон, за всю информацию, которую ты нам дал… А теперь я прошу кое о чем для себя, потому что люблю тебя. Пожалуйста, Джон, прошу тебя…

Я лег с ней рядом, я целовал ее и любил, как она того желала. Наши ласки были нежны и неторопливы. Мы не хотели спешить и продлевали каждую минуту нашей близости, несмотря на то, что шел дождь и небо над нами раскалывалось от раскатов грома.

Я был так счастлив, я не находил слов, чтобы сказать Сюзанне, как я люблю ее. Невозможно было описать выражение ее лучезарных глаз и ее лица в серебряных капельках дождя, когда она, вся светившаяся счастьем, смотрела на меня.

— Тебе пора уходить, милый, — наконец прошептала она.

Я попытался спорить, но понял, что это бесполезно.

Натянув промокшую одежду, вздрагивая от озноба, я неохотно покидал ее мир.

В моем мире дождя не было, сияло чистое небо, и я невольно оглянулся на Сюзанну. Злой ветер метнул ей в лицо пряди мокрых волос и почти скрыл ее от моего взора. Брызги дождя, летевшие в мою сторону, исчезали в ярде от меня. Я все еще слышал приглушенный рокот грома. Небо прочертил зигзаг молнии, сверкнувшей совсем близко, за кронами высоких деревьев, под которыми я оставил Сюзанну.

Внезапное предчувствие толкнуло меня снова за линию соприкосновения наших миров.

— Сюзанна! — отчаянно крикнул я. — Здесь опасно оставаться. Пойдем со мной.

— Я не могу, — ласково улыбнулась она. — Не забывай. — Она взглянула на часы. — Через минуту за мной приедут. Лицо ее снова стало серьезным.

— Береги себя. И… держись подальше от Билла Страттона. Обещай мне.

Когда я покидал ее, снова сверкнула молния, ветер быстро гнал тучи, приближалась буря. Я еще раз окинул взглядом бухту, два дерева и тропку, ведущую к отелю. Второй Сюзанны нигде не было.

Это означало, что моя Сюзанна не переступит черту и не покинет свой мир. Она никогда его не покидала.

Я вовремя оглянулся, чтобы еще раз увидеть яркий слепящий зигзаг. Я видел, как большое дерево вспыхнуло, подобно костру из сухого хвороста, и с оглушительным треском, словно взорвавшись изнутри, расщепился его ствол. Огромные его куски полетели в разные стороны. Раздался еще один приглушенный треск и слабый крик.

Я увидел, как моя Сюзанна в своем жестоком мире превратилась в горящий факел и бессильно рухнула на землю, когда обломок разбитого молнией дерева упал на нее.

Я успел увидеть это, прежде чем ее мир, мигнув, как падающая звезда, погас. Деревья моего мира стояли во всей своей красе, не тронутые бурей, и трава под ногами была сухой. Здесь не было дождя.

Не было и моей Сюзанны.

Глава 5

Решив напиться до беспамятства, я вовремя сообразил, что «Фалькомб» для этого не подходит.

В моих обстоятельствах мало кто может знать, чего он хочет, поэтому я не сужу себя строго. Надо было бы пойти в какой-нибудь обыкновенный кабак, где меня никто не знает, и пить там втихую, не причиняя никому неприятностей. Но я выбрал «Уотерменс-Армс», ибо втайне надеялся встретить здесь кого-нибудь, кому смогу излить душу.

Моей жертвой стал Пабло. Правда, поначалу он сам заговорил меня до смерти, жалуясь на Меллорза, до тех пор пока лицо его не стало двоиться в моих глазах.

— Знаешь, у меня родилась неплохая идейка. — Неожиданно иным тоном сказал он. — Свой иск Меллорз предъявил мне устно, не так ли? — Это почему-то настолько его позабавило, что он долго смеялся. — Ты понял? — Наконец, передохнув, он утер слезы, выступившие на глазах от пьяного смеха. — Письменного заявления об иске он ведь не сделал. Значит, никакого документа не существует.

Это снова развеселило его. Он с трудом стал наконец серьезным.

— О его намерении выставить иск знаем только ты да я. Если с Меллорзом что-либо случится… Понимаешь? Несчастный случай…

— Пабло, завтра утром голова у тебя будет посвежее, тогда и поговорим, — предостерег его я, встревоженный таким поворотом дела. Пабло загадочно улыбнулся. Хмель как рукой сняло.

— Ошибаешься, друг. Завтра с похмелья я буду чувствовать себя препогано. Закажи еще виски, теперь твой черед. Знаешь, я думаю, следует еще разок поговорить с Меллорзом и попытаться уладить все миром, как ты считаешь? Прежде чем завалиться спать, я попробую вразумить его.

Это мне совсем не понравилось.

— Я пойду с тобой, Пабло, — предложил я. — Может, мне удастся убедить его?

Кто меня дергал за язык? Лучше бы я этого не говорил.

Через пятнадцать минут мы нашли Меллорза в коктейль-холле отеля «Фалькомб». Он оживленно беседовал с друзьями и был крайне недоволен тем, что ему помешали.

— Да, да! — раздраженно вскинулся он. — В чем дело?

— Надо поговорить, Уолл, — сказал Пабло. Язык у него слегка заплетался.

Меллорз сразу заметил, что Пабло сильно выпил, и обменялся с приятелями многозначительным взглядом.

— Конечно, Пабло, — он подчеркнуто радушно кивнул. — Выкладывай.

— Не здесь, если ты не возражаешь, Уолл.

Меллорз заколебался, прежде чем ответить, и посмотрел на меня, как бы спрашивая: что все это значит?

Но я был далеко отсюда. В клубах сигаретного дыма передо мною всплыло голубоглазое девичье лицо с открытой улыбкой. Я хотел только одного — остаться наедине со своими воспоминаниями. Я забыл, где нахожусь и что происходит вокруг. Что им нужно от меня?

Но Меллорз уже взял инициативу в свои руки.

— Поднимемся ко мне, ребята, — предложил он. — У меня найдется бутылочка-другая. Там и поговорим. Кстати, Джон, я хочу, чтобы ты взглянул кое на какие бумаги.

Извинившись перед друзьями, Меллорз увел нас в свой номер.

Не успела за нами закрыться дверь, как Пабло начал свою примирительную речь. Он, видимо, мысленно уже подготовил ее. Хмель придал ему уверенности. Я оглянулся вокруг. Доринды в номере не было.

— Уолл, я призываю всех нас быть разумными в этом деле, — решительно произнес Пабло. — Мы наговорили друг другу немало резких слов сегодня утром, и я сожалею об этом.

Меллорз тяжело плюхнулся на кровать.

— Я тоже сожалею, Пабло. Давай позабудем об этом, а?

— Когда ты предлагаешь забыть, что именно ты имеешь в виду, Уолл? — насторожился Пабло.

— Все неприятности. Забудь о них.

— И твой иск тоже?

— Послушай, Пабло, я говорю о неприятных разговорах. Иск — совсем другое дело, здесь ничего неприятного нет. Это бизнес, настоящий честный бизнес. Не хочешь ли ты все начать сначала?

— Именно за этим я и пришел. Лицо Меллорза стало жестким.

— Тогда ты напрасно тратишь время. Я изложил тебе мою позицию. Я дал тебе день, чтобы ты подумал. Иначе я предъявлю иск на сумму, равную половине стоимости твоих яхт. Запомни, в этом городе закон будет на моей стороне.

Только тут до меня дошло, что означает иск Меллорза. Я получу лишь половину своих комиссионных.

— Может, мы это еще раз обсудим, Уолл? Иск, как я понимаю, главным образом основан на том, что спасательная буксировка яхт осуществлялась мной, а я являюсь вашим сотрудником, не так ли? — не сдержался я и вдруг заметил, что в ярости сжимаю кулаки. — Однако нет никаких документов, подтверждающих, что вы мой хозяин. У нас с вами нет контракта, — наконец выпалил я.

Меллорз внимательно посмотрел на меня.

— Верно, совершенно верно, Джон. А теперь, джентльмены, прошу вас покинуть мой номер. Мне больше нечего вам сказать. Когда мы уходили, он уже поднимал трубку видеотелефона.

— Спасибо, Джон, — поблагодарил меня Пабло в коридоре. — Только ты напрасно рисковал. Даже если ты попытаешься опровергнуть его ложь, он найдет сколько угодно свидетелей. Недаром он был так разговорчив с зеваками на причале и все подробно рассказал им. Теперь, чего доброго, он уволит тебя.

Я и сам подумал об этом и с горечью вспомнил, сколько месяцев я бесплатно работал на Меллорза. И мне было чертовски жаль одураченного и ограбленного Пабло.

Будь у меня пистолет, я всадил бы этому мошеннику пулю в живот и с удовольствием смотрел, как он медленно умирает. Пабло прав, считая, что несчастный случай решил бы все проблемы. Разумеется, если бы это сошло нам с рук…

Последняя мысль немного отрезвила меня. Я взял Пабло за рукав.

— Мне кажется, нам не мешает выпить, — заключил я.

* * *

Я проснулся от мучительной головной боли и, взглянув на часы, не поверил, что уже за полдень. Возможно, я вернулся на яхту под утро, ибо вспомнил, как блуждал по скалам, смотрел вниз на серебряную пену прибоя и боролся с желанием кинуться в волны. Я помнил — позже — лицо бармена: как он осуждающе качал головой, а еще — как от меня шарахались прохожие.

Кое-как я сполз с койки, оделся. Прошел час. Не выдержав, я отправился в город. Мне надо было выпить.

Бармен в «Уотерменс-Армс» встретил меня настороженно.

— Как ваше самочувствие, мистер Мэйн? — справился он.

Я что-то буркнул в ответ и тут же у стойки залпом проглотил двойную порцию виски. Второй стакан я выпил уже за столиком.

Окинув взглядом зал и редких посетителей, я с раздражением подумал: «До чего же они скучны, как и мир, в котором живут». Мысль о других мирах я тут же подавил. И заказал еще виски.

Я думал о моей Сюзанне, которой уже нет в живых. Как она говорила: история все «уравняет». Судьбы людей в других мирах очень схожи. Я представил, как сейчас где-то умирают Сюзанны, или уже умерли, или должны еще умереть. И никаких отклонений. Счет должен быть равным.

Шестьсот человек погибло в авиакатастрофе в мире А, столько же погибнет в мире Б, В, Г, Д и так далее. И здесь ничего нельзя поделать. Люди будут умирать, как будут умирать и Сюзанны…

И вдруг я вспомнил ту, другую Сюзанну — из моего мира.

Не допив виски, я сел в машину и погнал ее к станции. Пошел дождь, как и предсказывалось в сводке погоды, видимость ухудшилась. Я был сильно пьян, но доехал благополучно.

У ворот я назвал часовому свое имя.

— Мне нужно видеть Страттона, немедленно, — потребовал я тоном, не допускающим возражений.

«Держись подальше от Билла Страттона», — предупреждала меня Сюзанна.

— Посторонние не допускаются, — ответил часовой, для безопасности отгороженный от посетителей решеткой. Но я уже успел заметить Страттона в окне.

Я окликнул его. Он, взглянув в моем направлении, нахмурился. Он не узнал меня, ибо видел лишь однажды. Я снова крикнул, и он открыл окно, косясь на дождь.

— Что вам надо? — недовольно спросил он.

— Где Сюзанна?

— Какая Сюзанна, черт побери, и кто вы такой? Это секретный объект.

— Если вы не выслушаете меня, — закричал я изо всех сил, — Сюзанна умрет!

Наконец до него дошло. Через минуту, запыхавшийся, он уже был у ворот.

— Будет лучше, если вы мне тотчас же все объясните, — решительно потребовал он.

Я рассказал все. Надо отдать должное Биллу Страттону — он сразу все понял и не выказал удивления, когда узнал, что в одном из параллельных миров проводятся аналогичные эксперименты.

— Наш сегодняшний эксперимент уже закончен, — мрачно сообщил он. — Я жду возвращения Сюзанны. Она уехала на вездеходе.

Мы подождали еще несколько минут, а затем отправились на поиски врача станции. Прихватив с собой необходимые медикаменты и баллоны с кислородом, мы отправились в Бухту Морских Звезд. Небо освещали предгрозовые всполохи, над нами висела тяжелая дождевая туча. Страттон казался постаревшим и, видимо, был сильно напуган.

Мы ехали очень быстро и вскоре увидели белые камни разрушенной хижины и два дерева. Ствол одного из них был расколот пополам, словно рассеченный гигантским колуном. На мокрой траве лежала девушка.

Врач нагнулся над ней и вскоре, вытирая капли дождя с лица, произнес:

— Мне очень жаль.

Страттон сам отнес тело Сюзанны в машину.

Оставив доктора за старшего на станции, я увез Страттона к себе на яхту. Это лучшее, что я мог сделать для него.

Он попытался было произнести что-то в свое оправдание.

— Мы вынуждены были посылать ее, ты понимаешь? Она не должна была выходить из своего круга. Мы просто хотели с ее помощью установить контакты… Она была такой красивой… — растерянно и печально закончил он.

— Ну и что, кто-нибудь установил с ней контакт? — спросил я, хотя знал ответ.

— Нет, — ответил Страттон. — Это оказалось чертовски трудно. — Он был уже пьян, поэтому говорил медленно, с трудом подбирая слова. — Не всякий мог увидеть Сюзанну и войти в ее круг.

Я тоже был пьян. Мне казалось, что в этом состоянии я пребываю вот уже несколько дней.

— Я знаю, — ответил я.

— Кто же это сделал? — спросил Страттон.

— Я.

Дождь барабанил по крыше каюты. Страттон смотрел на меня странно неподвижным взглядом. Я думал — неужели он ревнует? Меня любила другая Сюзанна. Его Сюзанна была похожа на мою, но не во всем. Яхта легонько покачивалась на волнах.

— Ты живешь взаймы, Мэйн, — вдруг буркнул Страттон.

— И живу так уже несколько дней, — согласился я. Теперь мне было все равно. Мы не смогли спасти его Сюзанну. Она была обречена, как только умерла моя. Их пути были параллельными. Девушки мертвы. Миры же бесконечны…

Моя Сюзанна все твердила: так мало, так мало времени…

Она говорила не о себе. Она имела в виду меня.

Двойники не могут существовать в одном мире одновременно. Я смог войти в мир Сюзанны. Значит, мой двойник в ее мире умер, и она знала об этом.

История тяготеет к выравниванию. Сюзанна просила меня остерегаться Билла Страттона, потому что в ее мире он имел какое-то отношение к моей смерти…

Страттон плакал жалкими пьяными слезами.

— Я любил ее, — причитал он, тупо глядя на меня красными от вина и слез глазами.

Внезапно он стал мне неприятен.

— Спиртного больше нет, — решительно заявил я. — Надо съездить в город.

Дождь усилился, сходни были мокрыми и скользкими. Начался отлив, было заметно, как быстро убывает вода. Сквозь завесу дождя я видел колышущуюся от ветра вывеску над баром отеля «Уотерменс-Армс».

Сходни угрожающе прогнулись и стали раскачиваться, когда вслед за мной на них ступил нетвердо державшийся на ногах Страттон.

Глава 6

Когда мы покинули бар, было уже около одиннадцати вечера. Свернув с узкой главной улицы и то и дело попадая в огромные дождевые лужи, мы наконец подъехали к пристани. Здесь лишь у моей яхты горел одинокий фонарь — свидетельство той уступки, на которую наконец пошел Городской совет после моих настоятельных просьб. Как-никак яхта является моим постоянным местом жительства со всеми вытекающими отсюда правами.

Дело в том, что в межсезонье, когда кончается навигация, пристань по вечерам не освещается. Цепочки ярких разноцветных лампочек, летними вечерами ласкающих глаз туристов, осенью и зимой напоминают мертвые грязные гирлянды.

Когда мы спустились на яхту и вошли в каюту, в нос ударил спертый воздух, пропахший вином и табачным дымом, с явной примесью пропана. Утром надо будет проверить плиту. Очевидно, утечка газа. Я зажег конфорку и сварил кофе.

Страттон пил кофе чашку за чашкой, пока не протрезвел. Он задумчиво изучал меня и даже отказался от пива, которое мы прихватили в баре.

— Ты живешь взаймы, Мэйн, — повторил он.

Меня это уже начинало раздражать. Он твердит эту фразу уже в который раз, видимо, находя ее очень удачной. Наконец я попросил его заткнуться. Он улыбнулся, но улыбались лишь губы, глаза из-под воспаленных век смотрели холодно.

— Тебе терять нечего, — промолвил он. Я отхлебнул кофе.

— Ты это о чем?

— Ты мог бы пригодиться на Исследовательской станции.

— Хочешь сказать, что вы могли бы мною воспользоваться?

— Особого риска нет. То, что произошло сегодня — случайность, одна на миллион.

Так закончился этот вечер.

* * *

Утром, проснувшись, я сразу почувствовал присутствие постороннего на яхте. Быстро одевшись, я вышел на палубу. Конечно, опять этот мальчишка! Он сидел на носу, закинув удочку в воду. Рядом на газете лежала наживка, издававшая невыносимую вонь.

— Убирайся отсюда и не забудь забрать с собой эту дрянь. Я, кажется, тебя уже предупреждал.

Мальчишка оказался сообразительным и сразу же смылся. Я спустился в каюту и наскоро приготовил легкий завтрак. Страттон с трудом открыл глаза и застонал.

— О Господи, моя голова…

— Выпей кофе, и я отвезу тебя на станцию.

— Ты подумал о нашем вчерашнем разговоре? Согласен помочь нам?

Вчера я не видел ни Меллорза, ни Пабло и поэтому не знал, работаю ли я еще или меня уволили. Я предпочел бы последнее, ибо, так или иначе, мне нужны были свободные день-два. К тому же в голове зрел некий план.

— Что от меня нужно? — спросил я настороженно.

— Я скажу тебе, когда будем на станции.

Мы молча позавтракали и так же молча поехали на моем вездеходе к уродливому бетонному зданию станции на окраине города.

Как только мы оказались в просторном, стерильно чистом кабинете Страттона, он начал:

— Два дня назад ты встретил девушку из так называемого Мира-2 Сюзанну Линкольн. Ее и наш миры очень близки.

Далее Страттон сообщил о последних работах Исследовательской станции. Он рассказал, как им стало известно, что аналогичные опыты проводятся в одном из параллельных миров, условно названном ими «Мир-2». Однако попытка нашей Сюзанны установить с ним контакт не удалась.

— Она вынуждена была оставаться в своем круге и ждать, когда с ней установят связь. Не каждому удается это сделать, лишь тому, кто наделен особым даром. Как ты, Джон.

Он умолк и закурил сигарету. Рассказывая все это, он не сводил с меня взгляда.

От меня не ускользнуло, как Страттон, словно между прочим, обмолвился о жестких правилах игры.

Я умер в Мире-2, и, соответственно, такая же участь ждет меня в Мире-1, моем собственном мире. История позаботится уравнять счет.

Человеческий фактор, как видно, Страттона мало беспокоил.

— Это уникальный шанс, — убеждал он меня. — Сюзанна вынуждена была оставаться в круге и ждать, когда с ней установят контакт. Для тебя такой проблемы не существует, ведь твой двойник мертв. Мы перенесем тебя в Мир-2, и тебе останется только пересечь круг.

Он сделал несколько быстрых нервных затяжек.

— Ты сможешь многое узнать, сравнить события, сопоставить истории двух параллельных миров… Представляешь, насколько это продвинет наши исследования?..

Отнюдь не энтузиазм Страттона побудил меня согласиться. У меня были свои причины стремиться в Мир-2. Я должен был узнать, как и почему умер мой двойник.

Сюзанна предупреждала, что Страттон причастен к моей смерти в Мире-2. Я был намерен получить столько сведений, сколько было необходимо, чтобы уберечься от грозящей мне гибели.

* * *

Спустя какое-то время я снова стоял в заколдованном круге, где погибла Сюзанна. Серое море тихо омывало берег маленькой бухты.

С бурых увядших листьев дерева, под которым я стоял, на камни разрушенного одинокого коттеджа падали тяжелые капли дождя. Рядом валялся убивший Сюзанну обломок ствола.

Осталось тридцать секунд… В эту минуту что-то зашуршало в ветвях над моей головой. Подняв глаза, я увидел белку, спускавшуюся по стволу. Прыгнув на мокрую траву, зверек заметил меня, быстро поскакал прочь и остановился лишь у вездехода. Встав на задние лапки, белка с любопытством разглядывала меня, приняв классическую позу: лапки на груди, пушистый хвост загнут над головой.

Вдруг белка исчезла, а с нею и машина. Пейзаж еле заметно изменился, словно сменился кадр. Море по-прежнему было серым, шел дождь, однако он был мелким и легким, как туман. Я понял, что нахожусь в Мире-2.

Я быстро поднялся на утесы и по верхней тропе направился в Фалькомб. Вскоре я увидел мокрые крыши городка в устье реки. Надвинув поглубже шляпу, я поднял воротник пальто и плотнее закутался в него. Страттон, с его пристрастием к мелодраме, с помощью грима подправил мое лицо. «Тебя никто не должен узнать», — предупредил он. Опасность, грозящая мне, достаточна велика. Мертвецы не должны разгуливать по городу.

Вскоре тропа перешла в дорогу и вывела меня к летним домикам. Изредка попадались прохожие. Выйдя наконец на улицы Фалькомба, я испытал странное чувство. Здесь все было знакомо. Сходство было поразительным. Забыв о своем перевоплощении и осторожности, я, почти не колеблясь, вошел в бар отеля «Уотерменс-Армс».

За стойкой, как всегда, стоял Уилфред и протирал стаканы. Зал, однако, был пуст. Завсегдатаи, забегавшие сюда на ленч, уже разошлись.

— Порцию шотландского виски, — заказал я.

Подавая виски, он даже не взглянул на меня. Плеснув в стакан содовой, я сел за столик у окна, чтобы обдумать дальнейшие шаги. Я заметил, что пепельницы на столах были другими: вместо эмблемы отеля их украшало изображение «Джонни Уокера». В остальном в зале было все, как прежде.

— Проездом у нас? — спросил наконец Уилфред, памятуя о профессиональной любезности.

— Да. Я бывал здесь прежде. Думал, встречу кое-кого из знакомых до отъезда.

На лице бармена появились признаки любопытства.

— То-то мне показалось, что я вас уже видел. У меня хорошая память на лица.

Услышав шум за дверью, он посмотрел туда.

— Добрый день, Том, — сказал он вошедшему. — Ты на похороны? Маленький человечек подошел к стойке.

— Думаю, еще успею выпить пивка, — ответил он и, окинув меня любопытным взглядом, тут же отвернулся. Я узнал его. Это был Том Парке, он держал паром на реке.

Облокотившись о стойку, Парке снова взглянул на меня.

— Приезжий? — спросил он вежливо.

— Да.

— К нам мало кто приезжает в это время года.

— Я всего на несколько часов. Кстати, вы не знаете человека по фамилии Страттон? Билл Страттон…

— Доктор Страттон с Исследовательской станции?

— Да. Я хотел бы повидаться с ним до отъезда. Мне сказали, что в полдень он обычно бывает в городе. Бармен и Том Парке переглянулись.

— Вы давно виделись с ним? — спросил Уилфред после недолгой паузы.

— Давненько, — ответил я неопределенно.

— Значит, ничего не знаете о несчастном случае?

— Каком несчастном случае? Мне ничего не известно. — Сердце мое отчаянно забилось. — Вы говорите о похоронах? Это… он?

— Нет, ваш доктор Страттон жив, хотя, говорят, ему чертовски не повезло. Половина лица обожжена, а парень был видный… В городе поговаривают о попытке убийства. Возможно, оно и так. Погиб другой. Туда ему и дорога. — Уилфред недобро улыбнулся.

— Кого же хоронят? Уилфред хмыкнул.

— Хоронят известного человека. Он заметная фигура в городе. А вот того, о ком мы говорили, его звали Мэйн. Доброго слова о нем не скажешь. Правда, Том?

— Что правда, то правда, — подтвердил паромщик.

* * *

Я расплатился и покинул бар. Дождь перестал, но, как видно, ненадолго. Быстрым шагом, поглядывая на часы, я направился к пристани. В моем распоряжении оставалось два часа, и я решил посмотреть на свою яхту. Забыв об осторожности, я механически поздоровался с Эсме, молоденькой продавщицей из городского супермаркета, чем порядком напугал ее. Она решила, что какой-то незнакомец пытается заигрывать с ней. Эта оплошность могла бы дорого мне обойтись. Я мысленно поблагодарил предусмотрительного Страттона, изменившего мою внешность. Трудно представить, какой переполох устроила бы глупенькая Эсме, увидев живого мертвеца…

Люди стояли группками, почти не разговаривая. Среди них я видел знакомые лица. На углу, где дорога из Бонитона выходит на главную улицу, я заметил кое-кого из служащих отеля «Фалькомб», стоявших отдельной кучкой. Они напоминали бастующих, всем своим видом выражавших предельную степень угнетенности и неуверенности в завтрашнем дне.

Мне вдруг захотелось встретиться в этом мире с Меллорзом, узнать, что же все-таки он думает обо мне. В прошлом, несколько недель назад, мне казалось, что мы с ним ладили. Я даже повернулся, чтобы направиться в отель, как вдруг вспомнил предупреждение Страттона. Мне могут встретиться Пабло и Дик. Глупо рисковать — они могут узнать меня.

Ожидающие на улицах задвигались. Головы всех, как по команде, повернулись в одну сторону, туда, где за поворотом находилась городская церковь.

Первым из-за угла показался старый колесный «роллс-ройс», превращенный в катафалк. На его крыше была установлена огромная серебряная корзина с цветами. За катафалком следовали другие автомобили таких же древних марок, на колесах и с бензиновыми двигателями. «Роллс-ройс» выехал на главную улицу, и все стоявшие на тротуарах обнажили головы. Многих я узнавал, но никогда прежде не видел, чтобы они носили шляпы. Видимо, они приберегали их для подобных случаев.

Гроб был из светлого дуба и, должно быть, очень дорогой. В следующей за катафалком машине я увидел Доринду. Она была в глубоком трауре.

В толпе на тротуарах негромко переговаривались, обменивались репликами, пока процессия медленно двигалась к отелю «Фалькомб».

— Да, таких, как он, больше не будет, — сказал кто-то.

— Его считали жестоким, но для меня он всегда был справедливым человеком. Город многим обязан мистеру Меллорзу.

— Это так, — поддержал говорившего голос из толпы. — Я вот что скажу. Этому Мэйну чертовски повезло, что он сгорел во время пожара, не то висеть бы ему теперь на площади за то, что он убил мистера Меллорза.

С неприятным сосущим чувством страха я выбрался из толпы и почти инстинктивно устремился в сторону причала.

Яхта представляла собой печальное зрелище. Черная, обгоревшая, она напоминала гигантского дохлого жука. От палубных построек не осталось и следа. Корпус прогорел почти до ватерлинии. Долго на воде она не продержится. Если Городской совет не отбуксирует ее на кладбище старых кораблей, ее потопит первая же буря. Я смотрел на останки яхты и невольно ощущал, что и во мне что-то умерло…

Как ни странно, юный рыбак не изменил своей привычке. Он примостился на остатках палубы и, вполне равнодушный к происшедшей здесь трагедии, невозмутимо удил рыбу. Я вспомнил, сколько раз в своем мире я прогонял его двойника, но потом подумал, что вполне мог бы разузнать у него кое-что, интересовавшее меня. Во всяком случае, он может рассказать о пожаре на яхте.

— Эй, ты! — окликнул я его.

Он вздрогнул, с ужасом посмотрел на меня, словно услышал голос из могилы, и, потеряв равновесие, упал в воду. Я перегнулся через борт, пытаясь схватить его, но течение в устье реки было слишком сильным, и я не успел. Мальчишку несло вдоль причала. Я бежал за ним, что-то крича, должно быть, ободряя его. В конце причала, в месте швартовки лодок, я, прыгнув в одну из них, надеялся дотянуться до мальчишки, когда его будет проносить мимо, но все было напрасно.

На причале уже собрались зеваки, они испуганно суетились и что-то кричали. Я вспомнил о паромной переправе между Фалькомбом и рыбачьим поселком. Ниже по течению была паромная пристань на сваях. Если спуститься к самой воде, можно перехватить парнишку, когда его будет проносить течением в том месте, где река впадает в залив.

Я пробежал по деревянному настилу пристани, громко стуча башмаками, и, спугнув пригревшуюся на солнце старуху бродяжку, быстро спустился по сваям к воде. Впереди я увидел бакен. Течение, бурля и пенясь, омывало его — он напоминал боевой корабль, режущий волны. Я с облегчением вздохнул, увидев мальчишку, уцепившегося за бакен. Кто-то в лодке уже спешил ему на помощь.

Я подождал, пока его вытянули из воды, и лишь тогда, усталый и опустошенный, поднялся наверх. Старуха, чей покой я нарушил, подняла на меня глаза, в которых была безразличная покорность овцы. Я с состраданием посмотрел на ее скрюченные, в темных узлах вен ноги, похожие на обломки древесины, прибитые к берегу волной.

Несмотря на мои опасения, к Страттону меня пустили. Я поднимался по лестнице, глядя на крепкие ноги медсестры, идущей впереди, и наконец оказался в белой больничной палате. Мне разрешили пятиминутное свидание.

Страттон лежал под пологом из простыни. Его забинтованная голова, величиной с огромный глобус, неподвижно покоилась на подушке; вместо рта была щель.

— Здравствуй, Страттон, — осторожно произнес я.

— Я слышу голос Мэйна, — тихо прошептал он. — Сестра сказала, что ты так назвал себя. Это верно? Я ей не поверил. Вчера мне сказали, что Мэйн умер несколько дней назад.

— И тем не менее перед тобой Мэйн, — подтвердил я.

— Мне говорили, что на яхте произошел взрыв и Мэйн погиб. Меня допрашивали, потому что Мэйна подозревают в убийстве Меллорза. Что ты делаешь здесь?

— Я был связным Сюзанны. Я пришел из Мира-1, — объяснил я.

— Из Мира-2, как мы его называем, — сухо поправил он. — Людскому тщеславию нет предела. Но когда-нибудь мы узнаем, какой же из миров — настоящий.

После мнимого шока от нашей встречи Страттон довольно быстро пришел в себя и вскоре отнесся к моему визиту как к чему-то само собой разумеющемуся.

— Что тебе удалось разузнать? — приступил он к расспросам. — Мне нужна полная информация. Параллельные миры, — пробормотал он, — очень схожи, но ваш отстает от нашего дня на три. История все выравнивает, однако события происходят не одновременно. Вы идете вслед за нами. Значит, мы — ваше будущее.

— Однако я жив, Страттон. — Я почувствовал, как от волнения у меня пересохло в горле. — И Меллорз в моем мире жив. Сколько мне осталось?

— В нашем мире ты умер несколько дней назад. В эту минуту в палату вошла медсестра.

— Вам пора уходить, мистер… Мэйн, — сказала она и выпроводила меня в коридор, плотно притворив дверь палаты.

— Как это произошло? — спросил я.

Сестра была красива. Я тут же подумал, существует ли она в моем мире… Нелепые мысли приходят в голову даже в критический момент.

— На яхте мистера Мэйна произошел взрыв, а затем пожар, — ответила она. — Никто не знает, как это случилось, но полиция предполагает, что те двое, что там были, много выпили, а когда легли спать, кто-то из них уснул с зажженной сигаретой в руках. Загорелось одеяло, затем взорвался баллон с газом.

Ничего не понимая, я смотрел на нее. Вчера Страттон ночевал на яхте. Мы пили, это верно. В моем мире пожара не было. Может, мое время умереть уже минуло, и это событие Мира-2 не повторится в Мире-1? Я буду жить…

— Как вас зовут? — спросила сестра нерешительно. — Вы не родственник Джона Мэйна? Вы очень похожи на него.

— Да.

— Я знала мистера Мэйна. Он был… хороший человек. Я не верю всем этим слухам о нем. Будто он убил мистера Меллорза и пытался убить мистера Страттона. — Она пристально посмотрела на меня. — Я хочу, чтобы вы это знали. Вот и все.

Я спросил, как ее зовут, на тот случай, если снова зайду в больницу. Она попросила называть ее сестрой Марианной Питере, а не просто сестрой Питере. Она особенно подчеркнула это.

Через полчаса я стоял у заветной черты круга, смотрел на море и ждал, когда меня вернут в мой мир.

Глава 7

Вездеход ждал меня, примяв своей тяжестью высокую траву, которой до этого так вольно играл ветер. Я пересек круг, сел в машину и направился на станцию.

Ехал я медленно, ибо до сих пор не мог прийти в себя и боялся, что, включив турбины на большую мощность, не смогу Справиться с машиной. Стоило мне пересечь черту и оказаться в своем мире, осознание всего, что произошло, страшной тяжестью придавило меня. Как мог я допустить, чтобы меня втянули в эту игру? Насколько Страттон был уверен в моем возвращении? Когда я был в Мире-2, то иногда совсем забывал о существовании параллельного мира — все было таким настоящим и знакомым. Но в роковом круге, ожидая, когда Страттон, недолюбливавший меня, опустит рубильник, я с тревогой ощущал, что пребываю вне времени и пространства.

Что если произойдет осечка и Страттон не сможет вернуть меня? Я навсегда останусь в Мире-2, где умер мой двойник. Однако у меня не было желания объясняться с гражданами Фалькомба. Если они догадаются, кто я, то решат, что мне удалось спастись и я скрываюсь, мучимый виной за убийство Меллорза. Какое-то время я размышлял над этим. В свои последние дни мой двойник, видимо, наслаждался жизнью, каждой ее минутой. Я был рад, что снова среди людей, которым не в чем меня обвинить.

Когда я свернул на шоссе, то окончательно решил покончить со всем этим, с Меллорзом, Страттоном и другими. Я на коленях приползу к Пабло и попрошу взять меня обратно на верфи. Я постараюсь забыть о Сюзанне — она умерла, девушки нет ни в ее мире, ни в моем…

* * *

Бар был пуст. Бармен уткнулся в телевизор и даже не посмотрел в мою сторону. Окинув зал взглядом, я занял столик у окна и поежился, словно от озноба.

Здесь витал дух Сюзанны. Я хочу сказать, Сюзанны Страттона… А разве есть разница между моей и его девушками? Не думаю. Я почувствовал, как слезы навернулись на глаза. Покинув бар, я сел в машину и продолжил путь.

Страттон был в восторге от моего сообщения. Он дотошно и подробно расспрашивал меня. Я с удовольствием поведал ему о теории его двойника относительного временного разрыва между параллельными мирами.

— Бесконечность миров… — мечтательно бормотал Страттон. — Параллельные и вместе с тем чуть различные. С небольшим временным разрывом. Интересно, есть ли…

— У вас нет доказательств, что существует не один, а несколько похожих миров, — возразил я. — Тот мир, из которого я только что вернулся, всего лишь единственный, о котором мы уже знаем.

— Ты понятия не имеешь о подлинных масштабах наших экспериментов, Мэйн, — резко остановил меня Страттон. — Мои предположения основываются на том, что нам уже известно… Теперь о временном разрыве. Возьмем простой пример. Представим, что существует тысяча параллельных миров, хотя мы знаем, что их число может быть бесконечным. Например, если бы нам удалось посетить Мир-500, мы бы убедились, что он опережает нас на двадцать лет…

Против своей воли я заинтересовался. Значит, Мир-500 Минус отстает от нашего на двадцать лет. «Хорошо бы побывать там», — подумал я.

— Это было бы своего рода путешествием во времени, — как бы комментируя мои мысли, произнес Страттон. — Будущие события в Мире-500 не обязательно должны соответствовать нашим, но в общих чертах мы могли бы представить, что нас ждет в будущем.

Беседу прервал приход Копрайта. Он слышал последнюю фразу. Усевшись на стул, он пристально посмотрел на меня, а затем обратился к Страттону:

— Разумно ли оповещать об этом, доктор? На данной стадии… Я хочу сказать, что мы еще сами ничего не знаем…

— Как это не знаем? Вы забыли, Копрайт, что нам удалось послать кроликов в Мир-15 и благополучно вернуть их назад?

«Тех или совсем других», — подумал я, вспомнив о вспышке миксоматоза среди грызунов в этом районе.

Однако Аллан Копрайт не собирался уступать в споре с начальством.

— Не хочу обидеть вас, доктор, но кто может утверждать, что это был Мир-15, а не, допустим, Мир-16. Вы, Страттон, основываетесь на собственной интуиции. Ведь это так, не спорьте… — Копрайт взглянул на меня, словно ждал подтверждения. — Все зависит лишь от интуиции доктора Страттона, Джон, — пояснил он мне. — Никто, кроме него, не может управлять этой аппаратурой.

«Господи! — думал я со страхом. — И от этого человека зависит моя жизнь!»

Страттон лихорадочно курил. Пальцы его выбивали нервную дробь по крышке стола.

— Что ж, принцип создания моей машины действительно оригинален, но это отнюдь не означает, что я не держу эксперимент под полным контролем. Возможно, я был излишне самоуверен, когда утверждал, что кроликов мы послали именно в Мир- 15. Это вполне мог оказаться Мир- 14 или Мир- 16. Но когда я сравнил его матрицы и все данные с Миром-2, я решил, что это Мир- 15.

— Но ведь и Мир-2 может оказаться совсем не Миром-2! — протестующе воскликнул Копрайт.

— Когда мы открыли Мир-2, альтернативы ему не было, — уверенно заявил Страттон. — Хотя я допускаю, что с течением времени какое-нибудь значительное событие у них или у нас может привести к расщеплению миров и возникновению еще одного — промежуточного. Сейчас мы соседи, смежные миры, что подтверждают матрицы. Не требуйте от меня объяснений, почему я в этом уверен. Я просто чувствую!

— Лично мне не повредило бы знать, черт возьми, что делает тебя таким уверенным, Страттон! — воскликнул я, немало встревоженный.

— Хорош был бы я, если бы полчаса назад ты по ошибке вызвал бы меня не из Мира-2, а скажем, из Мира-3.

— Мэйн, — устало произнес Страттон, — пока ты путешествовал, я контролировал эксперимент, держа перед собой матрицу Мира-2. Неужели ты думаешь, что я способен так рисковать?

— Это уже не имеет значения. С меня довольно, я выхожу из игры.

— Выходишь? — В голосе Копрайта слышалось явное облегчение.

— Не скажу, что это меня огорчит, Джон.

— О чем ты, черт побери, Копрайт? Как без него? Мы ведь только начали…

Аллан Копрайт, судя по всему, собирался отважиться на нечто дерзкое.

— Я не считаю Джона идеальной кандидатурой для экспериментов, — вдруг заявил он, глядя куда-то в сторону. — Нам необходимо подыскать более подходящего человека, даже если придется отложить дальнейшие опыты на несколько месяцев. Дело в том, что сегодня я говорил с Меллорзом, вернее, он говорил со мной…

— Продолжай, — недовольно проворчал Страттон.

— Меллорз пытался меня подкупить. Каким-то образом он пронюхал, что наши работы имеют отношение к предвидению будущего. Он сразу сообразил, какие коммерческие выгоды можно из этого извлечь.

— Уж этот извлечет, — с горечью заметил я.

— Ты, разумеется, дал ему достойный отпор, Аллан? Поставил этого наглеца на место? — с явной иронией спросил Страттон. — А он тебе, конечно, пригрозил, что расторгнет договор на аренду земли. Если так, то это меня не беспокоит. Главное, чтобы он не знал о сути наших опытов. О них никто не должен знать. Временной разрыв опасен, как динамит.

— Однако вы уже рассказали, доктор Страттон. Именно это я пытался предотвратить, как только вошел в эту комнату. Вы все рассказали Джону, а он человек Меллорза. Он служит у него.

— Об этом не беспокойтесь, — ответил я. — Мне кажется, Меллорз меня уже уволил. К тому же я не числюсь среди его друзей. Он даже не подозревает, что я помогаю вам.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Страттон. — Никому ни слова, Мэйн. Ни ему, ни кому-нибудь другому. Если ты распустишь язык, мы будем все отрицать, а у тебя начнутся неприятности.

Мне трудно стерпеть подобное хамство, да еще угрозы.

— Разве я не сказал вам, что выхожу из игры, черт побери? Отныне ваша станция для меня не существует, понятно?

— Скатертью дорога, — грубо отрезал Копрайт.

— Интересно, — задумчиво, словно про себя, произнес Страттон. — Есть ли миры, в которых Сюзанна жива? Я повернулся и вышел.

* * *

Мне хотелось как можно скорее покончить со всеми делами и прежде всего с Меллорзом. Я уже обдумал, как заявлю о своем уходе. Поначалу я решил сделать это громко, со скандалом, предварительно сказав все, что о нем думаю, но потом отказался от этой затеи. Я не желал навредить Пабло, если он все еще надеется договориться с этим мошенником.

Разобравшись с Меллорзом, я попрошу Пабло взять меня на прежнюю работу. А что касается его сделки с Меллорзом, если она состоится, то пусть улаживает все без меня. Учитывая то, что произошло в Мире-2, мне надо как можно скорее убраться из Фалькомба. Я помнил, какое обвинение выдвинуто там против моего двойника. Мне надо исчезнуть, пока подобное не случилось здесь.

Как ни в чем не бывало я поздоровался с регистраторшей, сидевшей за конторкой, и справился, у себя ли Меллорз. По ее словам, он был в своем номере. Миссис Меллорз тоже еще не спускалась. С недавнего времени супруги проживали в разных номерах.

Я быстро взбежал по лестнице, чувствуя на себе взгляд регистраторши. Она словно учуяла что-то. В этом отеле поистине невозможно хоть что-то сохранить в тайне.

* * *

Я громко постучал в дверь номера Меллорза и, не дождавшись ответа, вошел. В комнате было невыносимо душно от работающих обогревателей. Меллорз, одетый, лежал на постели. Мне показался странным цвет его лица.

Сколько раз за время моей работы управляющим я вот так, с пугающим предчувствием, открывал дверь гостиничного номера, чтобы увидеть лежащего на постели человека с подозрительного цвета лицом. Постоялец не шевелился, чтобы посмотреть, кто вошел, хотя иногда глаза его бывали открыты. Обычно он оказывался полностью одетым, за исключением галстука и ботинок. Таких случаев, увы, было слишком много. Мне иногда даже казалось, что со мной проделывает такую штуку один и тот же человек.

Меллорз был смертельно бледен и не дышал.

Работая в отелях, я насмотрелся на мертвецов в номерах. Это, должно быть, издержки моей профессии.

Я знал, что Меллорз мертв, еще до того как увидел пятно крови на подушке и страшную рваную рану вместо левого глаза. Но я все же попытался нащупать пульс, хотя понимал, насколько это бесполезно. Меллорзу уже никогда не доведется заключать чертовски выгодные сделки за счет своих партнеров.

Сожаления я не испытывал. Но руки противно дрожали, и казалось, что мне здорово дали под дых. Нет, я не сожалел о смерти Меллорза, наоборот, испытал некоторое облегчение, ибо она многое упрощала. При виде его бездыханного тела мне вдруг вспомнился Мир-2 и похороны.

История исправно выполняет свою миссию, выравнивая все и вся.

В это мгновение открылась дверь и вошла Доринда Меллорз.

* * *

Инспектора звали Роберт Баскас. Думаю, друзья звали его просто Бобом, но кучка перепуганных людей, перед которой он предстал, не были его друзьями. Стоя посреди спальни Меллорза, он как бы господствовал над всеми присутствующими, кое-как разместившимися на немногочисленных стульях. Тело все еще лежало на постели, накрытое простыней.

Было семь часов вечера, отель казался мрачным и притихшим, словно вымер. У Доринды Меллорз, излишне прямо сидевшей на столе, глаза были сухими. Как в таких случаях принято говорить, вдова держалась удивительно хорошо.

Пабло явно нервничал и с испугом поглядывал на белую гору на кровати. Дик казался спокойным, но его тревогу выдавала неловкая поза, в которой он сидел. Открылась дверь, и в сопровождении двух полицейских вошел Аллан Копрайт.

— Джон, — с облегчением воскликнул он, увидев меня, — я зашел в отель, чтобы поговорить с тобой, и вот… — Он осекся, увидев тело под простыней.

— Это мистер Аллан Копрайт, сэр, — доложил инспектору один из полицейских. — Девушка в регистратуре отеля сказала, что сегодня утром он приходил к мистеру Меллорзу. Я подумал, что вы захотите поговорить с ним, сэр, — добавил он многозначительно.

— Спасибо, констебль. — Инспектор предложил Аллану Копрайту сесть.

Дверь открылась снова, и появились два санитара. Они быстро и профессионально уложили тело на носилки и унесли его. Заглянул полицейский врач и сообщил инспектору, что о результатах вскрытия доложит около десяти вечера. Наконец двери закрылись, и мы остались наедине с законом.

Инспектор какое-то время молча смотрел в окно, словно собирался с мыслями, а затем медленно повернулся и, уставившись на нас, принялся разглядывать каждого в отдельности.

— Надеюсь, мне не надо специально предупреждать вас о невыезде из города на какое-то время, — наконец сказал он. — Также надеюсь, что миссис Меллорз, мистер Пабло Блексли и мистер Дик Орчард останутся жить в отеле. Мистер Мэйн как управляющий отелем тоже найдет себе здесь пристанище. Возможно, мистер Мэйн, вы позаботитесь об устройстве мистера Копрайта?.. Я хочу, чтобы все вы остались здесь на эту ночь.

— Не хотите ли вы сказать, что я тоже отношусь к числу подозреваемых? — возмутился Аллан.

— Спокойнее, мистер Копрайт, все жители этого города относятся к числу подозреваемых. Так что вы оказались в достойной компании. К тому же в полдень вы встречались с мистером Меллорзом. Я уверен, что это случайное совпадение, и тем не менее хотел бы, чтобы вы остались в отеле.

— Я найду вам свободный номер, Аллан, — сказал я.

— Спасибо, мистер Мэйн, — поблагодарил меня инспектор Баскас. — Боюсь, для многих это будет длинная ночь. Но сейчас я постараюсь быть кратким. Мистер Мэйн, хотел бы начать с вас. А всем остальным предлагаю спуститься в бар и выпить чего-нибудь. Думаю, это вам не помешает.

Все тут же с облегчением покинули комнату, а я подошел к окну и посмотрел на темные воды залива. Яхты были аккуратно пришвартованы. Меллорз так и не успел подать иск, которым грозил. Пабло был вне подозрений.

— Вы первым нашли тело мистера Меллорза, не так ли, мистер Мэйн? — неожиданно спросил инспектор.

Я повернулся и посмотрел на него.

— Кажется, так.

Он вытащил из кармана портативный видеодетектор и положил его на ночной столик рядом с кроватью.

Я рассказал ему все — с той минуты, как вошел в отель, и до прихода Доринды.

— А что вы делали до этого, мистер Мэйн? Меня особенно интересует время после полудня. — Баскас был профессионально вежлив и время от времени одаривал меня улыбкой, словно я говорил что-то забавное. Мне кажется, он старался для детектора.

— Я прогуливался, если на то пошло.

— Лучше не употреблять ненужных слов, мистер Мэйн, — посоветовал инспектор. — Наши детекторы могут определить это как ложь. Уверен, что к вам это не должно относиться. Так где вы были?

— В Бухте Морских Звезд.

— Один?

— Да.

— Почему вы там оказались?

— Мне захотелось, черт побери! Я желал побыть один, чтобы подумать. Иногда у меня появляется такое настроение.

— И часто? Вы, очевидно, хотели подумать о вашей ссоре с мистером Меллорзом, не так ли?

— Откуда вам это известно?

— Успокойтесь, мистер Мэйн. Не следует сразу же переходить к обороне. Лучше придерживаться фактов. Учтите, вы первый, с кем я говорю об этом деле. Мне придется опрашивать многих, и всякое может раскрыться. Какие-нибудь неприятные детали, например… — Голос инспектора стал жестким. — Поэтому советую говорить правду.

— Я совершенно один поехал в Бухту Морских Звезд и пробыл там до половины шестого вечера.

Детектор точно фиксировал изменения в моем взгляде и тембре голоса. Потом записи будут тщательно проанализированы.

— И все это время вы были один? Никто вас не видел? Мне не стоило ему говорить о визите на станцию. Страттон никогда не подтвердит этого. Только не теперь.

— Да, все время был один. Баскас вздохнул.

— Жаль, — сказал он.

Глава 8

Человеку трудно признаться, что он кого-то боится. В таких случаях мы стараемся прибегать к эвфемизмам. Мы можем сказать, например, что кто-то внушает нам уважение или что он — энергичный человек, излучающий магнетизм. Мы можем охарактеризовать человека как агрессивного, хитрого, непредсказуемого, параноидального. Это означает, что он, так или иначе, пугает нас. Мы боимся, что он может ударить, перехитрить или увести любимую женщину. Но мы стараемся не говорить об этом прямо.

Я никогда никому бы не признался, что инспектор полиции пугает меня. Но себе самому я мог это сказать, потому что, когда я покидал комнату, меня била дрожь. Баскас был ловок и умен. Я догадывался, что он недолюбливает меня. Когда он стоял передо мной, я чувствовал себя нашкодившим школяром и ненавидел его бессильной детской ненавистью.

Разумеется, у него все преимущества. Если я был потрясен видом ужасной раны и вообще никак не мог оправиться от того, что произошло за последние дни, то для Баскаса мертвое тело было обыденностью. Меня мучила совесть, ибо у меня не раз мелькала мысль о том, что смерть Меллорза была бы наилучшим решением многих проблем… В баре ко мне подошел Пабло.

— Ну как?

Здесь были все: Аллан Копрайт, Доринда Меллорз, Дик Орчард, Пабло и я. И каждый мог оказаться убийцей.

— Не так страшно, — небрежно ответил я и заказал виски. — Он хочет видеть тебя, Доринда.

Жена Меллорза ушла. Серая, неприметная женщина. Мы даже не заметили ее ухода.

Утром следующего дня я отправился к Страттону. День выдался солнечный, по-летнему яркий, и от этого болели глаза. Я решил, что пора бросить пить, а заодно и курить. Когда я наконец добрался на вездеходе до станции, то был порядком измотан.

Страттон предложил мне сесть.

— Я думал, ты поставил точку, — сказал он.

— Ты знаешь, что Меллорз умер?

Странная тень пробежала по лицу Страттона.

— Нет, не знаю. Когда это случилось?

— Вчера после полудня. А что ты делал в это время? Он запустил пальцы в свои черные густые волосы.

— Я работал здесь, когда ты ушел. Как он умер?

— Его убили.

— Понимаю… Нашли убийцу?

— Насколько я знаю, последним допрашивали Копрайта, — в душе я злорадствовал, но не упомянул, однако, о том, что это было полсуток назад.

— Копрайта? Какая ерунда! Копрайт не способен убить кого-либо, не хватит смелости. Ему ее не хватает даже на то, чтобы затащить Джин Лонгхерст в постель.

— Теперь, когда Меллорз не стоит у тебя на пути, все будет значительно проще.

Страттон нахмурился.

— Что ты этим хочешь сказать, Джон?

— Да так, ничего, Страттон. Я подумал, что многие с удовольствием посчитались бы с ним, вот и все. Мотивов для убийства было предостаточно, и полиция знает об этом. В частной жизни он был совсем другим, чем представлялся гражданам города. Все теперь зависит от алиби.

— Алиби?

— Да, мне нужно алиби, Страттон. Я сказал полиции, что с полудня все время был в Бухте Морских Звезд. Но это не убедило их. Ты должен мне помочь.

— Вчера я объяснил, почему не могу рассказать об эксперименте. Выкручивайся сам, Джон.

— Меня могут арестовать за убийство!

Он нахмурился еще больше, окинул меня взглядом и на мгновение задумался.

— Понимаю, — наконец медленно произнес он. — Твой арест был бы весьма некстати. Хорошо, вот что я сделаю. Если тебе действительно будет угрожать арест, я обеспечу твое алиби. Но, думаю, до этого не дойдет, и ты вполне справишься сам.

— Благодарю.

— Но я кое-чего потребую взамен, — сказал он, словно и не заметил моего сарказма. — Например, твоего участия в будущих экспериментах.

К счастью, в эту минуту открылась дверь, и вошел Аллан Копрайт.

— Здравствуй, Джон, — рассеянно поздоровался он, взглянув на меня. — Доброе утро, сэр. Я надеюсь, мистер Мэйн сообщил вам, что произошло… Баскас, инспектор полиции, осведомлен о наших натянутых отношениях с Меллорзом. Кто-нибудь мог слышать мои неосторожные слова… Я сказал, что готов задушить его…

— Его задушили? — с любопытством постороннего осведомился Страттон.

— Нет. Заключение лаборатории принесли, когда я был еще там. Похоже, убили, когда он спал. Выстрел или же удар ножом в глаз. Я вздрогнул, вспомнив страшную рану.

— Неужели нельзя отличить огнестрельную рану от ножевой? Пулю нашли?

— Кажется, нет. В лаборатории тоже удивлены. С одной стороны, рана похожа на огнестрельную, даже есть следы пороха на лице. Но… — тут Копрайт перевел дыхание, пулю не обнаружили, хотя рана не была сквозной.

— У тебя есть алиби? — спросил я вконец растерянного Копрайта.

— Алиби? Я сказал Баскасу, что встретился с Меллорзом. Я вынужден был это сделать, потому что регистраторша в холле видела, как я к нему поднимался. Это было после трех пополудни.

— Когда по их предположениям был убит Меллорз?

— После трех. В комнате было очень жарко, поэтому установить по состоянию трупа точное время смерти весьма трудно.

— Или Баскас решил не сообщать тебе этого, — заметил я. — Куда ты пошел после того, как повидался с Меллорзом?

— Он вернулся сюда, Мэйн, — решительно перебил меня Страттон. — Я могу подтвердить это под присягой. Это подтвердит и видевший его часовой у ворот. Итак, один исключается. Таким образом, круг сужается, подозреваемых становится меньше.

Наши взгляды встретились. Я подумал: остаются Пабло, Дик и Доринда. Или кто-то еще, кого мы не знаем. Или же я.

Страттон продолжал смотреть на меня, словно читал мои мысли.

— Оставайся с нами, Мэйн, — сказал он. — Небольшая прогулка в прошлое не составит для тебя труда. Мир-8 Минус, не возражаешь? Это возможность узнать, что произошло в действительности. Есть даже шанс, что событие полностью повторится. Ты сможешь… — Тут он внезапно осекся. — Вполне возможно, что и кто-то другой еще жив там, понимаешь? — Конечно, он говорил о Сюзанне. Что-то мелькнуло в его глазах, когда он это сказал, — то ли ревность, то ли зависть… Не знаю. Но мне было все равно. — И у тебя будет алиби, — добавил он. — Всегда есть шанс, а терять тебе нечего.

Петля на моей шее затягивалась, смерть разрушала границы моей жизни. Аллан Копрайт по знаку Страттона покинул комнату. Мы остались одни, каждый со своими мыслями.

Страттон курил сигарету за сигаретой, его смуглое лицо ничего не выражало, глаза равнодушно следили за кольцами дыма. Я гадал, что меня ждет. А Страттон думал о своем.

— Значит, в больнице… — наконец промолвил он. — Следовательно, твоя яхта сгорела, ты погиб, а я отделался ожогами. Насколько серьезно я обгорел?

— Достаточно серьезно, по-моему. Страттон задумчиво посмотрел на меня.

— Серьезные ожоги, говоришь? Но не обязательно, чтобы это в точности повторилось в параллельном мире. Полное повторение больше относится к смерти.

— Что ж, это должно утешить тебя, — безразлично обронил я.

— Послушай, Мэйн. Смерть — вот что все меняет. Ибо это конец работы сознания, которое только и может проникать в будущее, формировать его. Мир обязан своим существованием интеллекту. Если в Мире-2 живут те же люди, что и в Мире-1, истории этих миров должны идти одинаковыми путями. Конечно, возможны некоторые отклонения, но в итоге всегда будет происходить выравнивание, как мы в этом уже убедились.

— Ты ждешь, что такое произойдет и в моем случае? — резко спросил я.

— Тебе может повезти. — Страттон явно хотел успокоить меня. — Исключения должны существовать, иначе как мы узнаем, что это параллельные миры? Если их нет и все одинаково, тогда это один мир, понимаешь?

Мы еще какое-то время обсуждали проблему, и в конце концов я согласился заглянуть в недалекое прошлое и побывать в Мире -8 со знаком минус. Но сдался я не сразу. Страттону пришлось долго меня уговаривать.

Разумеется, все утро я провел в состоянии неприятного ожидания, полный страхов и предчувствий. Образ Сюзанны неотступно стоял передо мной, когда я покинул станцию. Я снова был влюблен, я любил жизнь и дрожал от нетерпения. Когда я повернул вездеход на узкую дорогу, ведущую к Фалькомбу, я уже забыл об инспекторе Баскасе и следствии, которое он ведет.

Но некоторые остатки здравого смысла у меня оставались, поэтому я решил завернуть на ленч в ресторан отеля «Уотерменс-Армс».

Мне нужно было всего лишь посидеть в тиши и подумать, не ждут ли меня горькие разочарования. Потому что Сюзанна, которую я смогу встретить в Мире-8 Минус, возможно, никогда не видела меня прежде. Или, 'Увидав, может не узнать, ибо я предстану перед ней в другом обличье. Но мне удастся убедить ее, что это я, и она все поймет, потому что работает на своей Исследовательской станции в Мире-8 Минус. И тогда, возможно… Впрочем, я ничего не знал, и поэтому не стоило предугадывать. Возможно, я ей просто не понравлюсь…

Очнувшись и подняв глаза, я увидел за своим столиком Пабло и Дика.

— Привет, ребята, — я оторопел.

— Смотри-ка, он заговорил.

Официантка приняла заказ. Пабло проводил ее одобрительным взглядом.

— Ладно, — сказал он. — Выкладывай, что ты думаешь обо всем этом.

Я понял, что он имеет в виду убийство Меллорза.

— Думаю, все зависит от того, насколько точно полицейские определят время убийства.

— Инспектор заявил, что Меллорз умер примерно в половине пятого.

— Тебе это сообщил Баскас?

«Он слишком охотно делится информацией, — подумал я, — что совсем негоже для полицейского».

— Половина пятого. В таком случае я вне подозрений, — сказал я.

— Не дури, Джон. Инспектор просил во что бы то ни стало найти тебя. Он хочет, чтобы ты зашел к нему во второй половине дня.

— Сегодня? Черт бы побрал этого Баскаса! — возмутился я. — В это время я никак не могу.

Принесли дымящийся суп. Пабло осторожно, боясь обжечься, поднес ложку ко рту.

— Что ему сказать?

— Так и скажи. У меня другие дела.

Дик, оглянувшись, пробормотал вполголоса:

— Может, ты сам ему это сообщишь, Джон?

Я резко повернулся на стуле. Баскас стоял в дверях, оглядывая зал. Увидев нас, он тут же направился в нашу сторону. Мы сидели за столиком втроем — одно место было свободно.

Не дожидаясь приглашения, Баскас сел. К его губам приклеилась дежурная улыбка.

* * *

Я вел машину по узкой тропе к Бухте Морских Звезд и размышлял. Все сложилось не так уж плохо для меня, Баскас выказал полное понимание, не интересовался моими делами и не очень-то расспрашивал.

— Встретимся вечером в отеле, — сказал он. — Только прошу, сообщите, где вас можно будет найти, если вы вдруг понадобитесь. Я хотел поговорить с вами еще утром, но не застал вас.

…Был погожий солнечный день, земля после длительных дождей достаточно просохла, и мой вездеход на воздушной подушке оставлял за собой легкое желтое облачко пыли.

Вскоре я уже шагал по густой траве к двум деревьям. За ними мерцали и переливались в лучах полуденного солнца воды бухты.

Я сел на обломок разбитого молнией дерева и гадал, что сулит мне сегодняшний эксперимент. Впервые мною или еще кем-то предпринимается путешествие в прошлое, хотя Страттон уже посылал туда животных и даже возвращал их назад. Словно в подтверждение моих раздумий, откуда-то появился маленький серый зайчишка. Он медленно подскочил к дереву и, усевшись, уставился на меня. Заяц казался почти ручным, но когда я протянул к нему руку, он, неловко хромая, ускакал прочь. Интересно, из какого мира была занесена сюда инфекция, поразившая бедного зверька?

Взглянув на часы, я увидел, что уже половина третьего, и в ту же секунду в пейзаже что-то изменилось, он как бы сдвинулся.

Я оказался в прошлом…

Казалось, место, где я находился, очертили невидимым кругом. Возникла туманная пелена. В ней исчезло даже единственное из оставшихся огромных деревьев. Я был словно заключен в некий цилиндр из серого тумана, а вокруг меня кружились обрывки бесформенных сновидений.

Я испугался, однако встал и пошел прямо на серую стену. Она чуть расступилась; это действительно был туман. Ну и дурак же я! Ведь это туман с моря, весьма частый в это время года. Чтобы убедиться в этом, я протянул вперед руку.

В ту же секунду послышался треск электрического разряда, яркая белая вспышка ослепила глаза и какая-то сила бросила меня на землю. Я вскрикнул от невероятной боли в пальцах и, чтобы унять ее, безотчетно сунул руку под мышку. Тошнота заставила меня согнуться вдвое.

Спустя какое-то время я смог осмотреть руку и убедиться, что на указательном и среднем пальцах оторваны первые фаланги. Кровь так и хлестала из ран. Боль была невыносимой. Я вытащил из кармана платок и поспешно замотал пальцы.

Вокруг продолжал клубиться туман. И ничего не оставалось, как ждать, когда через три часа Страттон отзовет меня назад.

Глава 9

Я никогда не отличался выносливостью. Однажды в Уиксмауте я отважился пойти в кинотеатр. Господи, как потом я проклинал себя! Фильм был о второй мировой войне. Все такие картины носили якобы образовательно-воспитательный характер. Но познавательность данной картины заключалась в живописании натуралистических приемов допроса человека, арестованного агентами тайной полиции. Зрители смотрели, затаив дыхание, а меня самым постыдным образом вырвало прямо на ковровую дорожку прохода. Я выбежал вон из кинотеатра, бросив там свою подружку.

Тогда я понял, что если меня когда-нибудь будут допрашивать, то я сразу же расскажу все, что знаю, забыв о высоких чувствах к родине. Я знал, что в конце концов все равно сломаюсь, зачем же тогда испытывать мучения? Не лучше ли рассказать все сразу? Я не выносил физических страданий.

Но вот я лежал, корчась от боли, лишившись фаланг на двух пальцах правой руки, и все из-за какого-то идиотского эксперимента. Я кое-как забинтовал пальцы платком и наконец перестал вопить, потому что этим все равно не поможешь. Я продолжал лежать, постанывая, в ожидании, когда пелена тумана развеется и мне будет наконец оказана помощь. Я проклинал Страттона и Копрайта, а после того, как перенес еще один приступ рвоты, и Баскаса также.

Откуда-то снова появился заяц или кролик и получил от меня свою порцию проклятий. Он смотрел на меня опухшими глазами и, видимо, тоже испытывал жестокие страдания. Он знал, что умирает. Это отрезвило меня и как будто уменьшило боль в раненой руке. Потом кролик куда-то исчез, а я, должно быть, потерял сознание.

Когда я пришел в себя, тумана уже не было. Я увидел свой вездеход и кровь на траве. Видно, я потерял ее изрядно. До вездехода было ярдов двадцать, и я пополз, морщась от боли. Я думал с раздражением, что Страттону давно пора бы выяснить, что со мной. В это время я уже должен был бы докладывать ему о результатах моего путешествия во времени.

Наконец я все же добрался до вездехода и открыл дверцу. Сев в машину, я нащупал рукой видеофон и увидел на экране лицо Страттона — на нем читались испуг и облегчение одновременно.

— Что случилось? Ты выглядишь чертовски плохо.

— Поспеши, Страттон… — успел произнести я, и связь прервалась. Кажется, я снова потерял сознание, потому что меня обступила темнота, и я чувствовал на себе чьи-то руки.

— Черт возьми, откуда у парня столько крови? — услышал я голос Страттона.

Я почувствовал, что меня несут. Взвыли турбины, вездеход поднялся, и мы тронулись.

Когда я очнулся, то понял, что нахожусь в больнице. Обилие света слепило глаза. Боль утихла, было ясно, что мне сделали укол. Надо мной склонилась очень красивая молодая женщина со вздернутым носиком и широко расставленными карими глазами. На голове у нее была ослепительно белая шапочка медсестры, которая на блестящих каштановых волосах казалась сбитыми сливками на шоколадном пирожном.

— Что у вас на лице? — спросила девушка, не скрывая любопытства.

Хотя я не совсем еще пришел в себя и плохо соображал, однако понял, кто передо мной.

— Привет, Марианна, — поздоровался я, забыв о всякой предосторожности.

— Откуда вы знаете мое имя? Я увидел в ее руках губку.

— Вас трудно узнать из-за той дряни, которой вы вымазали свое лицо. Сейчас я вас умою, — решительно заявила она.

Я понял, что в суматохе Страттон, отвозя меня в больницу, забыл снять грим с моего лица.

— Ну, конечно же! — воскликнула сестра Марианна Питере, приступая к делу. Вскоре она уже любовалась своей работой. — Я знаю вас. Вы управляющий отеля «Фалькомб», мистер Мэйн, не так ли? Я вас часто видела в баре. Однако я удивлена и польщена тем, что вы знаете мое имя. Уверена, вам знакомы имена всех посетительниц бара.

— Нет, только хорошеньких, — ответил я механически. Сюзанна оценила бы мою шутку, но Марианна лишь покраснела, от чего похорошела еще больше.

— Зачем вам этот маскарад? — спросила она. — Посетители забросали жалобами?

Мне было не по себе оттого, что девушка разгадала тайну дурацкой выдумки Страттона с гримом.

— Да нет. Просто я спешил на репетицию любительского спектакля, — сказал я небрежно.

— И что же с вами случилось? — полюбопытствовала Марианна.

— Не помню. Я долго был без сознания. Должно быть, прищемил пальцы дверцей вездехода и от боли потерял сознание. Она заботливо и с сочувствием смотрела на меня.

— Знаете… — нерешительно начала она. — Вы лишились первых фаланг на двух пальцах.

Она встревоженно ожидала моей реакции.

— Что ж, придется обходиться без них, — сказал я, чувствуя, что мне намного лучше. Однако я не хотел, чтобы она уходила. Лучше беседовать с ней, чем с инспектором Баскасом, к тому же я боялся, что как только она уйдет, ко мне пустят какого-нибудь посетителя.

— Как вы думаете, долго я здесь пробуду? — спросил я с надеждой.

— Думаю, к вечеру вас отпустят.

— Как? Черт побери, Марианна, я ведь еще болен, только что перенес тяжелую операцию, потерял столько крови. Мне нужно время, чтобы поправиться…

Она улыбнулась.

— Потеря крови восстанавливается в течение одной ночи, лекарства не вызывают побочных явлений. Вам сделали антишоковый укол, раненые пальцы обработаны специальным составом и закрыты восстанавливающим пластырем.

Вошла еще одна сестра и что-то шепнула Марианне. На лице девушки появилась улыбка, но на этот раз это была совсем другая, профессиональная улыбка.

— К вам посетитель, — добрым голосом сообщила мне вошедшая медсестра, словно мы были давними друзьями. — Доктор Страттон.

Я покорно вздохнул. Сестрам за то и платят, чтобы они сообщали пациентам дурные вести веселыми голосами.

Вскоре вошел Страттон.

— Оставьте нас, сестра, — бросил он Марианне. Она туг же вышла. Страттон тяжело опустился на край моей кровати.

— Как ты себя чувствуешь?

— Не так уж плохо.

— Ты не хочешь мне рассказать, что произошло?

Конечно, я рассказал все — о серой пелене тумана, вспышке света, острой боли в руке, крови и долгом мучительном ожидании того, что будет…

— Всего лишь серый туман? И ничего более? — допытывался Страттон.

Я задумался, вспоминая.

— Мне показалось, что, протянув руку, я уже знал, что наткнусь на что-то твердое в пелене тумана. И я тут же почувствовал острую боль…

Я поморщился, вспомнив, как все это было.

— Зачем ты сунул туда руку? — сердито спросил Страттон. — Это было неосторожно.

— Зачем? — Я почувствовал, как во мне поднимается волна гнева. — Черт побери, Страттон, я помогал вам в эксперименте! Ты же говорил, что это совершенно безопасно, что вы уже посылали даже кроликов. Я думал, что это обычный осенний туман с моря. Слава Богу, все обошлось лишь потерей двух фаланг. Я мог бы целиком войти туда. Что бы было тогда?

— Сам знаешь что, Мэйн. Вспомни о Сюзанне.

И я вдруг вспомнил. Моросит дождик, и я требую, чтобы Сюзанна села в мой вездеход, не понимая, что делаю. Ее отказ, внезапное исчезновение ее двойника и странная, полная нерешительности фигура вдали…

Страттон был прав. Я знал ответ.

— Мой двойник в Мире-8 Минус жив, — проговорил я медленно. — Вот почему я не мог ничего увидеть за чертой круга. Когда я сунул руку в их мир, мой двойник был вынужден шагнуть мне навстречу и тоже протянул руку. Та часть меня, что проникла за черту, то есть кончики двух пальцев, не могли там существовать, ибо они уже существовали на руках моего двойника. Соприкосновение наших пальцев привело к тому, что они… исчезли.

Страттон мрачно улыбнулся.

— Ты сказал, что мог бы сам шагнуть туда… Одно ты должен помнить, Мэйн. Мы имеем дело с неизвестными явлениями и не знаем, чем все может кончиться, поэтому, прежде чем действовать, лучше хорошенько подумать. Если сомневаешься, ничего не предпринимай. Просто жди, когда тебя отзовут обратно.

— Почему ты решил, черт возьми, что я снова соглашусь участвовать в экспериментах?

— Баскас хочет видеть тебя сегодня после полудня. Завтра мы не будем забираться так далеко в прошлое. Мы попробуем Мир-2. Там тебе ничего не грозит. Ты пересечешь черту лишь в том случае, если четко все увидишь за пределами круга. Все очень просто и безопасно.

— Черт бы тебя побрал, Страттон, — выругался я в сердцах.

* * *

— Добрый день, мистер Мэйн. Сожалею, что с вами произошел несчастный случай. Я надеюсь, теперь вы чувствуете себя лучше? Мы снова сидели в номере Меллорза.

— Потерял пару суставов на руке, вот и все.

Баскас улыбался. Выглядел он отлично и был полон энергии. Несмотря на все мое сопротивление, этот человек снова обретал надо мною власть.

— Я слышал, вы неудачно захлопнули дверцу вездехода. Да, не повезло.

— Чем могу служить, инспектор? — перебил я его, чтобы покончить с неприятной темой.

— Просто хотел проинформировать вас о ходе расследования.

Это было вполне в духе Баскаса. Я уже изучил его тактику. Он расскажет все, что мне небезразлично, а взамен подловит меня на какой-нибудь оплошности… Я взял себя в руки, решив не давать ему ни малейшего шанса. Только бы не поскользнуться на чем-нибудь. Я невиновен, черт побери.

В дверь номера постучались. Вошел Пабло, а за ним протиснулся Дик. Пока мы молча глядели друг на друга, появились Доринда и Копрайт. Баскас пригласил всех сесть. Все заметно нервничали — это была классическая сцена готовящегося разоблачения.

Баскас продолжал стоять спиной к окну.

— Я собрал вас здесь для разговора, надеясь, что это прольет свет на обстоятельства смерти мистера Уоллеса Меллорза. Я благодарю вас за то, что вы согласились уделить мне время и помочь следствию.

На сей раз в его улыбке отсутствовал сарказм.

— Как вы, должно быть, заметили, я стараюсь быть вполне откровенным с вами и надеюсь на то же с вашей стороны. Более того, я уверен в этом. Прежде всего мне хотелось бы еще раз уточнить время ваших встреч с покойным.

Я взглянул на Доринду. Она смотрела на инспектора, но ее лицо ничего не выражало. На ней был синий, видимо, дорогой костюм, однако он отнюдь не украшал ее. Она оставалась по-прежнему невзрачной и неприметной. Значит, она решила не носить по мужу траур. Интересно, как она переживает его смерть? Ее чувства навсегда останутся для меня загадкой, решил я.

— Около половины третьего, — продолжал Баскас, — мистер Копрайт, зайдя в отель, спросил, где можно найти мистера Меллорза. Девушка-регистратор, согласно правилам, позвонила мистеру Меллорзу в номер и лишь после этого предложила мистеру Копрайту подняться к нему. Что он и сделал. Это было примерно в половине третьего. Между мистером Копрайтом и мистером Меллорзом состоялась беседа. Как подтвердила горничная… — инспектор заглянул в свои записи, — Анна Джонс, разговор велся в довольно резких тонах. После этого вы покинули отель в четверть четвертого, не так ли? Вы подтверждаете это, мистер Копрайт?

Аллан Копрайт выглядел испуганным.

— Да, но… — растерянно пробормотал он.

— Это все, что я хотел услышать от вас. Причину спора вы мне уже объяснили, а свидетели подтвердили время вашего возвращения на станцию. Теперь перейдем к следующим посетителям мистера Меллорза. Ими были в тот день мистер Чарльз Блексли и мистер Ричард Орчард. Это также подтвердила регистраторша отеля.

Я часто гадал, откуда у моего друга Блексли это имя — Пабло. Возможно, кто-то из друзей назвал его так, потому что имя Чарльз явно не подходило его вспыльчивому характеру. Имена всегда должны соответствовать характеру и вызывать в памяти образ человека. Для меня имя Сюзанна принадлежит только ей одной и никому более. Так и с Пабло. Сейчас он выглядел встревоженным и даже напряженно подался вперед на стуле. Он никак не походил на убийцу. Впрочем, то же можно было сказать о каждом из нас.

— Теперь вернемся к половине четвертого пополудни, — методично продолжал Баскас. — Итак, эти два джентльмена после бурной беседы с мистером Меллорзом ушли примерно в четыре часа. Однако этого не может подтвердить девушка-регистратор, ибо джентльмены не покидали отеля, а лишь разошлись по своим номерам. Это действительно так, ибо подтверждено словами самой миссис Меллорз, которая в четыре часа пятнадцать минут зашла в кабинет мужа и увидела, что он спит. — Баскас недобро улыбнулся. — Видимо, устал от визитеров.

Доринда кивнула в знак согласия. Лицо ее было по-прежнему неподвижным.

— Затем в шесть тридцать мистер Мэйн нашел мистера Меллорза мертвым.

Я подтвердил это, Доринда тоже.

После небольшой паузы Баскас продолжал.

— Установлено, что смерть наступила примерно в четыре тридцать. С учетом вышесказанного и того, что все говорят правду, вы вне подозрений. Не так ли?

Он вопросительно посмотрел на каждого из нас. Кажется, мы все дружно закивали. Во всяком случае, я.

— Однако это не так. — В голосе Баскаса зазвучали угрожающие нотки. — Ни с кого из вас подозрения не снимаются, кроме разве мистера Копрайта, хотя я не очень верю в его алиби. Итак, Блексли и Орчард подтверждают алиби друг друга, но мне плевать на это, ибо я знаю, что у вас обоих были серьезные мотивы, чтобы убить Меллорза.

Кому-нибудь из вас ничего не стоило в четыре тридцать незаметно выйти из своего номера и совершить преступление.

Теперь Баскас говорил быстро, раздраженно. Куда девалась его прежняя вежливость? Он преобразился и, отбросив политесы, называл нас лишь по фамилиям.

— Мэйн утверждает, что прибыл в отель лишь в шесть тридцать, но он управляющий этого отеля и знает, как можно войти сюда незамеченным. Миссис Меллорз… Никто не может подтвердить ваши показания, никто.

Он гневно уставился на Доринду.

— Что вы на это скажете, миссис Меллорз? Доринда невозмутимо выдержала его взгляд.

— Скажу, что вы даете мне основания подать на вас в суд за клевету, инспектор Баскас. Баскас вздохнул.

— Вот расплата за мою откровенность. Жаль. Оказывается, сам можешь стать жертвой закона, на страже которого стоишь. Итак, вы намерены выдвинуть против меня обвинение, миссис Меллорз?

Но Доринда уже остыла. Она промолчала.

— Кажется, я рассказал вам все, что известно мне самому. — Баскас снова вошел в роль. Голос его стал ровным, убеждающим, даже дружеским. — У меня были причины сделать это. Я хочу, чтобы вы обсудили все между собой. Убийца — один из вас, и все вы испытываете страх. Я не могу арестовать вас всех, но прошу держать меня в курсе, где находится каждый. Если у кого-нибудь появятся какие-либо соображения, прошу поделиться со мной. Я уверен, что вы это сделаете.

Я поймал себя на том, что смотрю на Доринду и гадаю, какие у нее могли быть мотивы. Или в случае неожиданной смерти богача полиция автоматически включает жену в число подозреваемых?

— Держите со мной связь, — назидательно заметил в завершение Баскас. — А теперь все свободны. Кроме вас, мистер Мэйн.

Глава 10

— Не следует так пугаться, мистер Мэйн. Это не обвинение. Просто я хотел бы знать, не поможете ли вы мне в одном маленьком дельце?

— Разумеется.

— Отлично. Тогда давайте выйдем в коридор. Я должен вам кое-что показать.

Я был рад покинуть комнату, где умер Меллорз. Я подозревал, что Баскас умышленно выбрал его номер для допросов, чтобы психологически воздействовать на всех нас. Что касается меня, этот маневр ему вполне удался.

Он провел меня в конец коридора и остановился перед последней дверью. Напротив нее были люк внутреннего лифта и дверь, ведущая в кладовую. Указав на нее, Баскас спросил:

— Что здесь, мистер Мэйн?

— Бельевая.

— Вам не трудно открыть ее?

Я вынул ключи и отпер дверь. Это была самая обыкновенная гостиничная кладовая с полками, на которых возвышались аккуратные стопки чистого постельного белья. Здесь же находились швабры, пара ведер и прочие хозяйственные мелочи.

— Благодарю вас, — любезно промолвил Баскас. — Можете закрыть. А это что?

Он указал на люк. Я открыл его и показал инспектору служебный подъемник, который использовался официантами для доставки из кухни заказываемых в номера завтраков, обедов и ужинов. Он представлял собой простую деревянную платформу на канатах, соединяющую верхние этажи с кухней внизу.

Разумеется, подъемник заинтересовал Баскаса, ибо теоретически он мог послужить удобным способом, чтобы проникнуть на верхние этажи отеля, не привлекая внимания портье в холле.

— Ответьте мне, — обратился ко мне инспектор, — почему ключи все еще у вас?

— Что вы хотите сказать, инспектор? Я управляющий этим отелем.

— Насколько мне известно, мистер Меллорз уволил вас вчера. Разве это не так?

В голосе Баскаса снова зазвучали угрожающие нотки.

— Конечно, не так! — возмутился я. — У нас с ним был неприятный разговор, это верно… Он высказал недовольство той позицией, которую я занял по одному вопросу, но он меня не увольнял. Во всяком случае, официального уведомления я не получал.

— Какое-то время вас не было в отеле, поэтому мистер Меллорз не мог лично вас уведомить, что вы уволены. После вашей ссоры с мистером Меллорзом вы отсутствовали дня три и появились лишь в шесть тридцать в день убийства. Я подозреваю, что все это время вы пили и переживали размолвку с хозяином. Допускаю, что в этот роковой день вы побывали в Бухте Морских Звезд, даже сидели там, попивая виски, любуясь морем и обдумывая свои планы. Вы вернулись в отель в четыре часа дня, когда происходит смена персонала и в кухне какое-то время никого не бывает. Возможно, вы использовали служебный подъемник, переждали в кладовой, и когда Меллорз наконец остался один, проникли в его номер и убили его. Затем тем же путем покинули отель.

— Советую вам вспомнить то, что говорила вам миссис Меллорз относительно оскорбления клеветой. Баскас лишь улыбнулся.

— Чтобы предъявить обвинение в клевете, нужны свидетели. Я могу высказывать любые предположения с глазу на глаз, считая это полезной тренировкой воображения, не более. А теперь скажите, почему вы держите дверь подъемника запертой?

— Подъемником обычно пользуются лишь утром. Затем его закрывают на ключ.

— У кого ключи?

— У меня, старшей горничной, старшего официанта. Эти двое сдают его в конце смены.

— Когда они работают?

— Старшая горничная — с семи утра до трех пополудни. Старший официант работает в разные часы. Он приходит в семь утра, к завтраку, а затем — к семи вечера, к обеду и ужину.

Улыбка Баскаса стала еще шире.

— Ну-ну, мистер Мэйн. Выходит, только вы можете пользоваться подъемником в любое время?

— Я утверждаю, что невозможно использовать подъемник для того, чтобы проникнуть в номера.

Баскас внимательно осмотрел дверь.

— Она также запирается изнутри, — констатировал он.

Наклонившись, инспектор заглянул в шахту подъемника, проверил прочность канатов и нажал кнопку. Через несколько секунд платформа поднялась наверх, нагруженная грязной посудой, которую так и не удосужились снять официанты. Баскас укоризненно зацокал языком, осторожно снял грязные тарелки, поставил их на пол. После этого он опять проверил крепость канатов и вдруг посмотрел на меня.

— Мистер Мэйн, — сказал он почти ласково, — не могли бы вы показать мне, как бы вы спустились на этом подъемнике в кухню, если бы вдруг пришлось это сделать?

— Только не я, — сказал я решительно. — Это небезопасно.

— Вполне безопасно, если покрепче ухватиться за канаты, мистер Мэйн. Надо медленно подтягивать их, вот и все.

— Канаты могут лопнуть.

— Нет, они достаточно прочные, мистер Мэйн.

— Тогда попробуйте сами.

Баскас взглянул на меня и, продолжая улыбаться, вскарабкался на платформу подъемника. Встав на колени, он стал перебирать канаты.

— Я спускаюсь, мистер Мэйн, — поведал он с удовлетворенной улыбкой.

Тут канаты не выдержали, и Баскас с отчаянным криком рухнул вниз.

* * *

Обезболивающее действие антишокового укола ослабло, и я чувствовал себя неважно, поэтому, отправив пострадавшего инспектора в больницу, зашел в бар. Здесь я застал всю компанию в сборе, видимо, они уже успели утешить себя не одной порцией виски.

— Что там случилось? — спросил Пабло.

— Баскас упал в шахту подъемника.

— О! — воскликнул он, повеселев. — Сожалею. Он сильно пострадал?

— Кажется, он сломал руку.

Доринда смерила меня своим загадочным взглядом.

— Как ты себя чувствуешь, Джон? — задал вопрос Пабло. Я пожаловался на усталость и спросил о его делах. Он казался очень довольным.

— Доринда и я пришли к соглашению. Теперь все в порядке. Она готова подписать все наши устные договоренности с Уоллесом.

— Все? — спросил я осторожно.

— Она покупает яхты по их настоящей цене. Все до одной, даже поврежденные. Так что ты полностью получишь комиссионные, Джон. Я выплачу их, как только…

Он вдруг умолк и отпил из стакана. Конечно, он хотел сказать, что как только сам получит деньги. Но это было бы бестактно, ибо, по всей вероятности, бумаги еще не подписаны…

— Джон, я хотела бы, чтобы ты продолжал управлять отелем, — заговорила Доринда.

Но я не был столь легковерен, как Пабло.

— А жалованье? — спросил я. — А задолженность за все проработанные месяцы? Думаю, следует все это оформить письменно. Так было бы по справедливости.

Глаза Доринды сверкнули, и от этого она даже похорошела.

— Конечно.

Воцарилась тишина. Пабло, Дик и я, каждый по-своему, переживали счастливый поворот колеса фортуны, и все — благодаря смерти ее мужа. Не хотела ли Доринда, чтобы мы думали именно так? Возможно, у нее были немаловажные причины искать нашего расположения. Ведь как-никак она была последним человеком, видевшим Меллорза живым…

Дик высказал вслух мои мысли:

— Знаете, Баскас считает, что один из нас — преступник. Один из нас четверых. Равные шансы у каждого, если речь идет об убийстве.

Это дало толчок горячей, хотя и сумбурной дискуссии, в ходе которой выяснилось, что каждый из нас подозревал другого, ибо все отстаивали собственную невиновность. Я был уверен, что Доринда убийцей считает меня. Она то и дело бросала на меня какие-то странные взгляды. «Почему же в таком случае она собирается нанять убийцу на работу?» — терялся я в догадках. Однако я тоже подозревал ее, и, как мне кажется, подозревали и Пабло с Диком. Хороша благодарность!

Мы, очевидно, представляли собой довольно странную компанию. Сидели у стойки впритирку, много пили, о чем-то шептались, бросая опасливые взгляды через плечо. В соседнем зале заиграл оркестр, посетителей прибавилось. Алкоголь, смешавшийся в моей крови с антишоковым лекарством, привел к тому, что я вместо бодрости испытывал ужасную усталость и думал только о том, как бы поскорее добраться до кровати.

Когда я, нетвердо держась на ногах, встал, Доринда тоже соскользнула с высокого стула.

— Один танец, Джон, прежде чем мы отправимся спать, — предложила она. — Я вижу, как ты устал.

Я прошел с ней в зал, который по вечерам иногда превращался в дансинг. Оркестр играл что-то медленное, старинное и к тому же играл очень плохо.

Левая рука Доринды легла на мое бедро. Ее волосы щекотали мне лицо, а рука прижималась ко мне все сильнее. Я пытался побороть смущение и делал вид, что, танцуя с ней, испытываю большое удовольствие.

Я ничего не понимал и ломал себе голову, пытаясь разгадать, что это значит. Оркестр медленно доигрывал когда-то модный шлягер, предоставив каждому инструменту возможность исполнить соло. Доринда отпустила меня и теперь стояла, глядя мне в лицо и улыбаясь, — бледная, невзрачная, богатая вдова.

— Спасибо, Джон, — промолвила она.

* * *

Проснувшись, я позволил солнечному лучу еще какое-то время ласкать мои смеженные веки. Я наслаждался давно забытым чувством полного отдыха во всем теле. Такое случается, когда усталость и выпитое виски, удачно сочетаясь, позволяют хорошенько выспаться.

Наконец я открыл глаза и с удивлением увидел знакомые стены каюты. Должно быть, мне как-то все же удалось добраться до яхты. Видимо, я боялся остаться с Дориндой под одной крышей. Подумав об этом, я тихонько засмеялся, довольный собственной смекалкой. Настроение и самочувствие были отличными. После смерти Сюзанны я впервые чувствовал себя так хорошо. Даже воспоминания о ней не причиняли прежней боли. Конечно, она живет где-то, в одном из миров, и вполне досягаема…

Я соскочил с койки и с удовольствием, распрямив плечи, полной грудью вдохнул свежий утренний воздух, но, закашлявшись, немного умерил свой телячий восторг и начал одеваться. Поставив кофейник на огонь, я, подозрительно принюхавшись, снова ощутил явный запах газа. Умывшись и сев на край койки, с наслаждением выпил первую кружку горячего кофе. В каюте было уютно, тепло, блестело полированное темное дерево, нагретое солнечным лучом, падавшим в окно, а за окном раскинулась знакомая панорама гавани.

Сюзанна жива. В это прекрасное утро она должна была жить.

Инспектор Баскас в больнице, я свободен и могу идти, куда хочу, во всяком случае, пока он не поправится или ему не пришлют замену.

Попивая кофе, я размышлял о каждом из подозреваемых.

Пабло. Он мог выиграть, да уже и выиграл оттого, что Меллорза нет в живых. Если, конечно, Доринда сдержит слово. Пабло вполне мог убить Меллорза. Его номер совсем близко от спальни покойного. Дик подтвердил его алиби, но полиция может усомниться в его достоверности. Что касается меня, то я верил в невиновность Пабло. Он парень честный и не способен на убийство.

У Дика, в сущности, не было оснований убивать Меллорза, если только не обида за друга. Однако это не мотив для убийства, хотя вполне достаточная причина, чтобы подтвердить алиби Пабло.

Наконец Доринда. У нее была возможность сделать это. Мотивы? Какой женщине не приходит в голову мысль избавиться от мужа, который груб, жесток и вместе с тем чертовски богат? Соблазн велик. Ее поведение вчера было очень странным. Она даже снизошла до дружбы с нами, словно надеялась, что в будущем это ей пригодится.

Я гадал, какое орудие убийства она использовала. Позднее я даже решил, что пойду к Страттону и попрошу его отправить меня в недалекое прошлое. Мои больные пальцы снова заныли, когда я вспомнил непроницаемый туман, но все быстро прошло. Что же это за чудо-пластырь, который так быстро залечил мои раны и, надеюсь, надолго?

Я перебирал в мыслях все возможные варианты встречи с Сюзанной. Если бы мы увиделись снова, я, возможно, предотвратил бы ее гибель… А что потом? Я не смог бы остаться в ее мире и едва ли смог забрать ее в свой… Подступила тоска, я больше не надеялся, что когда-либо обрету Сюзанну, потому что она умерла раньше меня. В каждом параллельном мире прошлого, где она может существовать, живет мой двойник, и мне никогда не проникнуть туда…

Странно, как быстро радость может перейти в тоску…

— Здорово, Джон! — услышал я. На причале стоял Пабло. — Почему у тебя такой кислый вид? Он поднялся на яхту.

— Может, расскажешь? Тебе станет легче. Я не знаю, помнишь ли ты что-либо из вчерашнего, но ты так и не сказал, что случилось с твоей рукой.

— Отшиб пальцы дверцей вездехода.

— Не втирай мне очки, Джон. Твой самый большой недостаток в том, что ты не доверяешь друзьям. А еще — тебе плевать на их проблемы. Ты эгоист, Джонни, и слишком скрытен. Мы давно дружим, а у меня такое чувство, будто я ни черта не знаю о тебе.

Я промолчал.

Рябь на воде усилилась. Шла скумбрия. Я глядел в воду и молчал.

— Ты только посмотри, сколько рыбы, — промолвил Пабло. — Как бы мне хотелось снова подержать в руках дротиковое ружье для подводной охоты…

Он вытянул перед собой руки с растопыренными пальцами. Подняв правую, он согнул пальцы так, будто нажимал на спуск.

— Бах! — воскликнул он, когда над водой показалась крупная скумбрия.

И тут вместо Пабло я увидел Доринду, медленно приближающуюся к спящему мужу. В руке у нее ружье для подводной охоты, оно нацелено в левый глаз Меллорза. Доринда спускает курок… А затем, о Господи, она хладнокровно наматывает на барабан леску с дротиком, сделавшим свое дело, и бесшумно покидает комнату, оставив после себя лишь одну улику — еле заметные следы порохового ожога на лице убитого.

Медленно, стараясь не привлекать внимания Пабло, я пошарил рукой в шкафчике, где хранил рыболовные принадлежности. Здесь, в одном из ящичков, лежало завернутое в непромокаемую ткань дротиковое ружье для подводной охоты. Однако моя рука не обнаружила его там… Ящик был пуст.

Глава 11

Помню, я с облегчением вздохнул, когда вошел в кабинет Страттона. Быстрота, с которой в последние дни развивались события, и удары, обрушившиеся на меня, обескураживали и выбивали из колеи. Поэтому, войдя в кабинет ученого и даже увидев его мрачную улыбку, я почувствовал некоторое облегчение, словно попал наконец в нормальный мир. Я удивился, что убеждаю себя в том, что Страттон не сумасшедший, как мой друг Пабло, и не зловеще загадочен, как Доринда, и не мертв, как Меллорз. Конечно же, он обыкновенный, нормальный человек, хотя и не любит меня. Для меня он был сейчас символом стабильности в том безумном мире, где я внезапно оказался.

Бросив на меня внимательный взгляд, Страттон снова сосредоточился на кольцах дыма от сигареты — его любимом объекте созерцания в последние дни.

— Как я понимаю, ты готов отправиться, — проговорил он.

— Почему бы нет?

— Ясно… Знаешь, мне в голову пришла любопытная мысль. На мгновение представь себе, что ты убил Меллорза…

— Черт побери, Страттон! — искренне возмутился я.

— Подожди, не горячись, — сказал он как-то устало. — Я всего лишь предложил тебе представить такое или что-либо подобное: так вот, ты знаешь идеальное место, где можно укрыться.

— Нет, там я мертв. Никто не поверит в мое воскрешение.

— А в других мирах? В каждом из них твоя смерть могла быть иной. Например, в одном ты утонул и твое тело так и не нашли. А ты вдруг появляешься и спрашиваешь: «Где я? Кажется, я потерял память?»

— Гениально. Зачем ты говоришь все это?

— О, — Страттон небрежно махнул рукой, державшей сигарету. — Просто так, без всякой особой причины.

Дождь стучал по стеклу. Прекрасные осенние утра здесь, увы, коротки. Пустая комната казалась серой и мрачной. Из окна была видна лишь железная ограда станции. Бюрократия выбирает для своих темниц самые живописные уголки природы.

— Давай оставим эту тему. — Я взглянул на часы. — Лучше перейдем к делу.

— Речь идет о научном эксперименте, Мэйн. Я хочу просить тебя сделать некоторые наблюдения.

— Хорошо, я согласен.

Чувствуя на себе долгий пристальный взгляд Ограттона, я, однако, ничего не прочел на его лице.

— Должен кое о чем тебя предупредить. Не советую пытаться восстановить сцену убийства Меллорза. Пустая трата времени. У многих были причины разделаться с ним. Личность преступника не столь важна. Главное — Меллорз мертв. Полагаю, что в одном из параллельных миров его убийцей мог быть ты.

— Не думаю. В любом близком нам мире в сходных ситуациях люди будут действовать одинаково, и все же не совсем. Иначе как бы мы уловили разницу между мирами?

— Я внес некоторые поправки в мою теорию, Мэйн. То, что мы считаем Миром-2 Минус, вполне может оказаться Миром-200 Минус. Совершенствуя методику исследований, я открываю все большее количество вероятностей. Возьмем в качестве примера Мир-2 Минус, как мы его определили. Что мы знаем о нем? Это ближайший к нам мир, который, впрочем, несколько отличен от нашего, только так мы можем понять, что он иной. Чтобы мы могли это определить, события в нем должны стать для нас очевидными, иными словами, должны происходить в наших местах. Что это означает? А то, что мир, определяемый нами как Мир-2 Минус, где-нибудь в Манчестере вполне может быть обозначен как Мир-5 Минус. Я все больше убеждаюсь, что время и пространство неразделимы.

Мне снова стало не по себе.

— Выходит, что возвращение назад — дело случая, а не полная вероятность, даже если ты считаешь, что держишь все под контролем, пока я там? В Мире-2 Минус я буду ждать, когда ты отзовешь меня, а в это время в результате ерундовой ошибочки, эдакого пустякового сдвига, ты пошлешь сигнал вызова в какой-нибудь Мир-2,01 Минус?

Страттон мрачно улыбнулся.

— Кажется, я уже это сделал. Неважно, заметил ты это или нет. Тебе вдруг может вспомниться какой-нибудь случай, которого, однако, никогда не было. Ты не почувствуешь, что ты уже не тот, кем был, хотя находишься все в том же мире. И Мэйн в мире-2 Минус тоже теперь иной человек, с воспоминаниями, навеянными другими событиями. Настолько иной, что может даже умереть, в то время как ты продолжаешь жить…

Даже в Мире-1, в том самом, где мы с тобой живем и который кажется нам таким прочным и постоянным, в разных его частях непрерывно что-то изменяется. Здесь в какой-то момент это может быть Мир-0,999997 Минус, а в десяти милях отсюда — это уже Мир-1,0000002. Ничто не постоянно, Мэйн. И никогда не было постоянным.

Он потянулся за карандашом и щелчком пустил его по полированной крышке стола; карандаш скатился на пол, грифель его сломался.

— Видишь, — сказал Страттон. — Я изменил мир.

* * *

После этой пугающей лекции я, естественно, нервничал, когда стоял в круге, ожидая отправления в Мир-6 Минус. Я боялся даже кашлянуть, дабы это не воздействовало на ход событий. Заверения Страттона в безопасности не убедили меня. Причинами, заставившими меня дрожать от холода, стоя на мокрой траве в нескольких шагах от неспокойного моря, были: исчезновение моего ружья для подводной охоты и, разумеется, Сюзанна…

Я был убежден, что ружье имело прямое отношение к убийству, а это означало, что вскоре оно будет найдено с отпечатками моих пальцев на стволе и кровью Меллорза на дротике. От меня потребуют объяснений.

Поэтому я должен вернуться в прошлое, в Мир-6 Минус, и проследить путь ружья с той минуты, как его кто-то похитил. Разумеется, если Мир-6 Минус — именно тот, в котором убит Меллорз, а мое ружье — орудие этого убийства. Черт возьми, я должен что-то предпринять.

Я вздохнул… и мир изменился. Теперь это был Мир-6 Минус. Но я почему-то снова оказался в центре серого тумана. Это обескуражило меня. Ведь до возвращения еще целых четыре часа! Ожидание будет долгим. Я сел на поваленный ствол дерева, стараясь не думать о Сюзанне.

Но внезапно туман рассеялся, небо покрылось легкими облачками, снова раздались пронзительные крики чаек. Решив, что задержка объясняется техническими неполадками на станции, я сделал глубокий вздох и смело шагнул в прошлое.

Густая трава приятно пружинила под ногами, когда я быстро пересек лужайку и стал подниматься к утесам. Мелкий косой дождь грозил промочить, меня до нитки. Подняв воротник пальто, я ускорил шаг. Наконец вдали появились мокрые крыши Фалькомба, раскинувшегося в устье реки. Я спустился по скользкому откосу на шоссе и вскоре уже шел по улицам городка, привлекая внимание встречных.

Взгляды прохожих задерживались на моем лице, словно они видели нечто уродливое и гадкое.

Я зашел в мужской туалет на причале, но там не было зеркала. В углу я заметил старые спортивные весы и попытался использовать вместо зеркала их никелированный циферблат.

От дождя грим на моем лице изрядно пострадал. В разноцветных полосах потекшей краски я был похож на индейского воина. Появляться в таком виде в городе было безумием. Оставалось одно — как можно скорее смыть грим и, никому не попадаясь на глаза, вернуться в бухту. Я выбрал наименее грязную раковину и начал умываться. Нашлось и мыло. Однако жирный грим плохо смывался холодной водой, и пришлось порядком повозиться.

Поглощенный этим занятием, я вдруг ощутил, что уже не один.

— Черт побери, вот ты где! Куда ты запропастился, друг? А мне сказали, что ты на яхте.

Я вытер рукой мокрые глаза и увидел перед собой Пабло.

— На яхте? — ошарашенно спросил я, стараясь привести свои мысли в порядок. Ведь мой двойник в этом мире мертв, однако Пабло приветствует меня как ни в чем не бывало.

— Что за игру ты затеял? — не успокаивался он.

— Какую игру? — испугался я.

— Ты же знаешь, что Меллорз обещал сам застраховать яхты, но, как я понимаю, этого не сделал. Посоветуй, как мне быть. Я понятия не имел, о чем говорит Пабло.

— Послушай, Пабло, я что-то не возьму в толк… — начал я осторожно. Тот с удивлением посмотрел на меня.

— Пойдем.

Я вытер лицо носовым платком и последовал за ним. Он быстро шел по направлению к причалу, я не Отставал. Наконец Пабло остановился. Моему взору предстали догорающие останки моей яхты, вернее, яхты моего двойника.

— Как это случилось? — спросил я.

Пожалуй, мне самому нетрудно было бы догадаться и даже определить время, когда в огне погиб мой двойник. Это случилось в тот момент, когда в Бухте Морских Звезд внезапно рассеялся туман и я смог наконец пересечь черту времени и войти в прошлое… Выходит, мне уже нечего делать в Мире-6 Минус! Ружье или сгорело вместе с яхтой, или кто-то еще до пожара взял его.

— Я думал, ты мне это объяснишь, — огорченно ответил Пабло. — Этот пожар еще больше подорвет доверие Меллорза, вот увидишь. Сколько раз я напоминал этому мошеннику о страховке! Я искал его целый день, но он куда-то сгинул. От Доринды никакого толку; без него она ничего не решает.

Пабло печально умолк. Лицо его осунулось и потемнело. Он молча смотрел, как пожарные сматывают шланг. Толпа зевак рассеялась, представление было окончено.

Внезапно откуда-то появилась знакомая фигура в коричневом плаще. Я помнил, что надо сделать вид, будто я вижу этого человека впервые. Это был инспектор Баскас.

— Добрый день, джентльмены, — поздоровался он. — Как я понимаю, сгоревшая яхта принадлежала одному из вас. — Он посмотрел сначала на Пабло, потом на меня.

— Это моя яхта, — ответил Пабло. — Мистер Мэйн просто жил на ней.

— А, мистер Мэйн, управляющий отеля «Фалькомб»! Инспектор Баскас, — представился он. — Не можете ли вы рассказать, как это произошло?

— Не знаю, — искренне признался я. — Я несколько часов отсутствовал и только что вернулся. Прогулялся к утесам, — добавил я для ясности.

Дождь превратился в настоящий ливень. Я промок до костей и дрожал от озноба.

— Может, нам лучше вернуться в отель? — предложил я. — Там и поговорим.

Мы тронулись.

— Не очень удачная погода для прогулок к скалам, — съязвил инспектор.

Это было типичное для Баскаса замечание, сделанное небрежным тоном и как бы между прочим. Я предпочел не отвечать. По спине бежали холодные струйки, и я пошел еще быстрее. То же сделал Пабло. Отставший Баскас тут же без труда догнал нас.

Мы достигли перекрестка, где дорога из Бонитона выходила на главную улицу. Сначала я не услышал встревоженных выкриков, ибо был слишком погружен в раздумья о сложном положении, в котором оказался. Ведь я занял в параллельном мире место моего умершего двойника. Долго ли я продержусь? Отчаянный женский вопль вернул меня к действительности. Я увидел черный вездеход, несущийся по крутой улочке. По тому, как он вилял из стороны в сторону, было ясно, что вездеход потерял управление.

Пабло шарахнулся вбок и упал, я нырнул в подворотню. Прохожие в страхе разбежались, один Баскас продолжал стоять как символ власти и порядка. Вездеход мчался прямо на него. В последнюю минуту здравый смысл возобладал над профессиональной гордыней, и Баскас, метнувшись куда-то в сторону, исчез из поля зрения. Вездеход с грохотом врезался в витрину магазина.

Звон стекла, треск разбитой витрины и грохот свалившейся вывески — все это на время оглушило застывших от ужаса очевидцев. А затем наступила тишина.

Длилась она недолго и вскоре сменилась шумом возбужденной толпы, мигом собравшейся у места происшествия.

Я поднялся и помог подняться Пабло. Из его разбитой щеки сочилась кровь. Баскас был уже на ногах. С покрасневшим от раздражения лицом он протиснулся к разбитой машине. Из сорванной дверцы свешивалось неподвижное тело человека. Лица его не было видно. От разбитой витрины шел острый запах дорогих духов.

— Я все видела, он гнал машину как сумасшедший, — обратилась к Баскасу одна из свидетельниц катастрофы. Но тот, не обращая на нее внимания, склонился над пострадавшим, который вдруг проявил признаки жизни.

— Осторожнее, — с удивительной заботливостью помогал Баскас. — А теперь лежите, не двигаясь, сейчас прибудет машина «скорой помощи».

Тут инспектор посмотрел в нашу сторону и вопросительно поднял брови.

— Мистер Блексли пошел звонить по телефону, — сказал я и присел на корточки, чтобы разглядеть пострадавшего. Тот повернул ко мне разбитую голову.

Это был Страттон.

— Мэйн, — прошептал он.

Запах алкоголя на мгновение перебил запах разлитых духов.

Баскас насторожился и отступил на шаг.

— Вы знаете его?

— Это доктор Страттон с Исследовательской станции. Я встречался с ним пару раз.

Голова Страттона бессильно упала. Похоже, он лишился чувств.

— Он выпивает?

Вопрос разозлил меня.

— Мы все выпиваем, инспектор. Страттон открыл глаза.

— Мэйн, — снова проговорил он. — Ты был мне нужен. Сюзанна… — В его глазах застыла безмерная боль. — Сюзанна… умерла. Я хотел сказать тебе это. Я знаю, что вы с ней… — Он умолк.

— Как умерла? — воскликнул я в отчаянии. Господи, ведь это уже было!

— Несчастный случай, — голос Страттона слабел. — Клянусь, в этом никто не виноват. — Лицо его искривилось от боли, и он закашлялся. — Мне очень жаль. Я знаю, ты думаешь, я что-то имею против тебя…

— Кто умер? — вмешался Баскас, насторожившись, словно учуял дичь. — Какая Сюзанна?

Наконец вернулся Пабло, прижимавший платок к разбитой щеке.

— «Скорая» уже выехала, — сообщил он, с любопытством глядя на Страттона. Кажется, он никогда его не видел. Страттон лежал, устало закрыв глаза, дыхание его стало частым и прерывистым, сорочка намокла от крови.

Баскас вновь склонился над пострадавшим. Я видел лишь его спину, но не знал, что он собирается делать. «Неужели станет задавать вопросы?» — ужаснулся я. Но Баскас поднялся и посмотрел на меня. Руки его были испачканы кровью. Такой вид бывает у врачей, которым предстоит сообщить близким роковую весть. Лицо Баскаса выражало усталость, безразличие и скорбную торжественность.

«Чересчур все реально, — подумал я. — В параллельном мире, скорее, все должно было бы походить на сон, но здесь — одна грубая жестокая реальность».

Пришлось напомнить себе, что я в другом, нереальном мире, но это было трудно. Я оказался активным участником всего, что происходило, я слышал предсмертный хрип Страттона, присутствовал при его кончине, видел, как изменилось и словно застыло лицо Баскаса, а в широко открытых глазах Пабло появился испуг. Бог знает, как выглядел я сам.

Приехала «скорая», и бесстрастные, словно роботы, санитары положили Страттона на носилки и вкатили их в машину. С ними была медицинская сестра, молоденькая и очень красивая. Она была по-настоящему опечалена, звали ее Марианной. Но ни в ней, ни в докторе пострадавший уже не нуждался. Не нужна была, ему и машина «скорой помощи». Страттон был мертв, ему было все равно, даже если бы его тело выбросили на свалку или сожгли, как сжигают городской мусор.

Почему Страттон умер? Ведь в нашем с ним мире он жив!

Я вдруг решил, что в своем отчете Страттону, пожалуй, не упомяну об этом несчастном случае.

Кто-то взял меня за руку и вывел из толпы.

— Тебе нужен свежий воздух, — сказал Пабло.

Я словно очнулся. «Скорая» уехала. Разбитый вездеход полностью перегородил узкую улицу. Баскас давал указания молодому полицейскому, который с рулеткой измерял расстояние от края тротуара до заднего бампера вездехода, торчавшего из разбитой витрины магазина. Я удивился, зачем он это делает и кому теперь это нужно.

Возле места происшествия все еще стояло около десятка зевак, а вдоль улицы выстроилась цепочка автомобилей, ждущих, когда откроют проезд. По-прежнему моросил дождь.

— Тебе надо выпить, — справедливо заметил Пабло. Я двинулся в сторону причала, но, вспомнив о сгоревшей яхте, в растерянности остановился.

— Пойду в отель, — наконец решил я и повернул в другую сторону.

— Одну минуту, мистер Мэйн, — услышал я позади голос Баскаса. Он поравнялся со мной. С ним были двое полицейских.

— Да?

— Придется еще раз осмотреть вашу яхту, — сказал Баскас. — Мои люди нашли там обгоревшее тело.

Глава 12

Кажется, я недостаточно серьезно отнесся к пожару на яхте и недооценил этот факт. Возможно, потому, что уже видел сгоревшую яхту, когда Страттон посылал меня в ближайшее будущее. Это и заставило меня теперь лишь мельком взглянуть на обуглившийся остов.

Современные яхты не сгорают без остатка и не превращаются в уголь. В них очень мало деревянных частей. Все синтетические материалы, из которых они делаются, от огня превращаются в мерзкое варево, оседающее на дне корпуса. Обгоревшая современная яхта не представляет собой никакого романтического зрелища. Она мертва и отвратительна для взора.

Пабло в угнетенном состоянии следовал за нами. Баскас шел впереди решительным шагом человека, знающего свое дело.

Мои ноги подкашивались, я остановился и присел на швартовую тумбу.

— Кто это может быть? — спросил я у подошедшего Пабло. Пабло отвел глаза от жуткого зрелища и настороженно посмотрел на меня. Мне показалось, что он не решается ответить.

— Ты не думаешь, что это… может быть Меллорз, Джон? — произнес он с расстановкой.

— Господи, не знаю.

— Никто другой мне в голову не приходит. Сегодня он ушел куда-то, ничего не сказав Доринде. Я подумал, может, он захотел… поговорить с тобой о делах отеля?

— Зачем ему это нужно? Он мог бы поговорить со мной прямо в отеле. Я провожу большую часть времени именно там.

Пабло, выглядевший несколько смущенным, бросил быстрый взгляд в сторону Баскаса. А тот, достав где-то палку, ковырял ею в еще не застывшей спекшейся пластмассе.

— Я понял, что ты больше не собираешься проводить все свое время в отеле.

— О-о, — неопределенно протянул я и задумался. Очевидно, в Мире-6 Минус я окончательно разругался с Меллорзом и заявил об уходе, или он сам выгнал меня. «Если я буду неосторожным, то могу дорого заплатить за это», — подумал я.

— Я оставил в отеле свои вещи, надо еще привести в порядок кое-какие счета. Ладно, мы с Меллорзом не договаривались, но я не собирался уходить, не уведомив его.

Пабло снова как-то странно посмотрел на меня, из чего я заключил, что моя импровизация не имеет ничего общего с его тревожными мыслями.

— Джон, если это Старик, — он кивнул в сторону сгоревшей яхты, — у меня могут быть неприятности. В нашей с ним сделке многое не доведено до конца. Например, нет контракта, который можно предъявить Доринде. Меллорз не спешил оформлять устные договоренности.

— Что ты имеешь в виду?

— Сам знаешь. Черт… Что ты можешь сказать о Доринде? — Он нахмурился в тревожном раздумье. — Какие у меня шансы, как ты думаешь? Ты лучше меня знаешь Доринду. С ней можно договориться?

— Не паникуй, Пабло, — успокоил я его. — Там нет Меллорза.

— Откуда ты знаешь, черт побери?

— Знаю.

Тело, найденное там, принадлежало мне…

Я испытывал странное чувство. Пабло облегченно молчал, а я смотрел на полицейских, о чем-то тихо разговаривающих на яхте. Полицейские стояли странным треугольником на расстоянии шага друг от друга, из чего можно было заключить, что тело было в центре этого треугольника. Они напомнили мне родственников умершего у незарытой могилы, а пострадавшего я представил себе лежащим лицом вверх со сложенными на груди руками, плотно увязшим в растворившейся пластмассе, словно насекомое, застывшее в янтаре…

— Можно вас на минутку, мистер Мэйн? — позвал меня Баскас.

Я послушно подошел к краю причала и, опершись на протянутую руку полицейского, прыгнул на палубу. Баскас кивком указал на дно яхты.

Все оказалось совсем не таким, как я себе представлял. Во-первых, я с трудом разобрал, что передо мною обуглившиеся останки человеческого тела, ибо они едва отличались от еще не застывшей страшной массы, некогда бывшей пластиковыми стенами и крышей каюты. Только опытный глаз и нюх полицейского детектива мог их обнаружить. В том виде, в каком находился мой двойник, самым разумным было бы отбуксировать его вместе с остовом яхты в море и предоставить стихии совершить погребение. Но Баскас был полицейским инспектором, и я знал, что он сделает. Он распорядится освободить обгоревший труп из пластикового плена и отдать его в руки патологоанатомов для вскрытия.

Найдено мертвое тело. Баскас знал свои обязанности. Он выполнял привычную для себя работу без всяких эмоций и сомнений.

Помешать ему способно было лишь одно: обгоревший каркас не выдержит сложных работ по извлечению погибшего и затонет вместе с интригующей находкой.

Я испытывал странное чувство оттого, что присутствующих совсем не интересовала личность несчастного, его состояние перед смертью, долго ли он мучился и оставил ли после себя безутешную вдову и малолетних детей…

— Чарлтон! — крикнул Баскас одному из полицейских. — Сбегай на пристань, достань на складе спасательные круги и побольше веревок. Будет жаль, если яхта пойдет на дно до того, как мы справимся со своей задачей.

У меня в голове царила полная сумятица. Глядя на людей на пристани, нельзя было поверить, что находишься не в своем мире. Вот Пабло, Баскас, несколько зевак на пристани. Кое-кого я узнал, а они узнали меня…

Единственным чужаком был погибший в огне человек. Я вспомнил странные слова, сказанные Страттоном, о том, что вдруг мне не захочется вернуться обратно… Если бы Сюзанна оказалась жива в Мире-6 Минус, вернулся бы я в свой мир?

Эта мысль долго не покидала меня. Я взглянул на часы. Оставалось меньше двух часов.

— Мне надо идти, — заявил я Баскасу. Он с недоумением посмотрел на меня.

— О чем вы говорите, черт побери? На вашей яхте нашли труп. Мне нужны ваши показания. Это серьезное дело.

— Да, я не подумал об этом, извините. Чем могу помочь, инспектор?

Смягчившись, Баскас стал тут же расспрашивать, не мог ли кто из посторонних побывать на яхте в мое отсутствие? Я отвечал, как автомат, мечтая поскорее избавиться от инспектора. Что же делать? Есть лишь две возможности.

Первая: я остаюсь, провожу здесь весь вечер, ночь и следующее утро, пребывая в личине своего двойника. А завтра вечером отправляюсь в Бухту Морских Звезд и жду, когда Страттон вернет меня домой. Мы с ним обговаривали такой вариант на случай непредвиденной задержки. Правда, это означало, что Страттон будет вынужден заново создавать матрицу Мира-6 Минус, и вероятность неточных попаданий во временных и пространственных координатах возрастет… Но это не будет иметь особого значения. Я даже не замечу, что стал чуточку иным, вернувшись снова в Мир-1…

Вторая возможность — просто удрать. Или еще лучше — пропустить парочку рюмок и лишь потом сбежать. Чем больше я обдумывал этот вариант, тем больше он мне нравился. Конечно, мое внезапное исчезновение убедит Баскаса в том, что я замешан в смерти неизвестного. Но что мне до этого, когда я буду уже в своем мире! Просто в дальнейшем я должен остерегаться, как бы Страттон снова не послал меня в Мир-6 Минус, вот и все.

Неожиданно я сел на край причала и заявил:

— Мне что-то нездоровится…

Пабло растерянно посмотрел на меня.

— Ты стал зеленого цвета, — заметил он. Возможно, так и было, в сущности, я даже не притворялся. Мне действительно было худо.

— Мне очень жаль, сэр. Для вас это был удар, ничего не скажешь, — сочувственно произнес Баскас. Он перешел с яхты на причал и, протянув мне руку, помог подняться.

— Может, лучше вернуться в «Фалькомб»? — предложил Пабло. — Там и снимете ваши показания с мистера Мэйна, да и с меня тоже. Это намного удобнее, чем в полицейском участке.

— Не знаю… — Баскас взглянул на меня, словно сомневаясь, дойду ли я до отеля в таком состоянии.

— Да, инспектор, так, пожалуй, будет лучше, если вы не возражаете, — поддержал я Пабло.

— Что ж, в таком случае пошли, — согласился Баскас.

Он тут же дал указания полицейским оставаться на причале и никуда не отлучаться до его возвращения, будто опасался, что кто-то посягнет на обгоревшие останки. Покинув пристань, мы направились в отель «Фалькомб». Разрушенный фасад модной, лавки охранялся от возможного ограбления двумя полицейскими. Увидев два или три образца сверхмодных туалетов в разбитой витрине, я подумал, что едва ли кому придет в голову на них покуситься. Баскас перекинулся с полицейскими несколькими словами, и мы проследовали дальше.

* * *

Увидев меня, швейцар Картер выразил явное удивление. Это о чем-то говорило. Девушка у конторки высоко вскинула брови, как делала всегда, когда клиенты расплачивались чеками. Баскас сделал вид, что читает объявление на стене, пока я задавал девушке несколько вопросов о количестве прибывших в отель постояльцев, надеясь в душе, что делаю все так же, как мой двойник.

Затем мы все пошли в бар, где я и Пабло заказали виски, а Баскас будучи при исполнении — кока-колу. Бармен Уилфред в полном замешательстве оттащил меня в сторону.

— Вы не могли бы расплатиться за виски наличными, мистер Мэйн? Это приказ мистера Меллорза, сэр, я ничего не могу поделать.

Я полез в карманы и тут обнаружил, что отправился в Мир-6 без единого цента. Я беспечно улыбнулся бармену, чтобы успокоить его.

— О'кей, дружище, запиши за мной. Я все улажу, не беспокойся.

«Черта с два улажу!» Я призадумался. Видимо, ссора моего двойника с Меллорзом была нешуточной.

Баскас быстро выпил свою колу и вытащил детектор, чтобы немедленно начать допрос.

— Итак, мистер Мэйн, я хотел бы знать: как вы провели сегодняшний день?

— С того момента, как я продрал глаза?

— Давайте начнем с девяти утра, когда вы поссорились с мистером Меллорзом. Кстати, где он?

— Откуда мне знать, инспектор, — резко ответил я, чувствуя, как во мне поднимается раздражение. Баскас, в каком бы мире он ни встречался, всегда действовал мне на нервы. — О какой ссоре вы говорите, не понимаю?

Баскас улыбнулся, как он умел это делать.

— Я всегда предпочитаю правду, мистер Мэйн. Такой уж у меня характер. Один из моих людей сообщил — кстати, он частенько заглядывает в ваш отель и у него сложились дружеские отношения со швейцаром Картером, — так вот, этот полицейский узнал от Картера о вашей ссоре с хозяином, а тот сам был свидетелем вашей стычки с мистером Меллорзом. По словам Картера, состоялся крупный разговор. Мистер Меллорз недвусмысленно приказал вам убраться из отеля и прихватить с собой ваших дружков, мистера Блексли и мистера Орчарда.

— Ты мне не говорил об этом, Джон! — испуганно воскликнул Пабло. — Это правда?

Я понял, что влип. В довершение ко всему, открылась входная дверь, и в холл вошел Меллорз. Когда он увидел меня, в глазах его засверкали молнии; он тут же направился к нам.

— Разве я не велел тебе, Мэйн, убираться отсюда немедленно? Чтоб духу твоего здесь не было!

Я не знал, что сказать. Пабло был перепуган, понимая, что его сделке с Меллорзом теперь конец. Осторожный Баскас делал вид, что это его не касается. Он с деланным безразличием рассматривал бутылки на полках бара и, видимо, был несколько разочарован тем, что я не прикончил Меллорза и не забальзамировал его труп в расплавленной пластмассе.

Разгневанный Меллорз готов был лопнуть от злости.

Я выпил виски и, как ни в чем не бывало, улыбнулся всем троим. Если уж решился бежать, то момент самый подходящий. Я не намерен был терпеть все это, ведь я даже не принадлежал этому миру. Их проблемы меня не касались. Тут мне стало смешно от чудесного сознания полной безответственности. Мог делать все, что вздумается, говорить все, что хочу.

— Прошу извинить, — я недвусмысленно посмотрел в сторону мужского туалета. — Я сейчас вернусь.

И кивнув, покинул их.

«В конце концов, — думал я, оказавшись в туалете и довольно посмеиваясь, — я ничем не могу им помочь». Выпитое виски приятно согревало. Мне, разумеется, хотелось бы помочь Пабло, но это не тот Пабло, которого я знаю. Он двойник, подделка. Его проблемы мне чужды, даже если они в какой-то степени похожи на проблемы настоящего Пабло. К тому же я знал, что ему никогда не заключить сделку с Меллорзом и придется дожидаться, когда Меллорз умрет, и тогда он сможет договориться с Дориндой.

Путешествие сюда было пустой тратой времени, хотя Страттон; без сомнения, найдет все эти события весьма интересными. Я же ничего нового не открыл. Меллорз жив, и никто его не убивал, а из-за пожара на яхте я не смог проверить, там мое ружье или оно похищено.

Настало время готовиться к побегу. Я вышел из туалета через черный ход, пересек свалку картонок из-под пива, замусоривших весь внутренний дворик. Справа были широкие железные ворота, куда въезжали грузовики, слева — небольшая калитка, ведущая на лужайку за отелем и к берегу реки. Как всегда, моросил дождь. Дворик был огорожен глухой стеной, ни одно окно не выходило на эту неприглядную кухонную свалку. Даже у первоклассных отелей есть свои задворки. Я осторожно открыл калитку, огляделся по сторонам и, не увидев никого на лужайке, быстро направился к берегу.

У причала стоял катер Меллорза.

Я обернулся и в последний раз посмотрел на отель. Окна бара были ярко освещены, и я видел Меллорза, Баскаса и Пабло у стойки. Вскоре к ним присоединился Дик. Меллорз что-то рассказывал, выразительно размахивая руками. Увы, мне уже не доведется узнать, о чем он так эмоционально говорил.

Лужайка круто спускалась вниз, до воды было футов восемь. Начинался прибой. Стенка из валунов и камней спасала лужайку от эрозии и затопления, понтонный причал был удобен для швартовки лодок и яхт.

Прежде чем я успел спуститься, меня увидел Меллорз. Встревоженный Баскас подошел к окну.

Но я уже добрался до понтонного причала и принялся отвязывать катер. Мостки, мокрые и покрытые водорослями, были скользкими и опасными, для устойчивости я опустился на колени.

Промокший канат не слушался онемевших от холода пальцев, и узел не развязывался. Сняв наконец петлю с причальной тумбы, я увидел стоявшего наверху Баскаса.

— Что вы делаете, Мэйн? Остановитесь! Я сейчас спущусь к вам, — крикнул он.

Все еще стоя на коленях, я плечом оттолкнул катер и прыгнул в него. Баскас уже спустился на причал, но при первых же шагах поскользнулся и сел прямо на мокрые доски. Моих усилий не хватало, и катер слишком медленно, с трудом, отдалялся от причала.

На лице Баскаса застыло выражение удивления и растерянности.

И в этот момент появился Меллорз.

— Что происходит? Эй, что ты делаешь с моим катером, Мэйн? — закричал он.

Баскас, оправившись, уже пытался ухватиться за нос катера, который, несмотря на мои отчаянные усилия, прибивало к причалу.

До сих пор я не нарушал законов своей страны. Правда, я всячески уклонялся от допросов, ибо знал, что ни в чем не виновен, тем более в смерти неизвестного на яхте, даже если Баскас думает иначе. Сейчас он это подтверждал своими действиями.

— Мэйн, вам будет только хуже! — крикнул он и, изловчившись, все же попытался прыгнуть на катер.

Однако Баскасу не повезло. Когда ему удалось ухватиться за борт, ноги его оказались в воде. В результате катер сильно отнесло от причала, и Меллорз, решивший последовать примеру инспектора, в растерянности замер на берегу.

— Подайте мне руку, Мэйн, — попросил Баскас, отчаянно цепляясь за борт катера. — Будьте мужчиной. — Он выразительно смотрел на меня.

И тут я совершил свое первое противозаконное деяние в Мире-6 Минус. Я оттолкнул ногой руку Баскаса, пытавшегося ухватиться за трос лебедки, наклонился, оторвал пальцы инспектора от борта и бесцеремонно столкнул его в воду. Итак, я отважился на применение насильственных действий в отношении полицейского чина.

Баскас, испуганно вскрикнув, погрузился в воду.

— Вы что, с ума сошли, Мэйн? — Вопрос был почти риторический, и Меллорз, стоя в безопасности на твердой земле, мог себе это позволить.

Я видел, что Пабло, стоявшему на лужайке и глядевшему на нас, происходившее доставляло немалое удовольствие.

Катер наконец отдалился от берега футов на пятнадцать, и я был в относительной безопасности, тем более что Баскас благоразумно поплыл к причалу. Меллорз уже приготовился выловить его из воды.

Вскоре инспектор выбрался на причал и, не обращая внимания на то, что с его одежды ручьями стекала вода, грозно и одновременно растерянно глядел на меня. Мой поступок был ему непонятен.

Течение уже несло катер на просторы гавани, как вдруг он вздрогнул от неожиданного удара.

Засмотревшись на Баскаса, я не заметил, что катер отнесло к цепочке яхт Пабло, пришвартованных у мола параллельно берегу. Я быстро закинул канат на одну из них. Мне нужна была остановка, чтобы завести мотор, который никак не хотел работать. Видимо, село зажигание. Я уже представил себе, как Баскас и Меллорз, наняв моторную лодку, снимают меня с катера и тащат в полицию.

До причала было футов сорок, но я отчетливо видел, что там происходит: Баскас и Меллорз, жестикулируя, о чем-то горячо спорили. В этот момент в устье реки появилось рейсовое судно. Ровный шум турбин говорил о хороших запасах топлива и быстроходности. Рулевой заметил знаки Меллорза и подвел судно к причалу. Я же в это время безуспешно пытался вызвать к жизни мертвый мотор.

Между причалом и судном было футов шесть, и Меллорз довольно громко переговаривался с капитаном. Я внимательно прислушивался. Наконец договоренность была достигнута, и капитан взял на борт Меллорза и Баскаса. В последнюю минуту к ним присоединился Пабло. Это обрадовало меня — в стане врагов появился союзник.

Мотор наконец завелся и ровно загудел. Я отцепил канат и направил катер к дельте реки. За мной, набирая скорость, шел красавец-корабль. Баскас и Меллорз стояли на мостике. На устах Меллорза играла торжествующая улыбка. Нас разделяло футов пятьдесят. Еще немного — и они нагонят меня. Катер тащился вдоль причала, и расстояние между мной и преследовавшим судном сократилось уже вдвое. Не раздумывая, я обогнул причал, дал полный газ и снова повел катер вдоль цепочки яхт, только уже с другой стороны. Это был удачный ход, я мог кружить вокруг причала с яхтами до самого вечера. Большое судно не могло развить скорость на таком коротком расстоянии и в относительно мелком месте. Оглянувшись, я увидел, как его владелец о чем-то спорит с Баскасом. Наверняка, он говорил, что не собирается рисковать своим новым кораблем даже ради торжества закона.

Это вдохновило меня, и я решил вести катер по мелководью поближе к берегу. Там было полно подводных камней. Хотя прилив уже начался, до полного затопления дельты реки оставалось еще несколько часов, и отмели, едва прикрытые водой, представляли грозную опасность для судна с более глубокой осадкой, чем катер. Это был мой козырь. Никто в здравом уме не решится пересечь дельту в такое время, тем более на собственном новехоньком корабле…

Мы миновали два высоких утеса, похожие на ворота, через которые река несла свои воды в море. Мои преследователи явно намеревались перехватить меня, когда я выйду на открытую воду. Я же резко свернул вправо.

На мостике опять начались встревоженные переговоры, когда, прошмыгнув прямо перед их носом, катер вошел в мелководье, заканчивающееся большой отмелью. Обернувшись, я испугался, что корабль последует за мной. Но рулевой дал задний ход. Видимо, Баскасу было заявлено, что он требует невозможного.

А я в это время налетел на мель.

Я не раз выходил из трудных положений на таком мелководье — как в Фалькомбе, так и в других местах. Последний случай произошел совсем недавно. Здесь было всего три фута воды; песчаное, рифленное волнами дно было отлично видно, как и все, что лежало на нем: от морской звезды до металлолома и банок из-под пива. Вполне достаточно, чтобы пробить дно подводным камнем или любым острым предметом.

Однако я решил рискнуть и сняться с мели. Я не считал, сколько раз снова садился на дно, и все думал: если бы я вовремя добрался до одной из яхт Пабло, все было бы иначе. Но я не оставлял попыток, хотя и боялся, что днище катера не выдержит. Я уже представлял себе, как придется вплавь добираться до Фалькомба на приливной волне, и снова обратил свой взор на корабль. Похоже, шкипер окончательно послал Баскаса ко всем чертям, ибо белый красавец возвращался в гавань.

Мне удалось преодолеть уже половину отмели, и, воодушевленный успехами, я продолжал дальнейшие попытки. Наконец я снялся с мели. Катер был в порядке. Ход его стал ровным, под килем вода изменила цвет — с речной охры на морской серо-зеленый. Я шел вдоль утесов, держа курс на Бухту Морских Звезд.

Порывшись в запасах Меллорза, я обнаружил непочатую бутылку «Джонни Уокера».

Глава 13

Я испытывал легкие уколы совести, бросая катер в бухте. Будет жаль, если переменившийся ветер разобьет его о камни.

Я так и не успел придумать, как этого избежать, ибо под деревьями увидел девушку.

Забыв обо всем, я бросился к ней по упругой траве и единым махом преодолел развалины хижины отшельника. Однако девушка смотрела вверх, на небо. Ее светлые волосы влажными прядями падали на плечи.

— Сюзанна! Сюзанна! — не выдержав, крикнул я.

Должно быть, она услышала, ибо повернула лицо в мою сторону. Мне показалось, что она удивлена. Глаза ее широко открылись, губы что-то прошептали… И в эту минуту все исчезло.

Я слишком поздно пересек черту. Кто-то уже отозвал Сюзанну, туда, где она все еще оставалась живой…

* * *

Возвращаясь в Фалькомб на вездеходе, я не переставал думать о Сюзанне. Я не представлял себе, как выдержу встречу со Страттоном, его ироничную улыбку, необходимость отвечать на недоговоренные вопросы вроде: «Да, но ты все же?..» — когда он будет прерывать мой рассказ и, не дождавшись ответа, тут же торопить: «Ладно, об этом после. Продолжай…»

Нет, я просто не вынесу этого. Последние часы были потерянными для эксперимента. Они лишь подтвердили случайность различий между мирами, а не закономерность параллелизма во времени и событиях. Одно мы можем утверждать с уверенностью — иные миры существуют. Но время, его ход не могут служить основой для прогнозирования будущего, как мы на то надеялись.

Теоретически я только что побывал в прошлом. Однако в так называемом Мире-6 Минус Страттон был уже мертв и меня тоже не было в живых.

Где искать нужную модель? Возможно, это ошибка — считать, что сознание индивидуума определяет ход событий. Если кто-то умирает, другой занимает его место, дабы не прервалась нить истории.

Возможно, не индивидуальное, а среднемассовое сознание играет главенствующую роль. Толпа — вот что выполняет выравнивающую миссию в истории, а вовсе не отдельная личность.

Разумеется, все это не исключает роли событий в судьбе каждого человека. Сюзанна умерла в двух известных нам мирах — а может, даже в двух тысячах таких миров, — умерла, поскольку в силу неизбежности тех или других событий в этих мирах потребовалось ее присутствие в данном месте и в данное время. Более того, очевидным становится факт личных водоворотов в общем потоке истории, которые, однако, не влияют на ее ход. Примером может служить то, что произошло со мной и, кажется, со Страттоном.

То же можно сказать о Сюзанне. В каком-то из миров она жива…

* * *

Оказавшись в каюте, я тут же поставил на огонь кофейник и бросил на сковороду кусок бекона. Мой желудок давно давал о себе знать. Но прежде хотелось съесть что-нибудь, а потом уже выпить.

Задернув поплотнее занавески, я принялся за еду, затем, помыв и убрав посуду, наконец поставил на пустой стол стакан и бутылку «Джонни Уокера». К этому, подумав, добавил еще пару банок сухого имбиря и ведерко со льдом. Открыв новую пачку сигарет, я погасил в каюте свет и, устроившись поудобней, решил предаться безрадостным размышлениям.

Дождь монотонно стучал по крыше, и это немного успокаивало. В такую погоду едва ли можно ждать гостей. Но я все же отогнул угол занавески. Сытость не разморила меня. Я настороженно ждал, что вот-вот заколотят кулаком по крыше и сообщат об очередном несчастье. Налив в стакан виски, я бросил в него лед и щепотку сухого имбиря, а затем выпил. Вскоре я немного успокоился и обрел способность размышлять.

В моем мире Меллорз мертв, и Сюзанна тоже.

В будущем, в Мире-2, произошло многое — не только смерть Меллорза и Сюзанны. Ведь там я тоже умер, а Страттон был покалечен.

А в прошлом, в том самом Мире-6 Минус, из которого я только что вернулся, умерли лишь я и Сюзанна, а Меллорз остался жить… Да, Страттон тоже умер.

Значение всего этого наконец дошло до меня. В Мире-6 Минус Страттон был мертв, а это означает, что он должен умереть и в нашем мире тоже.

Если это случится, кто же тогда продолжит эксперименты?

Ответ был прост. Никто. Копрайт утверждал, что, кроме Страттона, ни у кого нет необходимого «чутья» для управления аппаратурой. Значит, эксперименты будут приостановлены, и мы окажемся там, где нам и положено быть. Все будет так, словно параллельные миры никогда не существовали.

А возможно — в голове у меня все уже начало путаться, — со смертью Страттона исчезнут и сами параллельные миры. Что если они существуют только потому, что есть некий внешний наблюдатель, утверждающий их реальность?

Далее, размышлял я, пьянея все больше: могла ли существовать Вселенная, если бы ее никто не видел? Все это, в сущности, теория. Для меня же главное — если умрет Страттон, я никогда более не увижу Сюзанну.

Вполне возможно, что у меня мало времени. Я решил увидеться со Страттоном и дать согласие участвовать во всех дальнейших экспериментах.

* * *

Увы, этому не дано было осуществиться. Меня разбудил громкий стук в дверь. Было светло, я лежал на своей койке раздетый, хотя не помню, когда это сделал. На столе стояла бутылка с остатками виски и пепельница, полная окурков.

— Что нужно? — крикнул я. — Кто там?

— Инспектор полиции Баскас, — ответил незваный гость. — Надо поговорить, мистер Мэйн.

— Так рано? — слабо возразил я.

— Уже перевалило за девять, сэр.

Я взглянул на часы и убедился, что он прав.

— Одну минуту. — Я сполз с койки, приготовил содовую, ополоснул лицо холодной водой, оделся и открыл дверь.

Войдя, инспектор профессиональным взглядом окинул каюту.

— Прошу прощения, сэр, — пробормотал он, усаживаясь и тут же вынимая блокнот, однако через минуту, принюхавшись, вдруг поморщился и спросил: — Вы не чувствуете странный запах, сэр?

— О чем вы?

— Похоже, пахнет газом.

Во мне восстал дух продавца, в чьем товаре сомневаются.

— Это новая яхта, инспектор. Все яхты при спуске проходят тщательную проверку. Я лично не чувствую никакого запаха.

— Вы просто привыкли к нему, сэр. Так бывает. Он решил вывести меня из равновесия, разозлить. Это обычная уловка Баскаса. Я наполнил кофейник водой и поставил на газ.

— Хотите чашечку кофе?

— Спасибо. — Он сел и по-дружески улыбнулся мне. — Похоже, у вас вчера был неплохой вечер, сэр? — Он указал на беспорядок на столе. Баскас был единственным из моих знакомых, кто употреблял в беседе обращение «сэр», что меня особенно раздражало, ибо здесь крылись одновременно сарказм и угроза.

Рукав его пиджака загнулся, и я увидел гипсовую повязку.

— Как ваша рука? — спросил я ехидно.

Однако он воспринял мой вопрос вполне нормально.

— Спасибо, хорошо. Пустяковый перелом, можно было не накладывать гипс. Но у нас такие правила — оказать всю необходимую помощь. Иначе мне не позволили бы вернуться к работе… Мне хочется кое-что показать. Вам, как управляющему отелем, это должно быть интересно. Миссис Меллорз сообщила мне, что вы восстановлены в этой должности.

— Меня никто не увольнял, и вы прекрасно это знаете, Баскас.

— Возможно, — он допил кофе и поставил чашку на блюдце. Этим он как бы давал понять, что наша беседа закончена. — В таком случае, пойдемте.

Через десять минут мы уже были в отеле «Фалькомб». Девица-регистраторша посмотрела на меня тупым взглядом. Неужели Доринда не оповестила персонал, что я продолжаю оставаться управляющим? Мне было понятно их удивление, ведь вчера я отсутствовал на работе. В открытую дверь ресторана я увидел за столиками редких посетителей, слышал говор и тихую музыку. «Кажется, здесь вполне обходятся без меня», — подумал я разочарованно.

— Пройдем через кухню? — спросил Баскас.

У повара, отвечающего за завтраки, при нашем появлении сделалось виноватое лицо. Я тут же заметил, что на большой сковороде жарилось бекона значительно больше, чем требовалось, судя по количеству завтракающих в ресторане. Но я лишь окинул повара грозным взглядом и ничего не сказал.

В дальнем углу с невозмутимым видом стоял полицейский. Ему было наплевать на то, что у него на глазах грабят хозяина отеля — он охранял развороченный люк подъемника.

Взглянув на Баскаса, я с улыбкой вспомнил, как мы извлекали его из-под обломков — бережно и осторожно, как акушерка принимает трудные роды.

Однако лицо инспектора оставалось мрачным. Сунув руку в шахту подъемника, он извлек оттуда обрывок каната.

— Взгляните, мистер Мэйн, — сказал он.

В месте разрыва канат был аккуратно надрезан и держался, как говорят, на волоске, когда Баскасу вздумалось проверить его прочность.

— Что вы скажете на это, мистер Мэйн?

— А что я, черт возьми, должен сказать? — возмутился я. — Кому-то взбрело в голову испортить подъемник.

— Вы ведь утверждали, что он всегда надежно заперт.

— Да, утверждал. Но знаете, как это бывает: канат могли надрезать давно, еще до моего появления здесь.

— У меня есть основания утверждать, что это было сделано совсем недавно. Послушайте, что я вам скажу, мистер Мэйн, а потом я хотел бы узнать ваше мнение. Я не буду выдвигать гипотезу об использовании подъемника злоумышленником в своих целях. Вы ее знаете. Однако нам следует восстановить некоторые детали общей картины подготовки и совершения убийства. Поскольку мы знаем, кому разрешено пользоваться ключами от подъемника, полиция может значительно сузить список подозреваемых… Вы меня поняли?

— Продолжайте.

— Злоумышленник знал, что полиция обязательно проверит, способен ли подъемник выдержать вес взрослого человека. Чтобы доказать, что это не так, злоумышленник ослабил канат, подрезав его. Если канат не выдержит, значит, полиции следует искать другие пути, какими убийца проник в номер мистера Меллорза. Подъемник — это серьезная улика, мистер Мэйн. Только один человек мог открыть его в то время, когда было совершено убийство.

Разумеется, он имел в виду меня, хотя не сказал этого прямо, ведь к нашему разговору прислушивались все, кто находился в кухне.

— Ерунда, инспектор Баскас, — отрезал я. — Я уже сказал — веревка могла быть надрезана давно. Как вы докажете, что это произошло в день убийства?

Он опять улыбнулся, на сей раз широко и с удовольствием. От этой улыбки у меня мурашки забегали по коже. Он напоминал хищника, нацелившегося на добычу.

— Покажите-ка мистеру Мэйну, сержант, — тихо сказал Баскас полицейскому. А

Тот нагнулся и сунул голову в шахту. Люк подъемника располагался на уровне человеческой груди, а шахта уходила вниз еще примерно на четыре фута. На дно неизменно падало что-то с платформы подъемника, и время от времени оттуда извлекались вилки, ложки, объедки, выбрасываемые нерадивой прислугой, поленившейся дойти до мусорного бака. Полицейский, перегнувшись через стенку шахты, шарил руками в темноте.

— Отсюда не так просто что-либо извлечь, — комментировал Баскас. — Наш убийца уронил туда что-то, а достать ему уже не хватило времени…

Говорил он это так уверенно, что мне стало не по себе.

Наконец полицейский выпрямился. Волосы были растрепаны, лицо от напряжения налилось кровью.

— Мне пришлось снова положить туда этот предмет, чтобы воспроизвести специально для вас сцену извлечения. Но уверяю вас, мы нашли его именно там.

Баскас взял из рук полицейского предмет, который тот вытащил из шахты подъемника, и протянул мне.

— Вы видели когда-нибудь это, мистер Мэйн?

Это было короткоствольное, похожее на пистолет, ружье для подводной охоты. Я похолодел от страха и ужасного предчувствия. Неужели это мое ружье?..

В улыбке Баскаса было что-то хищное, кошачье. Расценив мое молчание почти как признание вины, он продолжал:

— Как мне известно, вы любитель подводной охоты, мистер Мэйн… Кровь на острие дротика идентична крови покойного мистера Меллорза. Отсюда нетрудно заключить, что именно из этого ружья был убит мистер Меллорз.

Он еще раз внимательно осмотрел ружье.

— Как я понимаю, ускорение дротику придает взрыв капсулы? Может, просветите нас, мистер Мэйн?

— Пройдемте ко мне в кабинет, — предложил я.

— С удовольствием.

Возможно, кто-нибудь из постояльцев думал иначе, но мне в качестве кабинета была выделена самая невзрачная и маленькая комната в отеле. Мы еле разместились в ней: инспектор Баскас и полицейский — с одной стороны стола, я — с другой, на своем стуле. Ружье лежало между нами. Мой взгляд то и дело возвращался к нему, и Баскас, должно быть, мысленно брал это на заметку.

Я почти не сомневался, что это мое ружье.

— Я никогда не видел его, Баскас, — решился я прервать тягостное молчание. — И просил бы вас не делать никаких предположений в присутствии моих подчиненных.

— Я всего лишь спросил, знакомо ли вам это ружье. Обычный вопрос полицейского. Вы управляющий отелем, в котором обнаружено ружье, и к тому же специалист по такому оружию, я же всего лишь любитель. Вполне логично, что я обратился к вам.

— Черта с два! Вы предполагаете, что это мое ружье.

— Значит, это не ваше ружье, мистер Мэйн?

— Я уже сказал вам, что никогда не видел его прежде.

— Ладно. А какое у вас ружье для подводной охоты?

— Такое же. Они почти все одинаковы.

— Но, как я понимаю, между этим ружьем и вашим все же существует какое-то различие? Вы могли бы определить его? Я взял ружье и показал его Баскасу.

— Видите этот номер? Каждое ружье имеет свой номер и серию. У этого номер и серия — 4Ф-10026. Я не помню, какой номер у моего, но, кажется, что-то вроде 5Г-34162. Это более поздняя модель.

— Понимаю.

Произнеся несколько заключительных фраз допроса в видеодетектор, он выключил его и сунул в карман.

— Не буду больше докучать вам, мистер Мэйн. Благодарю за помощь.

Он и полицейский поднялись и протиснулись к двери. Я пошел их проводить. Уверенности, что Баскас спустил меня с крючка, у меня не было. Воспитанный на телевизионных детективах, я знал, что полиция приберегает козырную карту напоследок.

Баскас на какое-то мгновение в раздумье задержался у поджидавшего его вездехода, а затем кивком дал знак полицейскому открыть дверцу. Шофер включил зажигание, взвыли турбины, вездеход поднялся и завис над землей. Мелкий гравий, поднятый воздушной волной, засыпал мне ноги.

Баскас опустил стекло.

— Кстати, мистер Мэйн, не принесете ли вы мне сегодня, скажем, во второй половине дня ваше ружье? И еще — мне надо снять отпечатки ваших пальцев. Простая формальность, надеюсь, вы понимаете?

— Да, конечно, — откликнулся я.

* * *

В мое отсутствие яхта не сгорела и на ней не было непрошеных гостей, таких, как мой юный рыболов. Я открыл дверь каюты и вошел. Часы показывали половину двенадцатого. Баскас будет ждать меня примерно в два часа пополудни.

Я повторил в уме номер ружья: 4Ф-10026.

На полу валялась газета, которую почтальон сунул под дверь. На первой полосе я увидел фотографию Доринды в трауре. Даже темная вуаль не могла скрыть того, что вдова не так молода и привлекательна, как утверждал репортер.

Я вдруг вспомнил то, что хотел забыть: как мы танцевали и как она мертвой хваткой вцепилась в меня.

Возможно, человек, попавший в отчаянное положение и хватающийся за оружие как средство спасения, меньше всего думает о последствиях. Пабло и Дик не воспользовались бы моим ружьем. В этом отношении у мужчин существует неписаный кодекс чести. А вот Доринда…

Она вполне могла взять ружье из ящика. Возможно, прежде чем воспользоваться им, она подумала о том, что таким образом бросает на меня тень подозрения, и даже пожалела об этом. Поэтому она и швырнула ружье в шахту подъемника, где оно так и осталось бы лежать, никем никогда не обнаруженное, если бы не Баскас.

Возможно, что это было именно так. Все страшно запуталось. Открыв ящики стола, я стал лихорадочно рыться в бумагах и наконец нашел то, что искал — счет магазина, подтверждающий один непреложный факт: купленное мною ружье имело номер 4Ф-10026. У полиции была бесспорная улика против меня.

Глава 14

Еще какое-то время ушло на то, чтобы тщательно изучить счет и убедиться, что это не плохой сон, а страшная пугающая реальность. Я даже не мог сообразить, что делать дальше. Одно было ясно: Баскас вскоре забеспокоится, почему я не явился к нему и не принес ружье, и, конечно же, пошлет за мной полицейскую машину, а заодно прикажет проверить счета во всех магазинах города, продающих спортивное оружие. Я купил ружье в Бонитоне, в двенадцати милях от Фалькомба. Баскасу ничего не стоит установить это, сверить номер и предъявить мне обвинение в предумышленном убийстве.

Возможно, следовало сказать ему, что я потерял ружье, но это сразу не пришло мне в голову, а теперь было поздно.

Я купил его полгода назад, копия счета должна была еще храниться в магазине. Я опять внимательно изучил все цифры, точки, пометки, пытаясь за что-то зацепиться. Счет являлся гарантией на шесть месяцев, в течение которых можно вернуть ружье или заменить какие-либо его части. Оплатить следует лишь работу мастера. Именно в этом я увидел проблеск надежды.

Близился полдень, я ничего еще не ел, но нельзя было терять ни минуты. Натянув дождевик, я покинул яхту и поспешил на стоянку у отеля «Уотерменс-Армс», где оставил вездеход.

Я миновал деревушку Вэстридж в шести милях от города. Глядя на телеграфные столбы и ТВ-антенны на крышах, я представил, как бегут по ним во все спортивные магазины округи недобрые вести обо мне. Затем я попытался успокоить себя тем, что полицейские расследования известны своей медлительностью и консерватизмом. Начнут прежде всего с магазинов Фалькомба.

Но тут же вспомнил, что Баскасу присуще вдохновение, когда он полагается на интуицию. Он вполне может начать с Бонитона.

Спустившись с горы, я въехал в городок, припарковал вездеход и, поплотнее закутавшись в дождевик, быстро юркнул в спортивный магазин.

Чтобы собраться с мыслями, я принялся рассматривать костюмы для подводного плавания. Несмотря на время года, покупателей было человек шесть. Их обслуживала безразличная и бесцветная девица, сидевшая за кассовым аппаратом. Я подошел к девушке.

— Не могли бы вы помочь мне? — вежливо справился я. Она подняла брови в молчаливом вопросе, и меня поразило ее сходство с регистраторшей из «Фалькомба».

— Несколько месяцев назад я купил у вас ружье для подводной охоты, но что-то в нем не ладится. Мне кажется, барахлит пружина спускового механизма… — Я еще говорил что-то в этом же роде, выдумывая несуществующие дефекты моей злосчастной покупки, а девица смотрела куда-то мне в лоб, так что я даже испугался, не выскочил ли у меня там прыщ.

Однако она выслушала меня до конца.

— Я всего лишь кассирша. Вам нужен мистер Уолтэм.

— Да? Где я могу его найти?

— Его сейчас нет.

— Поймите: ружье, которое я у вас купил, имеет шестимесячную гарантию! Поскольку я обнаружил в нем неисправности, то прошу заменить его.

Я намеренно повысил голос, и на меня уже оглядывались. Именно этого я и добивался.

Но кассиршу это ничуть не тронуло. Она была невозмутима.

— У вас есть гарантийная квитанция? — спросила она.

— Я потерял ее.

— Без квитанции мы не можем произвести замену. Наконец-то разговор вошел в нужное мне русло.

— Вы могли бы проверить это по имеющейся у вас копии. Там указана дата.

— Но я ничего не понимаю в этом. Вам нужен бухгалтер.

— А где он?

— Я же сказала вам, мистера Уолтэма нет.

— Послушайте, мисс, — я наклонился к ней и, улыбаясь, заглянул в глаза, надеясь, что в них появится хоть искорка интереса. — Это очень важно. Пожалуйста, достаньте старые квитанции, будьте так добры, милая девушка. Это займет у вас лишь одну минуту.

— Я не знаю, где они. Это не мое дело, и у меня на это нет времени. Мне надо обслуживать покупателей.

— Тогда принесите их сюда, я сам найду свою квитанцию.

Я чувствовал, что почти уговорил ее. Очевидно, мой случай внес какое-то разнообразие в ее монотонную жизнь.

— Откуда мне знать, может, вы найдете какую-нибудь чужую квитанцию и заявите, что она ваша?

Я вытащил из карманов кучу всяких документов, способных удостоверить мою личность.

— Джон Мэйн, — прочитала она. — Но мы все равно ничего не сможем сделать для вас, до тех пор пока вы не принесете ваше ружье.

— Я обязательно принесу, мне надо только уточнить дату гарантии, вот и все.

И тут произошло чудо — она направилась в контору и через минуту вернулась с толстой пачкой квитанций, которую вручила мне. За это время у кассы уже образовалась небольшая очередь, поэтому девушка тут же поспешила на свое место, оставив меня одного.

Я начал просматривать квитанции и сам себе не верил, что нахожусь так близко к цели. Вот что значит хорошо спланированная операция! Все, что мне оставалось, — изъять злополучную копию, и тогда никто не узнает, кто купил это проклятое ружье. Если, конечно, к тому времени, когда сюда заявится Баскас, мое имя выветрится из памяти этой бестолковой девицы.

Но даже это мне не грозит, ибо Баскас наверняка обратится прямо к управляющему, а девица и знать об этом не будет.

Несмотря на удачу, в моей душе началась паника, ибо я никак не мог отыскать проклятую квитанцию. Пальцы стали сухими и неуклюжими, я то и дело смачивал их слюной и думал, почему мне кажется, что инспектор уже идет по моему следу? Я представил его листающим телефонную книгу, нажимающим кнопки видеофона…

— Простите, сэр.

Обернувшись, я увидел рядом с собой лысого клерка. Не обращая на него внимания, я продолжал свою работу. Но он настойчиво постучал по моему плечу. Очевидно, это и был управляющий.

— Извините, одну минуту, — пробормотал я.

— Простите, но мне нужны эти квитанции, — возразил клерк и протянул руку.

Я понял, что дело дрянь. Если не отдам, разразится скандал. Во всяком случае, пока он рядом, я не смогу осуществить задуманное. Пришлось тоже улыбнуться и отдать ему всю пачку.

— Всего лишь на одну минуту, — сказал он извиняющимся тоном. — Понимаете, запрос из полиции…

Я покинул магазин, когда клерк все еще разговаривал по телефону.

* * *

Когда я был мальчишкой, то часто представлял себя сбежавшим каторжником, которому приходится подолгу скрываться от закона. Во время семейных воскресных прогулок по Национальному парку, сидя в одиночестве на заднем сиденье машины, я предавался мечтам.

Вот я прячусь в густых зарослях кустарника. Это мне казалось довольно романтичным, особенно если удобно устроиться на мягком сиденье старого семейного вездехода. Понятно, у меня с собой имелся спальный мешок, а в зарослях папоротника было тепло и уютно. Лай ищеек едва долетал сюда, они, конечно, давно уже потеряли след. Я нахожу пещеру и сухим хворостом маскирую вход в нее; питаюсь я в основном ягодами, иногда корнями. Беглецы всегда питаются корнями различных растений.

Когда я впервые испытал вкус романтики побега, мне было двенадцать. Тогда я попробовал утолить голод сосновым корешком и нашел его несъедобным.

Второй раз я стал беглецом, когда вышел из спортивного магазина и сел в вездеход, дрожа от страха и не зная, куда ехать.

Вначале я решил убраться как можно дальше, лучше всего, на другой конец страны, залезть там в какую-нибудь дыру и затаиться, пока все не утихнет или не найдут настоящего убийцу. Но всегда оставалась вероятность того, что убийцу не найдут. Баскас настолько войдет в азарт, выслеживая меня, что на альтернативу никогда не согласится. Здравый смысл и опыт взрослого человека подсказывали мне, что скрыться надолго еще никому не удавалось. У меня кончатся деньги. Вместо свободной жизни в лесной глуши — прозябание и голод в какой-нибудь ночлежке.

Очевидно, остается одно — в Фалькомб и там все обдумать, избегая встреч с Баскасом, до тех пор пока я не найду новых данных об убийстве Меллорза. Это надо сделать немедленно.

Я развернул вездеход и поехал назад, в Фалькомб. Прежде всего я решил поговорить с Дориндой. Я не знал, в какой степени она причастна ко всему, но был уверен, что она что-то знает. Возможно, ее тайна — это тайна вины, и в этом случае не стоит надеяться, что Доринда поделится ею. Но это все же шанс, и я должен им воспользоваться.

* * *

Регистраторши за конторкой не оказалось. Вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, она болталась либо в кухне, либо в дамской комнате. Как могла она знать, где кто находился в день убийства? Я быстро пересек холл, взбежал по лестнице и постучался в номер Доринды.

Я понимал, что рискую, если Доринда откроет не сразу. Но она открыла немедленно. На мгновение остолбенев, она быстро нашлась и прямо-таки втащила меня в номер.

— Джон, тебя ищет полиция!

— Я знаю.

Повесив промокший плащ, я внимательно посмотрел на Доринду. Выражение ее лица было таким, какое я и предполагал увидеть — удивленное и испуганное. На ней был зеленый халатик, волосы растрепаны, глаза опухшие, словно после сна.

Взглянув на постель, я заметил, что покрывало смято. Это была ее собственная комната, обжитая и благоустроенная, утратившая почти все приметы гостиничного номера. Ее хозяйка сделала нужные перестановки, купила стул, не похожий на казенную мебель, повесила картины. В углу стоял большой стереовизор.

— Зачем ты здесь? — Она нервно оглянулась на дверь, словно боялась, что в нее вот-вот войдет Баскас, такой же реальный, как мужчина на экране.

— Найдется у вас что-нибудь выпить? — попросил я.

— О, конечно.

Доринда тут же щедро плеснула в стакан виски из бутылки, которую достала из небольшого бара — еще одного нестандартного дополнения к обстановке. После минутной заминки она налила и себе тоже.

— Спасибо, — я осушил стакан.

Я не знал, как начать разговор, поэтому вдруг сел на кровать, а она как-то неловко пристроилась на стуле.

— Доринда, у меня большие неприятности, — начал я без обиняков. — Оказывается, мое ружье… — я осекся и умолк.

— Из него был убит Уолл? — догадалась она.

— Да. Но я солгал, сказав, что оно не мое. Баскас, однако, уже знает, что оно принадлежит мне.

— Что ты хочешь от меня?

— Не знаю. Я подумал, что, возможно, вы…

— Придумаю для тебя алиби? — опять помогла она мне.

За ее спиной на экране демонстрировал свою мускулатуру какой-то приверженец здорового образа жизни. Он красовался на корме яхты. Это, должно быть, был обычный грубо сработанный рекламный клип.

— Я никак не могу понять, как мое ружье могло оказаться в шахте подъемника…

Не мог же я просто спросить: не она ли его взяла? Я уже стал сомневаться, стоило ли приходить сюда.

Но Доринда неожиданно окинула меня оценивающим взглядом. Теперь ее поза изменилась, она сидела, слегка откинув назад голову, и смотрела на меня из-под полуопущенных тяжелых век. Я вдруг подумал, не балуется ли миссис Меллорз наркотиками.

Наконец Доринда медленно поднялась со стула.

— Извини, Джон, я отлучусь на минуту, — она вышла в ванную, плотно закрыв за собой дверь.

Я сидел на ее кровати, безразлично глядя на экран, и гадал, что она задумала. Парень менял позы, делая вид, что любуется морской далью.

Наконец Доринда появилась, и я почему-то невольно посмотрел на ее руки, словно ожидая какого-то чуда, но они были пусты. Она стремительно подошла и села рядом. Это было столь неожиданно, а матрас столь податлив, что я невольно повалился на Доринду, но это ее ничуть не обескуражило.

Не успел я опомниться, как, к моему великому удивлению и ужасу, ее зеленый халатик распахнулся, и я увидел розовые соски. Она обхватила меня за шею и привлекла к себе. Я неловко уткнулся лицом в ее щеку и волосы, а она уже что-то нашептывала мне на ухо и прижималась все сильнее. Ее нога легла на мое бедро…

Понимая, что произошло ужасное недоразумение, я лихорадочно перебирал в памяти, что в нашем разговоре могло послужить поводом для столь странного поведения Доринды. Не всякая женщина решится лечь в постель без поощрения. Моя рука все еще лежала на ее талии. Не шевелясь, я тупо глядел на экран, надеясь, что если буду лежать неподвижно, Доринда, возможно, задремлет в моих объятиях.

Но она не проявляла никаких признаков сонливости. Наоборот, ее рука стала шарить по моему телу. Что делать? Меня совсем не привлекала эта особа, более того, она даже не волновала меня.

На экране что-то изменилось.

К молодому силачу присоединилась женщина в бикини. Я видел их со спины. Склонившись, они что-то внимательно разглядывали. Наконец парень отошел, а женщина повернулась лицом к зрителю. Это была Доринда. В руках у нее было ружье для подводной охоты…

Вот она поднимает правую руку с ружьем и, поддерживая ее левой, целится. Я увидел дымок выстрела и блеснувшую разматывающуюся леску!

А Доринда, реальная Доринда, лежавшая рядом, внезапно недовольно спросила:

— В чем дело? Что с тобой, Джон?

Она поднялась и рассерженно уставилась на меня. Я не знал, что ответить.

Глаза Доринды странно блестели, в них появились слезы.

— Ты хотя бы мог попробовать… — неожиданно громко сказала она. — Господи, я не ждала от тебя любви. Я никогда ее не ждала и никогда ее не получала. Но если я оказалась в постели с мужчиной, то вправе надеяться, что он тоже выполнит свою часть договоренности…

— Договоренности? — растерянно переспросил я.

— Не изображай из себя святую невинность, болван, — теперь она уже почти кричала. — Тебе нужно было алиби, а мне… О черт, ты знаешь, что мне было нужно. Я хотела помочь тебе, идиот. Сказать, что это я взяла ружье, а потом потеряла его. Я могла бы утверждать, что видела его у кого-то другого, да мало ли что я могла придумать. Я бы помогла тебе, но ты даже не захотел… — Голос ее прервался и она, пряча лицо, разрыдалась.

Лицо убийцы. Я видел, как ее палец нажимал на курок. Она была на моей яхте и она умеет обращаться с оружием.

— Вы умеете стрелять из ружья для подводной охоты? — спросил я резко и грубо.

— Что это значит? Ты о чем?

Я кивком указал на экран. Она взглянула и залилась краской. На экране парочка улыбалась и о чем-то щебетала, а затем парень с довольным видом вытащил на палубу увесистую скумбрию.

— Отличный выстрел, — прошептал я ехидно.

— Это просто любительские съемки, — растерянно пояснила Доринда и вдруг как-то странно посмотрела на меня. — А ты о чем подумал, Джон?

Она уже вполне овладела собой после разочарования и конфуза.

— Ну, например, о признании, — не стесняясь более, заявил я.

— Признании? — недоуменно повторила Доринда и вдруг, сорвавшись, снова перешла на крик: — Ах ты подлец, сукин сын! Какое признание? Как ты смеешь? — Она была в бешенстве и теснила меня к двери. — Убирайся вон, негодяй! Ты еще смеешь запугивать меня? Ты убийца, ты прикончил спящего человека, трус! — Она распахнула дверь настежь. — Вон! Немедленно вон!

Ее крик гулким эхом отозвался в пустом коридоре. Я услышал, как открываются двери, и пустился наутек.

Глава 15

Спустившись в холл, я уже не мог избежать встречи с регистраторшей, которая на этот раз, к несчастью, сидела на месте. Она безразлично повернула ко мне свое неподвижное кукольное лицо и что-то произнесла. Однако я быстрым шагом миновал ее, а затем швейцара в дверях и оказался на улице. С опаской посмотрел направо, а затем налево, ибо был уверен, что на крик Доринды со всех сторон уже мчатся к отелю полицейские машины.

Но улица была пуста. Направо, стиснутая мрачными старинными особняками, она спускалась к пристани, налево — шла под гору, как бы следуя естественному рельефу полуострова, чтобы у самого предгорья встретиться с дорогой из Бонитона.

— Вызвать вам такси, мистер Мэйн? — неожиданно услышал я над ухом голос швейцара Картера.

Я испуганно обернулся и, должно быть, в этот момент был похож на зайца, выскочившего прямо на охотника. Но Картер смотрел на меня вполне миролюбиво. «Притворяется, подлец, он ведь знает, что я в бегах», — подумал я со злостью и что-то крикнул ему, не помню что. Швейцар, увидев мое лицо, испугался и попятился назад. Я бросился бежать вверх по улице, а он, остолбенев, стоял, глядя мне вслед. Мне было плевать, что он в этот время думал.

Вскоре я свернул на тропу, идущую вдоль берега, и только тут замедлил шаги. Тропа вилась между скал; внизу, слева, к морю вел каменистый спуск, еще левее виднелись редкие здания и небольшие летние отели. Дорога была мне знакома, возможно, поэтому я и выбрал ее сейчас. Минуя летние домики туристов, я держал путь к Бухте Морских Звезд.

Я позволил интуиции руководить мною и моими поступками, хотя разум подсказывал, что эта дорога приведет меня к развалинам одинокого коттеджа, поваленному дереву, к мыслям и тоске по Сюзанне. А это мне не поможет. Бухта — это тупик.

Тропа завершилась ступенями, спускавшимися к широкому песчаному пляжу. Отлив еще не кончился, песок был мокрым и серым, в неглубоких озерцах беспомощно лежали лодки. Я остановился и оглянулся. На прибрежной дороге стояло одинокое, запертое на зиму кафе. За дорогой, где не было ни домов, ни иных построек, низкий лужок заканчивался мелколесьем. Я поспешил в этом направлении, перешел через дорогу, минуя пустую стоянку для машин у кафе, и через широкие ворота вышел в поле. Бредя по густой траве, я чувствовал себя беззащитным и открытым всем взорам и даже немножечко жалким и смешным.

Наконец я достиг деревьев и остановился в их тени. Тяжелые капли дождя скатывались с листьев и падали у моих ног. Мне надо было подумать и принять наконец какое-то решение.

Первым делом — найти ночлег. «Глоток виски и добрый сон помогли бы завтра что-то предпринять, — размышлял я. — Можно было связаться, например, со Страттоном и потребовать, чтобы тот отправил меня куда-нибудь с полуострова». Перспектива альтернативного мира, где мне ничего бы не грозило, представлялась теперь вполне заманчивой. Может, там я нашел бы ответы на загадки этого мира…

Я взглянул на часы — половина пятого. Страттон, наверное, еще на станции, он часто работал допоздна. Чтобы добраться туда, предстояло проделать путь в три мили и пройти по улицам городка, где не избежать встречи с людьми Баскаса.

Путь мой лежал мимо больницы, и я решил зайти туда. Если полиция не обнаружила на стоянке мой вездеход, я могу потом воспользоваться им. А там у меня припрятана бутылочка шотландского виски.

Становилось темно, мокрые ветки хлестали по лицу, когда я начал спуск вниз. Пару раз я упал, поскользнувшись на мокрой тропе, разбил колено и поранил ладони. Путь в темноте становился все сложнее, порой я почти полз и едва не угодил не то в нору, не то в пещеру, но вовремя учуял тяжелый запах зверя. Я и сам уже чувствовал себя зверем, усталым, тяжело дышащим, загнанным, и с иронией вспоминал свои детские фантазии о побегах.

Лес кончился, и я неожиданно наткнулся на ограду из колючей проволоки. Еще одно испытание для моего человеческого достоинства и моих брюк.

Понемногу я стал соображать, где нахожусь. Этот луг должен соседствовать с открытой стоянкой для трейлеров, а от нее до больницы не более полумили.

Я поднялся по откосу на городскую улицу. Она была пустынна, но достаточно хорошо освещалась фонарями, чтобы любой мог заметить странную промокшую фигуру, бредущую куда-то в пятницу в пять часов вечера. Каждый мог запомнить, в каком направлении шла эта фигура, если этим потом заинтересуется полиция. Немало найдется и добровольных охотников доложить о странном прохожем. Я надеялся только на дождь, который не располагал к прогулкам…

Мне действительно повезло. Я не встретил ни единой души на своем пути и благополучно добрался до больницы. Войдя в ворота, я быстро спрятался в телефонной будке и сделал вид, что набираю номер видеофона. Отсюда был виден мой вездеход. Он стоял там, где я его оставил — у стены. Не может быть, чтобы полиция не заметила моей машины. Действительно, кто-то уже стоял, укрывшись под навесом крыльца у бокового входа в больницу, куда может войти всякий нуждающийся в срочной помощи.

Пока я пребывал в нерешительности в телефонной будке, с крыльца сошла девушка. Остановившись, она посмотрела на небо, а потом на маленький вездеход, стоявший неподалеку, словно решала, как сильно она промокнет, преодолевая это расстояние. Свет фонаря упал на ее лицо, и я узнал симпатичную медсестру Марианну Питере. Ее складная фигурка и знакомое личико, да еще то обстоятельство, что она оказалась так близко, усугубили чувство одиночества и неприкаянности. Я понял, как мне необходимо чье-то участие. Почти не сознавая, что делаю, я вышел из телефонной будки и тоже направился к маленькому вездеходу. Мы достигли его почти одновременно.

Марианна уже открывала дверцу, когда увидела меня, стоящего по другую сторону машины. На ее лице отразился испуг, который, впрочем, скоро сменился удивлением. Я не был уверен, что девушка меня узнала.

Охранник, вышедший вслед за ней на крыльцо, посмотрел в нашу сторону, но, должно быть, решил, что я знакомый Марианны, ибо продолжал без особого интереса изредка посматривать на нас.

— Вы кто… что вам нужно? — спросила девушка.

— Марианна, это я, Джон Мэйн. Могу я поговорить с вами?

— Джон Мэйн? О, простите, я не узнала вас. Что-то случилось?

Она быстро села в вездеход и открыла дверцу с моей стороны. Я тоже сел. В темноте мне был виден лишь ее профиль, но я заметил, как она посмотрела в сторону охранника. Она повернулась ко мне. На ней была короткая юбка, и открытые колени белели в темноте. В ней было столько обаяния чистоты и молодости! Кажется, я готов был наделить ее любыми достоинствами и красотой — после того ужаса, который я испытал с Дориндой. Я печально вздохнул.

— Марианна, я в опасности, — просто сказал я, решив, что лучше быть с ней откровенным. — Меня разыскивают в связи с убийством Меллорза. Я хотел бы поговорить с вами, но если вы потребуете, чтобы я покинул машину, я подчинюсь. Ведь мы почти незнакомы.

— Чем вам помочь? — спросила Марианна ровным голосом. Она не дала согласия, но и не оттолкнула меня. К тому же она задала разумный вопрос.

— Отвезите меня на Исследовательскую станцию. Там я буду в безопасности. Я не могу воспользоваться своей машиной и не могу просто идти пешком по городу. Меня сразу же схватят.

— А если они следят за станцией?

— Тогда вы проедете мимо и высадите меня где-нибудь в ста ярдах от нее. А там я уж сам доберусь. Даже если меня поймают, никто не узнает, что это вы привезли меня туда.

Марианна все еще разглядывала меня, но в темноте я не мог видеть выражения ее лица. Она не казалась напуганной, а просто изучала своего незваного попутчика. Это был мокрый, грязный, измученный усталостью человек.

— Как ваши пальцы? — вдруг спросила Марианна, нажимая на стартер. Машина тронулась.

— Хорошо.

Марианна спокойно и уверенно вела машину под проливным дождем, и вскоре впереди засветились огни станции. Город остался позади, мы ехали вдоль высокой живой изгороди, и я думал, что буду делать, если Страттон откажется помочь мне. Марианна включила отопление, в машине стало тепло, и, несмотря на промокшую одежду, неприятно прилипшую к телу, я понемногу согрелся.

У станции она сбавила скорость.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Не стоит, — ответила Марианна. Машина остановилась. Из будки выглянул часовой. Я посмотрел на окна станции. Страттон был в своем кабинете. Я даже видел его склоненный затылок. Видимо, он что-то сосредоточенно читал или разглядывал.

Вдруг в окне возник другой человек: высокая, знакомая фигура, одетая во все темное. Полицейский инспектор Баскас.

Марианна тоже узнала его и мгновенно нажала на стартер, позволив машине бесшумно подняться и исчезнуть, прежде чем часовой приступил к своим обязанностям. Когда я обернулся, то увидел, что он преспокойно вернулся в будку, решив, что мы просто хотели найти укромное местечко да раздумали. Я молчал, Марианна тоже. Вскоре она остановила машину у края дороги за высокими деревьями, где нас не могли увидеть со станции.

Я сидел, собираясь с силами, чтобы снова выйти под дождь. Моя одежда почти успела высохнуть в тепле салона. Марианна тоже молчала и смотрела на дорогу. Турбины тихо гудели, дождь барабанил по крыше.

— Спасибо, — наконец сказал я, приподнявшись с сиденья и протягивая руку к двери.

— Что вы собираетесь делать?

— Подожду, пока не уйдет Баскас, и постараюсь как-то дать о себе знать Страттону. Но так, чтобы не заметил часовой.

— Я недостаточно хорошо знаю доктора Страттона. Вы уверены, что можете доверять ему?

— У меня больше никого нет.

Марианна повернулась и посмотрела на меня. Ее лицо было серьезным.

— Послушайте, вы хоть немного могли бы доверять мне, — сказала она, как мне показалось, с упреком.

— Я думал, вы не хотите заниматься чужими проблемами.

— Да. Но это уже произошло, хочу я того или нет. Я не могу оставить вас здесь.

Вездеход тронулся.

— Куда мы едем? — спросил я.

— Ко мне, конечно.

Вскоре я уже сидел, завернутый в одеяла, в теплой квартире, со стаканом виски в руке и смотрел, как хорошенькая девушка готовит мне ужин. Это казалось невероятным, неправдоподобным, как сон, после всего, что я пережил несколько часов назад. Не хватало только камина и горящих поленьев, но откуда этому взяться в квартирке одинокой медсестры? Зато я мог любоваться Марианной.

Сменив униформу на красный свитер и ярко-голубые брюки, она энергично помешивала что-то на сковороде. Потом мы ели яичницу с ветчиной и зеленым горошком (черт побери, именно это блюдо я готовлю себе сам). Мы немного побеседовали, напряженность и настороженность прошли.

Мы загрузили грязную посуду в посудомойку и приготовили себе новую порцию напитков. Марианна пила пиво. Я люблю, когда девушки пьют пиво. В этом есть что-то нормальное, здоровое.

— А теперь, — сказала она, когда мы уселись поудобней, — расскажите мне все.

Может, это глупо, но я рассказал о себе все. О своей первой встрече с Сюзанной, о Страттоне и его научных теориях, о Пабло, Дике, Меллорзе и Доринде, о посещениях параллельных миров. Я также рассказал ей, как в одном из них встретился с ее двойником. Наконец я дошел до смерти Меллорза и последующих событий и завершил повествование сегодняшним днем.

Когда я закончил, Марианна долго молчала, глядя на меня, а затем сказала:

— Значит, все события теперь разворачиваются вокруг вашего ружья. Джон, вы считаете, что именно из него был убит Меллорз?

— Я знаю это. Я проверил номер. А теперь это знает Баскас.

— Но это не означает, что вы его убили, не так ли?

— Доказательства косвенные, но это мало убеждает инспектора, поскольку я соврал ему. Все указывает на меня, и у него нет другого подозреваемого, кроме, быть может, Доринды.

Марианна задумчиво посмотрела на меня.

— Вы полагаете, она способна на это?

— Я почему-то не могу представить ее в роли убийцы. По крайней мере, сейчас. Я вспоминаю, как она вела себя в деловых вопросах… все ее поведение тогда и после. Она думает, что я убил ее мужа. — Это для отвода глаз, уловка.

— Тогда кто же?

— Не знаю. А ты как думаешь? — продолжал я, переходя на «ты».

— Скорее всего, доктор Страттон, — просто сказала Марианна.

— Но у него алиби! — воскликнул я в недоумении.

— Я знаю. Можешь считать это интуицией. В конце концов, я едва знаю его. Но кто-то совершил убийство, и у кого-то есть фиктивное алиби. Подумай, Страттон — ученый. Этот проект — его детище, а мистер Меллорз все время мешал ему, он готов был восстановить весь город против станции. К тому же доктор Страттон… Ты говорил что-то об эмоциональном потрясении, не так ли? Насколько я понимаю, он все еще надеется, что ты сможешь вернуть ему Сюзанну…

Марианна смотрела мне в глаза, я не мог понять ход ее мыслей.

— Что бы ты сделал, если бы все же нашел ее в одном из параллельных миров? — вдруг спросила она.

— Не знаю, — откровенно признался я.

— Она, должно быть, действительно необыкновенная.

— Да.

Марианна неожиданно улыбнулась.

— Тебе не кажется бестактным, что в обществе молодой привлекательной особы — более того, в гостях у нее — мы обсуждаем достоинства другой женщины?

Марианна прекрасно понимала, на какую зыбкую почву мы ступаем и как это может отразиться на моем настроении.

— Прости, Марианна.

— Она умерла, Джон. Она участвовала в проекте и теперь мертва. В голосе Марианны прозвучали еле заметные нотки раздражения.

— Она проиграла, и теперь ее нет. Давай оставим этот спор. Даже будучи слегка опьяневшим от нескольких порций виски, я все же почувствовал возникшее между нами напряжение.

— Я объяснил тебе суть проекта. Ты знаешь о мирах и о том, что в них происходит. Но верить в полную параллельность событий не следует, иначе ты не увидела бы меня здесь. Сюзанна где-то там, она существует!

Я сам испугался, уловив нотки отчаяния в своем голосе.

— Что же ты намерен делать в таком случае, черт побери? Искать ее во всех временах, как древнегреческий герой? Оставь это, Джон. Вернись к своим яхтам и друзьям, уладь дела с полицией и миссис Меллорз и забудь Сюзанну. Эта девушка не была настоящей, реальной. Она — призрак возможного.

— Давай не будем говорить о ней.

— Как хочешь.

Мы попытались переменить тему разговора, но это оказалось невозможным — как всегда, когда важная беседа внезапно прерывается и главное не сказано, но продолжает незримо присутствовать и напоминать о себе. Для постороннего наш дальнейший разговор был спокойным и даже содержательным, но мне и Марианне все время мешал образ белокурой девушки, стоявшей за каждым сказанным словом.

Вскоре Марианна ушла к себе, а я уснул в кресле, закутавшись в одеяла.

* * *

Утром Марианна разбудила меня. Она была дружелюбна и приветлива, но я чувствовал скрытую настороженность, словно она опять не доверяла подозрительному типу, который провел ночь в ее квартире.

— Кстати, я поговорила с одним из твоих друзей, — сказала она.

— Да?

— Я позвонила доктору Страттону. Решила, что это безопасней, чем твой звонок. Он сказал, что приходить на станцию не надо, потому что полиция ведет наблюдение. Он попросил тебя быть в Бухте Морских Звезд в десять утра, и еще сказал, что если ты будешь там ровно в десять, он тебе поможет.

Говоря это, Марианна не смотрела на меня.

Глава 16

Марианна, сидевшая за рулем, всю дорогу упорно молчала. Погода обещала исправиться, кое-где из-за туч пробивались лучи солнца. Плотно сжатые губы Марианны свидетельствовали о том, что она не желала ненароком обронить хоть слово. Когда мы свернули на короткую тропу к бухте, я все же нарушил молчание:

— В чем дело, Марианна?

— Ни в чем.

— Почему же ты молчишь?

— А о чем говорить?

— Ну… — Я лихорадочно пытался придумать что-либо, чтобы растопить лед. — Мы можем долго не увидеться, и мне не хотелось бы, чтобы мы так расстались. Я многим тебе обязан. — Я решил воздействовать на ее чувство сострадания. — К тому же система Страттона не исключает ошибок. Может случиться так, что ему не удастся вернуть меня.

— Не принимай меня за идиотку, Джон.

— Что ты хочешь сказать?

Мы остановились под деревьями. Выйдя из вездехода, я молчал, прислушиваясь к тихому шелесту листвы. Марианна демонстративно осталась в машине.

Внизу по серой глади моря забегали солнечные зайчики.

— Ты нагородил частокол лжи, — тихо произнесла Марианна.

— Лжи?

— О параллельных мирах. О проекционном устройстве на станции. Здесь нет и слова правды! — Голос ее окреп, она с досады прикусила губу. — Я считаю это гадким. Я искренне хотела тебе помочь, а ты сочинил какую-то дурацкую байку. Мог бы сказать правду. И что обидней всего, я на какое-то время поверила тебе, поверила всей этой глупой выдумке.

В ее голосе была горечь.

— Почему ты считаешь это выдумкой? — растерянно спросил я.

— Ты допустил ошибку, не предупредив своего друга Страттона, а он тут же выложил мне всю правду, как только я спросила.

— Что он сказал тебе?

— Правду. Он сказал, что позвал тебя в бухту для того, чтобы посадить на корабль и переправить во Францию, пока все не утихнет. Ладно, я готова поверить, что он пришлет за тобой судно. Но мне непонятно, зачем ты придумал остальное, почему должен бежать, если невиновен, как утверждаешь.

Я понимал, почему Страттон вынужден был сочинить историю с кораблем. Он всегда предупреждал меня, насколько важно держать в тайне его работу на станции. А я все разболтал практически постороннему человеку, Марианне. Он хотел как-то спасти положение. Представляю, что он мне скажет при первой же встрече… Мне попадет за мою болтливость, это бесспорно.

Бог с ним, со Страттоном, теперь ничего уже не исправить. Мне нужна была дружба Марианны.

— Послушай, останься, и ты все увидишь, — убеждал я ее. — Тогда ты убедишься, что я говорил правду.

Она смотрела на горизонт, но на нем не было видно ни одного корабля.

— Нет, спасибо. Я уезжаю. Я не могу торчать здесь все утро. Я уже и так опаздываю на дежурство. — Она завела двигатель, и вездеход ожил. Теплый воздух подул мне на ноги. — Закрой, пожалуйста, дверцу.

— Марианна, ты должна верить мне! Что еще сказал тебе Страттон? В ее глазах были насмешка и презрение.

— Он сказал, что путешествие продлится двенадцать часов. Двенадцать часов. Значит, он намерен вызвать меня обратно примерно в десять вечера.

— И больше ничего? — настаивал я. — Мне нужно знать точно, Марианна!

— Он больше ничего не сказал, — отрезала она, и вездеход тронулся. Дверца захлопнулась автоматически, как только Марианна, поднявшись в воздух, сделала крутой разворот и направила машину в сторону дороги.

* * *

Я стоял под деревьями и ломал голову, куда Страттон собирается послать меня на сей раз — в прошлое или в будущее? Как я появлюсь там без всякой маскировки и как примут меня люди в том мире?

Наконец солнце пробилось сквозь тучи и осветило мокрую траву, деревья, море. Оно так ярко засверкало, что мне пришлось отвести глаза. Я взобрался на взгорье и вышел на тропу, идущую вдоль моря. Правильнее всего будет сразу же убедиться, где находится двойник» Страттона, а потом уже появляться в центре города.

По дороге мне попался человек, чье лицо показалось знакомым. Он быстро шел мне навстречу. Когда мы поравнялись, он еле заметно кивнул в знак приветствия и не выразил никакого удивления нашей встрече. Я не увидел на его лице ничего, кроме того смущенного выражения, какое бывает у одиноких, прогуливающихся. без всякой цели чудаков — будто их застали за чем-то предосудительным.

Через полчаса я уже был у ворот станции и убеждал часового, что он должен меня немедленно пропустить.

Мне удалось уговорить его вызвать к воротам самого Страттона. Вскоре все было позади, и ученый ввел меня в свой кабинет. Он предложил сесть, сел сам. В его взгляде были явная неприязнь и раздражение.

— Что вам нужно, черт побери? — спросил он.

— Вы не знаете меня. Я прибыл из другого мира.

— Ну, конечно!

Я потратил полчаса на то, чтобы рассказать о нашем мире и всех недавних событиях. Поведал о двойниках и последних научных теориях, об убийстве Меллорза и моем пребывании в других мирах. Я рассказал ему обо всем, кроме Сюзанны. Когда я закончил, то уже знал, что Страттон мне поверил.

— Хорошо, — кивнул он. — Но я не понимаю одного. Ваш здешний двойник должен был умереть. Но я никогда ничего не слышал об управляющем отелем «Фалькомб», живом или мертвом. Это меня удивляет. Мой персонал — все на своих местах.

— Ваш персонал… — Я опять ощутил знакомый неприятный холодок под ложечкой. — Можно мне поговорить с кем-нибудь из них? Мне хотелось бы выяснить обстановку в городе.

— Не лучше ли вам переждать здесь до момента вашего возвращения?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Благодаря вашему двойнику, мистер Страттон, в моем мире мне была предоставлена такая возможность. Надеюсь, я найду здесь объяснение совершенному убийству, — сказал я наконец главное. — Как идут ваши исследования? — вежливо осведомился я. — Кто у вас совершает путешествия в другие миры? Есть ли кто, похожий на меня… который, возможно, умер в других мирах?

Какое-то время он молча смотрел на меня, затем нажал кнопку вызова.

— Сюзанна? — спросил он. — А где?.. Ну ладно, зайдите ко мне.

Успев оглядеться, я заметил на столе Страттона два видеотелефона: тот, которым он только что воспользовался, был желтого цвета, другой — черного. Тут же стоял черный стаканчик с ручками и карандашами, лежала небольшая стопка журналов и корреспонденции. На стенах виднелись трещины, а в одном из углов под потолком успел соткать паутину паук.

Пол, покрытый дешевым темно-красным линолеумом, под столом был изрядно протерт ботинками Страттона, стулья — металлические, самые дешевые, да и весь кабинет свидетельствовал о весьма стесненных обстоятельствах, в которых вела свое существование Исследовательская станция.

Я почувствовал, что ожидание заставило мое сердце бешено биться, мне стало трудно дышать.

Наконец раздался стук в дверь.

Я медленно повернулся, очень медленно, словно мне было безразлично, кто сейчас войдет.

В дверях стояла женщина столь непривлекательной наружности, что ее, скорее, можно было бы назвать очень некрасивой: длинный нос, лошадиное лицо, маленькие печальные глаза. А волосы? Увы, это была не грива, а скорее, общипанный хвост. Должно быть, она редко мыла и расчесывала волосы.

Ее звали Джин Лонгхерст. Страттон познакомил нас, мы разговорились, и вскоре я узнал, что Меллорз жив и здоров. И мой двойник, представьте, тоже. Его недавно видели.

Я старался быть с Джин предельно вежливым. Когда пришло время прощаться, я искренне поблагодарил их и поспешил покинуть станцию.

* * *

Регистраторша в холле отеля повернула ко мне свое тупое, лишенное какой бы то ни было живости лицо, и я почувствовал знакомое раздражение, как и у себя дома. Что с этой девицей? Она смотрит на всех — прислугу, начальство, посетителей — без всякого выражения, словно они старые книги на полке. Меня так и подмывало сказать ей какую-нибудь гадость. Но, как и в своем мире, я не решился на это. В сущности, это не мой отель, хотя и является его копией. Картер, швейцар, покосился на меня, когда я прошел мимо. Регистраторша, как только я отошел, тут же занялась своими ногтями. Найти Меллорза, Дика, Пабло и Доринду не составило труда. Они сидели в баре. Был полдень, и всем хотелось выпить. За стойкой стоял бармен Альберт — он готовил коктейли. Уилфред, должно быть, сегодня не работал. Интересно, а где мой двойник?

Увидев меня, Меллорз широко улыбнулся и махнул рукой, приглашая присоединиться к ним. Пабло удивленно посмотрел на меня:

— Я думал, ты уехал в Бонитон.

— Передумал, — осторожно ответил я.

— Надеюсь, ты уже заявил? — растерянно пробормотал Пабло. Пока я искал подходящий ответ, к счастью, вмешалась Доринда.

— О чем заявил, мистер Блексли? — спросила она у Пабло.

— У Джона пропало ружье для подводной охоты. К сожалению, он потерял копию счета и поэтому собирался в Бонитон, в оружейный магазин. Полиции надо сообщить номер ружья.

— Такая волокита, — подтвердил я, удивляясь, что все миры похожи, как один.

— Где ты его держал? — деловито справился Меллорз.

— Разве ты не заметил большой ящик на корме, Уоллес? Очень удобен для хранения рыболовных принадлежностей.

— Удобен для вора, это да, — проворчал Меллорз, пристально поглядев на Пабло. — Надо на все ящики на яхтах повесить замки, Блексли, слышишь?

— Хорошо, Уолл.

— И чтобы везде были огнетушители. Вчерашний случай должен послужить нам уроком.

Мне очень хотелось узнать, что же стряслось вчера, но рискованно было расспрашивать. Однако я догадывался. Похоже, мой двойник избежал смерти, уготованной ему историей ради дурацкого «выравнивания» событий. На яхте все же случился пожар, но незначительный.

— Это был сущий пустяк, — бросил я наугад.

— А могло произойти и несчастье, если бы ты не проявил смекалку, мой мальчик, — громко и назидательно сказал Меллорз.

— Ладно, я все сделаю, — ответил Пабло. — Может, тогда и подпишем контракт, а, Уолл? Вот мы с Диком и перестанем мозолить тебе глаза.

— В чем дело, Блексли? Ты живешь здесь бесплатно. Наслаждайся, отдыхай. Куда спешить? Вот что мешает этому миру — спешка, — заметил Уоллес Меллорз, один из самых напористых и бесцеремонных дельцов южного побережья. — Мне кажется, если бы все делалось медленнее и более тщательно, мир стал бы гораздо лучше. Возьмем нынешних мастеров-корабелов. Разве раньше так работали?

— Мои яхты считаются лучшими на побережье, Уолл. Всякий тебе это скажет.

Меллорз отпил глоток виски, вздохнул и снова поставил стакан на стойку.

— Материал, Блексли, материал — вот что главное. Теперь одна пластмасса да стекловолокно. В яхтах нет души. Когда-то в яхтах была душа, они строились из дуба, сосны, отделывались медью, латунью, тиком. Здесь, в Фалькомбе, строились лучшие суда. Доринда, ты помнишь верфи Герни?

Доринда безразлично кивнула, изобразив улыбку.

Бедняга Пабло побагровел. Видимо, ему не в первый раз ставили в пример верфи Герни.

— Я должен отлучиться, — буркнул он, спасаясь бегством в мужской туалет от ностальгических воспоминаний Меллорза, снова ловко увернувшегося от делового разговора. За Пабло вскоре последовал Дик Орчард. Видимо, друзьям надо было посоветоваться, что делать дальше.

Все снова заказали напитки. Виски, выпитое на голодный желудок, давало себя знать. Меллорз начинал меня раздражать. Мне терять было нечего. Пройдет несколько часов, и я исчезну отсюда, а Меллорз, возможно, будет убит. Поэтому я решил рискнуть и поиграть в неприятности.

— Пабло делает отличные яхты, Меллорз.

Столь прямо высказанное мнение так удивило Меллорза, что его брови полезли на лоб. Он тут же придумал ответный ход, сполз с высокого стула у стойки и приблизился ко мне, полный задора и энергии.

— Я знаю, мой мальчик, знаю. Вот почему только его яхты мне и нужны. Но у меня есть свой принцип — так, по крайней мере, мне нравится думать, — никогда не давать себя провести вокруг пальца. А твой друг Пабло заломил непомерно высокую цену за свой товар.

— Это нормальная цена. Он получит лишь минимальную прибыль!

— В таком случае он должен сократить расходы, отказаться от излишеств, красного дерева и прочего. Я не благотворительное общество, мой друг. Я все просчитал, да и ты это сделал. Затея с яхтами для меня не главное.

— Мы шли на это, ибо считали, что года через два яхты принесут неплохую прибыль.

Меллорз придвинулся поближе. Его улыбка мне не понравилась. Доринда, стоявшая поодаль, заметно нервничала.

— Прибыль мне нужна сейчас, а не через два года, — понизив голос, произнес Меллорз.

— Что это значит?

— Назови максимальную цену.

— Стоимость яхт плюс амортизационные расходы.

— Сейчас я тебе объясню, как можно уменьшить цену вдвое. Я уже знал, что будет дальше, но не мог помешать этому. Для Меллорза это было его новой блестящей идеей.

— А ты когда-нибудь слышал о вознаграждении за спасение? В эту минуту дверь бара открылась и вошла Сюзанна.

* * *

Льстивые и коварные нашептывания Меллорза уже не доходили до моих ушей. Я видел только Сюзанну, ее голубые глаза, золотистые волосы, вздернутый носик, округлый подбородок, длинные стройные ноги и высокую грудь. Сейчас на ней был черный свитер и короткая зеленая юбка. Она шла прямо на меня, направляясь к стойке, обойдя Доринду и даже не заметив Меллорза. Но при взгляде на меня в ее глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Я был рад, что она рядом, мне хотелось повернуться к ней и сказать, что я люблю ее.

— Знаешь, эти осенние штормы очень опасны для яхт. В прошлом году сорвало с якоря мой катер, — гнул свое Меллорз.

Я услышал как за моей спиной кто-то сел на высокий стул у стойки. Возможно, это Сюзанна.

— Ветер ожидается юго-восточный, порывистый. Вечером, как только начнется прилив… — нашептывал Меллорз.

Но меня уже не интересовали козни старика. Я весь превратился в слух, жадно ловя каждое слово Сюзанны за моей спиной.

— Пожалуйста, пиво.

Какой приятный низкий голос!

Стук стакана, что-то ответил Альберт, а затем вновь голос девушки.

Толстое, грубое, в оспинах лицо Меллорза было неприятно близко. Он монотонно твердил что-то о ветре и причальных тросах. Мне хотелось двинуть кулаком в эту противную рожу.

Разговор за моей спиной продолжался. Я не слышал, что сказал Сюзанне Альберт, но она ответила:

— Гораздо лучше, чем вчера, во всяком случае.

Я увидел Пабло. Он был бледен, лоб покрыт испариной, словно ему было худо. Рядом с ним стоял Дик, державшийся подчеркнуто близко, чтобы ни у кого не было сомнений, что они вместе, одна команда.

Я понял, что они полны решимости прижать Меллорза, и попытался что-либо придумать, чтобы помочь им. Но это был не мой мир, я даже не мог считать Пабло и Дика своими друзьями. Однако стычка с Меллорзом неизбежна, и они обратятся ко мне за помощью.

Меллорз словно почувствовал что-то и отошел от меня.

— Привет, — сказал он, увидев Пабло и Дика, и настороженно посмотрел на них.

— Надо объясниться, Уолл, и поставить наконец точку. В это время я услышал голос Сюзанны:

— Говорят, на севере полуострова выпал снег.

— Конечно, мой мальчик, конечно, — добродушно гудел Меллорз. — Хотя мне казалось, что все уже ясно и об условиях мы договорились.

— Нет контракта, Уолл. Вот о чем я говорю.

— Я не думаю, что сейчас время и место для этого разговора…

— Уолл, я говорю совершенно серьезно. Разговор должен состояться сейчас или никогда, — еле сдержался Пабло. — Я больше не могу ждать.

Меллорз благодушно улыбнулся и поднял руки кверху.

— Сдаюсь…

— В углу — пустой столик. Там и расположимся, — Пабло пытался разрядить обстановку и сохранить мирную атмосферу. Он даже положил Меллорзу руку на плечо, легонько подталкивая его к столику.

— А ты, Джон, разве не присоединишься к нам? — удивился Дик, видя, что я не тронулся с места.

— Мне, пожалуй, не стоит. Я ведь человек зависимый от той и другой стороны. Обсуждайте без меня.

Дик осуждающе посмотрел на меня и молча отошел.

Однако я не испытывал угрызений совести, что изменяю дружбе с Пабло, ибо знал, чем кончатся эти переговоры. Их было уже немало, будут они и впредь, но к согласию не приведут. Так что не стоит тратить время на то, чему никогда не сбыться.

Доринда продолжала сидеть у стойки, наблюдая за происходящим.

Я повернулся к ней спиной и сосредоточил все свое внимание на прекрасной девушке рядом.

— Разрешите представиться, — наконец решился я. — Джон Мэйн. Я управляющий этим отелем. Можно вас угостить?

Глава 17

Она смотрела на меня, а я пытался прочесть что-то в ее глазах, но напрасно. Она просто была хорошенькой девушкой, с интересом изучающей управляющего отелем, который зачем-то представился ей. Я был почти в отчаянии оттого, что на этом милом личике нет и тени узнавания.

— Сюзанна Линкольн, — в свою очередь, представилась она и улыбнулась. — Спасибо. Я не откажусь от пива.

Альберт подал нам пиво и отошел, загадочно улыбаясь. Я представил себе, что будут говорить в отеле.

Мы пили пиво, пытаясь заполнить паузу. Сюзанна, должно быть, удивлялась: что этому типу нужно от нее? Я же просто не находил слов. Слабый лучик солнца, проникший в окно, заиграл на ее волосах, превращая их в золотую корону, и делал ее похожей на юную богиню. Но это не прибавило мне храбрости.

Я неожиданно вспомнил, как прежде между нами все было легко и просто. Сердце взволнованно билось, в горле застрял комок, и я чувствовал, что в конце концов отважусь на нечто отчаянное, поскольку теория параллелизма доктора Страттона спишет все.

И я отважился.

Глядя ей в глаза, я сказал:

— Вы, наверное, удивлены моей дерзости? Но я все объясню. Вы самая красивая девушка, какую я когда-либо встречал в своей жизни. Я счастлив быть рядом с вами, мне так хорошо, что я готов петь, но у меня отвратительный голос и совершенно нет слуха.

Сюзанна восприняла это как должное, даже не выразив недоумения.

— Пожалуйста, не пойте, — сказала она вполне серьезно. — Мне не нравятся люди, поющие в барах. К тому же вас могут уволить.

— Вы не верите мне?

Она внимательно посмотрела на меня, и вдруг я уловил в ее глазах искорку интереса.

— Вы кажетесь искренним. Такой прием всегда помогает при случайных знакомствах?

— Не знаю, не пробовал.

— Вы не производите впечатления человека, лишенного воображения, — заметила она и улыбнулась знакомой широкой улыбкой. Я понял, что победил. Сюзанна была Сюзанной. Она ценила во мне откровенность.

Девушка придвинулась ко мне поближе. Казалось, всем своим существом она ощущала, что нашла во мне кого-то близкого, хотя разумом, видимо, не осознавала этого. Отпив пива, она даже поперхнулась от волнения и закашлялась.

— Я, в сущности, довольно застенчив, — радостно признался я.

— О, я тоже! Да-да, я тоже… Дело в том, что я… — Она вдруг стала серьезной, — я не люблю пить, ибо тогда становлюсь ужасно болтливой. Если сказать честно… — она снова закашлялась, — я не люблю пиво. Может, нам отпраздновать эту историческую встречу чем-нибудь другим?

— Конечно, — услужливо поддержал ее бармен.

— Тогда дайте мне то же, что обычно пьет мистер Мэйн. Все равно что. Отныне я буду рекомендовать этот напиток всем своим друзьям, и ваш коктейль станет знаменитым, а вас будут величать Альбертом-ледорубом, — весело шутила Сюзанна.

— Это всего лишь виски со льдом и имбирем, мисс Линкольн, — ответил польщенный бармен.

— Да, но он творит чудеса! Посмотрите на мистера Мэйна. Из робкого, застенчивого, замкнутого человека он превратился в самоуверенного и смелого покорителя сердец.

Напитки были поданы, и Сюзанна попробовала свой. Казалось, весь бар настороженно ждал ее вердикта. Пожилая пара в углу добро и снисходительно улыбалась, словно смотрела на проказы любимой внучки. Неподалеку юная парочка, которой по возрасту рано было появляться в питейных заведениях, вся обратилась во внимание: юноша смотрел на Сюзанну с изумлением, а его подружка с легкой улыбкой. Потом она не раз с пристрастием будет допрашивать парня, понравилась ли ему эта красивая девушка в баре отеля. Что бы ни ответил ее дружок, она не должна ревновать Сюзанну. Да и никто не должен ревновать ее.

Итак, затаив дыхание, все смотрели на белокурую девушку, медленно, словно опытный дегустатор, смакующую виски с имбирем. И с облегчением вздохнули, когда увидели ее восхищенную улыбку и удивленно округлившиеся глаза.

— Что за дрянь, — наконец произнесла она после легкой паузы. — Но, впрочем, бодрит.

Сюзанна восхищала меня и всех в течение целого часа, и я начисто забыл о Меллорзе, Пабло и остальной компании. Я действительно забыл все, кроме того счастливого и бесспорного факта, что Сюзанна опять со мной. Но вскоре пришлось убедиться, что у стойки кроме нас много желающих выпить, а в баре шумно и весело. Бедняга Альберт уже не справлялся с заказами, и вскоре мы с Сюзанной очутились по ту сторону стойки и помогали готовить напитки.

Мы подавали их своим неизвестным друзьям и то и дело в суматохе натыкались друг на друга, и наши руки искали соприкосновения. Сюзанна и я вскоре стали тем центром, вокруг которого все вертелось, на нас смотрели, с нами говорили, к нам прислушивались. Выходило так, будто эта развеселая пирушка была затеяна ради нас.

Но близилось время, когда бар закрывался на три «сухих» часа, как и положено по здешним законам. Когда ушел последний посетитель, Меллорз, Доринда и Пабло с Диком вернулись в свои номера, Альберт кое-как разобрался с грязными стаканами и вытер стойку, ну а мы с Сюзанной покинули бар и вышли на лужайку полюбоваться дельтой реки.

Притихшая Сюзанна словно все еще переживала свое затянувшееся удивление.

— Джон, — прервала она молчание. — Что, в сущности, произошло? Кто ты?

Низко над водой пролетела чайка, с легким всплеском опустилась на отмель и отряхнула крылья. Сюзанна с любопытством смотрела на нее.

Я знал, что если мы не будем осторожными, то тут же утратим это чувство близости.

— Мы любим друг друга, — решил рискнуть я.

— Ты полагаешь? — спросила она и испытующе посмотрела на меня. — Знаешь, я тоже так думаю.

— Мы всегда любили друг друга, Сюзанна, и будем любить.

Ее глаза расширились. Она поняла, что мои слова — истина.

Объяснение было неизбежным, и, слава Богу, оно не затянулось. Мы объяснились, мы сравнивали события и людей в разных мирах. Как выяснилось, на здешней станции никогда не использовали моего двойника — им это просто не понадобилось. Сюзанна по собственной воле могла совершать путешествия в соседние миры… А это означало, что теперь ее возможности изрядно исчерпаны… Ей мало осталось.

— Скажи, ты знаешь степень соотношения наших миров? — спросил я. — У вас уже есть какая-то отработанная модель?

Я рассказал, как Страттон, ничего не объясняя, направил меня в ее мир.

— Когда он должен отозвать тебя? — спросила Сюзанна. Она была права: сейчас самое главное — это она и я. И то, сколько времени у нас еще осталось.

— В десять вечера.

Сюзанна посмотрела на часы.

— В моем распоряжении час, — тихо сказала она. — Времени совсем немного, Джон.

— Мы должны использовать каждую минуту, — воскликнул я. — И сделать все, чтобы впереди у нас была возможность встретиться.

Я был уверен, что нам это удастся. Никто из нас не подозревал, в каких безжалостных тисках непредсказуемых обстоятельств мы оказались.

* * *

День был на исходе, но все еще светило бледное осеннее солнце, когда мы, взявшись за руки, шли вверх по улице, направляясь к утесам. Море было похоже на расплавленное олово — серое, зловещее. Ураганный ветер гнал по небу рваные клочья туч.

— Нам следовало приехать сюда на машине, — забеспокоилась Сюзанна. Удивительно, что даже любовь не может преодолеть страх перед непогодой и дождем.

— Тогда мы не смогли бы насладиться прогулкой, — резонно заметил я, еще крепче сжимая ее руку и увлекая девушку за собой. — Сюзанна, тебе обязательно отправиться сегодня?

Она ответила не сразу.

— Мне кажется, да, Джон. Билл Страттон слишком много сил вложил в это. Я не могу его подвести. К тому же у нас нет возможности предупредить его.

— А что, если нам совершить путешествие вместе? — предложил я.

— Да, действительно. Это решило бы все проблемы… Я хочу сказать, что тогда мы не разлучались бы даже на один час, как предстоит теперь… Машина, созданная Страттоном, перемещает во времени не людей, а небольшой клочок территории вместе со всем, что там находится в этот момент. Мы вполне можем путешествовать вдвоем.

— Тогда решено: мы едем вместе. А куда, кстати?

В эту минуту Сюзанна споткнулась. Это произошло столь неожиданно, что я выпустил ее руку. Девушка в испуге вскрикнула, когда ее нога задела торчащий из земли камень. Потеряв равновесие, Сюзанна упала на правый бок прямо на краю обрыва. Внизу гулко и сердито шумело море.

Я действовал так стремительно, что до сих пор не понимаю, как мне это удалось. Плашмя я упал на ноги Сюзанны и прижал их к земле, а рукой обхватил ее за талию.

Мы лежали не двигаясь, боясь даже дышать. Сюзанна лежала ничком, голова ее свешивалась над пропастью глубиной футов в двести. Любое движение могло стать роковым. Глянув вниз, я увидел, как, пенясь, волны омывали острые прибрежные камни, похожие на клыки хищного зверя.

Чувствуя тепло тела Сюзанны, я знал, что ни за что не позволю ей упасть, а если случится худшее — уйду вместе с ней.

Однако первый шок прошел. Продолжая крепко держать девушку, я попробовал понемногу отодвинуться от края обрыва, тяжестью своего тела продолжая прижимать ее ноги к земле.

— Сюзанна, — прошептал я. — Протяни мне руки. Только очень осторожно.

Я почувствовал ее пальцы в своих и крепко сжал сначала одну руку, а затем другую. Откинувшись всем корпусом назад, я с силой дернул Сюзанну на себя и оттащил ее от края обрыва. Мы лежали, уцепившись друг за друга, но опасный край был все еще слишком близко. Договорившись, мы стали осторожно откатываться от него и вскоре, тяжело дыша, упали в неглубокую, поросшую травой ямку у края тропы. Голубые глаза Сюзанны были так близко! Я видел, как страх сменяется облегчением и удивлением. Я продолжал прижимать Сюзанну к земле, и это уже начинало казаться ей забавным.

— Спасибо, Джон, — сказала она чопорно. — Кажется, в тех случаях, когда смертельная опасность миновала, в каждом живом существе прежде всего пробуждается инстинкт продолжения рода. Он помогает наилучшим образом прийти в себя после шока.

Я в недоумении смотрел на нее.

— Я просто хотела напомнить тебе закон природы, — продолжала девушка. — Чтобы ты не вздумал пренебречь им и первым делом потянуться за сигаретой.

Я расхохотался. А потом мы лежали, и я блаженно думал, почему любить Сюзанну — это такая радость, словно с тобой происходит чудо?

Но Сюзанна вдруг испуганно вскочила.

— Джон! Мы должны бежать. Уже четыре часа.

Мы не заметили, как тучи закрыли небо. Когда, смеясь и задыхаясь от бега, мы сбежали по склону к Бухте Морских Звезд, упали первые капли дождя. Сердито прогремел гром.

— Но в это время года не бывает гроз, — удивилась Сюзанна.

Я же знал, что грозы бывают. И именно в ее мире, потому что я сам был свидетелем этого. Так было тогда, когда мы любили друг друга. Дождь и гром лишь еще больше сблизили нас.

— Нет-нет, мы не должны прятаться под этими деревьями! — опомнился я и удержал Сюзанну за руку.

Другая не послушалась бы. Со свойственным всем девушкам упрямством она укрылась бы от дождя под деревьями… И была бы убита.

Но не моя Сюзанна. Она повернулась ко мне, пытливо и жадно вглядываясь в мое лицо, и тихо спросила:

— Что-то произошло здесь, да? То, что кончилось несчастьем?

— Да. Если ты встанешь под эти деревья, то погибнешь. И я тоже, возможно…

Вид этого места вызывал у меня дрожь. Радость исчезла. Вдруг стало очевидным то, что следовало бы давным-давно знать. Нам с Сюзанной, пробиравшимся вслепую сквозь хитросплетения обстоятельств, уготовано историей погибнуть, выполнив миссию «уравнивания» событий, а заодно избавляя судьбу от лишних хлопот о нас. Ведь мы относились к тем людям, с которыми всегда что-то случается.

Я невольно вспомнил все, что произошло со мной в последние недели. Ведь каждое из происшествий могло оказаться роковым. Невольно на ум пришла мысль о неудачниках, которым всегда не везет. Неужели в этом все объяснение? Их двойники погибли, и вот судьба по кусочку отщипывает от их доли удачи и ждет… Чего? Великого «уравнивания»?

Сверкнула молния. Сюзанна испуганно вздрогнула и посмотрела на меня.

— Молния не обязательно ударит в деревья, — успокоил я ее. — Зачем ей это, если тебя нет под ними?

Бессильный гнев на слепую жестокость судьбы сменился горечью, когда я понял, как мы беззащитны. «Гнев — плохой помощник», — подумал я. Разгневанный человек тем самым искушает Судьбу и может лишь ускорить роковую развязку.

* * *

Кажется, в это время я подумал о Страттоне, сидящем на станции над своими матрицами. А может, он вовсе не сидит над ними, и мне уготовано навсегда остаться в этом мире вместе с Сюзанной? Однако я почему-то не верил в это. Где-то в глубине сознания беспокойно билась мысль: у нас очень мало времени.

Решено, как только пробьет десять, я заставлю Сюзанну уйти со мной в мой мир. Я выполнил свои обязательства перед Страттоном, и он должен подтвердить мое алиби.

Сюзанна и я — мы будем счастливы.

— Чему ты улыбаешься, милый?

— Просто мечтаю. Мне кажется, все будет хорошо.

Сюзанна рассмеялась. В ее смехе не было ни горечи, ни недоверия.

— Такое редко бывает, ты же знаешь. Я не могу освободиться от чувства, что нам надо спешить, дорожить каждой минутой, ибо у нас их очень мало.

— Согласен. В таком случае используем время наилучшим образом, а о вечере будем думать, когда он наступит. Во-первых, сегодня ты не должна работать. Это намного все упростит. Во-вторых, сейчас я тебя поцелую.

Я немедленно сделал это и вдруг обнаружил, что мы уже порядком промокли под дождем.

— А теперь, — после паузы решительно заявил я, — мы уйдем отсюда, посидим где-нибудь, выпьем и согреемся…

— Где?

— Есть такое местечко в поселке Проспект-Коув, называется оно «Парусник». Открывается в пять. Мы как раз успеем, если прибавим шагу. А потом мы возьмем машину и вернемся в Фалькомб. Или наймем катер, — вдруг передумал я. — Катер с хорошим мотором. Что может быть лучше морской прогулки под дождем? Как ты считаешь?

— Звучит заманчиво, любимый.

По пути мы сделали остановку, свернув к заброшенному бараку береговой охраны. Он одиноко стоял на вершине утеса, и к нему вела крутая и невообразимо неровная лестница, грубо сложенная из камней. Ветер усилился и безжалостно трепал короткую юбку, облегавшую стройные ноги Сюзанны. Она поднималась первой.

Достигнув открытой двери барака, Сюзанна обернулась и строго посмотрела на меня.

— Ты все время разглядывал мои ноги, — заявила она укоризненно. — Пока я поднималась по лестнице, ты не сводил с меня глаз, как настоящий самец. Это отвратительно.

Я обнял ее и стал жадно целовать в пустой полуразрушенной комнате с грязными стенами. Внизу глухо шумело море.

— Я боюсь высоты, детка, — признался я. — Поверь мне. Если бы я не изучал твои ноги, то думал бы о высоте и обязательно сорвался бы. Там, внизу, лежит разбившийся вездеход. Представляешь, с какой высоты он падал?

— И ты почувствовал желание прыгнуть вслед за ним?

— Да.

— О Господи, а я-то думала, что ты идеал мужчины. А ты всего лишь трусишка. Как хорошо, что у нас так мало времени, а то Бог знает сколько бы мне открылось твоих недостатков.

Она внезапно уткнулась лицом в мое плечо, буквально вцепившись в меня.

— О милый, почему у нас так мало времени?

Позднее, изрядно вымокшие под дождем, усталые, мы шли по поселку Проспект-Коув, состоявшему всего лишь из горстки старинных домов, направляясь к бару «Парусник». Он славился своим камином и до блеска начищенной кухонной утварью. От этого там было тепло и по-домашнему уютно. На одной из стен красовалась деревянная скульптура, некогда украшавшая нос древнего парусника. Деревянная дева с бесстыже выпяченными грудями смотрела на посетителей бара с насмешливым любопытством.

Сюзанна, задумчиво взглянув на скульптуру, а затем на меня, вдруг сказала:

— Мне кажется, Джон, эта дама тебе весьма по душе. Сама не знаю, почему я это говорю. Ведь, в сущности, я знаю тебя всего лишь несколько часов. Если вдруг после очередного ремонта кому-то придет в голову убрать ее отсюда, я уверена, ты первый начнешь сбор подписей за то, чтобы ее немедленно водрузили на прежнее место, — насмешливо добавила она. — Знаешь, я почему-то думаю, что в детстве ты был обделен любовью. Разумеется, о взрослом Джоне Мэйне я не берусь судить…

К счастью, в эту минуту официант подал напитки. Он был особенно предусмотрителен и заботлив, обслуживая Сюзанну, даже предложил подвинуть стул поближе к камину, чтобы быстрее высохла ее одежда. Что же касается меня, то я мог преспокойно скончаться от пневмонии прямо у него на глазах.

Наконец официант ушел, и мы с Сюзанной остались у камина одни. Все оказалось так просто. Но какая-то мысль упорно и давно уже мучила меня. Теперь же, в успокаивающей тишине, наедине с Сюзанной, когда ее рука легонько гладила мое колено, а от одежды шел пар, я смог высказать то, что тревожило меня.

— Скажи, с тобой было такое, когда после трансформации ты обнаруживала, что не можешь выйти за черту круга?

— Неужели мы именно сейчас должны говорить?

— Нет, конечно… Но, скажи, ты никогда не видела перед собой пелену тумана, которая отгородила бы тебя от всего мира? А попытка пройти сквозь завесу грозила опасностью, ибо с другой стороны находился твой двойник, который тоже пытался сделать это?

Я легонько погладил свои искалеченные пальцы. Кожа после пересадки прижилась хорошо.

— Нет, со мной никогда такого не случалось, — твердо заявила Сюзанна.

Значит, она была единственной Сюзанной в этих мирах. Я оглянулся в поисках владельца бара. Тот, поглощенный последними новостями, приник к портативному телевизору. Однако, словно почувствовав мой взгляд, он повернулся в мою сторону.

— Можно взять напрокат катер? — поинтересовался я, повысив голос.

— Катер? — удивился он и спрятал телевизор в карман. — В ноябре?

— А что в этом странного? Мы просто решили вернуться в Фалькомб не на машине, а морем.

— Будет шторм и дождь со снегом.

— Я хорошо знаю эти места.

— У входа в гавань есть песчаная отмель, о которой не всякий знает. Когда дует южный ветер, вход в гавань из-за волнорезов бывает попросту невозможен, — мрачно предупредил меня владелец бара. — Немало судов пошло на дно в этих местах из-за незнания фарватера и непогоды. Никто не даст вам катер в такую погоду, мистер.

— А машину здесь можно достать?

— Я могу достать вам машину, сэр, — заявил откуда-то вынырнувший официант.

Мы успели выпить еще по коктейлю, пока официант договаривался о машине. Наконец он появился и объявил, что вездеход ждет нас.

Я встал и направился к двери. Сюзанна последовала за мной.

Я сел в машину и стал разбираться, где у этой старой развалюхи панель управления. В темноте ничего не было видно. Я лишь чувствовал близость Сюзанны.

— Ну, поехали, — сказала она, угадав, что я колеблюсь.

Мы с Сюзанной уже столько времени вместе, а я все еще не успел сказать ей, как она прекрасна. Меня распирало желание кричать об этом, чтобы всем жителям Проспект-Коув стало известно о моей любви. К счастью, я не сразу обнаружил кнопку, поднимающую стекло с той стороны, где сидела Сюзанна, что позволило мне теперь, наклонившись к ней, просто уткнуться лицом в ее колени и сказать все те слова, что рвались из груди.

— Мне кажется, нам лучше устроиться где-нибудь в другом месте. Кстати, за нами наблюдает официант. Видимо, он не уверен, что ты способен достаточно бережно обращаться с вездеходом его брата.

Турбины работали нормально, хотя трудно определить, когда начнутся перебои — таков уж их характер. Вездеход тронулся. Справа темнели воды залива, но Сюзанна, перехватив мой взгляд, с тревогой предупредила:

— Не делай этого, Джон. Сегодняшняя ночь — не для водных прогулок. Кроме того, морская соль разъедает металл.

Я послушно выехал на дорогу, ведущую в Фалькомб, и был рад, что сделал это. Ветер крепчал даже в долине и чуть не снес нас с дороги. Пришлось сбавить скорость, мы едва ползли, и я по достоинству оценил безопасность наземного способа передвижения.

Медленная езда не особенно беспокоила меня. Мы с Сюзанной вместе, и я был уверен, что до вечера мы успеем придумать, как нам остаться вместе в ее или же в моем мире…

Глава 18

Когда мы приехали на паромную пристань, тревога охватила меня. Вода была черной, с серебряными бликами, и от этого казалась особенно зловещей. Дождь хлестал в стекла, проникал в салон машины сквозь неплотно закрывающуюся дверцу. Мы были единственными пассажирами парома. Я увидел паромщика Тома Паркса и опустил стекло вездехода.

— Вы и вправду решили пересечь залив? — заорал старый Том, пытаясь перекричать вой ветра. — Это будет нелегкая переправа.

— Всего какие-нибудь три сотни ярдов, Том.

— А, это вы, мистер Мэйн. Не скажу, что мне ваша затея нравится. Вы сами яхтсмен. Вывели бы вы ваше судно в такой шторм?

— Извини, Том.

Я повернулся к Сюзанне.

— Я просто хочу, чтобы мы как можно больше успели сделать за сегодняшний вечер, — сказал я тихо.

Сюзанна с сомнением смотрела на воду. Мы уже въехали на паром. Море было беспокойным, волны достигали устья реки, и паром сильно раскачало. Когда заработают двигатели, станет легче: паром пойдет по волнам. Пересечь устье — минутное дело.

— Может, нам вернуться? — робко спросила Сюзанна.

Она была права. Переправившись на другой берег, мы не сможем вернуться назад, если погода не улучшится. Паром останется на том берегу, а нам придется добираться по суше через Бонитон.

— Ладно, Том, я даю задний ход и развернусь, чтобы съехать, — крикнул я. — Посвети-ка мне.

Паром был рассчитан на восемь машин, и особого простора для разворота не было. Оглядев деревянный настил, я нажал на стартер.

Я до сих пор не могу понять, что произошло. Не понимаю, как это могло случиться, потому что я всегда осторожен за рулем. Впоследствии я предположил, что виной всему была старая модель вездехода.

Я слышал, как что-то кричал Том и испуганно охнула рядом Сюзанна, и тут же увидел, что освещенная часть пристани, вместо того чтобы приближаться, отдаляется. Повернувшись, я быстро нажал на аварийный тормоз, но это не помогло. Послышался треск ломающихся досок, и я понял, что мы угодили в щель между причалом и кормой парома.

Я приглушил турбины, чтобы падение было не столь стремительным, но вездеход — плохое средство передвижения по воде. Он тяжело плюхнулся вниз, подняв столб воды. Я включил дворники, но это было бесполезно. В окутавшей нас тьме лицо Сюзанны казалось белым пятном.

— Что нам теперь делать, дорогой? — стараясь быть спокойной, спросила она.

— Не знаю. Если я выключу воздушные подушки, вездеход камнем пойдет на дно. В этой темноте трудно разобраться.

— Здесь каменистое дно, не пытайся включать скорость. Машина не должна двигаться, — разумно посоветовала Сюзанна.

— Течение и ветер вынесут нас, — быстро сказал я. — Мы сможем двигаться по течению, пока хватит топлива. Как только окажемся вблизи отеля, я выключу турбины. Подождем, пока вода дойдет нам до плеч, откроем дверцу и выплывем наружу.

— У нас осталось несколько минут, Джон. — Из-за работы турбин голос Сюзанны был еле слышен. — Пожалуйста, поцелуй меня.

Я целовал ее долго и страстно, пока вдруг не обнаружил, что нас действительно вынесло к причалам отеля. Турбины едва работали, и пора было их выключать. Вездеход стал стремительно погружаться. Я уже чувствовал, как вода заливает щиколотки. Никогда не думал, что она может быть такой ледяной. Я слышал, как Сюзанна испуганно вскрикнула.

— Все будет хорошо, дорогая, — я попытался успокоить ее, придав своему голосу уверенность, которой не испытывал.

— Все так быстро кончилось, Джон. Почему? Ведь мы только встретились. Как это несправедливо! Я знаю, Джон, почему могу проникать во все миры.

— Но это совсем не означает, что ты должна умереть! Нет! Ты не упала с утеса, тебя не убила молния, ударившая в дерево, ты не умрешь сейчас. Не умру и я. Это не конец. Впереди у нас долгие годы вдвоем!

— Обещай мне, Джон…

— Да, конечно.

— Если мы останемся живы, ты никогда не покинешь меня.

Я горячо обещал ей это, хотя от леденящего холода стучали зубы и я весь дрожал. Волна ударила прямо в лицо, я поблагодарил Бога за то, что не снял страховочный ремень.

— А теперь приготовься, Сюзанна! — крикнул я и дернул на себя ручку дверцы. Обычно она открывалась нажатием кнопки, но, слава Богу, была еще и эта аварийная ручка. Дверца приоткрылась, но давление воды снаружи было слишком сильным. Я нажал на дверцу плечом, привстав с сиденья, и толкнул ее изо всех сил. Вездеход накренился в одну сторону. Вода уже плескалась на его крыше. Я почувствовал, как рядом пытается открыть свою дверцу Сюзанна, и осознал все свое бессилие помочь не только ей, но и самому себе.

В полном отчаянии, погрузившись с головой в воду, наполнившую салон машины, я попытался открыть дверцу снизу, но она не поддавалась. Я уже начал задыхаться, пора было выныривать. Но все было против меняемой ботинок за что-то зацепился, и, чтобы освободиться, пришлось вытащить из него ногу, а когда я зацепился карманом за ручку тормоза, мне чертовски мешал страховочный ремень, грозящий задушить меня. В глазах потемнело, закружилась голова, и, кажется, я на несколько секунд потерял сознание.

Вода все прибывала, и когда давление внутри и снаружи вездехода стало одинаковым, дверца довольно легко открылась, и я вырвался наверх. Отдышавшись и откашлявшись, я лихорадочно стал искать глазами Сюзанну. Но на поверхности ее не оказалось. Меня охватил страх. Вездеход уже полностью затонул. Кругом была черная вода, дул ветер, было страшно холодно. Я весь продрог и от этого еще быстрее терял силы. Но я знал — если сдамся, перестану двигаться, — все пропало, я тут же потеряю сознание и утону. Мысль о смерти, однако, не испугала. Без Сюзанны мне незачем жить.

Пузыри на воде указали, где затонул вездеход, и я нырнул. Нащупав крышу, я нашел дверцу и проник в салон. Лихорадочные поиски увенчались успехом, мои руки коснулись чего-то мягкого, неподвижного. Глаза уже застилал красный туман, в ушах шумело, но я уперся ногами в бок затонувшей машины и, с силой оттолкнувшись, вынырнул.

Я снова был на поверхности и жадно ловил ртом воздух. То беспомощное и мягкое, что я извлек из чрева вездехода, была моя Сюзанна.

Все, что я мог сделать сейчас, это не выпускать ее из своих рук и немедленно добраться до берега. Я нащупал ногами дно и понял, что уже достиг мелководья. Сюзанна неподвижно лежала на моих руках. Я брел к берегу, пока что-то мокрое не хлестнуло меня по лицу. Это оказался толстый канат, а затем я разглядел и борт рыбачьей лодки. Я невольно ухватился за канат, как за якорь спасения, но вскоре понял, что, удерживая одной рукой Сюзанну, а другой канат, я едва ли смогу влезть в лодку, и все, что мне остается — висеть, держась за канат, пока хватит сил. Надо было что-то придумать. Это была обыкновенная рыбачья лодка с невысокими бортами.

Самым трудным было решить, что делать. Я боялся отпустить веревку, но было ясно, что мы с Сюзанной пойдем на дно, когда мои силы иссякнут.

Я выпустил канат, и волна, подтолкнув меня, прибила к носовой части лодки. Я всячески старался оберегать Сюзанну от ударов. Когда волна снова прибила меня к лодке, мне удалось ухватиться одной рукой за планшир. Из последних сил я накренил к себе лодку и перекинул Сюзанну через борт. Затем влез сам.

Сюзанна лежала ничком на дне лодки. Мои губы все время что-то шептали — то ли молитву, то ли слова любви. Мне кажется, я делал все, что знал и мог вспомнить о спасении утопающих. Положив Сюзанну на живот, я стал ритмично нажимать на ее спину, пока не убедился, что из ее рта наконец пошла вода. Продолжая делать это, я плакал, умолял ее очнуться и молился, молился, молился…

А тем временем лодку прибило к понтонной пристани у отеля «Фалькомб». До нее было примерно двадцать ярдов. Я удивился, как могла придрейфовать сюда спасшая нас лодка. Видимо, она была на якоре, а не привязана, как обычно.

Мне показалось, что Сюзанна вздохнула и слегка шевельнулась, но я не прекратил своих неуклюжих попыток спасти ее. Взглянув с надеждой на линию огней на причале, я вдруг увидел, как одна из яхт, самая последняя в строю, вдруг отделилась и исчезла в темноте.

Сюзанна уже приходила в себя, и я забыл обо всем. Я подхватил ее на руки и поднял, покрывая поцелуями холодное лицо. Она сделала глубокий вдох и закашлялась, а затем сильно вздрогнула, и из ее груди вырвался стон. Ее прекрасное лицо было бледно, потемневшие мокрые волосы закрывали его, и я поспешил убрать их. Еще сильнее прижав Сюзанну к себе, я пытался согреть ее, хотя сам дрожал от холода.

Сомкнутые веки Сюзанны дрогнули, глаза открылись, на губах мелькнула тень улыбки, хотя она еще полностью не очнулась.

Губы ее раскрылись, и Сюзанна что-то прошептала. Я еще ближе склонился над ней.

— Ты не теряешь времени даром, Мэйн, — еле слышно произнесла она.

Я огляделся по сторонам в поисках помощи и, к своему великому удивлению, увидел, как еще две яхты, оторвавшиеся от причала, медленно исчезают в темноте. «Что это значит? — невольно встревожился я. — Неужели кто-то отвязал их? Зачем?» Но я слишком устал и продрог, чтобы думать об этом. Кроме того, со мной была Сюзанна. Она пришла в себя, и я должен был позаботиться о ней.

— Сейчас, дорогая, — прошептал я. — Теперь все будет в порядке.

Перебирая якорный канат руками, я двигался вдоль причала. Сейчас я понимал, почему лодка стояла на якоре. Тот, кто отвязывал яхты и пускал их по воле волн, приготовил лодку для себя, чтобы с нее отвязать последнюю из яхт и убраться отсюда незамеченным.

Вдруг с берега послышался окрик:

— Эй, вы! Что вы там делаете?

Я выронил мокрый канат, и он упал на дно лодки.

На одной из яхт кто-то сердито переговаривался, и это мне не понравилось. Наконец я разглядел там двух человек. Голос, показавшийся знакомым, громко произнес:

— Надо вышвырнуть этого ублюдка за борт.

— Ладно, — ответил другой совсем близко, затем послышался стук, и лодку сильно качнуло. Обернувшись, я увидел перед собой швейцара Картера. У того при виде меня глаза вылезли из орбит.

— Мистер Мэйн? Черт побери! — растерянно пробормотал он.

За ним в лодку влезал еще один. Я сильно дернул канат, и тот упал в лодку, сбив с ног Картера. Ситуация становилась нелепой. Я стоял над ними с поднятым веслом, готовый защищать Сюзанну и себя. Все мое отчаяние, пережитый страх за девушку внезапно обернулись яростью и желанием отомстить.

И я сделал это.

Когда незнакомец поднялся на ноги, мой удар веслом по голове был настолько сильным, что весло вылетело из рук, а человек без звука свалился за борт и исчез под водой.

Это мгновенно отрезвило меня, и я с ужасом глядел в черную воду, поглотившую его. Я понимал, что убил человека. Картер продолжал лежать на дне лодки, глядя на меня с ужасом, смешанным с удивлением.

— Вы убили мистера Меллорза, — прошептал он. — Господи, вы убили мистера Меллорза!

Я отвернулся, сел за весла и начал грести к понтонной пристани. Через несколько минут я уже помогал Сюзанне выйти из лодки. Мы стояли на лужайке, освещенной ярким светом, падавшим из окон бара. Косые струи дождя в снопе света казались золотым бисером.

Мне пришлось буквально нести Сюзанну. Глаза ее были закрыты, она все время вздрагивала, словно по телу пробегала судорога. Наверное, она даже не поняла, что случилось с Меллорзом, как, очевидно, не осознавал этого и я. Сюзанна была реальной, ей было плохо, и я чувствовал, как она дрожит. А Меллорз — он из прошлого, из другого времени и пространства, он — миф. Если бы не присутствие Картера, я убедил бы себя в том, что Меллорз мне только привиделся. Но тут швейцар что-то сказал, уставившись на меня.

— Картер. — Я схватил его за локоть. — Если ты скажешь хоть слово, я буду все отрицать, а мисс Линкольн подтвердит, что ты лжешь. Ручаюсь, что ни ты, ни Меллорз не сказали никому о своей грязной затее с яхтами. Поэтому будет лучше, если никто не узнает, что Меллорз был на пристани. В твоих интересах помалкивать о своем участии в этом мерзком деле.

Картер отвел глаза и прикусил губу, из чего я заключил, что он меня понял. Он помог мне отнести Сюзанну в отель.

* * *

Переодетый во все сухое, я стоял у ее постели, испытывая тревогу. Время шло, было уже около девяти вечера, а в голове — лишь наполовину разработанный план, который сейчас невозможно осуществить. Если я когда-то мечтал о том, чтобы забрать Сюзанну с собой в другой мир, сейчас об этом пока следовало забыть. Врач, склонившийся над ней, выпрямился и посмотрел на меня так, словно я был причиной ее недуга. Затем он сообщил, что Сюзанне нельзя подниматься с постели по крайней мере сутки.

Мне показалось, что я ему мешаю, поэтому я вышел и спустился в бар, чтобы заказать для Сюзанны порцию виски. Когда врач уйдет, я дам ей выпить. Я чувствовал, что он бы этого не одобрил.

Я не узнал высокого человека, стоявшего у двери, когда проходил через холл.

— Мистер Мэйн! — внезапно окликнул он меня. — Инспектор Баскас хотел бы побеседовать с вами.

Я замедлил шаги и оглянулся. Передо мною был человек в полицейской форме. Он спокойно смотрел на меня. Я хотел было возразить, однако вовремя вспомнил, что, возможно, в этом мире я не должен его знать… Но встреча меня не обеспокоила. Я думал только о Сюзанне и о том, как ей помочь.

— Здравствуйте, мистер Мэйн, — сказал приветливо Баскас, протягивая руку. Я пожал ее. Не всегда представлялся случай быть на короткой ноге с Баскасом. — Рад видеть вас.

— Мне очень лестно слышать это, инспектор, — произнес я осторожно.

— Можем ли мы где-нибудь побеседовать?

— Разумеется, пойдемте в бар.

В этот ранний час посетителей в баре было мало. Мы заказали напитки и сели за столик у окна.

Я чувствовал ужасную усталость. Казалось, в моем теле больше не осталось сил. Взглянув в окно, я увидел темную воду устья и моросящий дождь. Подумал, что мне следовало бы удивиться и обратить внимание всех на то, что яхт у причала не было. Но я слишком устал. «Невероятно, чтобы никто не заметил их исчезновения», — подумал я.

Баскас задумчиво глядел в свой стакан с кока-колой.

— Как давно вы пользовались своим вездеходом, мистер Мэйн? — решил прямо перейти к делу инспектор.

— Кажется, вчера. А что?

— Мы нашли его сегодня. Он упал с утеса недалеко от Бухты Морских Звезд.

— Кому понадобилось ехать в бухту на моем вездеходе? — удивился я.

Инспектор пристально посмотрел на меня.

— Я сказал: недалеко от бухты, мистер Мэйн. Вернее, судя по всему, на нем ехали по старой дороге к заброшенным казармам береговой охраны. Там он и свалился вниз.

— Кто-то решил прогуляться, — предположил я. — Может, юная парочка искала уединения.

— В вашей разбитой машине обнаружен труп, мистер Мэйн. Я едва не потерял сознание.

— Господи, неужели кто-то погиб в моей машине?

— Я удивлен, что вы не знаете этого. Мне сказали, что вас и мисс Линкольн видели сегодня после полудня в баре «Парусник» в Проспект-Коув. Вы направлялись к утесам. Вы также наняли вездеход.

Объясните это, мистер Мэйн. Как вы думаете, что произошло с вашей машиной?

Я стал соображать, что ответить. Ему удалось, как всегда, загнать меня в угол. Конечно, я видел машину, я вспомнил это. Поднимаясь по лестнице вслед за Сюзанной, видел внизу, среди камней, разбившийся вездеход.

Раздраженный моим молчанием, Баскас продолжал допрос.

— Кто был в вашем вездеходе, мистер Мэйн?

— Как я могу это знать, черт побери? Ее просто кто-то украл. А вы опознали тело?

— Вездеход свалился на острый утес. Лобовое стекло пробито насквозь, и от того, кто был в машине, мало что осталось. Но мы пытаемся опознать его, и, думаю, нам это удастся.

— Жаль, что не могу вам помочь, инспектор.

— Вы могли бы пройти со мной на Исследовательскую станцию?

— Зачем, черт побери? Инспектор был удивлен.

— Чтобы дать показания. Кто-то погиб в вашей машине, вас видели поблизости. Мне кажется, вам самому это должно показаться странным.

— Я возражаю, инспектор, против вашей попытки утверждать, что я был на месте происшествия, — решительно заявил я. — Меня видели в Проспект-Коув, а время аварии вам не известно.

— Мистер Мэйн, я просто сказал, что вас видели, когда вы находились недалеко от места происшествия. Это правда. Я ничего не сказал о том, насколько близко вы были, и ничего не сказал о времени, когда это могло случиться. Это покажет вскрытие. Итак, вы готовы сопровождать меня на станцию?

Я стоял, как истукан, не зная, что делать, но затем как можно спокойнее ответил:

— Вы можете подождать, инспектор? Всего несколько минут. Мне надо отдать распоряжения на вечер. Как-никак, я все еще управляющий этим отелем.

— Конечно, — согласился он, и я поспешил уйти. Я быстро поднялся по лестнице и вошел в комнату, где лежала Сюзанна. Она спала.

Я не сразу разбудил ее, а несколько мгновений молча любовался ею.

— Родная… — наконец прошептал я и коснулся ее плеча. Сюзанна открыла глаза и радостно улыбнулась.

— Кто ты, незнакомец? — шутливо спросила она.

— Слушай меня внимательно, — торопливо проговорил я. — Я должен уйти, меня ищет полиция. Мне лучше вернуться на какое-то время в мой мир. У меня неприятности, но Страттон обеспечит мне алиби. Ты должна выполнить все, что я тебе сейчас скажу. Ты меня слушаешь?

— Да, — кивнула Сюзанна, и я увидел, как радость ушла с ее лица.

— Я хочу, чтобы завтра после полудня ты была в Бухте Морских Звезд и ждала меня. Я приеду за тобой в четыре часа и заберу в свой мир. Ты согласна?

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Почему ты не можешь остаться?

— Дорогая, в моем вездеходе найден труп. Нас видели возле места происшествия. К тому же этот случай с Меллорзом… Я не доверяю Картеру. Мы не можем оставаться в этом мире, когда над нами нависла угроза. Нам будет лучше в моем мире.

Она попыталась подняться и сесть.

— Я пойду с тобой, Джон. Я не хочу отпускать тебя одного.

— Ты не сможешь, дорогая. — Я снова осторожно уложил ее на подушки, чувствуя комок в горле. На ее лице было отчаяние.

— Все будет хорошо, дорогая. Завтра я вернусь за тобой. А сейчас я должен идти, иначе мы никогда отсюда не выберемся, ибо Страттон поменяет матрицы. Баскас ждет меня внизу.

— Баскас? Кто это?

— Неважно. Это долгая история. Постарайся хорошенько выспаться, чтобы утром встать здоровой. Встретимся в бухте в четыре часа, хорошо?

— Хорошо, — покорно ответила Сюзанна и печально посмотрела на меня, желая запомнить каждую черточку моего лица, словно не надеялась больше увидеть меня.

Я быстро нагнулся и поцеловал ее. Я торопился поскорее уйти, раздираемый жалостью, любовью и недобрыми предчувствиями.

Открыв окно, я выбрался на пожарную лестницу. Прежде чем закрыть его, я бросил прощальный взгляд на мою Сюзанну. Она снова приподнялась на постели и попыталась сесть. Ее лицо, обращенное ко мне, было залито слезами.

Глава 19

Какое-то время я стоял, не пересекая линию круга. Дождь хлестал мне в спину, глухо рокотало беспокойное море в Бухте Морских Звезд.

Я смотрел на туманные очертания большого дерева и поваленный молнией ствол, а также на белевшие камни развалин и вспоминал все, что здесь произошло. Я терзался мыслью, что совершаю ошибку, оставляя Сюзанну даже на несколько часов. Но тут же убеждал себя, что наше существование здесь было бы сущим адом, ибо зависело бы отныне от ошибки инспектора Баскаса при опознании трупа, найденного в моей машине, и от вечного страха, что Картер, напившись, расскажет бармену, как Мэйн убил Меллорза…

Наконец я принял решение и пересек черту. В то же мгновение что-то произошло, какой-то щелчок или сдвиг, давший понять, что я снова у себя дома. Мне предстоял долгий путь, но ночь была тихой. Я бодро одолел утесы и вышел на дорогу, ведущую в Фалькомб. Луна низко висела над заливом, и ее свет был добрым спутником, не покидавшим меня в ночной тишине.

И вот я уже у двери и нажимаю на звонок. Я слышал, как его звук разносился в глубине комнат. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что неприлично звонить так поздно в дверь малознакомой девушки, которая к тому же давно уже спит. Но дверь открылась почти мгновенно. Это должно было удивить меня, но не удивило. Я понимал, что это означало: Марианна ждала меня.

Не вымолвив ни слова, она открыла дверь широким и решительным жестом, который должен был предупредить меня — она знает, что в том, другом мире, я нашел то, что искал и во что она не верила.

Марианна провела меня в гостиную, жестом пригласила сесть и принесла виски с содовой. Двигалась она как-то тяжело и неохотно, словно устала от осознания того, что я всего лишь использую ее. Пока я пил, она подошла, положила мне руку на плечо и слегка сжала его.

Потом Марианна вышла, и я услышал звук льющейся воды в ванной. Наконец она снова появилась с махровым огненно-красным халатом в руках. Я не выдержал и улыбнулся, улыбнулась и она и положила халат возле меня.

— Увидимся утром, Джон, — наконец нарушила она обет молчания и вышла, тихонько закрыв за собой дверь. Я стал снимать с себя мокрую и грязную одежду.

После ванны я с удовольствием вытерся большим согретым полотенцем, которое она приготовила для меня, и облачился в халат. Налив виски, я растянулся на мягком диване. Поудобней располагаясь и закутываясь плотнее в халат, я нащупал что-то в кармане и вытащил чек из магазина, датированный сегодняшним числом.

* * *

Мы закончили завтрак почти одновременно, и воцарилось неловкое молчание. Марианна налила мне еще чашку кофе.

— Через минуту я уйду на работу, — заявила она. — На этой неделе я работаю в субботу и воскресенье.

— Боюсь, когда ты вернешься, меня уже здесь не будет. Мне нужно встретиться со Страттоном, а после этого решить массу других проблем.

— Не лучше ли будет, если ты позвонишь доктору Страттону и пригласишь его сюда, Джон? Я хочу сказать, пока ты все еще… — Ясно, она хотела сказать «все еще в бегах». Но вместо этого вдруг добавила: — Знаешь, я ему уже звонила, когда ты спал. — Она умолкла в нерешительности. — Он рассказал мне все. Ты говорил правду. Прости меня.

— Что он тебе еще сказал?

— Что теперь уже неважно, если кто-то узнает об экспериментах. Я удивился этой странной новости.

— Знаешь, я виделся с Сюзанной, — наконец признался я.

— Я так и думала. Марианна поднялась.

— Я должна идти. Чувствуй себя как дома и, ради Бога, не пропадай, хорошо?

— Послушай, Марианна, я даже не знаю, как мне тебя благодарить…

— Не надо, — быстро сказала она и направилась к двери.

Позднее я позвонил Страттону, и он приехал. Он сидел, не двигаясь, задумчиво глядя на меня, пока я рассказывал ему все, что произошло. Когда же, заканчивая, я сообщил о том, что попросил Сюзанну встретиться со мной в бухте в четыре пополудни, он внезапно прервал меня:

— Здесь происходит что-то странное… Даже когда я пытался придерживаться логики твоих мыслей и поступков, я чувствовал, как происходили изменения. Казалось, матрицы… Я не уверен, что смогу объяснить тебе. Представь, что миры — это параллельные линии и каждая из них вращается вокруг другой, они как бы сходятся, вернее, скрещиваются в каких-то своих точках. Этим и объясняется такое большое число несчастных случаев и происшествий в последние дни. Историческое выравнивание, о котором мы говорили, ускоряется. — Страттон внимательно посмотрел на меня. — Ты моряк, Мэйн. Я вспомнил одно обиходное выражение из морского лексикона. Судьба драит палубы…

— Но не все еще их покинули, — решительно возразил я. Этот человек пытался запугивать меня.

— Да, остались мы с тобой… И Сюзанна, но в другом мире.

— Что это за мир? Прошлое, будущее? — спросил я.

— Сейчас эти определения не подходят. Все изменилось, Мэйн. Мы догнали будущее, а прошлое наступает нам на пятки. Миры сливаются. Наш эксперимент закончен, больше нечего искать.

— Ты хочешь сказать, что не сможешь послать меня в тот мир, где осталась Сюзанна?

— Возможно, в этом не будет необходимости, — он загадочно улыбнулся. — Не беспокойся, дружище.

Пока Страттон так мрачно рассуждал о создавшейся ситуации, я разглядывал довольно скромную гостиную Марианны. Стены были окрашены в светло-кремовый цвет, кроме одной, напротив двери, оклеенной обоями с вертикальным рисунком, напоминающим бамбуковые заросли. Потолок был ярко-белым, на полу лежал светло-зеленый ковер.

В гостиной на противоположных стенах висели две картины: на одной был изображен косяк диких гусей в небе над лугом, залитым золотыми лучами заходящего солнца, на другой — морской пейзаж. Мебель была традиционной, как и все в этом доме. Я попытался представить себе, что означает конвергенция параллельных миров, о которой продолжал говорить Страттон, но не смог.

Спустя какое-то время я все же прервал его:

— Послушай, Страттон, ты обещал мне железное алиби. Я выполнил свою часть договора.

— Хорошо. Когда я должен пойти в полицию? Все утро я буду занят.

Я рассердился.

— Что, если ты сделаешь это после полудня? Встретимся у меня на яхте, туда же я приглашу инспектора Баскаса. Там мы сможем все ему объяснить без десятка чужих ушей.

— Ладно. А в четыре часа мы попробуем переправить тебя. Я вытаращился на Страттона, не веря своим ушам. Но его лицо было непроницаемо.

* * *

Я воспользовался вездеходом станции и вернулся в город. Когда я оставил машину на причале, было уже одиннадцать утра. Услышав заунывные звуки оркестра Армии Спасения, я вдруг вспомнил, что сегодня воскресенье. Несколько зевак от нечего делать окружили оркестр, дожидаясь, когда откроются пивные.

Я даже удивился, увидев свою яхту целехонькой. Солнечный лучик играл на белой сверкающей крыше каюты. Одинокая женщина, стоявшая на причале, наблюдала за мальчишкой, который ловил рыбу с палубы моей красавицы. Я узнал его и вдруг почувствовал прилив раздражения. Мои нервы пришли в полную негодность.

— Убирайся к черту с моей яхты, ублюдок! — закричал я, давая волю гневу.

Мальчишка вскинул голову и виновато посмотрел на меня.

Женщина резко повернулась ко мне, и на ее невыразительном лице появилось возмущение.

— Кто позволил вам так кричать на него? — вступилась она за юного нахала.

— Это моя яхта!

— Ну и что? Что плохого он вам сделал?

Ее маленькие глаза сверкали неподдельным гневом. Было ясно, что она готова к длительной перепалке. Мальчишка с явным интересом наблюдал за происходящим. Мы его теперь интересовали больше, чем удачный улов.

— Вы со своими яхтами и деньгами думаете, что вам все позволено в этом городе!.. — Она, видимо, уже полностью вошла в свою привычную роль.

— Я не потерплю, чтобы мою палубу пачкали рыбьими кишками, — орал я в ответ. — Он может ловить рыбу с причала.

— Нет, не может, потому что мешает ваша яхта. Она заняла все свободное место. Я живу здесь сорок лет и вижу, как с каждым годом вас наезжает сюда все больше и больше. От вас покоя нет, всюду гадите!.. Я не позволю, чтобы кто-то орал на моего сына, не думайте, что вам это сойдет с рук!..

Вскоре поток ее слов мог бы соперничать по скорости с морзянкой, и я практически не разбирал ничего. Махнув рукой на дальнейшие выяснения отношений, я решительным шагом направился к мальчишке. Тот в испуге попятился. Его мамаша раскричалась еще больше, что подстегнуло меня. Мальчишка оказался у самого борта, пятиться было некуда, и он испуганно вскрикнул. Я попытался ухватить его за полу куртки, но он, нелепо взмахнув руками, упал за борт.

— Он толкнул его, я видела, он толкнул! — завопила женщина.

Теперь, когда мальчишка был наказан, я почувствовал облегчение и, обращаясь к оравшей женщине, довольно вежливо сказал:

— Неправда. Я хотел удержать его.

— А теперь вытаскивайте! Что стоите, как истукан?

— Разве ваш сын не умеет плавать? — саркастически спросил я, наслаждаясь превосходством победителя.

— Сейчас отлив, его унесет в море! — кричала женщина. — Помогите ему! Что вы за человек?

Я как-то не думал о том, какой я человек, ибо до сих пор в себе не сомневался. Лишь два обстоятельства не позволили мне тут же прыгнуть в воду и вытащить мальца. Пока я вместе с его матерью бежал по краю причала, в памяти вставала уже однажды виденная сцена. Я знал, что мальчишка в конце концов уцепится за бакен и его благополучно снимут.

Вторым обстоятельством, удерживающим меня от самоотверженного поступка, был страх за свою жизнь. Я не хотел дать судьбе шанс свести со мною счеты именно сейчас, когда до встречи с Сюзанной осталось всего несколько часов.

— А почему бы вам самой не прыгнуть в воду и не спасти его? — спросил я.

— Ради всех святых, помогите ему, я не умею плавать, мистер, — со слезами молила женщина, глядя на меня.

Куда девалась ее ненависть и сварливость?.. Что-то щелкнуло во мне, словно встало на место.

У входа в гавань Фалькомба нет бакена, его снесло штормом неделю назад. Я вспомнил, что сам видел, как это случилось. Новый бакен пока не поставили…

Я бежал через толпу зевак к паромной пристани. На этот раз мне не повстречалась старая бродяжка. На пристани никого не было, и, спустившись к воде, я ждал. Увидев в быстром течении голову мальчишки, я не раздумывая бросился в ледяную воду и поплыл к нему. На причале тоже было пусто.

Но когда полчаса спустя я выбрался на берег с потерявшим сознание мальчишкой на руках, нас уже ждала ликующая толпа. Я понял, что стал чем-то вроде героя.

Приехала машина «скорой помощи», мальчика уложили на носилки.

— Поблагодари мистера, Тим, — приказала ему мать.

Он поблагодарил меня. От холода и воды его глаза были красными, как у кролика-альбиноса. Медицинская сестра заботливо укрыла его одеялом. Звали ее Марианна Питере. Она была красива и казалась мне нереальной. Она едва удостоила меня взглядом, занятая своим пациентом. Меня же угостила рюмкой коньяка дирижер оркестра Армии Спасения.

Мать мальчика, совершенно разбитая и потрясенная всем случившимся, продолжала благодарить меня. Взаимная неприязнь была забыта.

Кто-то довез меня до пристани. Я переоделся и приготовился ждать прихода Страттона. Он прибыл, уже полностью осведомленный о моем героическом поступке.

Я подробно рассказал ему обо всем — о препирательстве с матерью мальчика и о том, как тот свалился в воду.

— Думал, он сам выберется, — оправдывался я. — Я совершенно был заморочен этими паралелльными событиями и абсолютно забыл, что бакена у входа в гавань нет. Черт побери, малец вполне мог утонуть!..

Губы Страттона кривились в странной усмешке.

— Однако параллельность событий сохранена. Мальчишка и здесь спасен. — Речь Страттона после выпитого виски стала замедленной. — Мальчишка, во всяком случае, пережил это утро. Возможно, так же все обойдется с ним и в других мирах. А в тех, что отстоят безмерно далеко от нас, ему вообще ничто не угрожает. Итак, ни о чем не подозревая, он благополучно пережил этот день, третье ноября… — многозначительно закончил Страттон.

В голове у меня все окончательно перепуталось. Я подумал, что сейчас нам не мешало бы выпить по хорошей чашке кофе. От сигаретного дыма и запаха газа стало трудно дышать. Пора бы наконец устранить эту протечку. Пропан — опасный газ, он собирается в трюмах, стелется по полу. Это бомба замедленного действия. Я знал, что иногда скопившийся газ приходится откачивать трюмной помпой.

Я разлил виски по стаканам. Страттон снова бросил на меня свой странный изучающий взгляд. Недобрая улыбка застыла на его губах.

— Хорошо, ему повезло, но не все же такие счастливчики, а? Мне кажется, он тебе симпатичен. А если бы на его месте оказался кто-то Другой, ты вполне мог бы позволить ему утонуть, не так ли?

— Черт побери, что за ерунду ты городишь?

Глаза Страттона странно косили, губы не слушались, и речь становилась все невнятней. Я понял, что он все эти дни сильно пил. И выпивка у меня на сегодняшний день была не первая.

— Я говорю о тебе, Мэйн, — пробормотал он. — Ты жестокий себялюбец и убийца, использующий других как орудие для достижения своей цели. И что самое ужасное — тебе все сходит с рук.

— Давай-ка лучше выпьем кофе.

— Ты использовал отличную девушку и ее дом, чтобы укрыться от полиции. Ты использовал меня, заставив помочь тебе найти Сюзанну. Использовал и своего друга Чарльза Блексли, когда тебе нужна была работа, а потом бросил его и переметнулся к Меллорзу, решив, что тот заплатит тебе больше. А когда там ничего не вышло, убил Меллорза. Если все это не говорит о том, что ты сволочь и убийца, тогда я — дурак и ничего не понимаю, — закончил свою длинную инвективу Страттон.

Он начал надоедать мне.

— Тебе бесполезно что-либо объяснять по поводу Сюзанны. А что касается Меллорза, это был несчастный случай. Я не хотел убивать его… — Я умолк, вспомнив ярость, обуявшую меня в тот момент, когда я занес над Меллорзом весло. — Он просто свалился в воду, — упрямо повторял я. — К тому же это произошло не в нашем мире. Не понимаю, как ты можешь винить меня за совпадение событий в других мирах.

Он с пьяным торжеством поглядел на меня.

— Это случилось здесь, в этом мире, Мэйн. Здесь, — повторил он тихо.

— Что ты хочешь сказать? — от страха у меня заныло под ложечкой.

— Неужели непонятно? Да ведь это ты убил Меллорза!

Я смотрел на него, как на сумасшедшего.

— Да, Мэйн. Как только я отправил тебя в Мир-2, здесь появился твой двойник. Ему это удалось — ведь тебя здесь уже не было… Это стало возможным не только потому, что наши миры столь близки, и не потому, что мы проводили одинаковые эксперименты. Он был одержим этой идеей, Мэйн. Странно, что это не пришло в голову тебе. Он, то есть ты, решил, что Меллорза надо убрать с дороги. В своем мире он его уже убил после крупной ссоры и был уверен, что вскоре ты тоже последуешь его примеру. Но у тебя не будет алиби, поэтому он задумал целую серию убийств Меллорза, совершаемых Джонами Мэйнами в ближайших мирах, и у каждого из Мэйнов будет неопровержимое алиби, которое даст ему Исследовательская станция. Такое же алиби, какого ты ждешь от меня сейчас.

Виски потеряло вкус. Глотнув, я чуть не выплюнул его.

— Твой двойник прихватил с собой ружье для подводной охоты и ключи, поднялся по служебному подъемнику, выбрав время, когда в кухне никого нет. Он ведь знал это. Убив спящего Меллорза, он надрезал канаты подъемника, чтобы доказать, что тот не выдержит тяжести человека. Все это не случайность, Мэйн, а хладнокровное, предумышленное убийство. Твой двойник способен на это, способен и ты. Потому что ты — это он, только в несколько иных обстоятельствах.

В памяти сразу же возник Меллорз. Да, я так ненавидел его, что готов был убить.

Страттон прав. Мой двойник — это я. Будь обстоятельства иными, я мог бы совершить убийство…

— Я это знаю, потому что твой двойник явился потом ко мне, — продолжал Страттон. — Он был напуган, ибо не все прошло так гладко, как он спланировал. Миссис Меллорз видела его, когда он выходил из комнаты ее мужа. Влезая в подъемник, он уронил ружье в шахту, и у него уже не было времени, чтобы достать его. Он хотел, чтобы я предложил тебе избавиться от ружья на дне подъемника, пока полиция ничего не узнала. Но даже тогда он считал все это не столь существенным, потому что ты всегда мог бы предъявить свое настоящее ружье.

Страттон неожиданно улыбнулся.

— Но ты не смог этого сделать, не так ли, Мэйн?

— Что случилось с моим ружьем? — спросил я. — Ты взял его?

— Не будь идиотом. Как я мог это сделать?

Я постарался как-то переварить все услышанное, но от выпитого виски в голове стоял туман. Я знал одно: Страттон говорит правду. Я убийца. Во всех мирах, где я побывал, я был убийцей Меллорза.

— Но ты все же подтвердишь мое алиби? — взмолился я. Мои отношения со Страттоном резко менялись: теперь он имел власть надо мной.

— Конечно. Ты все еще нуждаешься во мне, Мэйн. Это странно, не так ли?

— Ладно, ладно, — остановил его я. — Подожди здесь, а я позвоню Баскасу.

Я оставил Страттона в каюте и по дороге к телефону думал, как бы отнеслась к этому Сюзанна. Хотелось верить, что это ничего не изменило бы в наших отношениях. В конце концов, она видела, как я убил Меллорза в ее мире…

Я спустился на причал и позвонил в полицию. Что бы там ни было, я был рад, что больше не надо скрываться. Теперь я понимал, почему самые отъявленные преступники в конце концов сдаются.

Вскоре передо мной в видеофоне возникло безмерно удивленное лицо Баскаса. Я быстро обрисовал ему ситуацию и сказал, где нахожусь.

— Оставайтесь там и никуда не уходите, Мэйн, — приказал он.

— Именно это я и собираюсь сделать, инспектор, иначе не звонил бы вам. Я не намерен скрываться, — заверил я Баскаса и повесил трубку.

Возвращаясь на яхту, я думал, что теперь все встанет на свои места, и ровно в четыре я встречусь с Сюзанной. Теперь все будет хорошо.

Открыв дверь, я вошел в каюту. После свежего воздуха запах газа показался особенно сильным. Страттон уже уснул, сидя в кресле, широко раскинув ноги и свесив руки. Пока я разглядывал его, из его пальцев выпала непогашенная сигарета.

Все произошло, как в замедленной киносъемке. Я все видел и понимал, что сейчас умру.

Должно быть, я сделал несколько шагов к двери, а возможно, опрометью бросился в открытую дверь, пока сигарета, упав на пол, еще не рассыпалась мириадами искр.

Вспышка света сбила меня с ног, как удар молнии или, вернее, удар кувалдой.

Глава 20

Я почувствовал, как чьи-то руки подхватили меня и подняли. Горло саднило, я закашлялся и открыл глаза. В лицо мне светило солнце. Я лежал на холодных камнях, одежда была мокрой. Спина ныла, и прохлада камней, казалось, успокаивала боль. Я видел чьи-то ноги, мужские и женские, мелькающие прямо у своего лица. Поднявшись, я сел, но до меня никому не было дела. Внезапная мысль о Страттоне заставила меня подняться на ноги.

Яхта представляла собой костер с языками ярко-желтого и багрового пламени. Она трещала, шипела, что-то в ней лопалось и кипело. Шатаясь, я присоединился к толпе, глазеющей на пожар.

— Там остался Страттон! — не выдержав, закричал я изо всех сил.

Кто-то оглянулся и посмотрел на меня, но остальные, как зачарованные, уставились на бушующее пламя.

— Ради Бога! — крикнул я. — Там остался человек! Сделайте что-нибудь. Не стойте и не глазейте вот так, это вам не цирк. Вызовите пожарных, «скорую помощь»!

Ближайший ко мне человек ответил точно так, как, очевидно, ответил бы я сам:

— Перестаньте орать. Разве вы не видите, что ничего уже нельзя сделать? — Он окинул меня взглядом, в котором я увидел сочувствие. — Вам повезло, что вы остались живы, а вот вашему другу нет. Он уже мертв. Успокойтесь, вы все равно ничем не сможете ему помочь.

Толпа росла по мере того как утихал огонь. Никто не обращал на меня внимания, не задавал вопросов. Все, словно стервятники, жадно глядели на огонь. Но вдруг я почувствовал чью-то руку на плече.

Рядом со мной стоял Баскас.

— Насколько я понял, там кто-то остался? — спросил он. В его глазах не было ни капли сочувствия.

— Страттон, — кивнул я.

Отдав полицейским какие-то распоряжения, Баскас взял меня за локоть.

— Я попрошу вас пройти со мной в участок, — сказал он сухо. — Если у вас есть хоть капля благоразумия, вы выполните мою просьбу и мы обо всем поговорим. Если вы намерены снова оказать сопротивление, я выдвину против вас все обвинения вплоть до убийства. Итак, решайте, мистер Мэйн.

— Я готов, — устало согласился я.

Через десять минут мы уже были в полицейском участке. Он провел меня мимо конторки дежурного по гулкому пустому оштукатуренному коридору с зелеными водопроводными трубами, открыл дверь камеры и предложил войти.

Я вошел, а он, заперев за мной дверь, тут же куда-то отлучился. Вскоре Баскас вернулся с охапкой серой тюремной одежды, просунул ее сквозь решетку и опять ушел.

Я переоделся и сел на край подвесной койки.

Невероятно, но я оказался в настоящей тюремной камере. Я впервые попал в тюрьму, и это ошеломило меня. Несколько раз я крикнул, но никто не отозвался. Для отправления естественных нужд в цементном полу был проделан сток. «Как в хлеву для скотины», — с горечью подумал я. Ощущение того, что я похож на зверя в клетке, было настолько невыносимым, что я был готов выть от одиночества и отчаяния.

Прошло минут пятнадцать. Я с ужасом подумал, каково пробыть здесь пятнадцать лет…

Час спустя Баскас все же появился. Он принес с собой стул и сел напротив меня, глядя мне в глаза. Охранник, оставшийся в коридоре, спокойно наблюдал за нами через решетку.

— А теперь, сэр, расскажите все своими словами.

— С чего прикажете начать? — спросил я подчеркнуто вежливо, давая понять, что готов к сотрудничеству. Один час томительной неопределенности сделал свое дело.

— Вы стали неуловимы с пятницы, мистер Мэйн. Это был день, когда вы отправились в Бонитон, где посетили магазин спортивных товаров и, как вы помните, попытались выкрасть копию счета на купленное вами ружье для подводной охоты. С тех пор ваши действия и место пребывания были мне не известны.

За один час непокорный мистер Мэйн стал достаточно покладистым и благоразумным, поэтому к Баскасу снова вернулась обычная светская вежливость.

Я не знал, с чего начать. Если я начну с Исследовательской станции и параллельных миров, он свяжется с Копрайтом, а тот опровергнет все. Теперь, когда погиб Страттон, я не знал на станции никого, кто захотел бы помочь мне. Поэтому я сказал, что просто покидал Фалькомб на два дня.

— Я был потрясен, когда узнал, как был убит мистер Меллорз. Поэтому я уехал на пару дней, чтобы прийти в себя.

— Странно. Миссис Меллорз сказала, что вы нанесли ей визит в тот же вечер и между вами произошла какая-то ссора. Значит, вы после этого покинули город?

— Да.

— Очень странно. Почему же ваш вездеход остался на автостоянке у больницы? Каким же образом вы покинули город, мистер Мэйн?

— Господи, на попутной машине. Проголосовал, и все. Разве это так уж важно? Главное, я сейчас здесь. Вам удалось засадить меня за решетку, о чем вы так давно мечтали, черт бы вас побрал!

Вспоминая все это, я почувствовал, что нервы мои на пределе. Слишком многое произошло за эти дни.

— Ладно, хватит играть в кошки-мышки, Баскас! — вдруг заорал я. — Задавайте свои вопросы. Вы хотите знать, убил ли я Меллорза? Нет, не убивал. Убил ли я Страттона? Тоже нет. Надо же — он улыбался!

— Ладно, мистер Мэйн. Я хотел бы понять одну простую вещь. Зачем вам понадобилось обращаться в спортивный магазин?

— Я хотел найти копию счета, ибо не мог понять, каким образом это ружье могло оказаться моим. Я решил, что произошла какая-то ошибка, и хотел выяснить это.

— А мне кажется, что вы решили уничтожить счет и лишить меня возможности доказать, что это ружье ваше. Почему вы столь поспешно покинули магазин?

— Я испугался, — признался я. — Все оборачивалось против меня.

— Что верно, то верно, мистер Мэйн. Все было против вас. А затем, спустя день или два, которые вы якобы провели, прогуливаясь по утесам, все вдруг уладилось. Вы позвонили мне из Фалькомба и сказали, будто Страттон готов подтвердить, что вы находились с ним в тот момент, когда был убит Меллорз, не так ли?

— Примерно так.

— Когда же, по вашей просьбе, я приехал на причал, чтобы выслушать вас, проверить ваше алиби и снять с вас все подозрения, то что же я нашел? Вы понимаете, мистер Мэйн: ваше положение стало еще хуже, чем раньше. Мистер Страттон погиб в огне, и мне никогда теперь не узнать, что он собирался мне поведать. А жаль, очень жаль.

Он и вправду смотрел на меня почти с сочувствием.

— Почему вы не ограничились тем, что произошло в четверг? Ружье было единственной вашей уликой. Вы могли бы все объяснить. Зачем вам понадобилось еще что-то придумывать? Видите, чем это закончилось? Еще одна смерть. Скажите, вы не сумасшедший, Мэйн?

— Значит, вы считаете, что это я убил Меллорза? Он сердито уставился на меня.

— Первое время я так не думал, но теперь готов держать пари, что это сделали вы, Мэйн. Я приложу все усилия и докажу, что смерть Страттона — тоже дело ваших рук, и буду счастлив, если мне это удастся. Вы убийца, Мэйн.

Подхватив свой стул, Баскас, прежде чем уйти, доверительно сообщил мне:

— Мне необходимо переговорить со всеми, кто связан с этим делом. Чтобы никто не мог упрекнуть меня в том, что я не был объективен. Сделав это, я предъявлю вам обвинение в убийстве по всем правилам.

Опровергнуть его вам не удастся, Мэйн, будьте уверены. Вы виновны, это бесспорно.

— Вы не имеете права держать меня здесь без предъявления обвинения! — воскликнул я в отчаянии.

— Посмотрим, — бросил Баскас коротко и резко и вышел, сопровождаемый охранником.

* * *

Я сидел совершенно подавленный и думал о том, как внезапно рухнул мой мир и мои надежды. Еще два часа назад я был уверен, что Страттон выручит меня и я вернусь к Сюзанне. Смерть Страттона изменила все самым роковым образом. Меня будут судить за убийство и я никогда больше не увижу Сюзанну. Я представил себе, как она ждет меня у роковой черты в Бухте Морских Звезд, встревоженно поглядывая на часы. Она смотрит на деревья, траву, белые камни развалин. Морской ветерок играет ее волосами, ласкает ее лицо, а оно становится все печальней. Наконец она встает, поднимает куртку и надевает ее, потому что уже веет вечерней прохладой. Затем Сюзанна медленно возвращается к своей машине.

В этот же вечер она зайдет к своему Страттону и попросит его отправить ее в мой мир. Он спросит, какой мир она имеет в виду? Но Сюзанна этого не знает. Он с сочувствием и состраданием посмотрит на нее своими усталыми глазами и расскажет о бесконечном множестве возможных миров, откуда я мог появиться. Но она будет настаивать и попросит Страттона все же попытаться.

Я знал, что Сюзанна любит меня и не оставит свои попытки встретиться со мной, пока наконец Страттону не надоест понапрасну тратить свое время. Тогда Сюзанна откажется работать на станции и уедет куда-нибудь в другой конец страны. Пройдет год, и она станет все реже вспоминать обо мне…

Вдруг я услышал шаги в коридоре, появился Баскас и отпер дверь моей клетки.

— Убирайтесь отсюда, и поскорее! — рявкнул он.

— Что вы хотите сказать? Я могу идти домой?

— Куда угодно.

— Но почему?

Однако мы уже шагали по коридору и вскоре свернули в комнату для свиданий, или как это там называется в полицейском участке, где я увидел ожидавшую меня Марианну.

В своей безукоризненной форме медсестры она казалась здесь воплощением чистоты и невинности.

— Сами расскажете ему все, — коротко и резко бросил ей Баскас. — И поскорее уберите его с моих глаз.

Мы покинули тюрьму. Я был по-прежнему в тюремной одежде, но нас, слава Богу, ждал вездеход Марианны. Когда мы сели, я повернулся к ней с безмолвным вопросом в глазах. Марианна ответила мне счастливой и торжествующей улыбкой.

— Ладно, рассказывай, что произошло, — нетерпеливо попросил я.

— Кто-то решил сделать доброе дело, Джон. Я всегда говорила тебе, что ты видишь в людях только плохое.

— Кто же этот хороший человек, говори?

— Тим Аркрайт, мальчишка, которого ты спас сегодня утром. Когда его отпустили из больницы, я отвезла их с матерью домой. И Тим вдруг расплакался. Оказалось, его мучила совесть, он ведь все же утащил кое-что с твоей яхты. Приехав, мы стали распрашивать его, и тогда он принес из своей комнаты ружье для подводной охоты.

— Что?!

— Я тут же поехала к тебе в отель, но регистраторша сказала, что тебя забрали в полицию. Она сообщила об этом с явным удовольствием, — Марианна нахмурилась.

— Представляю, — усмехнулся я. — А что было дальше?

— Я принесла ружье в полицию и показала его инспектору Баска-су. Он вытащил еще какое-то ружье и сравнил с тем, что принесла я. Они оказались совершенно одинаковыми, вплоть до номеров на стволах. Баскас решил, что на фабрике, должно быть, была допущена ошибка при выбивке серийных номеров. Таким образом, обвинение с тебя снимается.

— Баскас, наверное, был ужасно огорчен?

— Ошибаешься, Джон. Мне показалось, что он даже обрадовался, хотя для него это означает новые поиски убийцы.

— Он его не найдет. — Я в нерешительности умолк. — Понимаешь, Марианна, убийца — из другого мира, — осторожно сообщил я.

— О! — только и смогла произнести она.

Для нее, недостаточно осведомленной, иные миры были связаны со злом, смертью, сверхсекретными научными проектами и, конечно же, с Сюзанной. Все это пугало Марианну. Она не хотела даже говорить об этом. Марианна была разумной, надежной, красивой девушкой, способной стать отличной женой.

Мы подъехали к больнице, где я должен был забрать свой вездеход, а она — остаться на дежурстве.

Прощаясь на крыльце, Марианна тихо спросила:

— Когда я снова увижу тебя, Джон?

Свое ближайшее будущее я связывал с полным одиночеством, бесцельными прогулками в раздумье: стоит ли снова вернуться на работу к Пабло, если он захочет меня взять? Сюзанны нет, и мне следует забыть ее как можно скорее, иначе я снова начну пить. Если я не найду кого-нибудь, с кем смогу коротать вечера, мне никогда не забыть Сюзанну.

Марианна, задав свой вопрос, смотрела на меня с надеждой. Я вспомнил слова Страттона. Да, я действительно подлец, использующий всех в своих целях.

— Ты освободишься в четыре? — спросил я.

— Да.

— Ты не согласишься встретиться со мной в Бухте Морских Звезд? У Марианны от удивления округлились глаза.

— Неужели ты собираешься… Я хочу сказать… теперь, когда Страттон умер…

Я взял ее за руку.

— Действительно, проект свернут, работы прекращены. Но пойми: я должен быть в бухте…

— Хорошо, — печально сказала Марианна. — Встретимся в бухте в половине пятого.

Я смотрел, как она исчезла в дверях — красивая, темноволосая и грустная.

Я сел в свой вездеход и направился в отель «Фалькомб».

Было около трех. Я поймал себя на том, что разговариваю сам с собой вслух. Видимо, напряжение последних дней давало себя знать.

— Ты негодяй, негодяй, негодяй, — повторял я.

* * *

Мой вид в арестантской робе, казалось, ничуть не удивил регистраторшу. Лицо ее, как всегда, было невозмутимым. Наклонившись, я воззрился на нее, сидящую за конторкой, словно намеревался произвести неизгладимое впечатление.

— Слушаю вас, мистер Мэйн, — вежливо отчеканила она.

— Мне нужен номер и одежда.

— Двадцать шестой свободен. — Она тут же вручила мне ключ. — Ваш друг мистер Блексли сейчас в баре. Вы с ним одного роста. Я прикажу Картеру принести вам кое-что из вещей мистера Блексли.

Она тут же сделала какие-то пометки, и я был уверен, что, выйдя из ванной, найду одежду аккуратно разложенной на кровати. Марианна права. Эта девушка, возможно, испытывает ко мне неприязнь, но следует ли увольнять ее, если она отлично справляется со своей работой?

Позднее, облачившись в брюки и спортивную куртку Пабло, я спустился в бар. Знакомая компания, как всегда, сидела за ленчем, попивая коктейли. Пабло и Дик шумно приветствовали меня, похлопали по плечу и тут же заказали виски.

Доринда, загадочно посмотрев на меня, спокойно произнесла:

— Значит, тебя освободили, Джон? Ты вне подозрений? Я рада. В последнее время было чертовски много ошибок.

— Контракт подписан, Джон, — торжествующе произнес Пабло. — Есть заказ еще на шесть яхт.

— В том случае, если дела пойдут неплохо, — поправила Доринда. — Я уверена, что так и будет теперь, раз вернулся Джон.

— Не сейчас, — вмешался Пабло, заметив, что Доринда намеревается что-то сказать мне. — Лучше расскажи нам, где ты болтался всю эту неделю, а то и две, пожалуй? Как это можно — вдруг взять и исчезнуть? Запои в компании сумасшедшего ученого, приключения с прелестными девицами, свидания на утесах, героическое спасение утопающих, тюремное заключение, взрыв на яхте. Смерть и разрушение на всем твоем пути. Ты неплохо провел эти деньки!

Глядя на всех, сидящих за столиком, я вновь испытал то странное чувство, которое охватило меня в квартире Марианны. Я был островком беспокойства среди спокойного моря нормальной жизни. Вот они сидят, беседуют, пьют, курят, и ни одному из них не приходится бегать в промокшей одежде по улицам, продираться под проливным дождем сквозь чащу леса или шествовать через весь город к отелю в арестантской робе.

— Что касается последней новости, — продолжал Пабло, — тебя должно порадовать то, что мы застраховали все до одной яхты, пока ты на своей возился с динамитом. Ужасная смерть, бедняга Страттон.

Пабло печально поник головой. Он был порядком пьян.

— Замени систему пропанового обогрева на яхтах, Пабло, — посоветовал я серьезно.

— Джон, прежде чем ты снова сделаешь что-либо поспешное и необдуманное, я хотела бы поговорить с тобой о делах, — сочла нужным вмешаться Доринда. — Я знаю, у нас были разногласия, но думаю, что мы с тобой поладим.

Никто из них ни разу не обмолвился о смерти Меллорза. Это удивило меня. Похоже, убийства вообще не было. Пабло даже позволил себе какую-то шутку насчет смерти. Он сделал это в присутствии вдовы, но та лишь улыбнулась. «Странно», — подумал я.

— Я подготовила текст контракта, — продолжала Доринда, по-прежнему обращаясь только ко мне. — Может, взглянешь на него сегодня чуть позднее? Я уверена, ты будешь удовлетворен. Кроме того, ты имеешь право на половину доли в чартерных рейсах.

Я посмотрел на Пабло. Мне кажется, он догадывался о том, что я хочу проситься к нему на старое место на верфи. Мой друг лишь широко улыбался.

— Подумай над предложением Доринды, Джон. Было бы лучше, если бы ты работал здесь. У меня предчувствие, что чартерный бизнес имеет неплохие перспективы. Мне бы хотелось, чтобы этим занимался человек, которого я знаю.

— О'кей, — согласился я, и мы с Дориндой пожали друг другу руки, забыв о нашей ссоре в спальне. Однако я подумал: не следует забывать, что она видела моего двойника, когда, убив Меллорза, он выходил из номера. Она до сих пор убеждена, что я убийца. Интересно, как она после этого думает ладить со своей совестью…

И тут с моей головой произошло что-то странное, я услышал нечто похожее на щелчок переключателя. Я испугался, решив, что, не дай Бог, меня хватил удар. Но никто, кажется, не заметил моего странного состояния. Я снова улыбнулся и отпустил руку Доринды.

Она тоже ответила мне улыбкой. Зубы у нее были белые, ровные и, возможно, вставные.

— Уоллес будет очень рад, когда вернется, — сказала Доринда.

* * *

Машину пришлось вести очень осторожно. Во-первых, я выпил, а во-вторых, был напуган неожиданными приступами головокружения. Они повторились дважды, после того как я покинул отель. Ничего серьезного, но это было своего рода предупреждение — мой организм достиг предела напряжения. Я решил, что несколько дней вдали от Фалькомба помогут мне прийти в себя. И еще подумал — не так ли начинается белая горячка: потеря сознания, галлюцинации?.. Или же это конвергенция миров, о которой говорил Страттон? Доринда сказала, что Уоллес вернется, и Пабло не выразил никакого удивления.

Всю дорогу я придирчиво проверял себя и свои чувства, дабы убедиться, уверен ли я в том, что делаю. Я хотел, чтобы Сюзанна оказалась там и, увидев меня, выходящего из машины, бросилась навстречу, обняла и поцеловала. Чтобы, обнимая меня, она не переставала благословлять Судьбу, с чьей помощью нам снова удалось встретиться. Я искренне хотел представить себе такую сцену нашей встречи, но не мог.

Потом я вдруг вспомнил, что сюда должна прийти Марианна, и мысль об этом была почему-то приятна. Мы сможем прогуляться, посмотреть на заходящее солнце с высоких утесов. День был погожий, а вид на морские просторы в часы заката — поистине впечатляющее зрелище.

Как только за поворотом открылась бухта, сердце мое екнуло, ибо я сразу увидел белокурую девушку у кромки воды. Она была такого же роста и телосложения, как Сюзанна. Это означало, что Судьба продолжала играть мною. Я решил сделать вид, что не обращаю внимания на девушку, и притормозил, намереваясь оставить машину в обычном мире. Девушка, стоя ко мне спиной, смотрела на воду. Сейчас она услышит шум турбин и обернется. Она будет некрасивой, очень некрасивой… Не понимаю, что со мной…

Я медленно и настороженно приближался, ибо что-то в ее облике и позе показалось странным и растревожило мою предательскую память.

Девушка обернулась.

Глава 21

Я почти не помню, как вышел из машины, но поцелуя Сюзанны не забуду никогда — в нем, казалось, были отчаяние и недоверие. Судорожно обхватив друг друга, мы упали на траву. Лишь спустя какое-то время мы опомнились, успокоились и долго лежали на короткой, покрытой высохшей соленой пеной траве у самой воды. Я смотрел в лицо Сюзанны, все еще не веря, что это она. Но ее улыбка рассеяла все сомнения.

— Здравствуйте, мистер Мэйн. Я очень рада видеть вас здесь, — шутливо приветствовала она меня.

— Послушай, прелестное дитя, как ты здесь оказалась? Она слегка нахмурилась.

— Не вздумай своими расспросами испортить все. Радуйся и наслаждайся.

Мы снова целовались, тесно прижавшись друг к другу, не обращая внимания на невесть откуда взявшегося, похожего на профессора или геолога, пожилого человека, который, пройдя мимо, стал подниматься в гору, тяжело опираясь на палку.

Сюзанна проводила его озорным взглядом.

— Бедняга. Наверное, совсем забыл, что такое любовь. Просветим его, а, Мэйн?

— Лучше просвети меня, дорогая. Все-таки объясни, как все это возможно?

— Разве ты забыл, что сам назначил мне здесь свидание?

— Да, но… Понимаешь, меня никто не посылал, Страттон погиб… Просто я приехал сюда….

— Я тоже, — ехидно заметила Сюзанна.

Ее машина стояла у поваленного дерева. Очевидно, я не заметил ее, когда подъезжал. И все же, глядя на Сюзанну, я терялся в догадках.

— Где мы, Сюзанна? В каком мире?

— Все мужчины — рабы логического мышления. Разве так уж необходимо все знать? Например, о человеке, который только что прошел мимо. Я знаю, он из моего мира. Я видела его на утесах еще до того, как ты приехал. — Дурачась, она шутливо ударила меня кулачком в грудь. — А теперь, недотепа, можешь признаться мне, что ты уже был здесь, но приехал слишком рано и, вместо того чтобы дождаться меня, завернул в пивную. Я сразу догадалась, когда мы целовались. А потом, конечно, нанял машину и снова приехал сюда, вроде бы хотел сделать мне сюрприз.

— Сюзанна, поверь, я говорю тебе правду. Я не покидал свой мир. Сюзанна сразу поняла, что я не шучу, и, пристально посмотрев на меня, стала серьезной.

— Значит, это случилось, — задумчиво произнесла она. — Билл Страттон предупреждал меня. Он сказал, что матрицы сильно сместились и что-то должно произойти. — На ее лице мелькнула тень улыбки. — Значит, это случилось, и мы оказались в эпицентре. Здесь и сейчас. Мы творим историю, милый, ты понимаешь? — взволнованно воскликнула она.

— Страттон мне тоже что-то подобное говорил. Но что все это значит?

Сюзанна взяла мою руку, повернула ее ладонью вверх, провела пальцем по линиям ладони и начала объяснять. Признаюсь, мне был мало понятен профессиональный жаргон, на котором изъяснялись сотрудники Исследовательской станции. Поначалу слова Сюзанны вообще были лишены для меня всякого смысла. Однако я чувствовал, что она верит в то, Что говорит.

— Должно быть, это уже происходило, и к тому же бессчетное число раз, — говорила Сюзанна. — Это могло носить цикличный характер, когда как бы подбираются все оставшиеся концы и связываются воедино. Представь себе бесконечное количество параллельных миров, хотя слово «параллельный» здесь не очень удачное. А затем представь, как они, сближаясь, сливаются почти воедино, чтобы одновременно пройти через одну точку времени и пространства, а потом снова разойтись и двигаться каждый сам по себе.

Слушая ее, я пытался зрительно представить эту картину, и на мгновение это мне удалось. Я видел множество параллельных линий бесконечной длины в трехмерном измерении.

Они медленно поворачиваются друг к другу и, смыкаясь, превращают пространство и время в огромный шар, а сами становятся бесконечным множеством диаметров этого шара.

В центре его они сходятся. Уникальной точкой их слияния становится то место, где мы с Сюзанной сейчас находимся, — Бухта Морских Звезд! Это происходит здесь и сейчас.

Впрочем, в данную минуту эти линии, возможно, уже снова разошлись и начали двигаться в разном направлении. Но мы с Сюзанной уже успели встретиться в той точке, где встретились множественные миры. Значит, мы с ней действительно теперь вместе!

Я тут же рассказал Сюзанне о своем понимании того, что она описала.

— Да, — кивнула она. — Так видел это Страттон. Теперь все наши двойники воплотились в нас двоих, ты — там, в моем мире, а я — здесь, в твоем. Никаких других Джонов или Сюзанн, кроме нас с тобой, больше не существует. — Она с удивлением смотрела на меня. — Ты понимаешь, между нами больше нет других миров? Мы должны были встретиться здесь.

Мы умолкли, потрясенные.

— Конечно, сейчас это представляет лишь академический интерес, — сказала Сюзанна. — Все, что смогли доказать наши опыты, это существование параллельных миров. Практической ценности это открытие, увы, пока не имеет. Из-за конвергенции миров заглянуть в будущее оказалось невозможным.

Еще месяц назад Мир-25 мог быть нашим будущим, но сейчас мы снова вернулись к тому, с чего начали. У нас один мир.

— Что же происходит сейчас? — спросил я. — Если мы вернемся в Фалькомб, в каком мире мы окажемся? В твоем или в моем? Сюзанна улыбнулась.

— Ни в том, ни в другом, милый. Это будет нечто среднее. Одно могу сказать — те, кто в нем живет, будут считать его вполне нормальным. Поэтому не стоит слишком откровенно выражать свое удивление чем-либо. Мы вскоре сами поймем, что если в нем что-то изменилось в последние дни, то всему есть свои объяснения. Более того, они не будут противоречивыми. Сейчас, в этот момент, мы находимся в уникальном мире, где существует единство времени, пространства и действующих лиц. Но с этого же момента события вновь будут иметь свои отличия, между ними появится какая-то разница…

— Ты бросишь свою работу на станции? — не выдержав, спросил я. В сущности, что я знаю о Сюзанне? А вдруг она из тех, кто мечтает о научной карьере?

— Конечно. Мне кажется, проект исчерпал себя. — Сжав мою руку, она потянула меня за собой и заставила встать. — Пойдем погуляем, милый, скоро начнет темнеть. Смотри, кто-то едет сюда. Какая досада! Скажи, как ты сам оказался втянутым во все это?

Вездеход остановился недалеко от деревьев, и из него вышла темноволосая девушка. Она не отошла от машины, а застыла в нерешительности. Мне стало не по себе. Девушка сделала несколько шагов в нашу сторону, но мы с Сюзанной уже неторопливо поднимались по горной тропе, ведущей на утесы.

— Из сугубо личных соображений, — наконец ответил я на вопрос Сюзанны, снова чувствуя себя последним негодяем. — Я хотел найти тебя, а еще узнать, кто убил Меллорза.

Рука Сюзанны в моей вдруг словно окаменела.

— И что же? Ты узнал, кто это сделал?

Снова странный щелчок в голове и туман в глазах, но длилось это всего лишь мгновение. Мы прошли уже половину пути. Я оглянулся и увидел, как Марианна садится в машину. Когда она уехала, я успокоился, решив, что все обойдется. Чувство вины похоже на чувство голода, оно не проходит, если все время о нем думать. Скоро настанет тот счастливый момент, когда Сюзанна навсегда останется со мной. Я также надеялся, что остаток жизни проведу в полном ладу с собственной совестью.

— Забудем об этом, — отмахнулся я от вопроса Сюзанны об убийстве.

Вездеход Марианны уже свернул к шоссе.

— Давай лучше подумаем, чем бы нам заняться, — воскликнул я с деланным энтузиазмом. — Ведь мы в центре таких великих событий. Мы делаем историю! Каждый наш поступок может что-то изменить в мирах и во времени.

— Что же нам сделать такого? — осведомилась Сюзанна без особого интереса. — Обратиться в ООН с протестом против международного терроризма?

— Спасти гиппопотамов в Африке от вымирания?

— А может, пикетировать китайское посольство?

— Сюзанна, я чувствую себя таким ничтожеством, — совершенно серьезно заявил я. — Я не могу достойно изменить историю, оставить в ней свой след, даже когда у меня появилась такая возможность.

— Мы слишком добры, слишком честны, — печально согласилась Сюзанна. — У нас уйдут годы на то, чтобы сделать что-то значительное. Какая несправедливость, что два прекрасных человека могут лишь тщетно просить несговорчивую Судьбу дать им право на подвиг! Будь мы негодяями, все было бы удивительно просто. Мы могли бы, например, нажать на ядерную кнопку или убить президента. На это ушли бы считанные минуты.

Мы стояли на краю утеса вблизи города Фалькомба, два незадачливых сокрушителя миров, бессильно потрясающие в гневе кулаками перед ничего не ведающим человечеством.

— Есть повод выпить, — констатировал я.

— Бесспорно, — согласилась Сюзанна.

— Кажется, у меня в машине найдется бутылочка.

Мы спустились вниз и уютно устроились в вездеходе. Менее чем за полчаса с помощью терапевтических доз спиртного я восстановил временно утраченную способность к живому воображению.

— У меня идея! — радостно объявил я, чмокнув Сюзанну в щеку с такой силой, что изрядная доля виски из ее стакана пролилась ей на подбородок. — Я знаю, что надо сделать. Мы не только оставим след в истории, но и символически утвердим приоритет личности над такими банальностями бытия, как войны, загрязнение окружающей среды и взаимные угрозы великих держав. Извини, — закончил я, слегка пошатываясь и неловко помогая Сюзанне выйти из машины.

Я тут же направился к поваленному молнией дереву и, театральным жестом вынув из кармана перочинный нож, принялся за дело. Закончив, я окинул гордым взглядом свою работу и вернулся к Сюзанне.

Слегка покачиваясь, она стояла на останках фундамента разрушенного коттеджа и смотрела на море.

— Что ты делаешь? — задал я дурацкий вопрос. Девушка вытянула вперед руку.

— Я статуя. Я пытаюсь восстановить в памяти то, что произошло здесь неделю или две назад и, кажется, именно на этом самом месте. Уверена, это произойдет снова. Мэйн, я похожа на своего двойника?

— Какая из тебя статуя, — возразил я. — Сойди с пьедестала и посмотри, что я сделал. Видишь? — И я указал рукой на свое творение. — Сейчас это будет повторено во всех параллельных мирах. Мы уже стали знаменитыми. Можно пикетировать посольства и спасать гиппопотамов, но это ничто по сравнению с моей работой. Здесь заключен главный результат всех трудов Исследовательской станции. И я хочу, чтобы об этом стало известно в каждом из миров.

Вдохновленная моей пламенной речью, Сюзанна, наклонившись, попыталась сфокусировать свой косящий взгляд на том, что я вырезал на стволе.

— Мэйн, предатель, ты выдал главную формулу! — воскликнула Сюзанна. — Ну, ничего. Давай отметим это. Что мы и сделали.

Глава 22

Июньское солнце порядком напекло мне голову, и я пожалел, что не последовал примеру Меллорза и не взял с собой шляпу. Он стоял передо мной — крепкий, широкогрудый, в шляпе с широкими полями, словно техасский нефтяной магнат. Его бычья шея лоснилась от пота.

— Что скажешь, Джон, неплохое зрелище, не так ли?

Было непонятно, что он имеет в виду — ослепительную голубизну моря с белыми барашками волн или ревущий бульдозер, откусывающий огромные куски грунта от зеленых холмов в Бухте Морских Звезд. Я промолчал. Пусть у него будет повод усомниться в том, что я разделяю его энтузиазм.

— Трудно найти лучшее место для яхт, — невозмутимо продолжал Уолл. — Не понимаю, как до сих пор это никому не пришло в голову.

— Он улыбнулся своей грубоватой, но не лишенной обаяния улыбкой.

— Учись, Джон. Если чего-то хочешь — добивайся, пока не получишь.

Слева от меня готовилась площадка под строительство основного комплекса зданий. А здесь будет причал для прогулочных яхт.

Такова была цена победы Меллорза. Но за это пришлось побороться. Не так просто в наше время завладеть общественной землей. Однако Меллорзу, благодаря его влиянию, настойчивости и деньгам, это удалось. Помнил ли он о том, как гневно осуждал когда-то Исследовательскую станцию за посягательство на общественные угодья. «Да было ли это на самом деле?» — усомнился я, глядя на Меллорза.

Воспоминания о станции ушли в прошлое. Страттон и его сотрудники бесследно исчезли, уродливое здание было передано городу. В нем предполагалось открыть приют для престарелых. Этот акт благотворительности свидетельствовал о незаурядной смекалке Меллорза и немного подсластил горькую пилюлю, какой была для горожан потеря любимого места прогулок.

— Вас ждут будущие клиенты, — сказал я Меллорзу, указывая на четырех мужчин, с интересом наблюдавших за происходящим на строительной площадке.

— Да, у нас уже есть клиенты, мой мальчик, — поправил меня меня Меллорз. — В этом деле будет и твоя доля, Джон. Дела идут отлично, а я не так глуп, чтобы не признать твоих заслуг. Я очень обязан тебе, Джон, и твоей красотке жене.

Он снова широко улыбнулся, а я попытался вспомнить, всегда ли я доверял ему. Помнится, что когда-то меня одолевали немалые сомнения на сей счет.

Память то и дело зло шутила надо мной, безжалостно напоминая, что я уже не тот, кем был прежде, а в далеких уголках сознания сохранились разрозненные обрывки воспоминаний, принадлежащих не мне, а моему двойнику. В момент конвергенции миров мы с ним стали одним целым. Поэтому порой мне кажется, что многое из того, что сейчас происходит, я уже видел, во многих незнакомых местах побывал и заново переживаю то, что уже пережил однажды… Интересно бы знать, происходит ли такое еще с кем-нибудь, кроме меня, в нашем городке, где шла такая с виду спокойная, ничем не обремененная жизнь.

Я часто встречаю инспектора Баскаса. На прошлой неделе он заходил в наш отель, чтобы продать билеты на танцевальный вечер в местном полицейском клубе. Я купил два билета, и он вежливо поблагодарил меня и выразил надежду, что мы еще увидимся. Он вел себя так, будто до этого мы не были знакомы.

А юный Тим? Вспоминает ли он что-либо, когда мы встречаемся на причале, где он частенько ловит рыбу? Он не узнает меня, и в его глазах нет больше благодарности. Стоит ли напоминать ему о том, чего, возможно, никогда с ним не случалось? Швейцар Картер исчез, да и существовал ли он когда-нибудь? Как-то месяц назад, разбирая старые счета, я обнаружил, что швейцар Роббинс работает у нас в отеле уже более года.

Я попытался расспросить обо всем Билла Страттона перед его отъездом. Мне все еще трудно поверить, что он жив. Тогда, онемев от удивления, что я осведомлен о его экспериментах на Исследовательской станции, он решительно отрицал наше прежнее знакомство.

И тем не менее Страттон тут же заявил, что знать об общепринятой концепции конвергенции миров — это еще не значит знать все. По его мнению, важнее доказать периодичность, с которой это происходит. Последнее, увы, ему не удалось.

* * *

Моя жена стояла у поваленного дерева и смотрела, как взмокшие от натуги рабочие пытаются приладить к нему канаты, чтобы убрать дерево со строительной площадки.

Марианна улыбнулась мне, и я, как всегда, испытал то сладостное чувство, которое именуют счастьем, и законную гордость, что она так красива и желанна. Теперь более, чем когда-либо. Ее располневшее тело под легким платьем напомнило мне, что скоро она станет матерью нашего первенца. Я был бесконечно благодарен ей. Без нее и ее любви я едва бы пережил прошлую зиму.

— Иди сюда, дорогой, и посмотри, что я обнаружила, — подозвала она меня.

Когда я подошел, она показала четко вырезанные на грубой коре мертвого дерева инициалы: Д. М. + С. Л.

Это воспоминание было самым ярким. Если остальные появлялись в виде обрывочных, расплывчатых картин, то это при каждом прикосновении звучало, подобно арфе Эола.

Как я не понял с самого начала, что Сюзанна была мечтой, ибо лишь мечта столь совершенна! Она была харизмой, даром Божьим, мимолетным прекрасным видением любви, красоты и жизни, на мгновение осветившим мой путь майским мотыльком в осеннее ненастье. Мне казалось, что она со мной, я держу ее в своих объятиях! А раз так, то я, глупец, посчитал, что она моя навсегда…

Но она всего лишь дитя Эксперимента. Эксперимент закончился, и она исчезла. Порой мне бывает трудно поверить, что Сюзанна существовала. В тот ноябрьский день, когда я вернулся в Фалькомб, ее уже не было со мной. Я не знал, куда она ушла, а если бы знал, то последовал бы за ней. Где-то когда-то случается то, чего мы совсем не желаем. Встречаются миры, и оказывается, что в них кому-то уже нет места…

Конечно, я искал ее в течение этих ужасных недель, когда все вокруг казалось таким чужим и странным. Я видел живыми тех, кого считал мертвыми, а сам был бесконечно одинок в мире, существование которого мог объяснить лишь я один. Я расспрашивал о ней, но ее никто не знал. Тогда все решили, что у Джона Мэйна нервный срыв, поехала крыша. Все заботливо советовали мне отдохнуть. В конце концов я согласился взглянуть на мир их глазами. Они жили своей простой, спокойной, хотя и малоинтересной жизнью, какой жил и я, пока однажды под вечер не поднялся на скалы и не стал кричать что-то невразумительное об убийствах, параллельных мирах и прекрасной девушке по имени Сюзанна…

* * *

— Послушай, изменник ты эдакий, не твои ли здесь инициалы? — шутливо воскликнула Марианна, вопросительно посмотрев на меня лучистыми карими глазами.

— Случайное совпадение, — пробормотал я.

Мы отошли подальше. Канаты натянулись, и кран, подняв огромный ствол поваленного молнией дерева, с грохотом опустил его в кузов грузовика.

Марианна, успокоенная, засмеялась, а я поцеловал ее в щеку. Уводя оттуда жену, я был рад, что в ее памяти нет места воспоминаниям о Сюзанне. Ее не должна мучить тень чужого прошлого.

ЗДРАВСТВУЙ, ЛЕТО... И ПРОЩАЙ

Глава 1

Я часто вспоминаю тот день в Алике, когда мы с отцом и матерью торопливо носились туда-сюда, складывая в кучу на крыльце наши вещи, готовясь к отпуску в Паллахакси. Хотя я был тогда ещё мальчишкой, но уже достаточно хорошо знал взрослых, чтобы по возможности держаться в стороне во время этого ежегодного события, которое почему-то всегда вызывало состояние, близкое к панике. Мать бегала вокруг с отсутствующим взглядом, постоянно спрашивая о местонахождении жизненно необходимых предметов и затем отвечая на свои же собственные вопросы. Отец, высокий и величественный, спускался и поднимался по ступеням, ведущим в подвал, с канистрами для предмета его гордости – самоходного мотокара. Каждый раз, когда родители бросали взгляд на меня, в их глазах не было любви.

Так что я старался не попадаться им на глаза, тем не менее следя за тем, чтобы не были забыты мои собственные вещи. Я уже сунул в кучу свой слингбольный мяч, кругляшечную доску, модель грум-глиссера и рыболовную сетку. Во время тайного визита к мотокару я спрятал за задним сиденьем клетку с ручными бегунчиками. В это мгновение из дома появился отец с ещё одной канистрой в руке. Он хмуро взглянул на меня.

– Если хочешь принести хоть какую-то пользу, можешь заправить бак. – Он поставил канистру рядом с машиной и протянул мне медную воронку. – Не пролей. В наши дни это большая ценность.

Он имел в виду дефицит, возникший вследствие войны. Мне казалось, что вряд ли он когда-либо имел в виду что-либо другое. Когда он вернулся обратно в дом, я отвинтил пробку, вдыхая пьянящий запах спирта. Эта жидкость всегда привлекала меня; моему мальчишескому разуму казалось невероятным, что жидкость, особенно жидкость, очень напоминающая воду, способна гореть. Как-то раз, по предложению приятеля, я попытался её пить.

Спирт, говорил приятель, основа пива, вина и всех прочих возбуждающих, запрещённых напитков, которые подавали в забегаловках.

И вот однажды ночью я пробрался в подвал, крепко держась за тёплый камень, чтобы отогнать страх, открыл канистру и отхлебнул из неё. Судя по тому, как спирт обжёг мой рот и горло, я вовсе не удивился тому, что он может приводить в действие паровой двигатель. Но я не мог поверить тому, что люди пьют это для удовольствия. Шатаясь и испытывая тошноту, я какое-то время стоял и стонал, прислонившись к стене, чувствуя, как вдоль позвоночника стекает холодный пот. Была зима, и холодная планета Ракс наблюдала за мной, словно дьявольский глаз; ледяные зимние ночи в Алике навевали ужас.

Но я всегда связывал Паллахакси с летом и теплом, и именно туда мы сегодня отправлялись. Я вставил носик воронки в горловину мотокара, наклонил канистру, и спирт с бульканьем потёк в бак. Через дорогу за мной наблюдали три маленькие девочки. Они разинули грязные рты от восхищения и зависти при виде великолепной машины. Я поставил пустую канистру на землю и поднял другую. Одна из девчонок швырнула камень, который ударился о полированную поверхность, затем все три с воплями кинулись по дороге прочь.

За домами через дорогу виднелись высокие шпили зданий Парламента, где Регент возглавлял Палату Депутатов и где в маленьком тёмном кабинете работал мой отец в должности секретаря министра общественных дел. Мой отец – парл, а мотокар, во всём своём блеске, служил веским доказательством социальной значимости отца. Досада детишек была понятна, но чем же виновата машина?

Я повернулся и взглянул на наш дом. Это было большое сооружение из местного жёлтого камня. В окне промелькнуло встревоженное лицо матери.

Mесколько разумных цветов охотились в саду за неуловимыми насекомыми, и, помню, меня тогда удивило, что сад выглядел в том году столь неухоженным.

Повсюду росли сорняки – расползлись, словно раковая опухоль, удушая последние синеподы изумрудными гарротами. Их неумолимое наступление внушало необъяснимый страх, и я внезапно содрогнулся, представив себе, что к тому времени, когда мы вернёмся из отпуска, они завладеют домом и, пробравшись ночью сквозь обшивку стен, задушат нас во сне.

– Дроув!

Надо мной возвышался отец, протягивая мне ещё одну канистру. Я виновато поднял глаза, и он со странным выражением пожал плечами.

– Ладно, Дроув. – Он тоже разглядывал дом. – Я сам закончу. Иди собери свои вещи.

Быстрым взглядом я окинул свою комнату. В Паллахакси мне понадобится совсем немного вещей: там нас ожидает другой мир и другие занятия. В соседней комнате слышались быстрые шаги матери.

На подоконнике стояла стеклянная банка с моим ледяным гоблином. Я чуть не забыл о ней. Я внимательно рассмотрел её, и мне показалось, что я вижу тонкую плёнку кристаллов на поверхности густой жидкости. Я огляделся вокруг, нашёл палочку и осторожно дотронулся до ледяного гоблина. Ничего не произошло.

Прошлой зимой, когда далёкое солнце едва было заметно на небе и Ракс казался ночью жуткой холодной глыбой, среди соседских ребят возникло повальное увлечение ледяными гоблинами. Никто не мог в точности сказать, с чего началось это увлечение, но вдруг оказалось, что у всех есть стеклянные банки, наполненные насыщенными растворами, в которых с каждым днём росли удивительные кристаллы, пришедшие с болотистых прибрежных равнин, где жили ледяные дьяволы.

– Надеюсь, ты не собираешься брать эту гадость с собой! – воскликнула мать, когда я вышел из комнаты с гоблином в руках.

– Не могу же я его оставить, правда? Он почти готов. – Чувствуя страх в её голосе, я развил свою мысль. – Я начал делать его тогда же, когда и Джоэло с нашей улицы. Гоблин Джоэло ожил два дня назад и чуть не откусил ему палец. Смотри! – Я покачал банкой у неё под носом, и она отшатнулась.

– Убери эту мёрзлую дрянь! – крикнула она. Я с удивлением уставился на неё, так как до сих пор не слышал, чтобы мать ругалась. Я услышал шаги отца и, быстро поставив гоблина на стол, отвернулся и начал возиться в углу с кучей одежды.

– Что случилось? Это ты кричала, Файетт?

– О… О, всё в порядке. Дроув меня немного напугал, вот и всё. В самом деле, ничего страшного, Берт.

Я почувствовал руку отца на плече и с некоторым колебанием повернулся к нему лицом. Он холодно посмотрел мне в глаза.

– Давай говорить прямо, Дроув. Хочешь поехать в Паллахакси – тогда веди себя как следует. У меня хватает забот и без твоих глупостей. Иди и отнеси вещи в машину.

* * *

Мне всегда казалось несправедливым, что отец может силой заставить меня подчиниться его воле. Когда человек становится взрослым, полностью формируется его интеллект, и с этого момента он начинает катиться вниз под гору. Вот так же и с моим отцом, с обидой думал я, загружая мотокар.

Напыщенный старый дурень, сознавая свою неспособность победить меня интеллектуально, вынужден прибегать к угрозам. В некотором смысле я вышел победителем из этого небольшого поединка.

Проблема была в том, что отец этого не сознавал. Он бегал из комнат на крыльцо и обратно, не обращая на меня внимания, в то время как я пытался поспевать за ним – безуспешно, поскольку груда ящиков продолжала расти. Я доставил себе небольшое удовольствие, швырнув его вещи в багажник, в то время как свой собственный багаж аккуратно разместил на свободном сиденье.

Я обнаружил, что размышляю о том, почему мне нравится время от времени пугать мать, и решил, что меня подсознательно возмущает её глупость. Она жила во власти предрассудков, считая их неопровержимыми аргументами в любом споре.

Мы все страшно боялись холода – подобный страх вполне естественен, и, несомненно, возник как средство, предупреждающее нас о том, чем грозят нам ночь, зима и стужа. Но ужас перед холодом, который испытывала мать, был куда сильнее: совершенно неоправданный и, вполне возможно, наследственный.

Всё дело в том, что её сестра попала в сумасшедший дом. В этом нет ничего особенного, и такое случается со многими, но мать сумела облечь эту историю в форму высокой драмы.

Мне всегда казалось, что тётя Зу как-то влияла на моего отца; во всяком случае, она уговорила его одолжить ей мотокар – она хотела показать меня каким-то дальним родственникам. Была зима.

Мы были на полпути домой, в совершенно безлюдной местности, когда кончилось топливо и мотокар, зашипев, остановился.

– О Господи, – тихо сказала тётя Зу. – Нам придётся идти пешком, Дроув. Надеюсь, твоим маленьким ножкам хватит сил. – Я в точности запомнил её слова.

И мы пошли пешком. Я знал, что нам никогда не удастся добраться домой до темноты, что вместе с темнотой придёт холод, а мы были слишком легко одеты.

– О Господи, – сказала тётя Зу несколько позже, когда солнце скрылось, и на горизонте появился зловещий диск Ракса. – Мне холодно.

Мы прошли мимо группы кормившихся лоринов, которые сидели среди ветвей и что-то шумно жевали, и я подумал, что, если мне действительно станет холодно – страшно холодно, – я смогу прижаться к одному из них, зарывшись в тёплую длинную шерсть. Лорины – безобидные, мирные создания, и в Алике их главным образом используют в качестве компаньонов для локсов.

В холодные дни локсы могут впасть в оцепенение и частичный паралич от страха, и присутствие лоринов действует на них успокаивающе. Некоторые говорят, что это разновидность телепатии. В тот вечер я жадно смотрел на лоринов, завидуя их шелковистой шерсти и ленивому добродушному нраву.

Ракс поднялся над деревьями, отражая холодный свет.

– Если бы у меня была меховая шуба… – пробормотала тётя Зу.

– Мы могли бы прижаться к лоринам, – нервно предложил я.

– С чего ты взял, что я позволю себе приблизиться к подобному животному? – огрызнулась тётя Зу, раздражение которой усиливал страх. – Ты что, думаешь, я не лучше локса?

– Извините.

– Почему ты идёшь так быстро? Тебе, должно быть, тепло в твоей куртке.

У меня такая лёгкая одежда.

Вероятно, я был столь же испуган, как и она; мы были далеко от дома, и, несмотря на куртку, холод начинал кусать меня своими острыми клыками. Я сунул руки в карманы и молча зашагал быстрее. И всё же подсознательно я постоянно думал о лоринах: если всё остальное – включая тётю Зу – не поможет, животные обо мне позаботятся.

Они всегда так поступали…

– Дай мне свой шарф закутать руки, Дроув. У меня нет карманов.

Я остановился, разматывая с шеи шерстяной шарф, и протянул ей, все так же не говоря ни слова. Я не хотел, чтобы её страх передался мне. Когда мы поднялись на холм, я увидел далёкие огни – слишком далёкие. Зимний ветер хлестал по моим ногам, и кровь, казалось, превращалась в лёд по пути к сердцу. Я слышал бормотание тёти Зу.

– Фу… Фу… – молилась она солнечному богу. – Фу, мне холодно.

Согрей меня, согрей меня… Помоги мне.

По бокам дороги тянулись низкие живые изгороди, состоявшие из колючих неразумных растений. Зная о наших страхах, каким-то странным образом ощущая их, у дальней стороны дороги стояли лорины, лохматые головы которых выделялись бледными пятнами в свете Ракса; они с доброжелательным любопытством разглядывали нас, ожидая, когда холод окончательно лишит наши трясущиеся тела способности двигаться.

– Мне нужна твоя куртка, Дроув. Я старше тебя, и я не могу столь хорошо переносить холод. Её пальцы впились в меня, словно когти.

– Пустите! – я вырывался, но она была больше и сильнее меня. Она оказалась у меня за спиной, срывая с меня куртку, и я ощущал её отчаяние и ужас.

Я бросился бежать, но слышал топот её ног позади. Внезапно я ударился о ледяную поверхность дороги, а тётя Зу упала на меня, срывая куртку и издавая неразборчивые жуткие вопли. От страха я погрузился в полусонное состояние и вскоре едва слышал её удаляющиеся шаги. Лёжа, я почувствовал, как меня поднимают лорины, и, словно в тумане, осознал, что мне тепло.

Потом они куда-то несли меня, обнимали, успокаивали своим бормотанием.

Когда я заснул, образ тёти Зу, со стоном бредущей по залитой светом Ракса дороге, изгладился из моего сознания.

* * *

На следующий день лорины принесли меня домой, оставив у порога, под тёплыми лучами солнца Фу, после чего удалились по своим делам. Когда я пришёл в себя, то увидел нескольких из них: один стоял возле локса, понукая животное, запряжённое в тележку с навозом; другой сидел на корточках в поле, удобряя посевы. Третий раскачивался на ветвях ближайшего дерева обо, грызя зимние орехи. Я открыл дверь и вошёл в дом. Мать полдня отмывала меня; она сказала, что от меня воняет. Лишь намного позже я узнал, что тётя Зу попала в сумасшедший дом.

Вернёмся к дню нашего отъезда из Алики. Весь наш багаж был должным образом погружён в мотокар, от которого теперь интригующе пахло спиртом.

Машиной пользуются редко; большую часть времени она стоит возле дома, молчаливо обозначая должность моего отца с помощью флага Эрто, изображённого на борту.

Я проскользнул обратно в дом, намереваясь сказать «до свидания» своей комнате, но меня остановила мать. Она намазывала хлеб ореховым маслом; на столе стоял кувшин сока кочи.

– Дроув, я бы хотела, чтобы ты что-нибудь поел, прежде чем мы поедем.

Последнее время ты стал плохо есть.

– Послушай, мама, – терпеливо сказал я. – Я не голоден. Впрочем, у нас дома никогда не бывает того, что мне нравится.

Она восприняла это как критику её кулинарных способностей.

– Как я могу накормить вас на деньги, которые приносит отец, со всем этим нормированным распределением? Ты понятия не имеешь, что это значит. В магазинах ничего нет – вообще ничего. Может быть, тебе стоило бы как-нибудь самому сходить за покупками, молодой человек, вместо того чтобы все каникулы болтаться по дому. Тогда бы ты знал, что это такое.

– Я только сказал, что не голоден, мама.

– Еда – топливо для тела, Дроув. – В дверях стоял отец. – Так же, как спирт – топливо для мотокара. Без топлива в виде еды твоё тело не сможет двигаться. Ты станешь холодным и умрёшь. Благодаря моей должности в правительстве мы можем получать еду, без которой другим, кому повезло меньше, приходится обходиться. Ты должен понимать, какое это счастье для нас.

Я медленно закипал, пока мы ели жареную рыбу и сушёные фрукты.

Мать бросила на меня взгляд, который можно было бы даже назвать хитрым, и обратилась к отцу:

– Интересно, мы увидим этим летом ту девочку – как её зовут, Берт?

– Дочь директора консервного завода, Конча? – рассеянно ответил отец.

– Златовласка, или что-то в этом роде. Прекрасная девушка. Прекрасная.

– Нет, нет, Берт. Маленькая девочка – они с Дроувом были такими друзьями. К сожалению, её отец – хозяин гостиницы.

– Вот как? Тогда я не знаю.

Я что-то пробормотал, быстро вышел из-за стола и взбежал по лестнице в свою комнату.

Девочка была не маленькая – она была чуть ниже меня ростом и одного со мной возраста, а имя её – которое я никогда не забуду, пока жив, – было Паллахакси-Кареглазка.

С тех пор не было ни дня, чтобы её лицо не всплывало в моей памяти; миловидные ямочки на щеках, когда она улыбалась, – что бывало часто; искренняя грусть в её больших карих глазах, – что было лишь один раз, когда мы прощались.

Последнее, что я забрал из комнаты, – маленький зелёный браслет.

Кареглазка однажды уронила его, а я подобрал, но не вернул. Он должен был послужить поводом для новой встречи. Я сунул браслет в карман и спустился вниз, к родителям, которые уже готовы были ехать.

Проходя через кухню, я заметил стеклянную банку. Я взял её, внимательно рассмотрел и понюхал.

Мать выкинула моего ледяного гоблина.

Глава 2

Последние приготовления проходили в молчании. Отец торжественно зажёг горелки, в то время как я, все ещё переживая из-за моего предательски уничтоженного ледяного гоблина, наблюдал за происходящим с безопасного расстояния. Послышался обычный приглушённый хлопок, когда пары спирта воспламенились, и вскоре пар пошёл по трубам и цилиндрам, и шипящий звук из котла возвестил о том, что мотокар готов к поездке. Мы забрались внутрь; отец и мать рядом на переднем сиденье, а я сзади, рядом с котлом.

Мы проехали мимо последнего общественного калорифера, небольшого сооружения из вертикальных труб, над которым клубилось лёгкое облачко пара, и оказались на открытой местности. Отец и мать о чём-то беседовали, но я на своём заднем сиденье не слышал слов; прямо позади меня шипели и стучали клапаны.

Перед нами простирались холмы, словно медленные волны моря, когда грум достигает наивысшей точки. Тут и там виднелись возделанные поля корнеплодов, но большей частью вокруг была открытая равнина, где мирно паслись локсы под незаходящим солнцем раннего лета. Всё вокруг было свежим и зелёным после долгой зимы, ручьи и реки все ещё несли свои воды; позже они высохнут от жары. Невдалеке группа из четырёх локсов тащила тяжёлый плуг; между ними шагали два лорина, время от времени похлопывая их по гладким бокам и, несомненно, мысленно их ободряя. Наверху плуга на непрочном возвышении сидел фермер, издавая бессмысленные крики. Как и большинство людей, жизнь которых прошла под солнцем Фу, он был мутантом, и у него была одна лишняя рука с правой стороны. В этой руке он держал кнут, которым постоянно размахивал.

После нескольких дней пути по почти безлюдной пустыне мы наткнулись на застрявший на обочине грузовик. Рядом с разбитой машиной сидели двое. Как обычно, из пустыни появились несколько лоринов и сели рядом, дружелюбно подражая людям.

Отец что-то сказал матери; я не сомневался в том, что он намеревался ехать дальше, но в последний момент затормозил и остановился в нескольких шагах от грузовика. От машины невыносимо несло рыбой.

– Я могу подвезти вас до почты в Бекстоне, – крикнул отец, когда двое поспешили к нам. – Оттуда вы сможете сообщить о том, что случилось. Вам придётся ехать на багажнике, внутри места нет.

Они что-то благодарно пробормотали, устроились позади меня, и мы поехали дальше.

– Привет, сынок, – крикнул один из них сквозь лабиринт сверкающих трубок. Перебравшись через бортик, он уселся рядом, заставив меня придвинуться ближе к котлу.

Он сунул свою руку мне под нос, и я заметил, что на каждой руке у него всего по два пальца – гигантские клешни, начинавшиеся от запястья. Я пожал этот странный предмет, больше из интереса, чем из вежливости.

Его компаньон с риском для жизни просунул свою узкую голову между движущимися частями механизма. Я подумал, что лишь человек с очень длинной шеей мог проявить подобные чудеса ловкости.

Путешествие продолжалось, и компания странных попутчиков хоть как-то развлекла меня. Мужчина рядом со мной представился как Паллахакси-Гроуп, а его товарищ – Джуба-Лофти, и время в их обществе пролетело незаметно, пока впереди не появились дома и мечущиеся в небе птицы не возвестили о том, что мы прибыли в Бекстон-Пост.

Попутчики снова пожали нам руки, поблагодарили отца за то, что подвёз, и направились в сторону почты, небольшого домика, белого от помёта почтовых голубей.

* * *

Незаходящее солнце постепенно клонилось к закату, когда мы спустились с холмов и поехали по прибрежной равнине. Изменилось и настроение людей; здесь мы видели больше улыбающихся лиц, больше признаков искреннего дружелюбия, когда останавливались, чтобы пополнить запасы пищи и воды.

Время от времени дорогу пересекали реки, и мы при каждой возможности заправляли мотокар водой; даже в этих мирных краях было заметно, что взгляд людей задерживается на канистрах со спиртом дольше, чем следовало бы. У нас оставалось лишь несколько канистр; как раз достаточно, сказал отец, явно гордясь точностью своих расчётов, чтобы доехать до Паллахакси.

В конце концов мы достигли побережья и рыбацких деревень, и краешек солнца появлялся на горизонте на более длительное время, пока мы ехали по дорогам вдоль скал и смотрели на океан, словно смешанный с кровью. Глядя на волны, разбивавшиеся розовыми брызгами о камни, слыша их гудение и шум, трудно было представить себе перемены, которые произойдут в конце лета, с приходом грума. Океан существует вне времени, но даже океан подчиняется смене времён года.

Позже дорога вновь свернула в глубь суши, следуя вдоль русла широкой реки, по которому плыли глубоко осаженные лодки, тянувшие за собой сети.

Наконец мы проехали мимо хорошо знакомого ориентира – древнего каменного укрепления на склоне холма; вскоре мы уже двигались по узкой улице, а впереди лежала знакомая гавань, казавшаяся живой от лодок и морских птиц, висевших сетей, плавающего мусора, занятых работой мужчин и запаха рыбы и соли. Мы приехали в Паллахакси.

Глава 3

Паллахакси расположен вокруг каменистой бухты, и дома, построенные в основном из местного камня, уступами поднимались от гавани вверх по скалам, за исключением стороны, обращённой к берегу, где бухта переходит в долину. С течением времени небольшая рыбацкая деревушка выросла до города средних размеров, раскинувшегося на склоне горы и по краям прибрежной низины. Около десяти лет назад был построен консервный завод, что привело к дальнейшему росту населения. Прежде гавань была достаточно велика, чтобы удовлетворить местные потребности, но с ростом судоходства в западной части гавани был сооружён длинный волнолом, отгородивший водное пространство. Рыболовные суда могли теперь разгружаться непосредственно у причала на волноломе; небольшие паровые вагонетки увозили рыбу по узким улочкам на консервный завод. В гавани находился и рынок, где рыбакичастники продавали свой улов.

Первое, что заинтересовало меня по приезде в Паллахакси, – новый консервный завод, о котором я слышал от отца. Он располагался дальше в городе, за мысом, известным под названием Палец. Судя по всему, старый консервный завод был уже не в состоянии расширяться дальше; более того, как сказал отец, его оборудование устарело.

Я ощущал напряжение, возникшее между мной и отцом. Внезапно я возненавидел новый завод. Я давно знал старый завод, знал в лицо многих работавших там людей, наблюдал за разгрузкой рыбацких лодок, восхищался сложной системой рельсов и механизмов. Завод был моим старым другом.

Теперь отец говорил, что он устарел и должен быть снесён, чтобы освободить место для домов. Как он сказал, завод был бельмом на глазу. Для разгрузки улова на новом заводе судам даже не потребуется заходить в гавань, они смогут разгружаться в заливе ближе к северу, за Пальцем. Вдобавок ко всему, новый завод был собственностью правительства, и отец исполнял там роль консультанта; так сказать, работа во время отпуска.

Через два дня после нашего приезда я прогулялся по окрестным скалам, посмотрел на новые дома с вершины каменного утёса, затем вернулся в наш летний коттедж в южной части города. Я начинал ощущать первые признаки скуки. В коттедже было пусто; отец занимался новым заводом, а мать ушла в город за покупками. Я сел на крыльцо, глядя вдаль на широкий простор залива Паллахакси; внизу справа на конце волнореза виднелся маяк. Прямо на западе, за самым горизонтом, лежала Аста, с которой мы воевали. Думаю, эта близость врага придавала некоторую пикантность жизни в Паллахакси.

Коттедж был довольно примитивным деревянным строением, расположенным на поднимавшейся вверх лужайке, недалеко от вершины скалы. Поблизости стояли и другие коттеджи, разных форм и размеров; среди них паслись локсы, почёсываясь боками о доски. На крыльце соседнего коттеджа сидел лорин, нахально передразнивая меня. Я уже собирался прогнать его, когда на дальнем конце поля заметил какого-то человека. Он не отрывал от меня взгляда и явно направлялся сюда. Прятаться в коттедж было слишком поздно.

– Привет, парень! – издали крикнул он.

Не глядя в его сторону, я оставался сидеть, ковыряя грязь большим пальцем ноги и искренне желая, чтобы он убрался. Один взгляд на него сказал мне достаточно. Среднего роста, коренастый, с весёлыми чертами лица и живой походкой, он явно относился к тому типу людей, кто – как заметила бы моя мать – «прекрасно умеет обращаться с детьми».

– Что-то у тебя грустный вид в такой чудесный день. – Он стоял передо мной, и, ещё не взглянув на него, я уже знал, что он улыбается.

– Угу.

– Насколько я понимаю, ты – Алика-Дроув. Рад с тобой познакомиться, парень. Я друг твоего отца; позволь мне представиться. – Его дружелюбная улыбка гипнотизировала, заставив меня встать и ощутить его рукопожатие. – Меня зовут Хорлокс-Местлер.

Его занесло далеко от дома – город Хорлокс находился в глубине материка, почти у самой границы с враждебной Астой. На какое-то мгновение его имя показалось мне знакомым.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– Я хотел бы видеть твоего отца.

– Его нет.

– Вот как? Могу я спросить, где он?

Его неослабевающая вежливость начинала меня бесить. Я почувствовал себя так, словно мне давали урок хороших манер.

– Вероятно, он на новом заводе, – сказал я, делая усилие, чтобы взять себя в руки. – К сожалению, ничем больше не могу помочь. Думаю, он пробудет там достаточно долго. Могу я предложить вам сока кочи?

– Большое спасибо, молодой человек, но, боюсь, у меня нет времени. Мне нужно идти. – Внезапно он с хитрецой посмотрел на меня. – Скучаешь?

– Возможно.

– Скоро сюда придёт грум; такому парню, как ты, следовало бы иметь лодку. С лодкой во время грума можно отлично развлечься. Ну ладно.

Надеюсь, встречу твоего отца на заводе, если потороплюсь. Пока. – Он ушёл подпрыгивающей походкой. Я смотрел ему вслед, не в состоянии решить, понравился ли он мне в конце концов или нет.

Я вернулся в коттедж и остановился, глядя на карту, которую мать повесила на стену. Маленькие флажки обозначали позиции войск Эрто в соответствии с тем, что сообщалось ежедневно в газетах и постоянно обсуждалось среди взрослых. Красные стрелки показывали основные направления продвижения войск. Казалось, мы наступали по всей линии фронта, но мой скептицизм по этому поводу достиг такой степени, что я вовсе не удивился бы, если бы передовой отряд врага постучался к нам в дверь. Я надел плавки и спустился на пляж.

* * *

Когда я вернулся в коттедж, то обнаружил, что отец с матерью уже вернулись.

Они встретили меня с многозначительным видом. Было понятно, что они только что говорили обо мне. Мы сели обедать.

Отец закончил есть спелый желтошар, вытер пальцы и откашлялся.

– Дроув… Я бы хотел с тобой кое о чём поговорить.

– Да? – Это звучало вполне серьёзно.

– Как ты знаешь, у меня есть различные обязанности, связанные с моим постом в правительстве, которые мне удобно исполнять, пока мы здесь, в отпуске в Паллахакси. Обычно эти обязанности не отнимают у меня много времени, но, к несчастью, в этом году, как я сегодня узнал, будет иначе.

– Я забыл сказать: тебя искал один человек. Его зовут Местлер.

– С Хорлокс-Местлером мы виделись. Надеюсь, ты был с ним достаточно вежлив, Дроув. Он из тех людей, с кем следует считаться.

– Угу.

– По-видимому, с сегодняшнего дня я буду проводить большую часть времени на новом заводе. Мы не сможем быть вместе, одной семьёй, как я надеялся. Ты будешь во многом предоставлен самому себе.

Я нахмурился, стараясь выглядеть разочарованным.

– И не стоит ожидать, что мама будет постоянно в твоём распоряжении.

Ты не из тех парней, кто готов подружиться с кем угодно, но я не вижу в этом ничего плохого. Есть люди, которых нам не хотелось бы видеть среди твоих друзей. Однако…

– Он сделал паузу, задумчиво глядя куда-то в точку в трёх шагах позади меня, стараясь восстановить нить своих рассуждений. – Не в моём обычае покупать тебе подарки, – продолжал он, – поскольку я считаю, что человек должен ценить то, что он и так получает.

– Угу.

– Тем не менее я не могу позволить, чтобы ты болтался без дела. Того и гляди, угодишь в какую-нибудь переделку. Я собираюсь купить тебе лодку.

– Мёрзло здорово, папа! – радостно воскликнул я. Он натянуто улыбнулся, не обращая внимание на слово, сорвавшееся с моего языка.

– Я видел подходящую лодку в мастерской у Сильверджека. Небольшая плоскодонка. Ты должен уметь с нею управляться, если в тебе вообще есть хоть что-то от моряка.

Мать нежно улыбнулась мне.

– Какой хороший у нас папа, верно, Дроув?

– Спасибо, папа, – послушно сказал я.

– Можешь забрать лодку в любое время, – сказал он. – Просто скажи Паллахакси-Сильверджеку, кто твой отец.

* * *

На следующее утро, позавтракав, я выглянул в окно; всё та же заря окрашивала небо в розовый цвет, все те же животные паслись за оградой; но сегодня всё было по-другому. Сегодня я должен был идти в мастерскую Сильверджека, чтобы забрать лодку. Туманное море заманчиво простиралось до чёрных бугров суши на дальнем краю залива; сегодня я смогу поближе с ним познакомиться. Я быстро натянул куртку.

– Подожди меня, если собираешься в город, Дроув. Мне нужно сделать кое-какие покупки. Мы можем пойти вместе. – Мать смотрела на меня, рассеянно улыбаясь поверх чашки стувы.

Когда мы добрались до центра города, оказалось, что мать вовсе не собирается меня отпускать. Мы вместе заходили в магазин за магазином, где она размахивала своей парловской карточкой каждый раз, когда кто-либо проявлял нежелание её обслуживать, ссылаясь на нормированное распределение. Вскоре я уже сгибался под тяжестью покупок и испытал ни с чем не сравнимое облегчение, когда мать наняла запряжённую локсами повозку, чтобы отвезти все это добро домой.

– Ну я пошёл, – сказал я, когда был погружён последний пакет.

– Подожди немного, дорогой. Я просто умираю от жажды. Неподалёку, возле гавани, есть очень приятное местечко, но мне не хочется идти туда одной; здесь порой встречаются очень странные типы.

По дороге к бару мы прошли мимо гостиницы «Золотой Груммет», и я старался не смотреть слишком явно в сторону окон, поскольку мать знала, кто там живёт, и украдкой следила за мной. Я увидел Паллахакси-Эннли, мать Кареглазки, но она меня не заметила.

Когда мы уже сидели в баре, мать помахала рукой кому-то в другом конце зала. Если отца нет рядом, она приходит в неистовство и не хуже него умудряется привлекать к себе внимание. Я пришёл в крайнее замешательство, когда из-за столика поднялись двое и подошли к нам – женщина одного роста и возраста с моей матерью, а с Нею подросток, мой ровесник. Мать представила их мне; женщину звали Дреба-Гвилда, а парня – Дреба-Вольф.

Она познакомилась с ними вчера.

Вольф выглядел пай-мальчиком, и я сразу понял, что, по мнению матери, он подходящий друг для меня. Собственно, я подозревал, что встреча не была случайной. Несомненно, муж Гвилды был парлом.

Вольф широко улыбался мне.

– Насколько я понял, Дроув, сегодня у тебя будет лодка.

– Угу.

– Я сам страшно люблю плавать. Дома у меня есть шлюпка, но я не могу привезти её сюда. Впрочем, это всё равно не имеет смысла, это не для грума. У тебя, как я понимаю, будет плоскодонка?

– Угу.

– Сейчас ты, конечно, не сможешь ею пользоваться. Могут быть неприятности. Тебе придётся дождаться грума. Я пойду с тобой и помогу забрать лодку. Там надо все хорошенько проверить. С этим народом в Паллахакси нужно быть поосторожнее. Они все поголовно воры. Ясное дело, их испортили туристы.

В этот момент мать прервала свою безостановочную беседу с Гвилдой.

– Ты хороший мальчик, Вольф. Ты должен быть рад тому, что у тебя появился столь полезный друг, Дроув. Ну, бегите.

Мы шли вместе по улице, и я почему-то чувствовал себя рядом с Вольфом неряшливым малолеткой.

– Ты знаешь, что Паллахакси изначально был основан астонцами? – спросил он. – Это самая близкая точка к Асте в этой части материка.

Паллахакси был колонизирован одним из астонских вождей ещё в эпоху Возрождения. Его звали Юбб-Габоа. Несколько веков спустя войска Эрто спустились с Жёлтых Гор и оттеснили астонцев в море.

– Они что, не умели плавать?

– История – страшно увлекательная штука, Дроув. Оказывается, когда узнаешь о делах наших предков, понимаешь больше и о себе, и об окружающем мире. Согласен?

– Угу.

– Мы пришли. Это мастерская Сильверджека. Ну, кто здесь главный? Где твоя лодка?

– Слушай, я не знаю. Я никогда здесь раньше не был.

Вольф уверенно направился в сторону здания, и я последовал за ним. Это было огромное, напоминавшее сарай сооружение, пропахшее опилками и смолой, заполненное лодками на разных стадиях изготовления. Всюду работали люди, склонившись над верстаками и ползая под лодками. В ушах эхом отдавался стук молотков, шум пил и морские ругательства. Никто не обращал на нас внимания.

Затем мы оказались в небольшом кабинете.

Дверь позади захлопнулась, внезапно отрезав шум. Человек, сидевший за столом, при виде нас поднялся и неуклюжей походкой направился к нам; весь его вид выражал некую первобытную угрозу. Сначала мне показалось, что на нём меховая куртка, но потом я понял, что он голый по пояс. Он был самым волосатым мужчиной из всех, кого я когда-либо видел, и у него было странное выпуклое лицо; подбородок поднимался вверх к носу, а лоб – вниз, как у рыбы. Пока я таращился на него, Вольф спокойно произнёс:

– Вы, вероятно, Паллахакси-Сильверджек. Лодка для Алика-Дроува уже готова?

Чудовище, которое, казалось, готово было разорвать нас на куски, остановилось. Где-то под волосами появился широкий рот.

– Ну да, парни. Конечно, готова. Никто никогда не посмеет сказать, что Сильверджек опаздывает с лодкой. Идите за мной.

Он повёл нас через двор к берегу. Там в нескольких шагах от мягко плескавшихся волн лежала самая прекрасная лодка из всех, какие мне приходилось видеть. Снаружи она была покрашена в голубой цвет, а внутри покрыта лаком. В ранних летних сумерках она, казалось, блестела. Лодка была с плоским дном, высокой мачтой и выглядела быстрой, специально рассчитанной на то, чтобы скользить по водной поверхности грума. Она была около четырёх шагов в длину, достаточно маленькой для того, чтобы я мог управляться с нею в одиночку, но достаточно большой, чтобы взять на борт по крайней мере трёх пассажиров, если бы мне этого захотелось.

– Выглядит неплохо, – оценил Вольф.

– Самая лучшая лодка в Паллахакси, – прогудел Сильверджек. – Я покажу вам, как ставить паруса.

– Всё в порядке, – запротестовал Вольф. – Я уже имел дело с лодками.

– Многие парни говорят так, а потом нарываются на неприятности, – снисходительно проворчал Сильверджек, вращая лебёдку. Я начал испытывать к нему тёплые чувства; мне показалось, что и Вольф нашёл в нём родственную душу. Голубой парус плескался на лёгком ветру; жаль, что мы вынуждены были ждать грума.

Сильверджек продолжал:

– Всё-таки не сочти за труд и послушай, когда тебе объясняют. Эта лодка сделана для грума. Если ты выйдешь на ней в море сегодня, у тебя будут большие неприятности, парень. – Он сжал плечо Вольфа, рыча от смеха, и я втайне благословил его.

– Сегодня очень небольшое волнение, – холодно заметил Вольф, бросая взгляд на спокойную зелёную водную гладь залива. – У неё достаточно высокие борта для такой погоды. Я думаю, мы можем сегодня поплавать, Дроув.

– Слушай, Вольф, может быть, всё-таки стоит подождать? – слабо спросил я. Сильверджек уставился на нас.

– Чья это лодка, парни? Мне говорили, что она для Дроува, но, похоже, всем заправляет Вольф.

Вольф надменно разглядывал меня.

– Хочешь сказать, что ты струсил?

У меня горели щёки, когда я наклонился и взялся за планшир. Вольф поднял лодку с другой стороны, и мы столкнули её в воду. Мы забрались внутрь; лёгкий ветерок шевелил парус, лодка удалялась от берега. Я заметил, как волосатая спина Сильверджека исчезает за большой перевёрнутой яхтой; он не оглядывался.

Я почти сразу же забыл о Сильверджеке, захваченный медленным скольжением среди стоящих на якоре рыбацких лодок, прогулочных яхт и шлюпок, заполнявших внутреннюю гавань, глядя на Паллахакси с новой точки зрения. С вершин мачт за нами наблюдали птицы-снежники; люди, работавшие на западном берегу, махали нам, каким-то странным образом чувствуя, что это наш первый выход в море. На восточном берегу рыбацкие лодки поменьше разгружали свой улов прямо на открытом рынке, и сотни снежников ссорились за место на плоской крыше.

Мы миновали высокую каменную дамбу и мягко выплыли в глубокую голубизну внешней гавани.

Послышался голос Вольфа.

– Похоже, в этой лодке полно воды, – сказал он.

Глава 4

Я сидел на кормовой банке, держа румпель, а Вольф – посредине, удерживая парус. Мы были уже во внешней гавани и как раз выходили из-под прикрытия скал; дул свежий бриз, подгоняя нас в сторону маяка на конце волнолома. Вода здесь была немного неспокойной, и время от времени волна перехлёстывала через невысокий планшир.

– Значит, вычерпывай её, Вольф, – скомандовал я, пытаясь поддержать свой авторитет шкипера.

Он беспокойно огляделся вокруг.

– У нас нет ничего подходящего, чтобы вычерпывать воду.

– Тут всего несколько капель.

– Хуже. Лодка протекает. Вода просто фонтаном бьёт. Смотри!

Когда я приподнялся с места, поток ледяной воды залил щиколотки, и я почувствовал, как вверх по ноге поднимается холодный страх. Мы погружались. Вода была ужасно холодной. Я лихорадочно огляделся вокруг в поисках помощи. До ближайшего судна было страшно далеко, и мы были обречены на смерть от истощения, которой предшествовало медленно надвигающееся безумие, по мере того как вода постепенно охлаждала бы наши тела и замораживала наш разум.

Перед лицом наихудшего я всё же сумел переключить своё внимание на более практические проблемы.

– Мы никогда не доберёмся до волнолома, – сказал я. Слева от нас нависала высокая чёрная скала. – Может быть, нам удастся выгрести к берегу, против ветра. Смотри, там пляж. Мы могли бы добраться до берега.

Это недалеко.

– Чем мы будем грести? – беспомощно сказал Вольф. Всю его напыщенность как ветром сдуло, он, казалось, уменьшился в размерах, сжавшись на центральной банке, обхватив себя руками и дрожа, в то время как вода дошла ему уже до пояса.

Лодка наполнилась с пугающей внезапностью. Вскоре она почти с краями оказалась под водой. Единственным, что выступало над поверхностью, были мы с Вольфом от груди и выше, а также мачта.

– Вольф, – осторожно сказал я, – не делай резких движений, а то всё рухнет. Просто вынь из-под себя сиденье и будем грести им к пляжу. Ладно?

В то же время я нащупал под водой рукоятку румпеля и взялся за неё.

Вдвоём, отчаянно дрожа, мы принялись продвигать лодку в сторону берега.

Ситуация была крайне необычной, и у меня возникали сомнения, нет ли какой-либо ошибки в моей теории, но судя по тому, как оставался сзади плавающий на поверхности мусор, мы, похоже, двигались. Наконец, мы достигли берега, выбрались из лодки и вытащили её на пляж.

– Тебе придётся придумать какое-то объяснение, – сказал Вольф. – Твой отец наверняка захочет знать, зачем ты спустил лодку на воду.

Я промолчал и критически оценил наше положение. Мы стояли на очень маленьком галечном пляже длиной шагов в тридцать. Шагах в пятнадцати от воды возвышалась отвесная скала. Карабкаться по ней вверх было бесполезно.

И тут я заметил большое круглое отверстие метрах в двух вверх по скале.

Оттуда сочилась бурая жижа.

– Что это? – спросил я.

– Это сточная труба, – поморщился Вольф.

– Великовата для сточной трубы, а? Достаточно большая, чтобы в неё залезть.

– Да, но лучше забудь об этом. Я не собираюсь лазить ни по каким сточным трубам, Алика-Дроув.

Я продолжал обследовать нашу территорию. Дойдя до её восточного конца, я забрался на большой валун, выступавший в море, подумав, что, может быть, есть обходной путь, но обнаружил лишь нагромождение камней с глубокой лужей среди них.

Я спустился к краю лужи и заглянул в глубину. Она была чистой и зелёной; казалось, там было пусто, и я уже собирался повернуться и уйти, когда мне почудилось какое-то движение у дна, среди покачивавшихся зелёных зарослей. Похоже, моё любопытство разделил снежник. Промчавшись мимо меня, он врезался в лужу. Однако я не услышал всплеска.

Когда я повернулся, озерцо среди камней сделалось непрозрачным и искрилось; над твёрдой поверхностью торчала задняя часть птицы. Её перепончатые лапы беспомощно трепыхались, а потом замерли. Я содрогнулся.

Секунду назад я собирался сунуть в эту лужу руку. Я подобрал камень и бросил: подпрыгивая, он пронёсся вдоль твёрдой мерцающей поверхности и упал в море. Краем уха я услышал, как Вольф зовёт меня, но продолжал зачарованно смотреть на лужу. Я собирался уходить, когда странная кристаллическая структура вновь растворилась в прозрачной воде. На поверхности плавал мёртвый снежник. Затем тонкая прядь серебристо-голубых нитей поднялась со дна лужи и мягко обвила птицу, увлекая на дно.

Потрясённый, я слез с валуна и вернулся к Вольфу. Он стоял вместе с группой детей, которые, казалось, материализовались из камня; они разглядывали лодку.

– Там ледяной дьявол, – сказал я вместо приветствия, а потом замолчал, когда они повернулись ко мне. Кроме Вольфа, на пляже стояли мальчишка и две девочки.

Одной из девочек была Паллахакси-Кареглазка.

* * *

Она нерешительно посмотрела на меня, похоже, узнав, потом снова отвела взгляд. Она ничего не сказала, и мне на ум тоже не шли никакие слова; я лишь пробормотал что-то вместо приветствия всем троим. Другая, уже почти девушка, была выше ростом и явно о себе высокого мнения – копия Вольфа в женском варианте. Их спутником оказался паршивый грязный мальчишка, полное ничтожество.

Он заговорил первым.

– С чего вы решили, что лодка поплывёт, если вы не вставили затычки?

Я опустил голову. Сопляк оказался прав. В транце было два отверстия, куда следовало вставить пробки. Я укоризненно посмотрел на Вольфа. Он глядел прямо перед собой, слегка покраснев.

– Ведь это ты шкипер, – холодно сказал он. – Ты должен был проверить свою собственную лодку, прежде чем выходить в море, Алика-Дроув.

– Сразу видно, невежественные туристы, которые пытаются строить из себя моряков, – сказала высокая девочка с презрением.

– Моряков, потерпевших кораблекрушение, – добавил мальчишка.

– Заткнись, Сквинт. Что ж, вам повезло, что мы оказались рядом, правда, Кареглазка? Как видите, мы знаем здешние места. Мы живём здесь круглый год. Верно, Кареглазка?

– Верно, – немедленно отозвался Сквинт, что-то жуя.

– Послушай, может быть, придержишь свой язык, Сквинт? Теперь… – Высокая девочка торжествующе разглядывала нас. – Полагаю, вы рассчитываете, что мы вытащим вас из того дерьма, в которое вы сами же и вляпались.

– Они вылезли из этой сточной трубы, Дроув, – устало сказал Вольф. – Словно бегунчики.

– Ещё что-либо подобное, и мы оставим вас здесь подыхать с голоду или сходить с ума от холода. А если бы вы забрались в этот штормовой водосток, вы бы никогда оттуда не выбрались без нашей помощи – там настоящие катакомбы.

– Один мой знакомый там как-то раз заблудился, – пропищал с набитым ртом неугомонный Сквинт. – Он блуждал там много дней и сошёл с ума, и, когда его нашли, от него остался один скелет, и птицы выклевали его глаза.

Высокая девочка какое-то время молчала, переваривая эту живую, хотя и неполную картину; затем утвердительно кивнула.

– Я помню эту историю. Помнишь, Кареглазка? Кареглазка оторвала взгляд от моря.

– Оставь их в покое, Лента, разве ты не видишь, что они промокли и замёрзли, и, если мы не заберём их отсюда, они скоро умрут, а если ты хочешь именно этого, то я не хочу. – Она выпалила все это на едином дыхании, и её лицо стало ярко-красным.

Лента хмуро посмотрела на неё, потом пожала плечами.

– Сквинт, забей дырки водорослями и отведи лодку назад. А вы следуйте за мной. – Она влезла в сточную трубу и скрылась из виду.

Вольф двинулся следом, за ним я, а Кареглазка держалась позади. Мы не могли идти по туннелю в полный рост, но медленно продвигались вперёд, полусогнувшись, чем-то напоминая лоринов. Впереди отдающийся эхом голос Ленты постоянно предупреждал нас о жутких последствиях поворота не в ту сторону, а прямо под ногами я слышал, или мне казалось, что слышал, какой-то шум и визг.

Кроме Ленты, все молчали; она взяла на себя роль лидера и наконец остановилась там, где сверху просачивался дневной свет. Вонь в этом месте была особенно сильной.

– Мы находимся под главным рыбным комбинатом города, – объявила Лента. – К счастью для вас, они сейчас не моют полы, и вся провонявшая рыбой вода не хлещет прямо сюда. Теперь пойдём по этому туннелю направо.

Если вы пойдёте налево, у вас могут быть большие неприятности.

Я врезался в Вольфа, который внезапно остановился; он раздражённо ткнул меня локтем в живот.

– Дальше некуда, – бросил он. Нервы его были на пределе.

– Здесь я вас покину, – объявила Лента без какого-либо сожаления. – Я живу дальше и предложила бы вам пойти ко мне и там привести себя в порядок, но моим родителям это не понравится. Они приличные люди, если вы понимаете, что я имею в виду.

Сзади послышался спокойный голос Кареглазки.

– Вы вполне можете пойти к нам и там помыться, если хотите.

– Спасибо, – сказал я. Вольф промолчал.

Она протиснулась мимо нас и взобралась по железным скобам, вделанным в стену вертикальной шахты. Несколько секунд она возилась наверху, затем полоска света над нами резко расширилась, превратившись в яркий прямоугольник. Кареглазка выбралась из отверстия и взглянула сверху.

– Поднимайтесь, – позвала она.

Я оказался в одном из самых чудесных помещений, которые когда-либо видел. Оно было невысоким и длинным. Вдоль каменных стен рядами выстроились громадные деревянные бочки, чаны и кадки, древние, таинственные и запретные, словно иллюстрация из книги моей матери. В углу я заметил несколько канистр, показавшихся мне знакомыми; я внимательно изучил их – естественно, они содержали спирт. Но не для машин, а для опустившихся типов, спивавшихся в баре «Золотого Груммета». Так говорила моя мать. В воздухе стоял очаровывавший меня густой запах спиртного.

– Пивной подвал, – спокойно отметил Вольф, для которого, по-видимому, это не представляло никакой романтики. – Зачем здесь выход в сточную трубу?

– Чтобы мыть бочки, – объяснила Кареглазка.

– Больше похоже на лазейку для контрабандистов. Должен тебе сказать, что мой отец работает на таможне, занимается всей этой контрабандой, которая пошла с тех пор, как началась война. Где вы взяли этот спирт? Он произведён в Асте!

– Оставь её в покое, – я сердито одёрнул парня. – Где твои мёрзлые манеры, Вольф? Мы здесь гости. Этот спирт был здесь за годы до того, как началась война. Все этим занимаются. И мой отец занимался. А ведь он парл.

Вольф сразу смутился.

Глаза Кареглазки светились благодарностью.

Глава 5

Мы с Вольфом сидели в мягких креслах с высокими спинками, завёрнутые в одеяла, а Паллахакси-Эннли кормила нас супом. Мы находились в задней комнате «Золотого Груммета», ожидая, когда наши родители нас заберут; каждый раз, когда Эннли торопливо входила и выходила, из бара слышались шум разговоров и взрывы смеха, и вскоре в воздухе повис слабый запах спиртного и дыма.

Вошла Кареглазка, а за нею мать Вольфа и мужчина, который, видимо, был его отцом, судя по его крайне подозрительному взгляду, свойственному сотрудникам таможни.

– Дурак ты, Вольф, – с ходу бросил он. – Дураком был, дураком и останешься.

– Подумать только, я обнаруживаю собственного сына в какой-то забегаловке, – плакала его мать. Эннли, войдя, услышала эти слова. У женщины был такой вид, словно её ударили.

– Вот его одежда, – спокойно сказала она, протягивая вещи. – Я её постирала. Она чистая и сухая.

Мамаша сухо кивнула Эннли и вытолкала сына за дверь.

– Спасибо, что вы за ним присмотрели.

Кареглазка, Эннли и я неуверенно глядели друг на друга; казалось, внезапно вокруг нас возникла пустота.

– Тебе удалось связаться с родителями Дроува, дорогая? – наконец спросила Эннли.

– Они придут позже.

– Послушайте, если мои вещи высохли, я могу уйти, – поспешно сказал я.

– Ни в коем случае, – твёрдо сказала Эннли. – Вы можете разминуться по дороге. Оставайся пока здесь; в конце концов, ещё не поздно. Мне нужно заниматься своим делом, но я уверена, что Кареглазка останется и поговорит с тобой. Да, дорогая?

Кареглазка кивнула, опустив глаза, и Эннли ушла, закрыв за собой дверь.

Кареглазка села в кресло, в котором до этого сидел Вольф, и посмотрела прямо на меня, слегка улыбнувшись. На ней было белое платье с какими-то розовыми и голубыми цветочками, из-за чего у неё был вид недосягаемо красивого ангелочка; я бы предпочёл потёртые джинсы и свитер, которые были на ней до этого. У неё обнаружились симпатичные коленки и на ногах – аккуратные туфельки. За долгое время мы не произнесли ни слова, и, если бы это продолжалось дальше, мы бы так никогда и не заговорили.

– Тебе нравится моё платье? – спросила она, давая мне шанс посмотреть на неё более открыто.

– Да. Красивое.

Она улыбнулась, играя с чем-то, что висело на тонкой цепочке у неё на шее. Оно блеснуло на свету, и я узнал его. Это был кристалл, возможно, выращенный из ледяного гоблина, такого же, как тот, которого выбросила моя мать, но, более вероятно, настоящий, вырубленный из уничтоженного ледяного дьявола и символизировавший победу над злом. Вид этого кристалла смутил меня; было нечто обескураживающее в религиозном символе, висевшем на девичьей шее.

Она проследила за моим взглядом и слегка покраснела.

– Маме нравится, когда я ношу его, – объяснила она. Кареглазка разгладила рукой перед платья, и тонкая ткань натянулась вокруг обозначившейся груди. Я поспешно отвёл взгляд, крайне смутившись. – Мама очень набожный человек, – продолжала она.

– Моя мама точно такая же, – заверил я, чувствуя, что мне становится её жаль. – Она верит во все. Даже…

В этот момент открылась дверь, и грубый шум бара заполнил комнату.

Появилось пышущее здоровьем лицо, на котором все ещё сохранялись остатки профессиональной улыбки хозяина гостиницы; я узнал Паллахакси-Гирта, отца Кареглазки.

– Привет, Алика-Дроув, – приветствовал он меня. – Надеюсь, я не помешал? – он многозначительно подмигнул. – У нас здесь не хватает рабочих рук, и мне придётся забрать у тебя Кареглазку. Извини, но сам понимаешь… – Он поколебался. Позади него клубился дым и слышался гул голосов. – Может быть, наденешь что-нибудь и пройдёшь в бар?

– Я принесу твою одежду, Дроув, – сказала Кареглазка, поспешно выходя из комнаты. Я вспомнил об изумрудном браслете. Его нужно было вернуть.

Чуть позже я сидел в углу бара и наблюдал за происходящим вокруг. Всё было совсем не так, как я ожидал. Действительно, были и запах, и дым, и хриплый смех, и шум разговоров, но во всём этом не чувствовалось чего-то плохого. Вместо этого я видел лишь полный зал людей, явно наслаждавшихся обществом друг друга. Это озадачило меня.

– Здорово, парнишка! – проревел чей-то голос.

Я вздрогнул, оглядываясь по сторонам. Надо мной склонилась широкая физиономия, моё плечо сжимала громадная рука. Почерневшие зубы ощерились в ухмылке. Я тупо смотрел на это явление, пока не узнал его и не почувствовал себя несколько глупо. Это был водитель грузовика, с которым мы расстались в Бекстон-Посте, как его там звали? Гроуп. Позади него вытягивал шею его приятель, рассеянно улыбаясь поверх стакана с какой-то тёмной жидкостью.

– Я думал, вы в Бекстон-Посте, – выпалил я, не придумав ничего лучшего.

Гроуп, пошатываясь, обошёл вокруг стола и уселся на скамью рядом со мной, подвинувшись, чтобы дать место своему другу. Оба они курили длинные чёрные сигары, от которых отвратительно воняло. Я огляделся вокруг в поисках помощи, но Кареглазка была в другом конце помещения, неся множество кружек, с которых хлопьями падала пена. Она выглядела слишком чистой и прекрасной для того, чтобы находиться среди этой неотёсанной публики, и внезапно мне стало очень грустно.

Гроуп кричал прямо мне в ухо:

– Ты же нас помнишь. Нам пришлось бросить этот мёрзлый грузовик ржаветь. Мы с Лофти теперь парлы, так же, как и твой папаша. Правительство забрало себе все рыбокомбинаты, не только новый завод. Они говорят, это крайне необходимо в интересах нации. Нет времени чинить сломанные грузовики; они говорят – мол, оставьте его и берите другой. Надо кормить людей, пихать им в горло рыбу, пока они не станут похожи на грумметов, а, Дроув? – он расхохотался.

В другом углу я заметил Хорлокс-Местлера, аккуратно одетого, но чувствовавшего себя в этой толпе вполне непринуждённо. Он заметил меня и приветственно поднял руку. «Каковы же служебные отношения между ним и моим отцом?», – подумал я.

Шум разговоров и взрывы смеха обрушились на меня, казалось, мне не хватает воздуха для дыхания. С одной стороны на меня навалился Гроуп, а с другой – крупная, суетливая женщина, от которой несло тушёным мясом. Я сглотнул комок в горле, ощущая тошноту. Внезапно передо мной оказалась Кареглазка.

– Привет, – хихикая, пробормотал Гроуп. – Что тебя привело ко мне, малышка?

– Дроув, у нас запарка. Ты не мог бы… – она поколебалась, – ты не мог бы немного помочь? С чувством огромного облегчения я встал.

– С удовольствием, – искренне согласился я. – Что нужно?

– У нас кончается спиртное в баре. Ты не мог бы принести бутылки из подвала? Знаешь, где это?

– Конечно.

За пределами бара было изумительно прохладно, и я не спешил зажигать лампу, наслаждаясь свежим воздухом. Потом я спустился вниз по полутёмному проходу.

Когда я открыл дверь подвала, неожиданный порыв холодного воздуха внезапно погасил лампу. Я на ощупь двинулся вперёд, держа лампу в одной руке и нащупывая дорогу другой. Я вспомнил ящик посреди подвала, служивший в качестве стола; среди многочисленного добра, хранившегося в подвале, я видел спички. Несмотря на всю мою осторожность, я достиг ящика раньше, чем ожидал, стукнувшись голенью. Какое-то мгновение я потирал ногу, бормоча ругательства. Затем увидел прямоугольник света рядом с ящиком.

Люк в канализацию был открыт. Я отчётливо помнил, что Кареглазка закрывала его, после того как мы с Вольфом поднялись в подвал, и не было никаких причин для того, чтобы он снова был открыт, – разве что отец Кареглазки занимался уборкой. Но он бы ни за что не забыл закрыть люк.

Через него могли забраться воры.

Или контрабандисты.

Свет в полу замигал, становясь ярче, и вскоре яркое пятно появилось на низком потолке. Кто-то шёл сюда по сточной трубе. У меня разыгралось воображение. Если контрабандисты застанут меня здесь, то могут прирезать.

Я направился к двери так тихо, как только мог, но от страха потерял нужное направление и налетел на бочку. Свет становился все ярче, и я смотрел на него, словно загипнотизированный, не в силах пошевелиться. Из люка появилась рука, державшая лампу. Весь подвал ярко осветился, и я шагнул назад за громадную бочку.

Затем появились две руки. Большие и волосатые, они ухватились за край люка, и из него выбрался человек. Громадного роста, одетый в тёмную потрёпанную одежду, с лицом, покрытым спутанными волосами, как у лорина, – – я сразу же узнал его ещё до того, как он встал, и бочка скрыла его от меня полностью.

Это был Сильверджек. Он немного подождал, потом тихо свистнул. Я услышал какое-то движение за дверью, и Сильверджек отступил назад, когда появилась вторая пара ног, босых, как и у него, но не волосатых; это были ноги женщины. Последовал разговор шёпотом, из которого я уловил лишь несколько слов. Голос женщины был почти неразличим, но я слышал, как Сильверджек сказал:

– Изабель, до начала грума.

Последовала долгая пауза. Наконец Сильверджек повернулся, спустился в люк, забрал лампу и исчез, закрыв за собой крышку. В подвале снова стало тихо, женщина, очевидно, ушла, и я на одеревеневших ногах выбрался из своего укрытия. Я пошарил вокруг, нашёл спички и зажёг свою лампу. Какое-то время я размышлял о случившемся, но делать, похоже, ничего не оставалось, кроме как отнести ящик с бутылками наверх.

Шум обрушился на меня лавиной. Кареглазка ловко сновала между столиками. Кто-то потребовал пива. Кареглазка схватила несколько кружек и понесла их посетителям в дальнем конце зала. Когда она проходила мимо какого-то грубияна, я заметил, как его рука скользнула по её талии. Она ловко увернулась и прошла мимо, обнесла пивом горланящую группу, словно ничего не произошло. Какое-то мгновение я смотрел на этого типа, одержимый жаждой мщения, потом внезапно мне показалось, что я не могу в точности сказать, кто это был. Они все выглядели одинаково, а Кареглазка уже снова стояла за стойкой, улыбаясь мне. Все это её совершенно не волновало: к подобному она давно привыкла. Впервые я понял, насколько мало о ней знаю и насколько отличается её жизнь от моей.

Больше я об этом вечере почти ничего не помню; кажется, постепенно всё вошло в свою колею, я несколько раз спускался в подвал, чтобы пополнить запасы в баре, несколько раз мне хотелось ударить тех, кто слишком заинтересованно смотрел на Кареглазку, и всё это время вокруг продолжались пьянка, шум и смех, которые я почти не замечал.

Потом внезапно наступила тишина, когда дверь резко распахнулась, и на пороге, с лицом, напоминавшим Ракс, грозно вглядываясь в густой дым, появился мой отец.

Глава 6

Меня очень долго держали под домашним арестом, не разрешая покидать коттедж, и я не видел никого, кроме матери с отцом и время от времени обитателей соседних коттеджей.

– Я никогда не думал, что когда-нибудь мне придётся вытаскивать собственного сына из какого-то кабака, где он, оказывается, сидит в компании неотёсанных пьяниц! – разглагольствовал отец в первый день.

Мать вторила ему:

– Мы не знали, где ты был, Дроув. Тебя видели, когда ты спускал на воду лодку – как я понимаю, вопреки всем предостережениям, – а когда лодка вернулась, тебя в ней не оказалось. Мы перепугались: я думала, отец с ума сойдёт.

– Ведь приходила Паллахакси-Кареглазка и сообщила, где я.

– Выдумки! Мы ничего не слышали, не знали, что и думать, пока я не связалась с Дреба-Гвилдой, и она сказала, что они только что забрали своего мальчика Вольфа из гостиницы и ты там с этой шлюхой.

– Ты имеешь в виду Кареглазку, мама? – холодно спросил я, но, похоже, поторопился. Мать все ещё владела ситуацией.

– Я имею в виду эту девку-прислугу, с которой ты, похоже, связался, несмотря на все наши с отцом советы. – Её лицо театрально исказилось. – Ой, Дроув, Дроув, что ты с нами делаешь? Разве мы заслужили подобное?

Подумай о своём несчастном отце, даже если ты не хочешь думать обо мне. Ты навлёк позор на его голову, унизил его перед коллегами…

Так продолжалось несколько дней, пока наконец у матери не исчерпались вариации на эту тему, и она впала в укоризненное молчание. Облегчённо вздохнув, я смог увидеть всю эту историю в более здравом свете. Я уже знал худшее; теперь я готов был поразмышлять о том, какая из всего этого вышла польза. Во-первых, я снова встретился с Кареглазкой, и похоже было – хотя я с трудом мог это себе представить, – что я ей нравлюсь. Я подумал, что, возможно, она намеренно не стала говорить моим родителям, где я, чтобы дать мне возможность остаться с ней подольше. Я ухватился за эту идею.

Конечно, она, скорее всего, не могла предполагать реакцию моих родителей.

Я лишь надеялся, что непристойная стычка с отцом не слишком подпортила мой образ.

Далее следовал интересный вопрос относительно Сильверджека. У меня не было никаких сомнений – этот тип доставлял спиртное из Асты и снабжал им «Золотой Груммет», а также, возможно, все подобные заведения в Паллахакси.

Очень здорово знать об этом, и только жаль, что мне не с кем поделиться.

Отец несколько раз упоминал Сильверджека в разговоре с матерью – похоже, волосатый тип был на грани того, чтобы получить какую-то работу для Правительства, но ведь он торговал с врагом под самым носом у парлов. В моих глазах он приобрёл облик романтического героя.

Так текли день за днём, и я продолжал оставаться наедине со своими собственными мыслями. Наконец однажды за завтраком отец попросил меня передать соль, а мать, воспользовавшись намёком, положила передо мной чистую одежду.

Когда отец уехал на работу, она несколько раз бросила на меня задумчивый взгляд и, наконец, заговорила.

– К тебе сегодня придёт твой друг, Дроув.

– Гм?

– Я вчера видела Дреба-Гвилду, и мы договорились устроить тебе большой сюрприз. К тебе придёт её мальчик, Вольф, и вы вместе отправитесь гулять.

Ты рад?

– Ракс! Да ведь именно Вольф втянул меня в эту мёрзлую историю! Вольф просто дурак, мама.

– Чепуха, Дроув; у него такие приятные манеры. И, пожалуйста, не надо так ругаться. Надеюсь, ты не будешь ругаться при Вольфе. Сейчас мне надо идти. Желаю хорошо провести время, дорогой. – Широко и нежно улыбнувшись мне, она собрала свои вещи и отправилась по магазинам.

* * *

Вольф явился около полудня, одетый довольно небрежно, но тем не менее щеголевато. То, чего мне никогда не удалось бы добиться, даже если бы я и захотел.

– Привет, Алика-Дроув, – весело сказал он.

– Послушай, что ты тогда сказал своим родителям? Вольф поморщился.

– Это всё в прошлом, Дроув. Сегодня начинается новая эра в твоих развлечениях и образовании. Уже запланировано, что мы отправляемся на рыбную ловлю вместе с нашим общим другом Сильверджеком, чтобы увидеть, как народ зарабатывает себе на жизнь.

Его манера строить из себя взрослого, похоже, стала ещё назойливее с тех пор, как я видел его в последний раз, но идея морской прогулки выглядела привлекательно. Впрочем, привлекательно для меня было сейчас всё, что позволило бы мне покинуть коттедж.

– Ты берёшь с собой рыболовные снасти? – спросил я. – Мне нужно найти свои.

– Все есть, – сказал он. – Я тебе говорю, Дроув, все уже организовано. У моих родителей есть кое-какие связи с этим Сильверджеком, и к тому же они, похоже, хотят, чтобы мы чаще бывали вместе – не знаю, почему. Может быть, они считают нас подходящей компанией друг для друга. – – На его лице появилась кривая саркастическая усмешка, которая мне не понравилась.

Мы направились вниз по холму в сторону гавани. Когда мы дошли до места, где крутая дорога нависает над внешней гаванью, Вольф остановился и прислонился к стене, глядя на стоявшие на якоре лодки.

– Должен тебе сказать, что пока тебя не было, Дроув, происходили некоторые довольно странные события.

– Какие же? – спросил я.

– Я кое-что выяснил насчёт этого штормового водостока.

– Ты имеешь в виду сточную трубу?

– Я имею в виду штормовой водосток. Так вот, он разветвляется отсюда во все стороны и проходит под большей частью города. Моя теория такова.

Ночью, когда темно, лодки проходят вокруг дальнего мыса и затем прямо через залив к берегу под вашим коттеджем. – Он показал в ту сторону. – Потом они под прикрытием скал подходят к этому берегу и там разгружаются.

Затем товар доставляется по туннелям.

– Ты что, имеешь в виду эту чепуху насчёт контрабанды? – беспокойно спросил я.

– Я думаю, вряд ли они доставляют по туннелям молоко.

– Почему ты так мёрзло уверен, что они вообще что-либо доставляют? Он хитро посмотрел на меня.

– Потому что я их видел, – ответил он.

– Видел? – Я с ужасом подумал, что этот Пинкертон может погубить Кареглазку.

– Я расследую это дело с тех пор, как у меня возникли подозрения в подвале «Груммета». Обычно каждую третью ночь там разгружается лодка. Я легко могу её узнать: у неё жёлтая рубка. Именно в этом мне и нужна твоя помощь. Ночью, когда будет следующая доставка, мы спрячемся возле этого каменного пруда и будем наблюдать за происходящим с близкого расстояния.

Мы воспользуемся твоей лодкой, чтобы добраться до пляжа.

– Не стоит.

Он отвернулся, и мы продолжали спускаться по холму.

– Подумай, Дроув, – небрежно сказал он. – Во всяком случае, это интересная забава, если не нечто большее. Лучше, чем рассказать все отцу, чтобы он начал официальное расследование, тебе не кажется? Я имею в виду, что могу и ошибаться. Ну ладно, давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошо? Ты встречался в последнее время с этой девочкой из «Груммета» – как там её зовут?

– Послушай, ты же мёрзло прекрасно знаешь, как её зовут, и ты мёрзло прекрасно знаешь, что я много дней вообще никого не видел.

– Что-то мы нервные стали, – холодно сказал он, когда мы миновали рыбный рынок и вошли во двор мастерской Сильверджека. Вольф повелительным тоном спросил, где хозяин; почти немедленно появился Сильверджек и повёл нас к воде. Маленький катер, уже под парами, над которым клубился белый дымок, мирно покачивался у берега рядом с пирсом. Я огляделся вокруг в поисках своей собственной лодки и увидел её – похоже, в хорошем состоянии – под навесом.

– Паровой катер, – заметил я. Я отношусь к паровым катерам немногим лучше, чем к плавающим мотокарам.

Сильверджек почувствовал моё настроение.

– Отличное судно, – быстро сказал он со странной почтительностью. – На нём с нами ничего не случится. Прошу всех на борт.

– Подождите, – сказал Вольф. – Ещё не все пришли. – Он выжидающе оглянулся назад, в сторону города.

– Ты ничего не говорил о других, – недовольно сказал я. – Я думал, мы отправимся на рыбную ловлю втроём. Здесь все равно больше нет места.

– Вон они, – сказал Вольф.

К нам шла нарядно одетая девушка, осторожно ступая по мусору, которым был усыпан пирс; она держала за руку мальчика поменьше, столь же хорошо одетого. Сначала я не узнал их, но когда они подошли ближе, оказалось, что это Паллахакси-Лента и её младший брат Сквинт.

– Вольф! – поспешно прошептал я. – Что, Ракс побери, они здесь делают? Я не могу вынести одного их вида. Ты что, с ума сошёл?

– Привет, дорогая, – вкрадчиво сказал Вольф, не обращая на меня внимания, взял Ленту за руку и помог ей подняться на борт. Сквинт последовал за нею, сердито глядя на нас, и Сильверджек оттолкнулся от берега. Двигатель запыхтел, и мы заскользили среди стоявших на якоре лодок; их было значительно меньше, чем в последний раз, когда я видел гавань. Часть лодок с более глубокой осадкой были вытащены на берег в ожидании грума.

В начале нашего путешествия Сильверджек был в отличном расположении духа, сидя на руле, куря старинную трубку и рассказывая нам морские истории. Тем временем его слушатели разбились на две группы. Вольф и Лента сидели по одну сторону кокпита и почти не обращали внимания на рассказчика, разматывая леску и что-то еле слышно шепча друг другу, в то время как Сквинт и я сидели напротив. Сквинт слушал Сильверджека, разинув рот, а я предавался грустным мыслям о предательстве Вольфа. Не то чтобы я прежде был о нём высокого мнения, но никогда не ожидал от него подобного.

– А теперь взгляни на небо, парень, – Сильверджек обращался к Сквинту, как единственному внимательному слушателю. – Видя, как светит здесь солнце Фу, ты никогда не поверишь, что сейчас творится на юге. Я там был и могу тебе рассказать. Тяжёлые тучи, туман и настолько плотное море, что по нему почти можно ходить. Испарение, понимаешь ли. А если ты попадёшь на мелководье, ледяной дьявол схватит твой корабль и не отпустит его, пока не пройдёт полгода и не пойдут дожди. Много лет назад, когда я был молодым, я часто заставлял грум работать на себя. Мы ждали в Южном океане, пока солнце не становилось настолько ярким, что обугливалась верхушка мачты, и море вокруг исчезало, превращаясь в пар, и было единственное место во всём океане, где что-то можно было увидеть сквозь облака – это уже на самом Полюсе. Так что мы ждали там, почти умирая от жары и влажности, пока облака над нами скручивались в громадную спираль, по мере того как солнце уходило на север. А когда уже совсем ничего не было видно, вода начинала тащить нас, и мы следовали за ней, словно запряжённая повозка, а течение увлекало нас на север. Так мы следовали за грумом…

Сквинт с широко открытыми глазами жевал орехи.

– Как насчёт контрабанды? – внезапно вмешался Вольф. – Тебе много приходилось иметь дела с контрабандой в своё время, Сильверджек?

Лодка слегка качнулась, и я подумал, заметил ли это Вольф. Он наверняка ничего не мог знать о делишках Сильверджека в «Золотом Груммете».

– Контрабанда? – я почувствовал тревогу в маленьких глазках под густыми бровями. – Контрабанда? Да, я слышал разговоры о контрабанде.

Мы обогнули Палец, и неприступные чёрные скалы уступили место более ровному ландшафту речного устья, где располагался новый консервный завод.

Волны здесь были выше, и катер заметно бросало из стороны в сторону, пока он, пыхтя, двигался вперёд. Мы забросили две лески, но не поймали ни одной рыбы.

Потом Сильверджек поднялся и извинился, попросив меня взять руль; ему нужно было отдохнуть. Он спустился по лесенке в небольшую каюту и закрыл за собой люк, оставив нас одних, смущённо глядевших друг на друга. Похоже, мы чем-то расстроили капитана.

Потом мы наткнулись на косяк рыбы и какое-то время были заняты тем, что вытаскивали леску, отцепляли очередную рыбу в брызгах крови и чешуи, снова забрасывали леску, и всё повторялось сначала. Я пытался сосредоточиться на руле, слегка раздосадованный тем, что все удовольствие приходилось на долю попутчиков. Прямо на нашем пути появилась маленькая паровая шлюпка; я не видел никаких признаков её экипажа и сначала решил, что она дрейфует без какой-либо цели, но когда мы подошли ближе, то увидел над бортом удочку.

Мы уже были совсем близко от устья реки и нового консервного завода.

Мне снова показалось, что шлюпка дрейфует в этом направлении, и я предположил, что её пассажир уснул. Я дал несколько коротких гудков.

Лента прекратила сражаться с пойманной рыбой.

– Неужели нельзя без этого ребячества?

Я показал на шлюпку, до которой теперь было не более двадцати метров.

Забыв о рыбалке, они поднялись, глядя на дрейфующую лодку. Я сбавил ход, и стало видно человека, который лежал на дне лодки, запрокинув голову на руки.

– У него, наверное, плохо с сердцем, – предположил Сквинт. – Он ловил рыбу, у него клюнула очень большая, и он так обрадовался, что упал замертво.

– Заткнись, Сквинт, – скомандовала Лента. – Сделай хоть что-нибудь полезное. Иди и позови Сильверджека.

– Подойди к её борту, – сказал Вольф, как раз тогда, когда я именно этим и занимался.

Из каюты выбрался Сквинт, красный и слегка испуганный.

– Я не могу разбудить Сильверджека, – сказал он. – От него странно пахнет.

Почти невероятным образом вся ответственность вдруг свалилась на нас.

Лишь мгновение назад мы весело ловили рыбу; теперь же, без всякого предупреждения, у нас на руках оказались два бесчувственных тела. Помню, у меня возникла дикая мысль, не запах ли разложения почувствовал Сквинт в каюте. Давление в котле упало, и я не был уверен в том, что следует делать. Вторая лодка билась о наш борт, и Вольф с Лентой смотрели на меня, ожидая распоряжений и удачно воспользовавшись моментом, чтобы отказаться от руководящей роли. Вода была неспокойной, и скалы казались очень близкими. Свежий ветер раскачивал нашу лодку.

– Мне плохо, – сказал Сквинт.

– Лента, – решительно сказал я, – иди и попытайся разбудить Сильверджека. Сквинт, ступай на подветренную сторону. Вольф, возьми багор и ткни этого человека. – Когда они бросились исполнять порученное, я понял все преимущества руководящего положения.

Сквинта стошнило за борт. Лента коротко взглянула на него, затем враждебно посмотрела на меня.

– Буди Сильверджека сам. Эта каюта не место для женщины.

Тем временем Вольф схватил багор и, чуть не потеряв равновесие, когда лодку качнуло волной, воткнул острый конец под рёбра лежавшему.

Все сомнения относительно его здоровья разрешились, когда он дико заорал, вскочил на ноги, хватаясь за бок, и разразился бранной тирадой.

Впрочем, она оборвалась столь же внезапно, как и началась. Неожиданно наступила тишина, и все застыли с широко открытыми глазами, в то время как лодки продолжали биться бортами друг о друга.

Он быстро проверил показания приборов, сел за руль и резко двинул рычаг вперёд. Двигатель затарахтел, и вода вокруг кормы вспенилась. Плавно набирая ход, паровая шлюпка описала широкую кривую и устремилась в сторону устья.

Мы посмотрели друг на друга, и я понял, что мои попутчики перепугались.

Какое-то время все молчали, затем Вольф озвучил наши мысли, задумчиво сказав:

– Странно, но он, похоже, изъяснялся на астонском диалекте. Сквинт был более прямолинеен.

– Это шпион, – решительно заявил он. – Грязный астонский шпион.

Глава 7

– За ним! – завопил Сквинт, пока я нерешительно трогал рычаг.

– Чего ты ждёшь? – спросил Вольф.

Шлюпка быстро удалялась; она была явно быстроходнее, чем рыболовный катер Сильверджека. Так и подмывало немедленно кинуться в погоню, но мне показалось, что подобное поведение недальновидно. Не стоит кого-либо преследовать, если не собираешься его поймать, а меня вовсе не прельщала перспектива ловить астонского шпиона, доведённого до отчаяния и, возможно, вооружённого.

– Пусть уходит, – сказал я. – Мы потом сообщим о нём.

– Пусть уходит? – недоверчиво переспросил Вольф. – Что ты за патриот, Алика-Дроув? Самое меньшее, что мы можем сделать – провести расследование. Поймать этого типа и допросить, и если он будет честно отвечать, то мы не сделаем ему ничего плохого.

– Что-то я не заметил, чтобы минуту назад ты рвался его допрашивать.

– Это была довольно глупая ситуация, Алика-Дроув. Нельзя же допрашивать человека, которому только что воткнули багор под рёбра. Кроме того, мы все были захвачены врасплох. Ты же не мог ожидать, что встретишься в этих водах лицом к лицу с астонским шпионом.

– Скорее, скорее! – вопил Сквинт, прыгая вокруг и опасно раскачивая лодку. – Этот мерзляк уходит!

Я выпрямился, окидывая взглядом океан. Единственное находившееся в пределах видимости судно принадлежало уходящему шпиону. В середине лета в море всегда почти никого нет; лодки с глубокой осадкой уже вытащены на берег, а для плоскодонок вода ещё не вполне подходящая. Вольф обратился к Ленте и Сквинту:

– Кто за то, чтобы преследовать шпиона?

– Я! Я! – заорал Сквинт. Лента молча кивнула.

– Большинство на моей стороне, – удовлетворённо заметил Вольф. – Подвинься, Алика-Дроув. Я освобождаю тебя от командных функций.

– Это бунт!

Он схватил меня за руку, отрывая мою ладонь от рычага – символа моего авторитета. Я не стал сопротивляться, прекрасно сознавая, что все они против меня. Пожав плечами, я ушёл с кокпита, обогнул каюту и в мрачном настроении направился на нос.

Вскоре наша цель скрылась из виду среди рыболовных лодок, стоявших на якоре в устье. Мне стало интересно, каким образом будет получать сырье консервный завод, когда начнётся грум; с падением уровня воды устье будет судоходным лишь для самых маленьких плоскодонок. На оконечностях мысов стояли квадратные здания; в то время я думал, что это просто посты охраны, на случай неожиданного нападения на консервный завод.

Внезапно над каждым постом быстро поднялся столб густого дыма, и мгновение спустя над водой разнёсся гул мощных двигателей, слышный даже на фоне нашей тарахтелки. Мы были почти между мысами; там стояли люди, глядя на нас и жестикулируя. Они хотели, чтобы мы остановились. Я вскочил на ноги и направился на корму; у меня не было никакого доверия к новому капитану лодки. Спустившись в кокпит, я обнаружил там состояние полной анархии. Сквинт, решительно наморщив своё маленькое личико, цеплялся за рычаг, который был сдвинут вперёд до упора, а Вольф пытался оторвать его руку и в то же время удерживать руль. Лента что-то кричала брату, но это лишь усиливало желание мальчишки любой ценой рваться вперёд.

– Я тебе говорю: они хотят, чтобы мы остановились, Сквинт! Отпусти рычаг, чтоб тебя заморозило! Ты же посадишь нас на камни!

Меня это никак не касалось. Если им хотелось разбить лодку, это было их личное дело, а не моё. Я уже собирался сесть, когда увидел, что глаза Сквинта расширились от внезапного ужаса. Открыв рот, он отчаянно рванул рычаг назад. Когда двигатель затих, я посмотрел вперёд.

Что-то поднималось прямо из воды перед нами, нечто чёрное и огромное, в потоках воды и клочьях водорослей. В первый момент я подумал лишь о жутких рассказах Сильверджека о неизвестных морях и обитавших там странных чудовищах. Перед нами возвышалась Рагина, королева ледяных дьяволов и легендарная любовница Ракса. Мне даже не пришла в голову мысль, почему столь могущественное чудище вдруг заинтересовалось четырьмя ребятишками в лодке. Перед нами, преграждая путь, появилось раскачивающееся щупальце.

Лодка резко качнулась, когда Вольф отпустил руль. Мы чуть не потеряли равновесие, и тут чары рассеялись. Мы двигались параллельно толстому ржавому кабелю, с которого свисали в воду вертикальные цепи; он был протянут между двумя зданиями на мысах и, очевидно, служил для защиты устья и, соответственно, консервного завода от непрошеных гостей. Однако другую лодку они пропустили… Столбы дыма испускались паровыми лебёдками, которые при появлении нашей лодки подняли кабель со дна моря.

– Кто-то приближается, – беспокойно сказал Сквинт.

От причала на одном из мысов к нам двигался быстроходный катер. Когда Вольф развернул лодку и направил её в открытое море, я увидел людей, собравшихся на носу вокруг какой-то большой и сложной машины. Внезапно их окутало белое облако, и я услышал странное шипение. Вода в нескольких шагах от нашей лодки внезапно вспенилась.

– Это паровая пушка! – встревоженно пробормотал Вольф. – Ракс!

Придётся остановиться. – Он потянул рычаг назад, и мы мягко закачались на волнах, в то время как катер быстро приближался. Лицо Вольфа покраснело, и его страх быстро сменился возмущением. – Какое право они имеют в нас стрелять, вот что мне хотелось бы знать! Здесь Эрто! Они что, с ума сошли?

Я ещё поговорю об этом с отцом!

– Поговори, Вольф, – саркастически сказал я. – А пока поговори с ними, чтобы помочь нам выбраться из этого переплёта. Ты не хуже меня знаешь, что консервный завод – запретная зона. Эти, на катере, думают, что мы астонцы!

Он бросил на меня испепеляющий взгляд, который сменился заискивающей улыбкой, когда катер подошёл к нашему борту. Я заметил, что Сквинт, Лента и я автоматически переместились в переднюю часть кокпита, оставив на корме одного Вольфа, который держал обличавший его румпель.

– Это всего лишь компания подростков, – услышал я чей-то крик, затем лодка качнулась, и в неё спрыгнул человек. На нём была чёрно-синяя форма эртонского флота, и он стоял посреди кокпита, возвышаясь над нами.

– Ладно, – сказал он. – Чья это лодка?

– Она принадлежит Паллахакси-Сильверджеку, – поспешно сказал Вольф. – – Он лежит пьяный в каюте, и нам пришлось взять управление на себя. Мы шли к вам за помощью.

Последовала короткая возня у двери в каюту, когда морской офицер, не веривший в пустые слова, отодвинул нас в сторону и спустился вниз, чтобы проверить сказанное Вольфом. Сквинт укоризненно смотрел на Вольфа.

– Как насчёт шпиона? – громко прошептал он.

– Ты не сказал ему про шпиона!

– Заткнись! – прошипел в ответ Вольф. – Теперь мы уже не можем ничего изменить, да это и к лучшему. Они никогда не поверили бы в шпиона, но мы, по крайней мере, можем доказать, что Сильверджек пьян.

Офицер поднялся из каюты, брезгливо вытирая руки куском ткани.

– Вы знаете, что устье – запретная зона в военное время? У нас есть дела поважнее, чем играть роль няньки. Вы понимаете, что вас могли убить, если бы вы попали под удар наших пушек? А если бы вы налетели на заграждение?

– Да, но мы думали, что ничего страшного не будет, – пробормотал было Вольф, но тут же нашёлся:

– Наверное, стоит сказать вам, что отец моего друга занимает очень важный пост на консервном заводе. Его зовут АликаБерт.

Чтоб тебя заморозило, Вольф, чтоб тебя заморозило, подумал я. Ты что, не можешь понять, что я не нуждаюсь в отце? Но отрицать очевидное было бы глупо, и я ответил:

– Именно так. Мой отец – Алика-Берт. Меня зовут Алика-Дроув. И я вполне могу справиться с этой лодкой и сам!

Офицер пожал плечами, и на лице его появилось странное выражение.

– Уверен, что можешь, – пробормотал он. – Счастливого пути. – Он перепрыгнул на борт катера, который отошёл в сторону и умчался прочь.

Я направился в сторону кормы, и Вольф отступил в сторону, освобождая руль.

– Это было впечатляющее зрелище, Алика-Дроув, – сказал он.

* * *

После того как я безупречно провёл лодку через гавань Паллахакси и привязал её у набережной, мы договорились встретиться на следующее утро.

Уже наступил вечер, когда я вошёл во двор, где хранились лодки. Я хотел убедиться, что с моей плоскодонкой всё в порядке; мне не удавалось взглянуть на неё в течение нескольких дней.

Пока я рассматривал корпус, обеспокоенный несколькими царапинами на лаковом покрытии подошёл Сильверджек, пошатываясь и потирая громадными волосатыми кулаками покрасневшие глаза.

– Надо было меня разбудить, парень, – сказал он. – Когда мы вернулись?

– Недавно.

– Я спал.

– Вы были пьяны.

– Ну-ну, парень, – он с тревогой посмотрел на меня. – Не стоит об этом распространяться, верно?

– Да чего вспоминать, – я повернулся, собираясь уйти, но он схватил меня за руку.

– Отцу не скажешь, а, парень?

– А почему бы, собственно, и нет? Я ещё расскажу и про то, как вы контрабандой доставляли спирт в «Золотой Груммет».

– Идём-ка со мной, Дроув, – спокойно сказал он, отпустив мою руку и давая мне возможность самостоятельно принять решение. Я пошёл за ним. – Садись, – сказал он, усаживаясь за свой стол и закуривая отвратительную сигару. – Нам надо кое о чём поговорить. – Твой отец – парл, и, я полагаю, ты думаешь так же, как и он. Теперь послушай меня. Здесь, в Паллахакси, мы бы и не знали, что идёт война, если бы не Правительство с его нормированным распределением, мёрзлыми ограничениями и мелкими грязными секретами. Мы продолжаем торговать с Астой, хотя приходится делать это исподтишка; мы продолжаем производить столько же рыбы и зерна, как и всегда, но Парламент заявляет, что мы не можем ими пользоваться, и забирает их у нас. Они говорят, что в городах на материке голод. Как же они управлялись до войны, хотелось бы мне знать? Мне кажется, что это война Парламента, не наша. Почему они не могут оставить нас в покое и воевать с астонцами сами – не знаю!

Голос его сорвался на крик, и я уставился на него.

– Хорошо, что не все думают так, как вы, – сказал я, воспользовавшись любимой фразой отца. Он крепко стиснул моё плечо.

– Все так думают, Дроув, – прошептал он. – Все. Ты скоро поймёшь, что у Парламента нет друзей здесь, в Паллахакси.

* * *

Я медленно возвращался в коттедж, погруженный в серьёзные размышления.

У меня было какое-то приподнятое настроение, и требовалось некоторое время, чтобы успокоиться; но когда я остановился на ступенях, которые вели на вершину утёса, и взглянул через гавань на стоявшие на якоре лодки, дома на противоположном склоне, среди которых был старый консервный завод, на людей, которые работали, развлекались и просто сидели на набережной, я понял, в чём дело.

Я любил город Паллахакси и всё, что было с ним связано, – лодки, жизнь, саму атмосферу. И если Паллахакси был против Парламента, дисциплины и ограничений, которые тот собой представлял, значит, и я тоже. Думаю, по мере того, как я всё больше осознавал себя как личность, я нуждался в комто или чем-то, с кем мог бы сверить свои чувства, и таковым оказался для меня Паллахакси. Поднимаясь дальше, я прошёл мимо старой женщины. Она выглядела измождённой и усталой, но непобеждённой; внезапно мне показалось, что она символизирует город под ярмом Правительства, и мне захотелось сжать её руку и сказать: я с тобой, мать.

Родители хотели знать все подробности нашего путешествия, но я представил им сокращённый отчёт, опустив проступок Сильверджека. Потом я задал вопрос:

– Папа, мы встретили человека, который ловил рыбу, и у него был астонский акцент. Он вошёл в устье, и мы направились следом, чтобы выяснить, кто он, но нас туда не пустили. Что может делать астонец возле нового завода?

Отец улыбнулся с разочаровывающей непринуждённостью; похоже, у него было хорошее настроение.

– Он может там работать, Дроув. У нас есть несколько беженцев – это люди, которые родились в Эрто, но жили в Асте, когда была объявлена война, и которым удалось выбраться оттуда до того, как они были интернированы.

Некоторые из них жили в Асте с детства, но им всё равно пришлось бежать, иначе бы их арестовали.

– Они потеряли всё, что у них было, – добавила мать. – Вот какие злодеи эти астонцы.

Глава 8

На следующее утро после завтрака я отправился на набережную. За последние несколько дней яркий солнечный свет сменился лёгкой туманной дымкой, которая предшествует наступлению грума, но, тем не менее, день был прекрасный, и я втайне надеялся, что он пройдёт без каких-либо чрезвычайных событий. Морских птиц было меньше, чем обычно; большая их часть уже улетела на север, чувствуя приближение грума. На рыбном рынке было не слишком оживлённо, но я ненадолго остановился, чтобы понаблюдать за аукционистом, Продающим разнообразный улов. Скоро, когда начнётся грум, день уже будет недостаточно длинным для того, чтобы распродать весь улов, и аукцион будет затягиваться до поздней ночи.

Постоянно приходилось иметь в виду, что Парламент, с его ненасытной жаждой контролировать все и вся, не упустит своего, установит определённые квоты, и в итоге половина улова сгниёт на каком-нибудь заброшенном складе.

Рядом с рынком стоял монумент в честь какого-то давно забытого события.

Я никогда не понимал страсти Парламента к возведению монументов в честь самых незначительных событий или персон, но обелиск в Паллахакси служил отличным местом встречи. Облокотившись на ограждение, спиной ко мне, стояли Вольф, Лента, Сквинт и Кареглазка. Внезапно у меня перехватило дыхание.

– Привет, – сказал я, подходя к ним сзади. Вольф и Лента, естественно, не обратили на меня внимания, поглощённые какой-то сугубо личной беседой, но Сквинт обернулся и следом за ним Кареглазка.

Кареглазка слегка улыбнулась, а Сквинт сказал:

– Привет. Все готовы?

– Готовы к чему?

– Мы же собираемся поймать этого вонючего шпиона, верно? Выследить и поймать.

– Это не шпион, – сказал я и рассказал ему о том, что говорил мой отец, но он не желал со мной соглашаться.

– Ладно, – сказал он, – мы всё равно собирались прогуляться вокруг Пальца, так что можно будет заодно и пошарить вокруг.

Вольф небрежно обернулся, впервые заметив моё присутствие.

– Как хочешь, – сказал он. – Мы идём. Пошли, Лента. – Он взял её за руку, и они двинулись прочь.

– Пошли, Дроув, – сказал Сквинт, и, поскольку я не знал, что собирается делать Кареглазка, и, естественно, вовсе не хотел оставаться в стороне, то пошёл за ними.

Дорога к Пальцу идёт вдоль края гавани, прежде чем начать плавно подниматься, углубляясь в густой лес. Мы поднялись в тень деревьев, где дорога превращалась в тропинку. Несколько лоринов наблюдали за нами из ветвей и в своей обычной манере предупреждали нас криком каждый раз, когда мы приближались слишком близко к опасному дереву анемону, пожирающему людей, распространённому в этих краях. Некоторые говорят, что сначала это была водяная тварь, но в результате бесчисленных отливов и грумов она приспособилась к жизни на суше и теперь населяет большую часть прибрежной зоны. Оно намного больше, чем её материковая разновидность и, видимо, оно состоит в отдалённом родстве с ледяным дьяволом.

Вольф остановился, глядя вниз на гавань, все ещё видимую сквозь деревья.

– Смотрите! Там, внизу, та лодка с жёлтой рубкой! – Он показал в ту сторону. – Это та самая лодка, о которой я вам говорил. Та самая, которую они используют для контрабанды!

Мы сошли с тропинки и направились между деревьями к краю утёса, который обрушивался неподалёку водопадом громадных валунов к голубой воде далеко внизу. Мы увидели, как из рубки появилась фигура, прошла на нос и начала вытаскивать якорную цепь.

– Это Сильверджек, – с благоговейным трепетом прошептал Сквинт. – Сильверджек – контрабандист!

Вольф обернулся с видом человека, который уже достаточно увидел.

– Помнишь, что я говорил, Дроув? Он взял Ленту за руку, и они направились обратно к тропинке.

Мы с Кареглазкой молча шли сзади, а Сквинт носился вокруг нас четверых, не в силах скрыть своей радости.

– Сильверджек – контрабандист, – распевал он снова и снова, пока Лента грубо не велела ему заткнуться.

Я смотрел на Ленту и Вольфа, которые шли впереди, рука об руку, склонив головы друг к другу и тихо переговариваясь. Лента была одета в короткое платье, которое демонстрировало её, без всякого сомнения, хорошенькие ноги, и я обнаружил, что смотрю на обратную сторону её коленок.

– Лента очень красивая, правда? – спросила Кареглазка.

Я все испортил. У меня была прекрасная возможность превознести до небес внешность Кареглазки за счёт Ленты, но у меня не хватило духу.

– Нормальная девчонка, – пробормотал я.

– Тебе нравятся высокие девочки? Я бы хотела быть такой высокой, как Лента.

Я повернулся, чтобы взглянуть на неё. Она улыбалась мне своими чудесными глазами, и на щеках её появились знакомые ямочки. Я поколебался.

Думаю, я уже собирался сказать, что мне нравятся девочки, которые выглядят, как Кареглазка, но Вольф в ту минуту умолк и мог нас услышать.

– Они строят там внизу пристань, – сказал он. – Смотрите.

Мы обогнули оконечность мыса. Тропинка извивалась вдоль самого края скалы. Далеко внизу работали люди – рыли землю, погоняли локсов, тащивших гружённые булыжниками телеги, долбили кирками поверхность скалы.

– Там глубоко, – заметила Лента. – Вероятно, потребовалось громадное количество камней, чтобы построить эту дорогу. Зачем всё это нужно?

Вольф молчал. Он не знал.

– Когда наступит грум, они не смогут проводить большие рыболовные суда в устье, к новому заводу, – объяснил я. – Когда построят пристань, то смогут где-то разгружаться; затем можно будет доставлять рыбу на завод с помощью запряжённых локсами телег. Можно будет даже построить рельсовый путь. Там, в море, – показал я, – канал Паллахакси, который выходит прямо в океан. Там никогда не бывает мелко, даже во время грума, так что суда всегда могут подходить с той стороны, прямо к этой пристани.

– Я все знаю про канал, – сказал Вольф.

– Смотрите, – воскликнула Кареглазка.

Светлая голубизна моря была нарушена в нескольких местах коричневыми, в белой пене, пятнами выступающих камней, которых не было ещё вчера. Уровень моря быстро понижался – вскоре грум будет здесь.

* * *

Мы начали спускаться по откосу с Пальца, и деревья вокруг стали реже; под нами простирался сельский пейзаж. Вольф и Лента с серьёзным видом начали обсуждать цели экспедиции, словно это имело какое-то значение.

– Мы собираемся произвести разведку местности вокруг консервного завода, или вы намерены целый день ходить вокруг да около? – сурово спросил нас Вольф.

– Разведку! – с энтузиазмом заорал Сквинт, брызгая во все стороны частичками ореха.

– Я с вами, – сказала Кареглазка.

– Ладно. – Вольф встал на пень, окидывая взглядом местность. – Завод в той стороне; я вижу трубы. Между нами и заводом – река. А прежде чем мы доберёмся до реки, нам, похоже, придётся преодолеть нечто вроде болота.

Мы покинули дорогу, направившись прямо через луг к реке. Деревьев здесь было немного; растительность была представлена в основном низким кустарником безвредной разновидности и высоким тростником. Вскоре земля под ногами стала мокрой, и нам пришлось перепрыгивать с кочки на кочку, размахивая руками, чтобы удержать равновесие, а в траве блестела вода.

– Постойте, – сказал Вольф, когда мы выбрались на более сухой участок. – Мы сбиваемся с курса. Нам нужно туда. – Он показал налево.

– Мы промочим ноги, – возразил я. – А здесь земля сухая. Вольф посмотрел на меня, изображая удивление.

– Ты что, боишься промочить ноги, Алика-Дроув?

– Да, я боюсь промочить ноги, – твёрдо сказал я. – Тебя это волнует?

– Что ж, в таком случае ты можешь пойти здесь, а мы пойдём там.

– Я с тобой, Дроув, – улыбнулась Кареглазка. Сквинт беспокойно переводил взгляд с одной пары на другую.

– А мне что делать?

– У тебя есть выбор, Сквинт, – ответил Вольф.

– Что ж, спасибо. – Он угрюмо нахмурился, чувствуя, что Вольф не хочет видеть его рядом с собой, но всё же склонялся к тому, чтобы остаться с сестрой. – Чтоб вас всех заморозило, – внезапно сказал он, направляясь в другую сторону. – Я пойду один.

Мы с Кареглазкой двинулись вперёд по сухой земле, и голоса остальных постепенно утихли вдали; вскоре тростники скрыли их из виду. На нашем пути лежал небольшой ручеёк, и я перепрыгнул его, потом протянул руку Кареглазке. Она опёрлась о неё и тоже прыгнула. Рука об руку мы шли среди густой травы и кустов, направляясь примерно на восток. Я думал, что делать дальше. Разговор как-то сам собой прекратился, как бывало, когда мы с ней оставались одни.

– Я… Я рада, что мы здесь, – вымолвила она.

– Хорошо, правда? Я имею в виду, что мы вместе.

– Мне тоже нравится, – сумел сказать я.

– Я боялась, что остальные всё время будут вертеться рядом, а ты?

– К счастью, они не боятся промочить ноги, – ляпнул я.

– Дроув… – сказала она, внезапно сглотнув, и я наконец понял, что она волнуется так же, как и я. – Я… люблю тебя, Дроув. В самом деле люблю тебя!

Я уставился на неё, думая, как она сумела сказать это, и надеясь, что она знает: я испытываю то же самое чувство. Я несколько раз открыл и закрыл рот, потом сжал её руку, и мы пошли дальше.

Мы подошли к большому неглубокому озеру, которое извивалось среди тростников и кустарников, и немного постояли, глядя на воду и ничего не говоря. Однако на этот раз молчание было непринуждённым, поскольку нам обоим нужно было много о чём подумать.

Потом внезапно всё переменилось.

Думаю, Кареглазка увидела это первой. Она сильнее сжала мою руку и слегка приоткрыла рот – и в этот самый момент я увидел, что поверхность озера дрожит.

Оно появилось из-за поворота, где рукав озера исчезал из виду; оно появилось, словно ледяной луч вдоль поверхности, простирая сверкающий кристаллический отросток, потом другой, стремительно заполняя все пространство блестящими алмазными гранями, вытягиваясь вперёд, в то время как озеро стонало и скрипело и внезапно стало тихим, неподвижным, кристально-твёрдым.

Послышался далёкий пронзительный вопль, полный ужаса, затем испуганный мальчишеский крик.

– Там, в озере, ледяной дьявол! – крикнула Кареглазка. – Он кого-то схватил!

Глава 9

Вся поверхность озера теперь блестела, словно отполированное серебро на полуденном солнце; трещины, возникшие в момент кристаллизации, исчезли, и все озеро теперь представляло собой единую однородную массу. За исключением того, что где-то под этой сверкающей поверхностью таился ледяной дьявол… Сделав шаг, я услышал треск. Земля, которая мгновение назад была мокрой и податливой, теперь стала твёрдой, блестя сквозь траву все тем же холодным зеркалом. Снова послышался крик Вольфа.

– Идём, – крикнул я, таща за собой Кареглазку. Мы осторожно шагали по жёсткой упругой траве, опасаясь наступить на стеклянистую поверхность, на случай если ледяной дьявол почувствовал наше присутствие. Я обнаружил, что оказался в тупике, балансируя на кочке, зная, что до следующей слишком далеко. Я огляделся вокруг и увидел Кареглазку, тоже стоявшую на ненадёжной опоре.

– Что будем делать? – спросил я. – Ты можешь вернуться назад?

– Могу… – она повернулась и посмотрела в ту сторону, откуда мы пришли. Послышался далёкий крик Ленты. – Но не думаю, что это поможет, Дроув. Ледяной дьявол заморозил всю воду вокруг. Нам никогда не выбраться отсюда, если только мы не пойдём по поверхности.

– Это безопасно?

– Говорят, что да. Говорят, пока ты идёшь и пока ледяной дьявол занят чем-то другим… Если бы он захотел поймать нас, ему пришлось бы отпустить того, кого он уже поймал.

– Ладно. Я пойду первым.

Я ступил на хрустальную поверхность озера. Под ногами она была твёрдой, как камень; я наклонился и осторожно дотронулся до неё: холодная. Я кивнул Кареглазке, и она сошла со своей кочки, крепко держась за мою руку.

– Где они? – спросила Кареглазка. – По-моему, Вольф звал оттуда.

Вольф снова закричал, и внезапно я увидел его и Ленту за кустами, шагах в тридцати от нас.

Лицо Ленты было белым от боли, а Вольф склонился над её лодыжкой. Когда мы подошли, он взглянул на нас.

– Ледяной дьявол схватил её за ногу, – безжизненно сказал он.

Я присел рядом с ними. Правая нога Ленты прочно застряла в озере. Ногу прихватило чуть выше лодыжки, и сквозь прозрачный кристалл я мог различить туманные очертания её ступни в красной туфле. Давление, похоже, было значительным, и меня удивило, что девушка не кричит.

– Что будем делать? – спросил Вольф.

Все смотрели на меня, и я не мог понять, почему.

– Кареглазка, – попросил я, – не могла бы ты немного посидеть с Лентой? Мне нужно поговорить с Вольфом. – Я подумал, что таким образом мы могли бы спокойно обсудить безнадёжную ситуацию, не тревожа больше попавшую в ловушку подругу.

Мы с Вольфом отошли в заросли.

– Я однажды видел, как подобное произошло с птицей, – рассказал я и описал гибель снежника. – Пока Лента шевелится, ледяной дьявол знает, что она жива, и не нападает. Не думаю, что его щупальца очень сильные – даже у такого большого ледяного дьявола, как этот. Это всего лишь тонкие отростки, чтобы обхватить тело и утащить его вниз.

– Так что же нам делать?

Я задумался. Был один возможный выход, но я не был уверен, что Лента сможет это выдержать.

Мы вернулись к девочкам. Кареглазка с надеждой посмотрела на нас, но, увидев наши лица, отвела взгляд. Вольф присел рядом с Лентой, взяв её за руку.

– Лента, – сказал я, вернувшись, – я хочу, чтобы ты попыталась кое-что сделать. Я хочу, чтобы ты не шевелилась, вообще, так долго, как только сможешь. Тогда ледяной дьявол подумает, что ты умерла.

Она кивнула. Её щёки блестели от слёз.

– Потом, как только он расслабится и озеро снова превратится в воду, прыгай назад, – сказал я. – Там есть кочка, и ты успеешь выскочить ещё до того, как ледяной дьявол опомнится и снова кристаллизует озеро. Мы будем стоять там и подхватим тебя. Готова?

Мы отступили на безопасное расстояние, оставив её сидеть там. Она посмотрела на нас и попыталась улыбнуться, заставляя себя не шевелиться.

Глядя на неё, я понял, что ей это не удастся. Холод от застывшего озера пронизывал её, и как бы она ни пыталась – а она действительно пыталась – Лента не могла сдержать невольную дрожь от страха и холода. Чем больше Лента убеждала себя, что ей не страшно, тем сильнее её тело настаивало на обратном, и в доказательство этого тряслось мелкой дрожью… Мы смотрели на неё, и нам было бесконечно её жаль, мы подбадривали её и шутили, но всё было бесполезно. Она оставалась в безжалостной кристаллической ловушке.

– Бесполезно, – наконец пробормотала она. Тогда у меня родилась идея.

Я сказал:

– Попытаюсь её вытащить. Но если вы хотите, чтобы всё получилось, вам с Кареглазкой придётся уйти и оставить нас на какое-то время одних, Вольф.

Вольф был озадачен, но вздохнул с облегчением. Он освободился от ответственности.

Конечно, он изобразил озабоченность:

– Надеюсь, ты понимаешь, о чём говоришь, Алика-Дроув, – сказал он. – Если у тебя ничего не получится и Лента умрёт, отвечать будешь ты.

С этой угрозой он взял Кареглазку под руку, и они ушли.

Лента молчала, когда я сел рядом с ней, потом оторвалась от созерцания своей невидимой ступни и сказала:

– Пожалуйста, сядь ближе и обними меня. Так лучше… Ой… – поморщилась она, хватаясь за лодыжку. – Мне больно, Дроув. Очень больно.

– Она напряглась в моих руках, потом, вздрогнув, расслабилась. – Здесь так холодно…

– Говори о чем-нибудь, Лента. Постарайся не думать слишком много о боли. Расскажи мне о себе. Возможно, у тебя будет время, чтобы рассказать мне всю историю своей жизни. – Я постарался улыбнуться, глядя на бледное лицо рядом со мной. – Хотя бы начни.

– Я тебе не очень нравлюсь, верно? Я знаю, что сама виновата, но ты мёрзло легко выходишь из себя, Дроув. Ты знаешь об этом?

– Знаю, но давай не будем говорить о ненависти. Лучше думай о себе как о животном, попавшем в ловушку. Животные не могут ненавидеть. Они не обвиняют людей в том, что у них болит нога. Они даже не обвиняют того человека, который поставил ловушку.

Она слегка всхлипнула, потом сказала:

– Извини, Дроув. Ты прав. Это не твоя вина. Это я застряла здесь.

Виновата я сама и этот дурак Вольф. Ракс! Если я только выберусь отсюда, я скажу этому мерзляку всё, что я думаю о нём и о его глупом длинном носе!

– Лента! – упрекнул я её. – Это ничем не поможет, не злись. – Но она была права: у Вольфа действительно был длинный нос. – Ты когда-нибудь замечала, как близко друг к другу посажены его глаза? – с интересом спросил я.

– Часто. – Она даже захихикала, но затем её глаза снова затуманились, когда невольное движение снова причинило боль.

– Лента, – быстро сказал я, – я думаю, ты очень красивая. Ты права, ты мне не слишком понравилась, когда я в первый раз тебя встретил, но теперь, когда знаю тебя лучше, я думаю, что ты очень симпатичная и… красивая, – неуклюже закончил я, думая о том, как у меня хватило смелости это сказать, но потом понял, что просто не слишком думал о том, какое произведу впечатление.

– Ты нормальный парень, если не обращать внимания на твои заскоки. – У неё были голубые глаза. Она долго думала, потом сказала:

– Если только я выберусь отсюда, ты знаешь, я… я постараюсь быть лучше. Может быть…

Может быть, если больше людей будут знать, какая я на самом деле, они станут лучше ко мне относиться. Я знаю, что произвожу плохое впечатление, так же, как и ты.

Я был уверен, что она говорит искренне, и мы поговорили ещё немного, прижавшись друг к другу и время от времени вздрагивая. Иногда она пыталась смеяться; значительно больше она плакала, но тихо, от боли, потому что не могла ничего с собой поделать. Я подумал, что она очень отважно ведёт себя. Она была слишком хороша для Вольфа.

Потом, наконец, пришли лорины.

* * *

Я не видел их приближения, но постепенно осознавал, что они наблюдают за нами с другой стороны озера. Их было, похоже, по крайней мере восемь, неподвижно стоявших в тени невысокого дерева, но в отношении лоринов этого никогда нельзя точно сказать; у них настолько мохнатые фигуры, что на расстоянии они сливаются друг с другом.

Меня беспокоила возможная неприязнь к ним Ленты.

– Лента, – спокойно сказал я, – там несколько лоринов, и я думаю, что они собираются помочь нам. Вот чего я ждал. Ты не будешь плакать или сопротивляться, если они придут и дотронутся до тебя, правда?

Она сглотнула, неуверенно глядя на туманные очертания.

– Сколько их там? Кажется, очень много. Они не опасны? Что они собираются делать?

– Спокойно. Они до тебя только дотронутся, вот и всё. Расслабься и жди, когда они придут.

Я крепче обнял её, чтобы унять её дрожь, и она зарылась головой в мою одежду. Лорины какое-то время наблюдали за нами, а потом все вместе начали двигаться в нашу сторону по хрустальной поверхности озера. Они подходили все ближе, и, думаю, Лента ощущала их близость, потому что почти перестала дрожать и обняла меня, а я был достаточно спокоен, чтобы наслаждаться этим.

– Дроув, они близко? – прошептала она. – Я уже не боюсь. Извини, что вела себя как ребёнок.

– Они здесь, – сказал я.

Я встал, и они подошли к Ленте.

Она смотрела на них, присевших вокруг неё, и в её глазах не было отвращения или ненависти. Когда они коснулись её своими лапами, она даже не вздрогнула. Она смотрела на меня с немым вопросом, пока они плотнее окружали её, убаюкивая странным пришёптыванием.

– Они знают, что делают, – сказал я. – Расслабься и ни о чём не беспокойся. Спи.

Вскоре её глаза закрылись, и тело обмякло на руках лоринов. Я отступил назад, на покрытый травой островок, и стоял там в полной безопасности, чувствуя одурманивающий туман мыслей лоринов, так что меня тоже начало клонить в сон. Лорины теперь были неподвижны, опустив головы на свои мохнатые груди, собравшись вокруг Ленты – немая картина на фоне сверкающего озера. Я сел…

Следующее, что я помню: озеро, ставшее жидким, плескалось у моих ног, а лорины бежали по воде ко мне, неся неподвижное тело Ленты, в то время как позади них отчаянно размахивало в воздухе гибкое щупальце. Они положили её рядом со мной, и самый крупный из них долго смотрел мне в глаза. Потом они ушли.

Я повернулся к Ленте. Она лежала неподвижно, лицо её было бледным, но спокойным. Быстро оглядевшись по сторонам, я положил руку на её мягкую грудь, но не почувствовал ни сердцебиения, ни дыхания. Я не чувствовал даже тепла…

Может быть, я держал там руку несколько дольше, чем следовало; во всяком случае, вскоре её грудь вздрогнула и тело быстро порозовело по мере того как восстановилось сердцебиение, и она снова начала дышать. Я быстро отдёрнул руку – как раз в тот момент, когда она открыла глаза.

– Ох… – Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой и быстро ощупала себя, словно что-то вспоминая, и я почувствовал, как жар приливает к моему лицу. – Что случилось, Дроув? Как я сюда попала?

– Лорины усыпили тебя и вытащили из озера, – коротко сказал я и встал. Период нашей близости закончился; мы приобрели нечто общее и в итоге лучше знали теперь друг друга.

– Пойдём найдём остальных, – предложил я.

Она вскочила, полностью придя в себя. Только голубой след вокруг лодыжки напоминал о драке. Лорины способны и не на такое.

– Как долго я спала?

– Ты проснулась почти сразу же, как только они положили тебя на землю.

– Угу… Спасибо, Дроув. – Она взяла меня за руку. – Будем дружить?

– Она была очень серьёзна.

– Угу, – застенчиво улыбнулся я.

Мы пошли через болото, стараясь держаться сухих мест.

Вскоре мы увидели Кареглазку и Вольфа, стоявших возле берега реки, и я отпустил руку Ленты, словно она была раскалена докрасна.

* * *

После объяснений и нескольких вопросительных взглядов Кареглазки, которая явно была возмущена нашей вынужденной близостью с Лентой, мы продолжили наш путь вдоль берега реки. Был конец дня, и солнце опускалось всё ниже, так что мы сократили наши планы, чтобы добраться в Паллахакси до темноты.

Вдруг Вольф остановился и сказал:

– Посмотрите туда. Что это за штуки, как вы думаете?

Штук было несколько, и их покрывал брезент. Они находились на равных расстояниях друг от друга вдоль берега реки; повернувшись, я увидел, что ряд тянется почти до самого мыса. Ничего не зная об этих предметах, я чувствовал в них что-то зловещее; было нечто неумолимое в том, как они уходили вдаль.

– Я узнаю у отца, – неуверенно пообещал я. И тут же представил бесстрастное выражение его лица, с каким он будет спрашивать о якобы неизвестных ему вещах. Ведь если бы нам полагалось об этом знать, то эти предметы не были бы столь хорошо спрятаны.

Мы обсуждали эту загадку всю дорогу в Паллахакси, покуда её не вытеснила новость о том, что Сквинт до сих пор не вернулся домой.

Глава 10

Дом Ленты находился в северной части города, за гаванью. Пока мы шагали через предместья, она пригласила нас зайти к ней выпить чаю; было жарко, все мы хотели пить, а её дом стоял ближе всего. Думаю, Вольфа несколько раздражало, что Кареглазка и я оказались в числе приглашённых. Дом был очень маленьким, и, несомненно, это нанесло удар по его гордости – оказывается, его избранница оказалась всего-навсего дочерью рыбака, хоть и с «положением в обществе». Отец Ленты встретил нас в крохотной гостиной.

– Как только вы могли его потерять? Он же ещё ребёнок. Вы несли за него ответственность!

Отца Ленты звали Паллахакси-Стронгарм, и его имя – Сильная Рука – очень хорошо ему подходило; его грозная фигура, казалось, в гневе заполняла всю комнату.

– Ты же знаешь, какой он непоседливый, – добавила мать, ПаллахаксиУна. – Ты же знаешь, что за ним всё время нужен глаз да глаз!

– Мама, он просто ушёл, – беспомощно сказала Лента.

– Это ты так говоришь. Я одного не могу понять, почему ты за ним не следила? Почему ты вернулась без него?

Лента плакала, а Вольф в замешательстве молча стоял рядом. Нужно было что-то делать.

– Ленту схватил ледяной дьявол! – в отчаянии выпалил я. – Нам потребовалась куча времени, чтобы её освободить, и мы в самом деле думали, что Сквинт ушёл вперёд!

– Её… что? – в лице громадного мужчины произошла разительная перемена, он уставился на дочь. – Где он тебя схватил, девочка? С тобой всё в порядке? Как это случилось?

– Он… он схватил меня за ногу, – всхлипнула она. – Сейчас уже всё в порядке, в самом деле в порядке.

Стронгарм опустился на колени, нежно ощупывая оцарапанную ногу Ленты своими грубыми руками.

– Бедная моя девочка, – пробормотал он. – Тебе больно, милая?

Извини… извини, что я на тебя кричал. – Он снял с её ноги туфлю. – Сядь, милая, – сказал он. Он поднял голову, и я увидел слёзы в его глазах. – Уна, принеси, пожалуйста, горячей воды.

Они обмыли ногу Ленты, намазали её мазью, стали утешать дочь и вообще начали суетиться вокруг неё. Мне стало ясно, почему Лента такая. Когда тебе постоянно твердят о том, какая ты красивая и умная, нетрудно поверить в это самой.

Потом Стронгарм, ставший совсем другим человеком, многократно поблагодарил меня за участие в спасении дочери и обещал всё, что я только захочу. Несмотря на то, что я, как он сказал, сын дармоеда из правительства. Наконец мы вернулись к проблеме Сквинта, который всё ещё не вернулся, но уже более спокойно.

– Этот маленький мерзляк, вероятно, забавляется где-нибудь в мастерской с этим бездельником Сильверджеком, – предположил Стронгарм. – Я всегда говорил, что он проводит там слишком много времени. Схожу посмотрю. Ты, Кареглазка, загляни в «Груммет». Дроув и ты, как там тебя зовут… Вольф, сходите к себе домой и проверьте там. Встретимся снова здесь. Ладно?

Как я и ожидал, дома у нас его не было. Родители сидели в гостиной. Мне порой было интересно, чем занимаются взрослые, когда они одни. Они были крайне неподходящей компанией друг для друга.

– Мы уже думали, что с тобой что-то случилось, – вскипела мать. – Ты же знаешь, мы беспокоимся о тебе, Дроув.

– Я только зашёл на минутку посмотреть, не было ли здесь ПаллахаксиСквинта, – объяснил я. – Он потерялся. Я пойду обратно, помогать его искать.

– Ты никуда не пойдёшь, – голос отца приобрёл хорошо знакомый мне непреклонный тон.

– Я не позволю своему сыну болтаться ночью по окрестностям в поисках отродья какого-то рыбака. Ты останешься здесь, мой мальчик, и пойдёшь спать.

– Что плохого в рыбаках? – горячо спросил я. – Что бы ты делал на своём мёрзлом консервном заводе, если бы не было рыбаков?

Мать встревоженно привстала, с опозданием почуяв нарастающий скандал.

– Твой отец считает рыбаков достойными уважения людьми, Дроув, – прощебетала она. – И я тоже. Но это не значит, дорогой, что мы считаем их детей подходящими товарищами для тебя.

Отец не был склонен к увещеваниям – Иди к себе в комнату и оставайся там. Увидимся позже, – отрезал он.

Я знал, что нет никакого смысла спорить с отцом, потому что физически он был сильнее меня. Я пошёл к себе в комнату с чувством, что очень долго оттуда не выйду. Открыв окно, я выглянул наружу. У меня было искушение выбраться и убежать, но меня удержала мысль о том, что это ничего не решит. Я увидел свет фар у ворот, и на лужайку медленно въехал мотокар.

Сначала я подумал, что это приехал за мной отец Ленты, но потом понял, что у него не могло быть мотокара. Вероятно, это прибыл один из папиных мёрзлых сотрудников с завода. Машина остановилась у самого коттеджа и быстро, коротко прогудела. Я отступил за занавески, услышав, как открывается входная дверь. Отец быстро подошёл к мотокару, навстречу ему вышел человек. Я узнал Хорлокс-Местлера.

В их поведении было что-то таинственное.

– Ты, конечно, знаешь, что ищут мальчика, Сквинта, – говорил Местлер.

– Мой сын мне сказал, – так же тихо ответил отец. – Он хотел присоединиться к поискам, но я его не отпустил.

– Почему?

– Ну… – отец смутился. – Я имею в виду, это могло бы показаться странным… Сын Парламентария…

– Берт, ты дурак и не понимаешь детей, – к моему удовольствию бросил Местлер. – Будет странно, если он не станет участвовать в поисках.

Отношения между нами и городом и так уже порядком натянуты; так пусть твой сын покажет, что и мы не стоим в стороне от жизни и нужд простого народа.

– Это не так просто… – пробормотал отец. – Он вёл себя нестерпимо грубо!

– Это твоя проблема. Впрочем, я пришёл не за этим. Боюсь, плохие новости. «Изабель» задерживается.

– Опять? Ракс, с такими темпами она вряд ли успеет до грума!

– Этого-то я и боюсь. Теперь, возможно, придётся разгружаться у новой пристани, чего нам не слишком хотелось бы. Так или иначе, я хочу, чтобы завтра ты первым делом организовал всё, что требуется. Обеспечь, чтобы дорога в скале была закончена как. можно скорее.

– Конечно, конечно. Местлер внезапно усмехнулся.

– Не стоит так волноваться, Берт. Всё будет в порядке, вот увидишь. – Он забрался обратно в мотокар и уехал.

Чуть позже отец вошёл в мою комнату. Я вежливо взглянул на него.

– Я немного подумал о причинах твоей отвратительной грубости, – деревянным тоном произнёс он, – и пришёл к выводу, что, возможно, это простительно в подобных обстоятельствах. Беспокоясь за своего друга, ты просто сорвался. Ты молод, а подростки легко теряют контроль над собой…

– Послушай, ты что, хочешь сказать, что разрешаешь мне участвовать в поисках мальчишки, который, может быть, лежит сейчас в темноте и холоде со сломанной ногой?

Он тяжело сглотнул, открыл рот и снова его закрыл. Наконец, он обрёл дар речи:

– Катись отсюда!

* * *

Помню, тогда мне пришла в голову мысль, что Сквинту повезло с отцом: никто не смог бы лучше него организовать поиски – не просто из-за того, что это касалось его лично; казалось, он был прирождённым руководителем, умевшим подчинять людей своей воле силой убеждения и, может быть, лишь изредка физическими угрозами. Позже Кареглазка сказала мне, что, хотя Стронгарм не занимал никакого официального поста в городе, тем не менее к нему относились с уважением, и он считался лидером в местных делах.

Кареглазку, Ленту, Вольфа и меня поставили в середине цепочки и велели отправляться туда, где мы в последний раз видели Сквинта. Посмотрев налево, я мог увидеть факелы на расстоянии почти до самого Пальца; направо линия уходила далеко в глубь материка. Пока организовывались поисковые группы, приехали ещё добровольцы из города, и к этому времени нас было уже более сотни. Внизу, в долине реки, двигались огни повозок, экипажи которых вели поиски наугад.

Мы медленно направились вниз по склону холма, держа факелы над головой, пока у нас не устали руки. Время от времени Кареглазка и я видели сжавшуюся в комок фигуру в кустах, но, когда мы подходили ближе, это всегда оказывался спящий лорин или локс, или даже просто колючие заросли.

Я обнаружил, что думаю о лоринах. Если кто-то и мог найти Сквинта, то они, с их сверхъестественной способностью ощущать эмоции попавшего в беду человека.

Вдруг я услышал восклицание Вольфа. Он наклонился, показывая что-то Ленте.

– Что там? – крикнул я. Он повернулся ко мне.

– Это кожура желтошара. Это… – Он снова повернулся к Ленте, и они начали что-то обсуждать, показывая на землю. – Идите сюда! – крикнул он.

Мы подошли к ним, и Вольф показал на речной ил. Постепенный отлив обнажил широкую полосу чёрной грязи между берегом и рекой, и в этом месте я мог различить следы, отпечатки в иле. Я подошёл ближе, оскальзываясь и держа факел высоко над головой. Я увидел длинную одиночную борозду, уходившую в тёмную воду, и параллельно борозде ряд маленьких глубоких следов. Очевидно, кто-то в этом месте столкнул в устье реки лодку, забрался в неё и поплыл… куда? Его целью мог быть только консервный завод.

– Это могут быть следы Сквинта, – заключила Лента. – Они достаточно маленькие. И это очень похоже на него – отправиться исследовать завод, поскольку он знает, что ему туда не положено.

– Что вы нашли? – послышался крик с берега. Колонна покачивающихся огней двигалась в нашем направлении. Поисковики собирались вместе, чтобы обсудить дальнейший план действий. Вскоре вокруг нас собралась большая толпа. Подошёл Стронгарм, протолкавшись через толпу и воинственно глядя на следы, словно требуя от них раскрыть свой секрет.

– Он должен быть на заводе, – наконец сказал рыбак. – Он нашёл здесь лодку, ему стало любопытно, и он отправился туда. Ладно. – Отец Ленты направился вверх по течению. – Идём на этот мёрзлый завод! – Крикнул он, и колонна горящих факелов последовала за ним вдоль берега.

Наконец огонь факелов осветил высокое проволочное заграждение и таблички, обозначавшие запретную зону. Мы остановились, и Стронгарм постучал дубиной в высокие ворота.

– Эй, там!

Из маленькой будки за ограждением вышел охранник. Он уставился на нас, прищурив глаза от яркого света.

– Что вам надо?

– Не делай удивлённое лицо, парень! – крикнул Стронгарм. – Ты должен был слышать, как мы подходили. Теперь открой ворота и впусти нас, ладно?

Там мой мальчик.

– Здесь нет никакого мальчика, – бесстрастно ответил охранник. – Здесь запретная зона. У меня приказ никого не пускать.

– Послушай, ты! – заорал Стронгарм. – Открой ворота и впусти нас, пока я не разнёс это мёрзлое место! Ты меня слышишь?

Последовала пауза, и я почувствовал, как Вольф толкает меня под локоть.

– Не нравится мне это, – пробормотал он. – Мой отец парл и работает – Правительство. Я не хочу ввязываться в эти дела. Тебе я тоже посоветовал бы быть благоразумнее. Увидимся завтра, может быть…

Он крадучись ушёл прочь, и я с отвращением посмотрел ему вслед. Лента вряд ли заметила его уход: она с тревогой смотрела на отца.

– Ты что, глухой? – крикнул Стронгарм, потом, не получив ответа:

– Ладно. Ты сам этого хотел, парень. Где локсы? Мы привяжем их к воротам и свалим эту мёрзлую штуковину. – В задней части толпы произошло какое-то движение; толпа расступилась, пропуская людей, которые вели животных.

– Что случилось с лоринами? – спросил я у Кареглазки, испытывая дурное предчувствие. Если Сквинт был там, следовало ожидать, что лорины его почуют. Однако их не было нигде поблизости. Локсы беспокойно переступали с ноги на ногу у ворот.

– Ладно, хватит! – крикнул охранник. Внутри комплекса появилась шеренга людей в форме. Они держали в руках арбалеты, нацеленные на толпу.

– Следующий, кто сделает хоть шаг к воротам, получит стрелу, – бесстрастно изрёк охранник. – Позабавились – и хватит; теперь ступайте по домам.

Я думал, Стронгарм сейчас кинется к воротам и попытается свалить их голыми руками, так вздулись вены у него на шее и сжались кулаки. Жена схватила его за руку, к ним подбежала Лента, встав между родителями и воротами.

В течение долгих секунд он стоял неподвижно, глядя поверх их голов на охранника. Потом он расслабился, пожал плечами, повернулся и пошёл прочь.

Я увидел в свете факела его лицо, когда он проходил мимо меня: рот его был приоткрыт, а в глазах стояла жуткая пустота.

Глава 11

В последовавшие за этим дни чувство единства среди жителей Паллахакси росло. Возможно, оно существовало всегда, и лишь теперь, познакомившись с некоторыми местными жителями, я почувствовал это сам. В предыдущие годы родители всегда были вместе со мной, и мы ездили по окрестностям на мотокаре, посещая пляжи, отправляясь на лодочные прогулки, редко общаясь с кем-либо, кроме обитателей соседних коттеджей – все они, как и мы, приезжали сюда на каникулы.

Тем не менее я был почти уверен, что люди тянулись друг к другу почти инстинктивно, так, словно они пострадали, и, зная, что могут пострадать ещё больше, нуждались в обществе друг друга. Посещение храма Фу резко возросло – не потому, что люди вдруг стали религиозны, но из-за того, что они хотели быть вместе. Местная газета, вместо того чтобы просто печатать поступающие с почты новости, начала давать отчёты о местных собраниях и публиковать мнения, касающиеся отношения Парламента к местным делам. Люди крепко пожимали друг другу руки при встрече, перестали ругать лавочников за нормированное распределение и стали им, напротив, сочувствовать.

Вечерами они сидели перед своими домами и беседовали с соседями, забыв о многолетних ссорах.

Я слышал, что во времена бедствий люди тянутся друг к другу, как сейчас, так что в определённой степени это было понятно. Единственно, что не давало мне покоя, была мысль: против кого мы объединяемся? Логичным ответом было – против врага, Асты, однако я почти не слышал, чтобы кто-то упоминал о войне. Асту не обвиняли в нормированном распределении – обвиняли Правительство. Нехватка топлива, разрастание запретных зон, пропажа судна в море, любая катастрофа, любые трудности – все вменялось в вину Правительству.

Во время периода вооружённого нейтралитета, существовавшего между моими родителями и мной, я упомянул об этом отцу.

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Народ испытывает вынужденные трудности и потому, естественно, ищет козла отпущения. Аста далеко за горизонтом, а Правительство прямо под рукой, и потому во всём винят Правительство. Это достойно сожаления, но так уж думают люди.

Я с некоторым удивлением смотрел на него; впервые он разговаривал со мной, как со взрослым. Это было приятно.

– Может быть, если бы на заводе хоть как-то помогли в поисках Сквинта, люди были бы более дружелюбны, – заметил я.

– Очень неприятная история. Охранники, которых это касалось, получили строгий выговор. Мы провели тщательные поиски и в окрестностях завода парнишку не нашли. – Казалось, он чуть ли не извиняется. – Однако это лишь иллюстрирует мою точку зрения, Дроув. Здесь огромная территория, от океана на западе до Жёлтых Гор на материке. Почему же народ решил, что мальчик пропал где-то на заводе?

После конфликта у ворот завода Вольф, казалось, ушёл на дно. Время от времени я видел его вместе с матерью, гулявших по городу и делавших покупки в таких количествах, что у меня не возникало никакого желания демонстрировать наше знакомство публике. Я не мог понять, почему Правительство не объяснит как следует своим чиновникам, что размахивать на каждом шагу карточкой и игнорировать нормированное распределение – все это не делает им чести.

Тем временем грузовики продолжали с грохотом проезжать через город и дальше по уходящей в глубь материка дороге, увозя продукцию в города, которым повезло меньше, чем нам. Я проводил большую часть времени в обществе Кареглазки, и мы часто бывали дома у Ленты: сначала чтобы выразить своё сочувствие и узнать о последних новостях насчёт Сквинта; потом, по мере того как шло время и надежда угасала, чтобы утешить и как-то отвлечь их от горестных мыслей. Отношения в их семье были очень близкими, и они тяжело переживали случившееся.

Вечерами, когда мы сидели в комнате Ленты, пытаясь приободрить её, в доме бывало много людей. Стронгарм принимал их в гостиной, плотно закрыв дверь. Часто в этой комнате бывало человек по двенадцать и больше, а в один из вечеров я насчитал больше двадцати. В тот вечер там побывали родители Кареглазки, и позже она спросила у них, о чём шла речь, но не получила вразумительного ответа.

Казалось, формируется группа для какой-то операции, но мы не могли понять, в чём эта операция заключается.

* * *

Как-то вечером Стронгарм спросил нас:

– Пойдёте сегодня в храм? – Они с Уной надевали пальто.

– Я никогда не хожу в храмы, – ответил я. Он рассмеялся.

– Нет, парень, ты ничего не услышишь о солнечном боге Фу или о Великом Локсе, или о чём-то в этом роде. Это собрание жителей города. Там будет представитель Правительства.

– Надеюсь, не мой отец.

– Нет. Не знаю, знаком ли ты с ним. Он довольно часто здесь появлялся в последнее время, и, похоже, он вполне здравомыслящий человек. Его зовут Хорлокс-Местлер.

Когда мы пришли к храму, там уже собралась порядочная толпа, и я увидел много знакомых лиц. Более того, на возвышении стояли в основном те, кого я видел приходившим в дом Стронгарма. Мы с Лентой и Кареглазкой сели вместе с остальными, но Стронгарм поднялся на импровизированную сцену и некоторое время спустя постучал молотком по столу, призывая к порядку.

– Народ Паллахакси, – крикнул он. – Мы собрались сегодня, потому что нам не нравится многое из того, что делает Парламент. Хорлокс-Местлер, депутат Парламента, согласился прийти к нам и выслушать нас. Я не умею много говорить, так что предоставляю слово Местлеру.

Он сел под нестройные аплодисменты, а Хорлокс-Местлер поднялся, задумчиво разглядывая аудиторию.

– Для начала я должен сказать, что это собрание не имеет официального статуса…

Стронгарм вскочил на ноги, покраснев от ярости.

– Прекратите, Местлер! – рявкнул он. – Нас не интересует никакой мёрзлый статус и нас не интересуют ваши мёрзлые отговорки. Мы позвали вас сюда, чтобы вы объяснили нам положение дел. Вот и давайте! – Он сел, и на этот раз аудитория разразилась бурными аплодисментами.

Местлер слабо улыбался.

– В Паллахакси сложилась критическая ситуация, но она находится под нашим постоянным контролем, – начал Местлер. – Имели место сообщения о вражеских агентах в окрестностях консервного завода, и, поскольку завод жизненно необходим для нас, может возникнуть необходимость изменения границ запретной зоны. Но мы надеемся, что этого не потребуется. Мы надеемся. Он начал поносить тех, кто заботится только о себе, не думая об общем благе, кто ночью толпами болтается по улицам, обеспечивая прикрытие для астонских шпионов, кто организует непонятные нелегальные сборища, из-за чего Парламенту впустую приходится расходовать время – время, которое с большей пользой можно было бы потратить на решение военных проблем.

Короче говоря, он перешёл в наступление, продолжая говорить спокойным, убедительным тоном, с улыбкой добродушного дядюшки, маскировавшей яд его слов.

– И потому после долгих и мучительных размышлений Парламент вынужден объявить, что у него нет иного выхода, кроме как прибегнуть к этой непопулярной мере, – говорил Местлер, и, вероятно, я что-то упустил, поскольку не мог понять, о чём он говорит. Аудитория возбуждённо роптала.

– Какие у вас на то полномочия? – крикнул отец Кареглазки, сидевший за столом на сцене. – Подобное распоряжение может разрушить моё дело.

Здесь что, консервный завод или какой-то мёрзлый парламентский департамент?

– Сейчас война, и у нас есть право принимать срочные меры местного масштаба, – проинформировал его Местлер. Шум в зале усилился.

– Какие меры? – шёпотом спросил я у Кареглазки.

– Комендантский час.

– Что? Чего они испугались?

– Думаю, отца Ленты и его товарищей… Дроув, это означает, что мы не сможем гулять вечерами, – с несчастным видом сказала она.

Вокруг нас люди вскакивали с мест и кричали. Местлер тем временем продолжал:

– Нет, мы не вводим военное положение. Некоторое количество войск расположится в городе: для оказания помощи местной полиции и для целей обороны. Будьте уверены, что будут приняты все меры для защиты города в случае нападения астонцев. Спасибо за внимание.

– Подождите! – Ошеломлённый, Стронгарм вскочил на ноги. Каким-то образом инициатива была потеряна, и собрание закончилось поражением. – Мы вполне можем защитить себя сами! Нам всё это не нужно!

Местлер грустно посмотрел на него.

– Паллахакси-Стронгарм, чего вы хотите? Вы заявляли, что Правительство вас не защищает – теперь мы даём вам защиту, о которой вы просили, и вы все ещё недовольны. Я в самом деле начинаю думать, что вы всего лишь возмутитель спокойствия…

Глава 12

На следующее утро я зашёл к Кареглазке, и мы решили пойти на Палец, посмотреть на прибытие большого корабля. С удобного наблюдательного пункта мы могли бы оценить, направляется ли он в гавань или, как предполагала Кареглазка, к новой пристани.

– В «Груммете» говорят, что вчера он бросил якорь возле Пальца, – сказала она. – Возможно, на нём привезли какое-то военное снаряжение. Кто-то сказал, что в океане он подвергся нападению астонских военных кораблей и получил повреждение двигателей. Вот почему они опоздали. Они должны были быть здесь ещё до грума.

Я в очередной раз подумал о том, насколько быстро доходили новости до «Золотого Груммета». Новости, о которых рассказывала мне Кареглазка, обычно оказывались более свежими и точными, чем в газетах, которые столь жадно поглощал мой отец.

Мы зашли к Ленте, сочувствуя ей после того, как обошлись с её отцом на собрании. Она выглядела достаточно бодро и явно была благодарна нам за возможность отвлечься, в то время как Стронгарм по-прежнему пребывал в ярости и гневно говорил о необходимости организовать вооружённые отряды.

Оставив Уну нести это бремя в одиночестве, мы направились по главной улице в сторону гавани.

Возле монумента стоял Вольф, на этот раз без матери и явно без определённых намерений. К несчастью, он заметил нас и поспешил навстречу, абсолютно не смущаясь тем, что много дней избегал нас.

– Рад вас видеть, – весело воскликнул он и по-хозяйски взял Ленту за руку. Она посмотрела на него, как на пустое место, и он внезапно опомнился. – Э… есть какие-нибудь новости о Сквинте?

– Никаких, – очень тихо ответила Лента.

– Плохо. Ужасная история. Знаешь, я думал об этом, и у меня появилась одна мысль. Как ты думаешь…

Голос его замер, когда Лента вырвала из его руки свою и уткнулась лицом мне в плечо, громко всхлипывая.

– Ради Фу, сделай так, чтобы он замолчал, Дроув, – в отчаянии рыдала она. – Я этого не выдержу!

Я не знал, что делать в подобной ситуации. Я стоял посреди людной набережной гавани Паллахакси с рыдающей девушкой на плече. Того гляди, соберутся зеваки. Да и Кареглазка поглядывала исподлобья.

– Ладно, Лента, ладно, – я похлопал её по плечу. – Пойдёмте-ка отсюда, ведь мы же собрались на Палец посмотреть на большой корабль.

Лента затихла, вытерла слёзы, и мы втроём отправились дальше.

Смущённый Вольф поплёлся за нами.

Так он снова присоединился к нашей небольшой компании, добровольно согласившись на некоторое понижение в ранге.

* * *

Мы стояли на Пальце и смотрели на ясное, спокойное море. Поверхность воды была испещрена танцующими рыбками, и грумметы без конца устремлялись вниз, захватывая полный клюв живой добычи, и глотали её на лету, взмывая на восходящем потоке к вершинам скал. Потом – а некоторые из них парили столь близко, что можно было увидеть их глотательные движения, – они вновь по спирали устремлялись вниз, снижаясь к маслянистым волнам, скользя столь низко, что их ноги иногда касались воды, пока они набирали новую порцию рыбы в свои клювы-мешки.

Корабль снялся с якоря и двигался в нашу сторону, хотя до него всё ещё было более тысячи шагов. Его буксировали на канатах четыре паровых катера, по два с каждого борта; буксиры были расположены так, что они тянули корабль не только вперёд, но и в разные стороны.

– Это корабль с глубокой осадкой, – объяснила Лента, – оказавшийся посреди грума. Плотная вода вытеснила его, и верх стал перевешивать; вот почему им пришлось вызвать буксиры. Теперь с каждого борта натянуты канаты, чтобы удержать корабль на ровном киле. Видите того человека на мачте? – Она показала на казавшуюся знакомой фигуру на площадке на половине высоты мачты. – У него индикатор крена, и он контролирует положение буксиров. Когда корабль начинает накреняться, он даёт сигнал паре буксиров с этой стороны, чтобы они ослабили канаты, а с другой стороны – чтобы натянули их сильнее, и корабль снова выравнивается. Всё это время они тянут его в сторону берега. Когда он окажется достаточно близко, к нему прицепят тросы с суши и с помощью лебёдок подтянут его с двух сторон.

– Ты, наверное, видела всё это раньше, Лента, – заискивающе сказал Вольф.

– Несколько раз. Часто они прибегают к услугам моего отца в качестве проводника на мачте, но сейчас там его нет. Это корабль парлов, и отец не стал бы работать на них. – В том, как она это сказала, послышалось презрение, но Вольф не принял это на свой счёт, задавая новые вопросы и ведя себя с преувеличенным пониманием и вежливостью.

Немного погодя, я сказал Кареглазке:

– Пойдём прогуляемся.

Мы оставили Ленту и Вольфа сидеть на вершине скалы и направились в сторону деревьев. Каре-глазка некоторое время молчала, но когда мы отошли на расстояние, с которого нас нельзя было услышать, язвительно сказала:

– Забавно она держится с тобой. Я почувствовал, как что-то сжалось у меня в желудке.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду – забавно, как Лента к тебе прижималась там, на набережной, когда плакала. И она постоянно ходит вместе с нами. Ты всё время разговариваешь с ней, всё время. – Она всхлипнула, и я с ужасом понял, что она готова расплакаться. Это был не мой день.

Я сел на траву и усадил её рядом с собой. Было тёплое летнее утро, и нас окружали лишь деревья. Она сидела выпрямившись, опустив голову, безвольно держа свою руку в моей.

Она снова всхлипнула, её плечи вздрогнули, потом она внезапно отбросила волосы с глаз и посмотрела прямо на меня.

– Возможно, я могу потерять тебя, Дроув, – удивительно спокойным голосом сказала она. – Это не твоя вина, возможно, виновата я сама. Я не могу ни в чём обвинять и Ленту. Но мне кажется, что я теряю тебя, но не знаю, что мне делать.

– Ты вовсе меня не теряешь, – с несчастным видом пробормотал я.

– А хорошо иметь такую красивую девочку, как я, Дроув? – мягко спросила она.

– Кареглазка… пробормотал я. – Я…

– Тогда поцелуй меня, пожалуйста, Дроув, – прошептала она.

Я склонился над ней и неловко коснулся её губ своими. Её руки охватили мою шею, и что-то произошло у меня в груди; внезапно наши губы стали намного мягче и намного ближе друг к другу, и я почувствовал, как её язык касается моего, в то время как она издала долгий вздох наслаждения.

Когда наконец я решил, что пора вздохнуть, она неуверенно посмотрела на меня.

– Дроув, – сказала она, – обещаешь, что не будешь смеяться?

– Угу.

– Я хочу тебе кое-что доверить, но о таких вещах говорят люди намного старше, – поспешно сказала она. – Так что это может показаться смешным, Дроув…

– Да?

– Я буду любить тебя всю жизнь, Дроув.

* * *

Когда мы вернулись к скале, Лента и Вольф сидели в некотором отдалении друг от друга и молча глядели на воду. Услышав наши шаги, Лента с явным облегчением подняла глаза.

Вольф продолжал смотреть на корабль внизу. Тот значительно ближе продвинулся к берегу, и теперь я смог узнать человека на мачте.

Это был Сильверджек.

– Думаю, лучше они никого не могли найти, – заявила Лента, когда я сказал ей об этом. – В конце концов, он достаточно хорошо знает здешнюю акваторию. Если бы он только не был столь не надёжен…

Мы смотрели на приближавшийся корабль. Это было самое большое судно, какое я когда-либо видел, – двухмачтовое, но все паруса были сейчас спущены. Разбитая рея и какие-то обломки на корме наводили на мысль об астонских пушках. Посреди корабля возвышалась большая труба, а по обеим сторонам от неё с каждого борта – гигантские гребные колеса. Они тоже оказались повреждены; по мере их медленного вращения видны были болтающиеся обломки дерева. На палубе стояли какие-то предметы, закрытые белой парусиной, а трюмы, видимо, были полны груза. Несмотря на это, осадка корабля была крайне низкой, и он скользил по поверхности грума, словно плывущий снежник.

– У них что-то случилось, – внезапно вполголоса сказала Лента.

На палубе жестикулировали люди, делая знаки Сильверджеку. Корабль накренился слишком сильно, и буксиры, осторожно маневрировавшие, чтобы миновать выступавшие над поверхностью камни, не успели скорректировать его крен. Корабль медленно наклонялся, пока одно огромное колесо не оказалось наполовину под водой, а Сильверджек повис над морем на накренившейся мачте. До нас донеслось отчаянное пыхтение двух буксиров с правого борта – – они пытались выправить положение парохода. С пристани слышались крики.

Целую вечность корабль пребывал в состоянии неустойчивого равновесия, в то время как густая вода медленно вспенивалась под носом буксиров.

– Это всё из-за груза на палубе, – пробормотала Лента. – Тяните, чтоб вас заморозило! – подгоняла она буксиры. – Тяните!

Она была дочерью рыбака и хорошо знала море. У неё было чувство ответственности, которым я вряд ли мог бы похвастаться.

Медленно, словно с неохотой, корабль выпрямился; вода толстыми струями хлынула из повреждённого гребного механизма. Канаты с противоположной стороны натянулись, удерживая судно, и Лента облегчённо вздохнула…

Катастрофа произошла с трагической неизбежностью. Один из буксиров, казалось, подпрыгнул в воде, издав тревожный свисток; с его винта летели клочья пены. Длинный трос, прикреплённый к стойке на его носу, лопнул или, может быть, сама стойка сломалась от чрезмерных усилий. Трос взмыл в воздух, изогнувшись над пароходом, словно атакующая змея, но более медленно, высоко и тяжело. Послышался страшный скрежет, когда буксир налетел кормой на камень, и винт, ударившись о гранит, разлетелся вдребезги. Затем раздался душераздирающий вопль, когда летящий трос снёс штаги и ванты и петлями рухнул на палубу; люди разбежались во все стороны.

Когда мачта накренилась к воде, от неё отделилась фигура Сильверджека. Он почти сразу же вынырнул на поверхность и быстро поплыл к берегу.

Тем временем пароход накренялся всё сильнее, и на этот раз ничто уже не могло его спасти. Лента отвела взгляд, в глазах её стояли слёзы; ведь на месте любого из этих людей мог оказаться её отец. Я обнял её и прижал к себе. Я знал, что сейчас Кареглазка не будет на меня в обиде.

Корабль медленно переворачивался.

Большая часть команды, поддерживаемая грумом, плыла к берегу быстро и легко. Опасность им не грозила.

Послышался глухой, раскатистый рокот, казалось, доносившийся из самих глубин океана. Днище перевернувшегося корабля взорвалось гейзером пара и обломков, когда вода достигла топки и лопнули котлы. Куски дерева, металла взлетели в воздух; я смотрел, как большой рычаг завис в высшей точке своего полёта, почти на одном уровне с вершиной скалы, прежде чем рухнуть в воду.

На поверхность всплыли гигантские пузыри, словно предсмертный вздох, в то время как длинная сигара корабля скрылась под водой и навсегда погрузилась на дно канала Паллахакси.

Глава 13

Я был в том возрасте, когда проблемы мира взрослых редко возбуждали мой интерес. Однако в потоке событий, последовавших после того дня на Пальце, я вынужден был признать существование того, другого мира, и тот факт, что в определённой степени это касается и меня.

Наутро, после того как потонул пароход, к нам пришёл ранний гость.

Одевшись и спустившись вниз, я увидел отца с матерью; вместе с ними за столом сидел Хорлокс-Местлер. Он весело улыбнулся мне, поблагодарил мать за завтрак и бросил мне дружелюбно:

– Ты, случаем, не собираешься в город? А то подброшу – моя машина во дворе.

– О, как это любезно с вашей стороны, Хорлокс-Местлер, – засуетилась мать, прежде чем я успел ответить. – Поблагодари Хорлокс-Местлера, Дроув.

– Угу, – сказал я.

– Я видел тебя позавчера в храме с Паллахакси-Кареглазкой и Лентой, – прищурился Местлер.

– Он слишком много времени проводит с ними, – запричитала мать. – Я всё время говорю и говорю ему, но все бестолку; он просто не желает слушать. Дочь трактирщика и дочь политического агитатора…

– Не забудь ещё Вольфа, мама, – вставил я.

– Сына парла. Местлер искренне рассмеялся.

– Не беспокойся за мальчика, Файетт. Пусть сам выбирает себе друзей.

Кроме того, нет ничего плохого в том, что твой сын знакомится с жизнью простого народа. Это может даже оказаться полезным.

Потом мы с Местлером сели в его мотокар – это была ещё более впечатляющая машина, чем у отца, – и поехали в город. У подножия монумента стоял глашатай, рядом с ним – переносной паровой свисток. Когда мы проезжали мимо, он потянул за рукоятку, и над гаванью разнёсся пронзительный свист; затем он начал зычным голосом объявлять о собрании. Я заметил вокруг угрюмые лица; люди заранее предполагали, что любое собрание, созванное Парламентом, будет иметь не слишком приятные последствия. Машина остановилась на новой набережной.

– Значит, ты достаточно хорошо знаком со Стронгармом, – неожиданно спросил Местлер.

– Угу.

– Я понимаю, что он лучший моряк в округе… Должен честно тебе сказать, Дроув, у нас неприятности. Вчерашнее крушение «Изабель» создаёт большие трудности для Правительства. Ты обо всём этом услышишь на собрании.

«Изабель». Название было мне знакомо.

– Мы хотим поднять её, – продолжал он. – Чтобы это сделать, нам нужен человек, который хорошо знает местную акваторию и грум. Нам нужен опытный моряк, но, более того, нам нужен человек, который мог бы собрать команду, руководить погружением водолазов, оценить глубину, плотность воды, течение. Нам нужен Стронгарм.

У меня возникла забавная мысль, не знаю почему. Местлер, похоже, не знал, что я наблюдал крушение «Изабель» с близкого расстояния. Вероятно, он думал, что свидетелей происшествия не было.

– После того, как отнеслись к Стронгарму на последнем собрании, он вряд ли захочет помогать парлам, – твёрдо сказал я.

– Грум… – задумчиво проговорил Местлер. – Вот в чём первопричина.

Вот почему здешние жители считают себя не такими, как все. Грум связывает их вместе; весь их образ жизни сформировался вокруг одного природного явления… И тем не менее, они невежественны. Они принимают грум таким, каков он есть, и никогда не задумываются ни о причинах, ни о следствиях.

– Зачем? – с досадой спросил я. – Грум – это факт. Он происходит.

Разве этого недостаточно?

Под нами медленно скользила по воде большая плоскодонка. Она осторожно лавировала среди выступавших камней, затем сменила галс, лениво качнув парусом, и направилась в море вдоль канала. За рулём сидел Стронгарм, и мне стало интересно, что он делает здесь, вдалеке от своих обычных рыболовных угодий.

– Ты меня разочаровываешь, Дроув. Ты говоришь так, как здешние жители: будто грум был всегда. Запомни, у всего есть начало. Когда-то грума не было. Вода оставалась той же плотности и почти на том же уровне круглый год.

Это трудно было себе представить, о чём я и сказал Местлеру.

– Тогда почему грум перемещается с юга на север? Почему небо сейчас ясное, когда оно должно было быть облачным от испарения?

– Откуда я знаю?

– Ты должен знать, Дроув. – Он достал из кармана листок бумаги и карандаш. – Наша планета вращается вокруг оси, которая направлена под прямым углом к её орбите вокруг солнца Фу. Смотри.

Он нарисовал в нижней части листа бумаги круг, изображавший Фу, и сложный эллиптический путь, который проделывает наша планета вокруг него, обозначив точками её положение в разные времена года.

– Конечно, – сказал он, – масштаб здесь не соблюдён, и наша орбита вытянута значительно сильнее, чем я изобразил. Тем не менее, это вполне подойдёт для наших целей.

Лодка Стронгарма удалялась, и вопреки моим собственным убеждениям меня заинтересовал этот урок астрономии. Может быть, Местлер был хорошим учителем или – что более вероятно – он объяснял нечто, что я всегда хотел знать, но был для этого чересчур ленив.

Он обозначил положения планеты буквами от А до Н.

– Положение А – это середина зимы, – объяснил он. – В это время планета находится дальше всего от солнца, и день равен по продолжительности ночи. Как я уже сказал, ось вращения планеты направлена под прямым углом к орбите. – Он провёл через круги диаметральные линии, с юга на север. – Но есть ещё один важный момент. По отношению к солнцу наша планета медленно поворачивается в направлении, противоположном направлению орбиты. Это означает, что в начале лета – положение С – солнце будет сиять над нашим Южным полюсом, в то время как примерно восемьдесят дней спустя оно будет светить над Северным полюсом. Понимаешь?

Я смотрел на лист бумаги с карандашными пометками и пытался наглядно представить себе то, о чём он говорил. Возможно, это было бы проще, будь у меня под рукой несколько слингбольных мячей, но я не собирался сдаваться.

– Понятно, – сказал я.

– Итак, происходит следующее. В начале лета солнце постоянно освещает Южный полюс, вызывая массовое испарение и приливный поток через узкий перешеек Центрального океана, с севера на юг, замещающий воды Южного океана, которые продолжают испаряться. Затем в середине лета – положение Е – день в Паллахакси снова становится равен ночи, жара на Южном полюсе несколько спадает, и достигается положение всеобщего равновесия. Огромные облачные образования над Южным полюсом удерживаются в полярных регионах за счёт нормальной циркуляции воздушных масс. Затем планета постепенно поворачивается и подставляет солнцу свою северную часть.

Теперь я начал представлять себе всю картину.

– И тогда начинает испаряться Северный океан, – сказал я. – Но когда вода Центрального океана течёт мимо Паллахакси, чтобы его пополнить, это не обычная вода. Она уже подвергалась испарению. И потому она плотная. Это и есть грум.

Местлер восторженно улыбнулся.

– Это захватывающая тема. Даже сейчас мы многого не понимаем. – Он снова показал на свой рисунок. – Так или иначе, грум достигает максимума в положении С. После этого планета удаляется от солнца, быстро остывая, и облака распространяются над всей её поверхностью. В положении Н начинается сезон дождей и продолжается до наступления сухой зимы. Тогда всё начинается сначала.

Я посмотрел на море. Несмотря на отлив, там, где канал Паллахакси выходил в Центральный океан, глубина была достаточно большой.

– Просто не могу представить, как испарение может повлиять на такое количество воды, – сказал я. – Её так много.

Местлер кивнул.

– Да, но это Центральный океан. Он глубокий и узкий, и, говорят, он возник в результате гигантского землетрясения в те времена, когда наш континент окружал всю планету. Появилась трещина, отделившая Эрто от Асты и соединившая Северный и Южный океаны – ты знаешь, что береговая линия Асты очень похожа на нашу? Их можно было бы почти сложить вместе. Но полярные океаны были всегда, и они мелкие, словно громадные сковородки.

Постоянное сияние солнца почти иссушает их. Всё, что остаётся, – это грум.

Тяжело хлопая крыльями, с юга приближалась большая стая грумметов.

Возле скалы они опустились к самой воде, скользя вдоль поверхности и жадно поглощая рыбу. Я задумался, потом сказал:

– Но ведь это всё равно не имеет никакого значения, верно? Вы ничем не можете доказать то, о чём только что говорили, а для меня это знание ничего не меняет. Мы так и не доказали, что быть невежественным плохо. А грум тем временем продолжается.

Он весело улыбнулся.

– Такова жизнь. Значит, тебе кажется, что я зря теряю время, пытаясь добиться помощи от Стронгарма? – Он встал, давая понять, что разговор окончен.

Я поднял листок бумаги и сунул его в карман, надеясь, что он этого не заметил.

– Можете попробовать, – сказал я. – Но у вас всё равно ничего не получится.

* * *

В храме всё происходило примерно так же, как и в прошлый раз. Лента, Кареглазка и я сидели в первом ряду, и я заметил неодобрительный взгляд отца с высоты сцены, когда он увидел, что Каре-глазка сидит очень близко ко мне и держит обе мои руки в своих. Я почти слышал его мысли о том, что сейчас неподходящее время и место для этого.

Местлер не заставил ждать себя. Он вышел к трибуне, заложив руки за спину, с необычно серьёзным выражением лица.

– Сегодня у меня нет для вас хороших новостей, – сказал он.

Если он полагал, что Паллахакси по достоинству оценит его честность, то сильно ошибался.

– Тогда заткнись и вали домой, – крикнул кто-то. – У нас хватает проблем и без тебя, Местлер!

– Послышались шум, ропот, чьи-то возгласы.

– Тогда я сразу скажу вам худшее! – прорычал Местлер, в одно мгновение выйдя из себя. – Ни вы, ни я ничего не можем с этим поделать, так что сидите и слушайте! – Он воинственно огляделся по сторонам.

Вскоре наступила относительная тишина, и он продолжил:

– Как вы знаете, пароход «Изабель» затонул вчера неподалёку от Пальца – к счастью, с малочисленными жертвами. Как я уже говорил, Парламент постоянно проявляет заботу об интересах простого народа и высоко оценивает усилия, которые все вы прилагаете в эти трудные времена. Естественно, долг вашего Парламента – защищать Паллахакси от астонских орд. И таковы были наши намерения. – Он грустно посмотрел на нас. – Таковы были наши намерения.

Лента наклонилась ко мне и прошептала: «Но, к несчастью…», и я громко фыркнул, что повлекло за собой неприязненный взгляд отца.

– Но, к несчастью, наши надежды рухнули, – продолжал Местлер. – Ушли на дно канала вместе с пароходом «Изабель». Да, друзья мои. На борту «Изабель» были пушки, боеприпасы, военное снаряжение, с помощью которых мы надеялись защитить наш город. – Он сделал паузу, устало глядя на слушателей, позволяя ощущению катастрофы проникнуть сквозь их толстые паллахаксианские черепа.

– Вы хотите сказать, – спросил Стронгарм, – что мы не получим ничего для своей защиты?

– Нет. К счастью, мы получим замену, и она будет доставлена по суше.

Но это будет не скоро. Очень не скоро.

– Когда? – громко спросил кто-то.

– Ну… дней через тридцать, – поспешно сказал Местлер, заглушая несколько подавленных возгласов. – Наши промышленные рабочие самоотверженно трудятся, но, как я уже говорил, большую часть их продукции мы вынуждены отправлять на фронт. И здесь, боюсь, опять плохие новости.

Враг прорвался сразу на нескольких направлениях и сейчас находится у самых ворот Алики!

Внезапно война пришла ко мне, и я увидел дом, в котором родился, оккупированный вражескими силами.

– Значит ли это, что Парламент может подвергнуться опасности? – с надеждой спросил Гирт. – Насколько я понимаю, Алика – наша столица. Так написано в учебниках. Так что, я полагаю, всем членам Парламента выдали оружие, и они теперь героически защищают нашу землю?

Взрыв веселья, которым была встречена эта острота, не оставил никакого сомнения относительно настроений аудитории, и Хорлокс-Местлер покраснел до кончиков ушей.

– Ладно, вы, мерзляки! – заорал он. – Можете веселиться. Радуйтесь, пока есть такая возможность. Вы перестанете смеяться, когда астонцы хлынут из-за Жёлтых Гор!

Стронгарм пересёк сцену, остановившись совсем рядом с Местлером, так что парламентарий нервно отступил в сторону.

– Во всяком случае, мы не побежим, – спокойно сказал он.

Глава 14

Шли дни, и грум всё усиливался, пока старики, потягивая пиво в «Золотом Груммете» и мудро покачивая головами, не стали говорить, что это самый сильный грум на их памяти. На рыбном рынке и на причале у волнолома разгружались феноменальные уловы, так что никто не возмущался – разве что из принципа – тем, что огромное количество рыбы отправляется на новый завод. Большая часть её доставлялась на новый причал за Пальцем не на виду у горожан, хотя кое-что возили и по дороге из гавани. Устье реки давно высохло.

Военная полиция, несмотря на всеобщие опасения, почти не появлялась в Паллахакси. Время от времени они строем маршировали по главной улице, одетые в алую форму, не похожую на тёмно-синие мундиры охранников с завода, неся впереди колонны длинное древко, на котором развевался Серебряный Локс Эрто. Хотя, как говорят, наша национальная эмблема символизирует силу, упорство и стойкость, наряду с её подразумевавшимся религиозным смыслом она была не слишком популярна среди жителей Паллахакси, и её демонстрация в подобной обстановке воспринималась не иначе как оскорбление. Были попытки организовать марш протеста, но от них в конце концов отказались, когда стало ясно, что Стронгарм против.

– Все эти сборища, хождение строем… – ворчал он. – Это пристало парлам и им подобным. Все те же надменные манеры и церемонии, что и в Алике. Стоит ли нам перенимать их?

Хотя Стронгарм мне нравился, порой я готов был согласиться с точкой зрения Хорлокс-Местлера, что он чересчур ограничен и его личные взгляды быстро затмевают истинную суть дела. Я даже не пытался упоминать о предложении Местлера поднять «Изабель», поскольку заранее знал, какова будет его реакция.

Однако с течением времени произошли два события, которые поставили Паллахакси перед фактом, что он – часть воюющей нации и что оккупация астонскими войсками не лучшая альтернатива относительно мягкому правлению парлов.

– Алика сдана, – однажды утром сказал за завтраком отец, читая газету, только что доставленную прямо с почты.

Мать разразилась громкими рыданиями, вскочила из-за стола и выбежала из комнаты.

Какое-то мгновение я сидел на месте, думая о том, пошла ли она воткнуть астонский флаг в точку «Алика», или же военная карта будет теперь просто выброшена, и её место займут ежедневные молитвы. Потом перед моим мысленным взором вновь возник образ астонцев, спящих в моей комнате, и я понял, что новости невесёлые.

– Что же делает в связи с этим Парламент? – спросил я отца. – Где Регент? – В моих мыслях возник образ его августейшего величества в запряжённой локсами повозке, катящейся по пустыне в сторону Бекстон-Поста, а за ней – члены Парламента в своих мантиях, в повозках поменьше.

– Парламент эвакуируется, – сказал отец. – Думаю, тебе следует об этом знать; скоро об этом узнают все. Паллахакси выбран в качестве временного местопребывания правительства. Нам оказана большая честь, Дроув. Один из членов Парламента будет жить в нашем доме, и будут сделаны соответствующие распоряжения относительно других подходящих жилых помещений в городе. На новом заводе подготовлена резиденция для Регента.

В этом было что-то забавное, но меня больше заботила перспектива появления в доме постороннего. У нас не было места; это был всего лишь летний коттедж. Мне вовсе не хотелось, чтобы здесь жил кто-то ещё, с кем я должен был бы вести себя вежливо.

– Ракс, – буркнул я. – Он может занять мою комнату. Я буду жить в «Груммете».

К моему удивлению, за этим не последовал взрыв ярости. Вместо этого отец задумчиво посмотрел на меня.

– Возможно, это был бы самый лучший выход, – наконец сказал он.

Естественно, меньше всего ему хотелось скандалов в доме, когда здесь будет облечённый властью парл. – Я договорюсь, чтобы тебе там выделили комнату.

У тебя должны быть достойные условия.

– Я сам об этом позабочусь, если ты не возражаешь, папа, – поспешно сказал я.

– Как хочешь. – Лицо его приобрело отстранённое выражение, и он уже обдумывал, каким образом лучше произвести впечатление на возможного постояльца.

* * *

Я пошёл прямо в «Золотой Груммет» и сообщил Кареглазке новость, что я собираюсь жить в гостинице, – конечно, если её родители согласятся. Мы стояли в небольшой комнатке позади бара, и она, обняв меня, подарила мне долгий, сладостный поцелуй. Почти в тот же момент вошли Эннли и Гирт.

Кареглазка, не теряя времени, сообщила им новость.

– Ну не знаю… – с сомнением произнёс Гирт, глядя на меня.

– Твой отец действительно так сказал, Дроув? – спросила Эннли.

– Понимаете, у нас собирается жить член Парламента, и отцу нужна моя комната, – сказал я. – Я просто буду жить здесь как обычный постоялец, честное слово.

Гирт широко улыбнулся.

– В таком случае добро пожаловать, и ты будешь не обычным постояльцем.

Покажи ему самую лучшую комнату, Кареглазка.

Она повела меня наверх по лестнице и по извилистому коридору к тяжёлой двери с блестящей медной ручкой. Кареглазка распахнула дверь и отступила в сторону, выжидающе глядя на меня.

Первым, что я увидел, была кровать, на которой могло бы свободно разместиться целое стадо локсов. Огромная, с медными украшениями, она, казалось, занимала большую часть комнаты. Справа стоял тяжёлый чёрный комод, а у противоположной стены – деревянный туалетный столик. Я подошёл к окну и выглянул наружу: передо мной открывался вид на рыбный рынок и гавань. Напротив возвышался холм, покрытый деревьями и домами с серыми крышами; его по диагонали пересекала дорога на Палец. Я увидел человека, ехавшего в запряжённой локсом повозке по пологому склону; верхом на локсе сидел лорин.

Я снова повернулся к Кареглазке.

– Отличная комната, – сказал я. – Я проверю, чтобы твоим родителям хорошо заплатили.

– Не думаю, чтобы их это особенно беспокоило, – ответила она. – Они рады, что ты будешь здесь жить.

Мы сели на кровать и подпрыгнули несколько раз, потом поцеловались.

– Я люблю тебя, Кареглазка, – впервые сказал я.

Она смотрела на меня, и лицо её было неописуемо прекрасным.

Послышались шаги на скрипучей лестнице. Мы отскочили друг от друга. В комнату вошла Эннли.

– Что ж, вы оба явно выглядите счастливыми, – с тревогой сказала она.

– Тебе нравится комната, Дроув?

– Это лучшая комната из всех, которые я когда-либо видел. Вы уверены, что я могу здесь жить?

– Если она подходит для Регента, то подойдёт и для тебя, – рассмеялась она.

– Я тебе не говорила, – улыбнулась Кареглазка, – на случай, если это тебя отпугнёт. Здесь спал Регент, когда как-то раз был в Паллахакси.

– Гм… – я посмотрел на кровать с некоторым благоговейным трепетом.

Интересно, о чём думал Регент, когда лежал на ней, и что ему снилось, когда он спал? Стояла ли за дверью охрана? Не подумал ли он, что Кареглазка – самая красивая девушка во всём Эрто? И если так, решил я, то я убил бы этого грязного мерзляка…

– Конечно, я об этом почти ничего не помню, – сказала Кареглазка. – Мне тогда было всего три года.

Я рассмеялся.

Позже, после того как у Эннли и Кареглазки состоялся какой-то личный разговор матери с дочерью, мы с Кареглазкой направились через рыбный рынок к монументу. Камни под ногами были скользкими от рыбьей чешуи и воды, и мы держались за руки, чтобы не упасть.

– Что тебе сказала твоя мать? – спросил я.

Она остановилась, облокотилась на ограждение и уставилась на густую воду внизу. Там плавал обычный набор странных предметов: обрывки верёвок, поплавки от сетей, дохлая рыба, намокшая бумага. Даже в отбросах гавани Паллахакси есть что-то романтическое. Кареглазка переоделась в жёлтый свитер и голубые джинсы, и я могу поклясться, что она была ещё прекраснее, чем обычно. Я не знал, любовь ли была тому виной, или что-то ещё.

– Мама сказала, что это нехорошо, когда я вместе с тобой в спальне, – сказала она. – Тогда я сказала, что спальня ничем не отличается от любой другой комнаты, верно? Так или иначе, кончилось всё тем, что я обещала не заходить в твою комнату от захода до восхода солнца – по-видимому, это опасное время.

– Угу, – я был разочарован.

– Но мама простодушна, и она забыла взять с меня обещание, чтобы ты не заходил в мою комнату.

– Отлично. – Мне хотелось сменить тему. У меня было такое чувство, что события в этом направлении выходят из-под моего контроля. – Что будем делать сегодня?

– Зайдём к Ленте?

– Слушай, почему бы ради разнообразия не обойтись без Ленты? Думаю, сегодня у неё в гостях Вольф, так что с ней всё в порядке. Давай возьмём мою лодку.

Кареглазка с энтузиазмом согласилась, и мы вошли в мастерскую Сильверджека. Самого его нигде не было видно, так что мы направились прямо к причалу. Вскоре мы уже спустили лодку на воду и выплыли в гавань.

Кареглазка лежала на носу, а я сидел на руле. Почти всё время мы не отрывали взгляда друг от друга, и мне часто приходилось резко менять курс, чтобы в кого-нибудь не врезаться.

Люди махали нам с набережной и звали нас по имени с других лодок, и впервые я понял, насколько мы бросаемся в глаза, насколько люди обращают внимание на сына парла и дочь хозяина гостиницы, постоянно пребывающих в обществе друг друга. В своё время это могло ввергнуть меня в крайнее смущение, но теперь я обнаружил, что рад этому и даже горжусь, что меня видят в обществе прекрасной девушки.

Мы вышли во внешнюю гавань и поплыли параллельно волнолому.

– Я останусь на всю зиму, – уверенно сказал я.

– Теперь я всё время буду здесь, после того как…

– Снова вернулись тяжёлые мысли…

– Мне было очень жаль услышать про Алику, – мягко сказала она.

– Всё нормально. Теперь мой дом здесь… Мы обогнули конец волнолома и направились в сторону Пальца.

– Дроув… – сказала Кареглазка после долгого молчания. – Мне кажется, в Паллахакси что-то затевается. Думаю, я должна тебе об этом сказать. Сегодня утром люди в «Груммете» говорили, что здесь собираются жить члены Парламента, а многие утверждали, что этого нельзя допустить.

Они говорили, что если депутаты будут болтаться здесь со своими привилегиями, не обращая внимания на нормированное распределение и комендантский час, они очень скоро могут оказаться покойниками. Я знаю, что это ужасно, но я должна была тебе об этом сказать.

– Все настолько плохо? – Горожане помалкивали в моём присутствии, ошибочно полагая, что всё передаётся моему отцу.

– Думаю, достаточно серьёзно. Меня лично не слишком волнуют депутаты, но ты говорил, что один из них собирается жить у твоих родителей. Мне бы не хотелось, чтобы что-нибудь случилось с твоей матерью или отцом.

Я мог бы выдать в ответ кучу циничных замечаний, но сдержался.

Кареглазка была слишком хорошо воспитана, чтобы меня понять.

– Смотри! – показал я. – Там, в камнях. – Что-то большое медленно покачивалось на волнах у кромки воды.

– Ой… – Кареглазка отвела взгляд.

Я подплыл ближе. Камни здесь были иззубрены, и, хотя вода стояла почти неподвижно, я опасался пропороть лодку о какой-нибудь выступ. На поверхности плотной воды головой вниз плавало тело.

– Это лорин, – сказал я.

– Кто же на это решился?! Что будем делать, Дроув?

Я пытался собраться с мыслями, когда послышался странный свистящий звук, и часть скалы над нами с грохотом обрушилась вниз, упав в воду с мягким всплеском, от которого даже не пошли волны. Я обернулся и увидел три паровых глиссера, которые мы заметили раньше. Теперь они были совсем близко и двигались вдоль волнолома. От пушек на их палубах поднимались клубы белого дыма.

Это были астонские военные корабли. Они обстреливали Паллахакси.

* * *

Незадолго до комендантского часа, когда все спешили домой, мы встретили Ленту.

– Слушайте, никто не видел Сильверджека? – спросила она. – Отец всё время пытается его найти, с тех пор как я сказала ему, что он был лоцманом на «Изабель».

– Э… Мы его видели, – мрачно ответил я.

– Я этого не помню, Дроув. Где? – озадаченно спросила Кареглазка.

– Он… э… Помнишь тело возле скал? Это не был лорин, Кареглазка. Я в этом уверен. Тело чуть покачнулось на волнах, и я увидел часть его лица.

Могу поклясться, что это был Сильверджек.

Девушки в ужасе смотрели на меня.

– Что же нам теперь делать, Дроув? – спросила Лента.

– Я намерен поговорить с Местлером, – сказал я. Внезапно у меня возникло ужасное подозрение, и я вспомнил, что Местлер не знает, что мы были свидетелями крушения «Изабель».

Глава 15

Когда грум достиг максимума, Правительство зашло в тупик с установлением комендантского часа. Даже Местлер, со всеми его познаниями в астрономии, забыл, что приближается время, когда солнце будет светить постоянно и не будет темноты, а значит, и покрова для таинственных перемещений парлов и их секретных грузов. Теперь грузовики с завода и на завод громыхали через город на виду у всех, и военная полиция больше не имела возможности проводить свои тайные манёвры.

Понятно, что на несколько дней после нападения астонцев Местлер и его люди ушли на дно. По городу ползли зловещие разговоры, и дня не проходило без импровизированного митинга возле монумента. Там были те, кто призывал Стронгарма возглавить депутацию на новый завод (он теперь считался штабквартирой парловской деятельности), но рыбак оставался непреклонным.

Неразумно спорить с оружейными дулами.

Несколько раз я заходил к родителям, обнаруживая их во всё более мрачном настроении. Во второй раз в доме был посторонний; отец представил мне его как Зелдон-Троуна, и мне показалось, что я смутно помню его по своим нечастым визитам в здание Парламента в Алике.

– Остальные депутаты тоже здесь? – спросил я. – Я не видел в городе никаких новых людей. Лицо отца помрачнело.

– И, скорее всего, не увидишь. К сожалению, твои друзья в Паллахакси настроены столь враждебно, что приличные люди считают неразумным появляться в городе. Зелдон-Троун находится в безопасности здесь, у нас, но можешь ты себе представить депутата Парламента гуляющим по улицам, когда это животное Стронгарм на свободе? Наверняка нет! Парламентарии вынуждены разместиться на территории завода – должен сказать, в крайне стеснённых условиях.

– Оставь, Берт, – улыбаясь, сказал Троун. – Не так уж все плохо.

Потом я перекинулся несколькими словами с матерью на кухне и спросил насчёт военной карты, но она не была расположена обсуждать эту тему, и вскоре я с некоторым облегчением ушёл.

Направляясь в сторону центра, я услышал свисток глашатая и, когда подошёл к рыбному рынку, увидел Местлера, стоявшего на перевёрнутом ящике.

Похоже, возникла неизбежная задержка с доставкой оружия для обороны Паллахакси – в связи с тем, что астонцы захватили ключевые промышленные города на материке. Это было исключительно неприятное известие, учитывая недавнюю атаку астонских военных кораблей, но люди должны были поверить, что Правительство делает всё возможное, чтобы исправить положение.

Правительство было крайне благодарно за военные усилия нашего выдающегося города и в признание этого смягчало некоторые меры безопасности, в непопулярности которых отдавало себе полный отчёт, но в своё время это было крайне необходимо.

Комендантский час отменялся. Военная полиция выводилась из города.

– Я думал, полиция была здесь, чтобы защищать нас! – крикнул кто-то, но было уже поздно; Местлер, улыбаясь и кивая, спустился со своего ящика и забирался в ожидавший его мотокар.

Пробившись через толпу, я подбежал к мотокару и крикнул:

– Можно мне с вами поговорить, Хорлокс-Местлер?

Уже сидя в машине, он поднял взгляд и увидел меня. Он улыбнулся, сказал что-то водителю и предложил мне сесть рядом с ним. Вскоре мы ехали по улицам Паллахакси; люди насмехались над нами, ругались и швыряли камни, и я вздрогнул, испугавшись той враждебности, которая меня окружала. Я решил, что, может быть, это не столь уж и здорово – быть парлом. Какое-то время камни стучали по деревянной обшивке машины, потом мы наконец выехали из города.

Местлер велел водителю, чтобы тот остановился, потом повернулся ко мне.

– Я не думаю, что ты хочешь отправиться на завод, – улыбаясь, сказал он. – Так чем могу помочь, молодой человек? – Глаза его лучились обаянием и нежностью, и вся неприязнь к нему в городе вряд ли его коснулась; он уже об этом забыл. Моя мать бы сказала: как это мило, что Хорлокс-Местлер находит возможность поговорить с тобой, дорогой.

– Послушайте, – грубо сказал я. – Вы видели Сильверджека?

Последовала пауза, и я услышал шум грузовика, который проехал по главной улице и начал подниматься по холму позади нас. Домов вокруг было мало, хотя я видел старую женщину, смотревшую на нас из окна полуразвалившейся лачуги напротив.

– Сильверджек был твоим другом, верно? – спросил Местлер; огонёк в его глазах померк.

– Не совсем другом. Я его знал. Погодите… – Только сейчас я понял значение прошедшего времени в наших словах и испугался, не угодил ли в ловушку. – Что значит – был? Вы хотите сказать, что он умер? – Думаю, нотка тревоги в моём голосе прозвучала достаточно правдиво.

Грузовик отчаянно гудел, приближаясь к нам, но, чтобы проехать, было достаточно места. Местлер слегка нахмурился.

– Ты не видел список? Он был вывешен в храме. Сильверджек был одним из несчастных, которые погибли во время трагедии с «Изабель». У него не оставалось никаких шансов. Ужасная история.

Моё сердце отчаянно колотилось, ладони вспотели. Грохот грузовика приближался; я повернулся к Местлеру и взглянул ему прямо в лицо. Именно сейчас состоялся мой окончательный разрыв с парлами, с моими матерью и отцом, со всей их мёрзлой бандой убийц. Он увидел мои глаза, и его дружелюбие мгновенно исчезло. Я открыл было рот, но его взгляд скользнул мимо, и глаза расширились.

– Что происходит? Из машины, парень! Быстро!

Мы выскочили из машины как раз в тот момент, когда водитель грузовика спрыгнул с сиденья и покатился в грязь нам под ноги. На некотором расстоянии позади, поднимаясь по склону, шла большая толпа, молчаливая и целеустремлённая. Грузовик без водителя прогрохотал мимо; я обернулся и увидел, что он замедляет ход, сворачивая на обочину и явно намереваясь остановиться в кювете.

Водитель вскочил на ноги и ухватился деформированной рукой за рукав Местлера.

– Бежим отсюда! – завопил он. Это был Гроуп.

– Что происходит?

– Грузовик! – закричал он. – Он сейчас взорвётся! Я сделал всё, что мог, Местлер; ради Фу, я сделал всё, что мог, я вывел его из города!

Бросив лишь один взгляд назад на зловеще дымившийся паровой грузовик, мы кинулись бежать в сторону города, остановившись за надёжным укрытием в виде общественного калорифера. К нам немедленно присоединились горожане, прибежавшие с противоположной стороны. Их возглавлял Стронгарм; он схватил Гроупа за руку.

– Ты понимаешь, что сбил по крайней мере трёх человек, когда нёсся словно сумасшедший?

– У меня заело предохранительный клапан, когда я спускался по дороге со скалы, – скулил Гроуп. – Я уже был в городе, и давление быстро росло.

Мне пришлось ехать дальше. Я должен был выехать из города до того, как он взорвётся! Я рисковал своей собственной жизнью, разве вы не понимаете?

Лицо Стронгарма оставалось мрачным.

– Если кто-то из них умрёт, твоя жизнь не стоит и ломаного гроша, – спокойно сказал он. Отец Ленты посмотрел на склон холма; шагах в двухстах из покинутого грузовика подозрительно спокойно выходил пар. Грузовик работал на дровах; ничего не оставалось делать, кроме как ждать, пока топка не выгорит и давление не упадёт. Если бы он работал на спирте, как мотокар, можно было бы погасить горелки и спасти грузовик. Мы молча смотрели на него.

– По крайней мере, он ехал обратно на завод, – сказал кто-то. – Он пустой. Единственной потерей будет сам грузовик.

– Будем надеяться, что это всё, – зловеще произнёс Стронгарм.

Гроуп отчаянно трясся, ничем не напоминая того самоуверенного неотёсанного типа, которого я знал раньше. По его толстой шее стекал пот, оставляя в саже розовые полосы. Жирная грудь вздрагивала.

– Бежим отсюда! – вдруг заорал он. – Мы слишком близко!

Местлер выглядел старым и усталым. Какое-то время он молчал, разглядывая Стронгарма. Наконец, он заговорил.

– Думаю, лучше всего будет, если вы отправите этих людей по домам, Стронгарм, – тихо сказал он. – Мы не хотим, чтобы кто-то ещё пострадал от взрыва. Я был бы вам крайне благодарен, если бы вы попросили их разойтись.

Сначала на лице Стронгарма появилось удивлённое выражение, потом его глаза сузились.

– Всё в порядке, Местлер, – заверил он. – Мы воспользуемся этим шансом. Люди полагают, что стоит рискнуть ради того, чтобы увидеть, как взрывается парловский грузовик.

Местлер пошёл прочь, шагая сквозь толпу, и в его уходе чувствовалась какая-то обречённость. Я побежал следом за ним и схватил его за руку.

– Местлер! Что случилось со Сквинтом?

Он обернулся, но я не мог ручаться, услышал он меня или нет; думаю, я сам забыл о своём собственном вопросе, когда увидел отчаяние в его глазах.

– Местлер! – закричал Стронгарм. – Вернитесь! Я хочу, чтобы вы были здесь!

Он думал, что Местлер решил сбежать от нас, может быть, спрятаться на консервном заводе. Инстинктивно я чувствовал, что Местлер искал другого убежища…

Местлер забрался в кабину грузовика и сел там молча, погружённый в свои мысли. Толпа тоже молчала в напряжённом ожидании.

Вскоре котёл взорвался.

* * *

Выглядело это вовсе не так, как я предполагал. Я ожидал грохота, вспышки и гигантского сотрясения земли, от которого посыпалась бы черепица с крыши коттеджа напротив; я ожидал чего-то громадного и впечатляющего.

Вместо этого раздался громкий треск, за которым последовал нарастающий рёв, словно шум у подножия большого водопада. Дорога мгновенно заполнилась большим облаком пара, расползавшимся по склону холма. Толпа разбежалась в разные стороны. Когда я остановился и посмотрел назад, всё уже кончилось.

Слегка оробев и нервно посмеиваясь, толпа снова поднялась на холм.

Пар почти полностью рассеялся; несколько тонких струек ещё поднимались над котлом. С этого расстояния не было заметно никаких повреждений, и Местлер все так же продолжал сидеть за рулём. По моей спине пробежал холодок, и когда я услышал пыхтение двигателя, то подумал, что сейчас закричу от страха.

– Он запустил его, – снова и снова повторяла какая-то женщина. – Он запустил его!

Толпа поколебалась, затем Стронгарм вышел вперёд.

– Это всего лишь другой грузовик, люди! – крикнул он. – Он едет со стороны завода!

Странно, что никто не обращал внимания на мертвеца за рулём. Мы столпились вокруг грузовика, и несколько человек, забравшись наверх, стали отвязывать брезент, крича, что там что-то есть. Мой взгляд был прикован к Местлеру, от которого всё ещё шёл пар, и я почувствовал себя так, словно нам следовало попросить у него разрешения: нехорошо грабить машину покойника. Потом он шевельнулся, когда люди начали вскакивать на грузовик, его голова откинулась назад, и я увидел его лицо…

Под торжествующие крики брезент был сброшен. Задний и боковые борта кузова с грохотом откинулись, и перед взорами толпы предстали большие чёрные агрегаты.

– Паровые пушки! – завопил кто-то. – Это наши пушки, люди! Теперь мы будем в безопасности от астонских кораблей!

Стронгарм забрался на платформу и поднял руку, требуя тишины.

– Это действительно паровые пушки! – крикнул он. – Но они не предназначались для нас. Вспомните, что говорил Местлер совсем недавно, на рыбном рынке. Он сказал нам, что нужно подождать, поскольку пушки будут здесь лишь через несколько недель. Очень интересно, для кого предназначались эти? Пушки, которые тайком везли через город на якобы пустом грузовике?!

– Консервный завод! – крикнул кто-то. – Во имя Фу, они заботятся о самих себе больше, чем о городе!

– Примерно так, – сказал Стронгарм, когда возмущённые крики утихли. – – Они перенесли Парламент на территорию нового завода, а Парламент нужно защищать – и Ракс с ним, с Паллахакси. Так считают парлы. Но Местлер не смог вынести чувства вины, он не мог вынести того, что бы мы с ним сделали, если бы узнали. И потому он покончил с собой. Если это не доказательство вины Парламента, тогда я не знаю, что ещё. Что ж, – он хлопнул по длинному стволу одной из пушек, – в отношении этих штучек они могут не чувствовать себя виноватыми. Мы установим их на волноломе!

Услышав грохот приближающегося грузовика, я шагнул вперёд и посмотрел на дорогу. Водитель сбавил ход, машина медленно приближалась.

– Может быть, стоит заглянуть и туда, – сказал Стронгарм. Он спрыгнул с платформы и шагнул на середину дороги, подняв громадные руки. Грузовик остановился в нескольких шагах от него, и водитель нервно выглянул наружу.

– Что случилось? Что происходит?

– Просто небольшая авария, – сообщил ему Стронгарм. – А теперь говори, что ты везёшь на своём грузовике?

Водитель провёл языком по губам.

– Э… консервы, конечно. Что, мёрзлый Ракс побери, можно везти с консервного завода? Это рыбные консервы для городов на материке. – Вокруг теперь столпились все; взгляд водителя был прикован к пушкам в кузове другого грузовика.

– Банка рыбных консервов мне бы сейчас очень пригодилась, – сказал Стронгарм. Он вскочил на задний борт грузовика и отдёрнул в сторону брезент. – Как жаль, – спокойно сказал он. – Похоже, ты их все распродал. В кузове пусто. – Он спрыгнул на землю рядом с кабиной и схватил перепуганного водителя за шиворот. – Грузовик пустой, ты, мёрзлый лжец!

– Я… я клянусь, мне сказали, что он полон! Подбежал Гроуп, трясясь от страха.

– А мне сказали, что мой грузовик пустой, мерзляки! – запричитал он.

– Парлы нас обманули!

– Заткнись, – с отвращением бросил Стронгарм. – Даже самый глупый водитель чувствует, пуст его грузовик или полон. Вы двое работаете на парлов и сами стали парлами. Свяжите их кто-нибудь и отведите в храм. Я с ними потом поговорю. Теперь давайте перегрузим пушки на этот грузовик. Это неэкономично гонять его пустым в наше тяжёлое время…

Глава 16

С этого момента события стали разворачиваться настолько быстро, что я начал терять счёт стандартным дням и ночам, в то время как над головой описывало круги пылающее солнце Фу, а грум достиг своего пика. «Золотой Груммет» был постоянно открыт для посетителей, и Гирт, Эннли, Кареглазка и я часто работали посменно, а иногда все вместе, когда наплыв посетителей был особенно велик. Время от времени кто-то из нас, вконец измученный, уползал прочь и валился на кровать, чтобы поспать несколько часов, прежде чем снова вернуться к исполнению своих обязанностей. Мы с Кареглазкой никогда не пользовались тем преимуществом, что наши комнаты были расположены рядом.

Наступил период, когда посетителей стало мало, и Гирт предложил Кареглазке:

– Почему бы вам с Дроувом не передохнуть, не поплавать на лодке или не погулять? – Он с тревогой посмотрел в лицо дочери. – Ты выглядишь бледной, девочка. Тебе нужно побыть на солнце. Мы с мамой теперь сможем справиться и сами.

– Ты уверен, что всё будет в порядке, отец? – спросила Кареглазка, улыбаясь мне.

– Идите, идите, – засмеялась Эннли. – Пока Гирт не передумал. Да… и держитесь подальше от дальней стороны города, ладно?

– Почему?

– Парлы говорят, что они собираются сегодня забрать пушки, – угрюмо сказал Гирт. – Как им только хватает наглости? Вот почему здесь никого нет. Все пошли на волнолом.

* * *

Мы молча спустили лодку на воду; я знал, что мы оба думаем о Сильверджеке. Хотя группа людей все так же работала среди лодок на берегу, мастерская казалась опустевшей без волосатой фигуры и странной личности хозяина. Мне стало интересно, кому теперь принадлежит мастерская; были ли у Сильверджека какие-нибудь родственники, которые могли бы продолжить его дело. Во мне медленно нарастала ярость, когда я представлял себе, как он плывёт к берегу, сделав всё возможное, чтобы безопасно провести «Изабель» к причалу – лишь для того, чтобы парлы на набережной… что? Застрелили ли они его, когда он плыл к ним?

Потом медленное течение отнесло его в сторону Пальца, и можно было предположить, что стервятники или грумметы помогут избавиться от тела.

Вероятно, сейчас оно уже исчезло. С другой стороны, по мере отлива оно могло застрять среди камней под скалами и лежать там, со все ещё торчащей в нём обличающей арбалетной стрелой, опровергающей слова парлов о том, что он пропал без вести во время катастрофы.

Даже само это слово мне не нравилось; что значит «пропал без вести»? С «Изабель» никто не пропал без вести. Те, кто погиб, оказались в ловушке под палубой и были разорваны в клочья, когда лопнули котлы. Мы знали, что с ними случилось; их сожрали грумметы. «Пропал без вести» было утончённым и оптимистичным эвфемизмом, достойным лишь моей матери, предполагавшей, что когда-нибудь их могут снова найти, и всё будет в порядке.

– Слушай, ты собираешься плыть или нет? – сердито спросила Кареглазка.

– Извини. Я задумался, вот и все. – Лёгкий ветерок шевелил парус. – Поехали, – сказал я; мы забрались в лодку и оттолкнулись от берега.

Похожая на клей вода лениво колыхалась под нами. Сейчас, когда мы уже были в пути, моё мрачное настроение начало улучшаться. Я обнаружил, что смотрю на сидящую на носу Кареглазку, и от этого почувствовал себя ещё лучше.

Много лодок стояло на якоре; с канатов и цепей стекали длинные, медленные капли, падавшие на вязкую поверхность. Большинство рыбаков остались в городе, чтобы поглядеть, что случится, когда появятся парлы. Я надеялся, что неприятностей не произойдёт.

Свежий ветерок вынес нас во внешнюю гавань, и стала видна толпа на волноломе. Похоже, там собралась большая часть горожан; люди стояли группами вокруг трёх больших пушек, установленных вдоль рельсов для вагонеток; их дула были смело направлены в сторону моря. Снежно-белые грумметы сидели на чёрном металле с расправленными крыльями, споря из-за территории. Птицы совсем не боялись толпы.

Несколько человек помахали нам, и я подплыл ближе, скользя вдоль каменной дамбы, на которой был построен волнолом.

– Когда придут парлы?! – крикнул я – Скоро. – Теперь можно было различить отдельные лица: я увидел Ленту и её отца. Вольфа нигде не было. Лента изо всех сил махала нам рукой. Мы ответили ей и поплыли дальше. Кареглазка изучающе разглядывала меня, и я почувствовал угрызения совести.

– Не останавливайся, иначе она захочет прогуляться с нами, – сказала Кареглазка. Действительно, Лента бежала вдоль волнолома параллельно нашему курсу и улыбалась нам. – Она тоже изменилась, – сказала Кареглазка. – Она с недавних пор стала другая, не такая угловатая. Она стала красивее…

Почему она такая мёрзло красивая? – во внезапном приступе отчаяния тихо всхлипнула Кареглазка, глядя на привлекательную девушку, которая махала нам рукой.

– Она взрослеет и становится более здравомыслящей, – сказал я. – Это происходит со всеми нами. Мы уже не будем прежними после нынешнего лета… и чем-то это меня пугает. Я чувствую себя так, словно очень многое и очень быстро потерял. Но многое и приобрёл, – поспешно добавил я.

Оживлённые комментарии, послышавшиеся с волнолома, спасли меня от неловкой ситуации. Кареглазка опустила парус, и наша лодочка почти сразу же застыла на вязкой поверхности. Мы ждали, глядя на дорогу, огибавшую дальний берег гавани. Рядом с нами поднялась суматоха. Крупная серебристая рыба, длинная и извилистая, некоторое время билась на поверхности, и грумметы сочли, что ею можно спокойно поживиться. Они с воплями кружили над нами, пикируя на рыбу и нанося ей удары острыми когтями, пока один из них не оказался слишком близко к голове. Рыба щёлкнула зубами, ухватила за конец крыла и, нырнув, сумела погрузиться под воду, увлекая за собой груммета. На поверхности, мгновенно успокоившейся, плавало несколько белых перьев. По воде расползлись потёки крови, не растворяясь в ней.

По дороге вокруг гавани с пыхтением проехали три паровых грузовика, непрерывно сигналя, чтобы расчистить себе путь. Их кузовы были забиты людьми в форме; за алыми мундирами военной полиции в первом грузовике следовали более тусклые оттенки формы охранников с завода в двух остальных. Грузовики остановились у начала волнолома, возле лежавших на берегу лодок, и военные спрыгнули на землю, держа наготове арбалеты.

– Надеюсь, никто не станет делать глупостей, – сказала Кареглазка. – Не нравятся мне эти люди. Похоже, они хотят стрелять, как в тот раз на новом заводе.

Люди кричали и размахивали кулаками, но в этом шуме слышался голос Стронгарма, призывавший к здравомыслию. Военные построились и маршем направились вдоль волнолома, впереди медленно ехавших за ними грузовиков.

Kишь один человек попытался преградить им путь, вырвавшись от удерживавших его товарищей и выскочив на дорогу перед солдатами. Я так до конца и не понял, что с ним случилось. Внезапно он исчез из поля моего зрения, а солдаты неумолимо продолжали шагать дальше. Они остановились возле первой пушки и подождали, пока к ней подъедет грузовик. За домами поднялся ещё один столб дыма; вскоре показался локомотив, толкая перед собой по рельсам передвижной кран. Платформа крана была заполнена людьми в алой форме.

За сравнительно короткое время пушки были погружены, военные забрались в грузовики и уехали, преследуемые проклятиями и тщетными угрозами.

Стронгарм стоял прямо над нами; голова его была опущена, плечи сгорбились.

Лента подошла к отцу и обняла его, поднявшись на цыпочки и шепча что-то на ухо. Он мрачно усмехнулся, обнял её своей громадной рукой за плечи, и они вместе ушли.

– Послушай, Дроув… – грустно сказала Кареглазка. – Извини, что я наговорила столько глупостей про Ленту. На самом деле она мне нравится, честное слово.

* * *

К тому времени, когда мы обогнули маяк и двигались вдоль обращённой к морю стороны волнолома, против западного ветра, толпа рассеялась. Пушек, в течение трёх дней служивших символом решимости Паллахакси защищаться, показать нос властям, заявить о собственной независимости, больше не было.

Мне вспомнилось то время, когда отец держал меня под домашним арестом после скандала в «Золотом Груммете».

Мы с Кареглазкой чувствовали себя подавленно. На небе ярко светило жаркое солнце, воздух был тяжёлым и влажным. Хотя грумметы полностью очистили поверхность океана от мелкой рыбы, из глубины теперь всплывали рыбы покрупнее и лежали вокруг, сопротивляясь слабо или отчаянно, в зависимости от того, как долго продолжалась их агония. На поверхность из глубины всплывал разнообразный мусор – пропитанные водой и полусгнившие куски дерева, толстые водоросли, всякие отбросы. От океана исходил дурной запах.

– Может быть, всё-таки это была не слишком удачная идея – отправиться на лодке в море, – сказала Кареглазка. – Может, вернёмся и просто пойдём погуляем? Сегодня мне здесь не нравится.

– Давай проплывём ещё немного, – сказал я. – Может быть, за Пальцем будет не так плохо. А сюда приливная волна приносит мусор со всех окрестностей. – У меня было кое-что на уме, но я не желал расстраивать Кареглазку. Я хотел посмотреть, плавает ли все ещё тело возле скал, и если да, то попытаться выяснить причину смерти…

Кареглазка грустно смотрела на воду, и я понял, что её занимают те же мысли. Если тело не было унесено отливом, оно могло плавать неподалёку.

Каждый раз, когда мы сталкивались с каким-либо плавающим предметом, она вздрагивала и тревожно смотрела за борт.

– Дроув, – внезапно сказала она, глядя в море, – мне кажется, здесь есть грумоходы. – Она показала на мелькнувшее на горизонте белое пятно.

– Наверное, это грумметы, – попытался я её приободрить. – Так или иначе, будем держаться ближе к берегу. Мы всегда сможем выскочить на камни, если что-нибудь случится. – Я направил лодку в сторону скал.

Мы миновали то место, где видели тело, но от него не осталось и следа.

Неподалёку кверху брюхом плавала большая чёрная рыба; на ней стоял груммет, вонзив когти в блестящую плоть и подозрительно глядя на нас.

Вскоре Кареглазка с видимым облегчением успокоилась, когда вода стала чище и мы обогнули Палец.

– Его больше нет, – сказала она, глубоко вздохнув, словно задерживала дыхание на несколько минут. – Его больше нет, нет, нет!

– Его убили парлы. Я пытался расспросить Местлера, но он ничего не сказал. Наверное, его застрелили сразу после того, как мы видели его плывущим к берегу. Вероятно, этим мерзлякам он больше не был нужен.

– Пожалуйста, давай не будем об этом, Дроув. Посмотри, тебе нравится моё платье?

Я улыбнулся наивности, с которой она сменила тему разговора.

– Да, но что случилось с жёлтым свитером?

– О… – она покраснела. – Мама сказала, что я не должна его носить.

Она сказала, что он… понимаешь, слишком мал. Он действительно был мне слишком мал.

– Слишком сексуален, она хотела сказать. Она испугалась, что я… э…

– Я смущённо замолчал, уставившись в воду.

– Смотри, вон новый причал, – как ни в чём не бывало сказала Кареглазка. – Как ты думаешь, им теперь будут часто пользоваться, после того как «Изабель» затонула?

– Думаю, да. Его бы не стали строить лишь для одного корабля. Там разгружались рыбацкие лодки… Ракс! Смотри!

На камне сидел грумоход, греясь на солнце. Увидев нашу лодку, он с ворчанием поднял голову и скользнул в воду примерно в пятидесяти шагах от нас. Быстро разгоняясь на ластах, он буквально прыгал по плотной поверхности в нашу сторону.

– Ложись, Дроув! – поспешно сказала Кареглазка.

Во рту у меня пересохло от страха, и я подчинился, соскальзывая вниз, пока не оказался на дне лодки. Кареглазка тоже опустилась на дно, тревожно глядя на меня. В отсутствие ветра лучи солнца грели сквозь одежду, и я вспотел, хотя не только из-за жары.

Лодка качнулась, когда грумоход резко тряхнул её. Послышалось яростное рычание. Нас окатило градом маслянистых капель, когда тварь в ярости ударила всем телом о тонкий борт. Потом на какое-то мгновение стало тихо, и мы замерли, прислушиваясь к хриплому дыханию грумохода.

Лодка слегка накренилась, и на нас упала тень. Я отодвинулся в сторону, плотнее прижимаясь к Кареглазке, когда над бортом появилась тупая голова, поворачиваясь в разные стороны, близоруко оглядывая внутренность лодки обманчиво добродушными глазами. Дыхание зверя наполнило лодку запахом рыбы, и я осторожно сглотнул. Долгие секунды зверь и я смотрели друг на друга.

Потом с недовольным ворчанием чёрная голова исчезла, и лодку резко тряхнуло, когда грумоход оттолкнулся от неё и с плеском унёсся прочь. Мы лежали, стараясь не дышать, в то время как парус безвольно повис, жара усилилась, и стало ясно, что лёгкий ветерок окончательно утих. Наконец я снова принял сидячее положение и рискнул бросить быстрый взгляд за борт.

Море было плоским, словно зеркало. Одинокий грумоход резвился шагах в ста от нас, охраняя какую-то тушу и яростным ворчанием отгоняя ныряющих грумметов. Кареглазка приподнялась рядом со мной, стараясь не привлекать внимания грумохода слишком резкими движениями.

– Что будем делать, Дроув? – прошептала она. – Если мы попытаемся грести к берегу, он нас увидит.

Я посмотрел в сторону земли, оценивая расстояние.

– Надо что-то делать, и быстро, – сказал я. – Нас относит все дальше. – Я окинул взглядом океан, цвет которого стал однотонно-серым, когда тучи на время заслонили солнце. Неподалёку простиралось большое водное пространство, казавшееся более тёмным, чем остальной океан. Ещё дальше, возле выхода в устье, на плоской поверхности виднелись длинные складки, словно одна большая приливная волна двигалась в нашу сторону.

– Что это? – спросил я. Голос Кареглазки дрогнул.

– Это… это грумоходы, Дроув. Целая стая; так они обычно действуют.

Тот, видимо, отбившийся бродяга.

– Гм… И что они собираются делать?

– Они просто накинутся на нас… В прошлом году один рыбак попался стае грумоходов. Они прыгают в лодку, и…

Объяснять более подробно не было необходимости; я живо представил себе стаю могучих тварей, каждая размером с человека, атакующих нашу маленькую лодочку, переваливающихся через низкие борта…

– …у нас не очень много времени, Дроув, – тихо говорила Кареглазка.

– Жаль, что мы потеряли столько времени зря, вместо того чтобы лучше узнать друг друга. Пожалуйста, поцелуй меня… скорее.

Я наклонился и крепко её поцеловал, и она прильнула ко мне и заплакала у меня на плече, пока я наблюдал за грумоходами, мчавшимися к нам прожорливой стаей. Я поднял со дна лодки весло и взвесил его в руке; это было всё, чем мы располагали. Ещё никогда в жизни я не был так испуган, и тем не менее я думал о Кареглазке и о том, что мёрзлым грумоходам придётся сначала убить меня, прежде чем они смогут добраться до неё…

Кареглазка застыла в моих объятиях; она повернула голову и глядела на воду.

– Смотри! – выдохнула она. – Дроув, смотри!

Тёмная тень под водой приобретала форму, и её очертания становились всё более отчётливыми. На поверхность всплывали и лопались все новые пузыри, издавая запах сырой древесины, верёвок и смолы. Я перегнулся через борт, напрягая зрение, и смог различить палубы, сломанный рангоут, люки – все это медленно поднималось из глубин канала Паллахакси. Это было жуткое зрелище, я забыл об опасности и о грумоходах и содрогнулся, глядя, как с океанского дна поднимается «Изабель»…

Иззубренный конец сломанной мачты разорвал поверхность воды в двадцати шагах от нас, отрезанный от плававшего внизу остова простиравшейся над ним серебристой плоскостью. Однако вскоре появилась чёрная рулевая рубка, бесформенная, с выбитыми окнами, но её всё ещё можно было узнать.

Появились крышки люков с тихим стоном, вызванным медленно вытекавшей вязкой водой и входившим в трюмы воздухом. Вскоре была видна уже вся палуба, с которой стекала вода, словно тяжёлая ртуть.

Я опустил весло в воду и оттолкнулся, отводя лодку на некоторое расстояние, в то время как грумоходы были все ближе, и я слышал их голодный лай. Они заметили нас; они уже смыкали свои ряды, готовясь к нападению. Потом лодка ударилась о тяжёлое дерево «Изабель», и я ухватился за леер, пока Кареглазка вскарабкалась на палубу. Я последовал за ней, всё ещё держа в руке весло, но второпях поскользнулся, лодка выскользнула из-под меня, и я упал, ударившись головой о чёрный корпус, и провалился в темноту…

Мои пальцы цеплялись за что-то твёрдое, я полз вперёд и вверх, все ещё в полубессознательном состоянии, подгоняемый ужасом перед хищниками, которые сейчас, возможно, уже почти настигли меня; как долго я был без сознания, как долго?.. Я с трудом приподнял голову и увидел силуэт Кареглазки на фоне яркого неба; она стояла надо мной, подняв над головой весло, и колотила, колотила по прыгающим вокруг нас тварям.

Я продолжал ползти, и палуба подо мной начала теперь приобретать форму.

Я чувствовал, как грум слегка покачивает её, и слышал отчаянный крик размахивавшей веслом Кареглазки.

– Убирайтесь отсюда, мерзляки, убирайтесь отсюда, убирайтесь!..

Я встал, шатаясь, пытаясь стряхнуть пелену с глаз; потом шагнул вперёд и осторожно взял весло из рук моей Кареглазки, продолжавшей колошматить по неподвижным телам. Я сбросил три тела за борт. Трупы с приглушённым всплеском ударились о воду. Грумоходы немедленно накинулись на них, с низким сопением разрывая и пожирая собратьев. Вскоре они умчались по направлению к югу.

Кареглазка прижимала руки к щекам, начиная приходить в себя. Её ноги и плечо были исцарапаны, а красивое платье разорвано и клочьями свисало с талии. Я обнял её, подвёл к крышке люка и усадил, потом разорвал остатки своей рубашки, намочил и начал промывать её раны так осторожно, как только мог. У неё был глубокий порез на плече, из которого сочилась кровь, но её прекрасная грудь была невредима, и я осторожно поцеловал её, насухо вытирая. Потом я поколебался, но решил, что есть вещи поважнее скромности.

Я поставил её на ноги и снял остатки одежды. У неё было слегка поцарапано бедро, я промыл его и поцеловал и вымыл её всю, пока она не начала улыбаться и погладила меня по волосам, когда я стоял возле неё на коленях.

– Теперь ты, – настойчиво сказала она, и я разделся; она обмыла меня, медленно и очень тщательно. Я даже не заметил, поранился или нет. Она отступила на шаг и окинула меня долгим и откровенным взглядом, потом улыбнулась.

– Кто говорил, что с нами никогда ничего не случится? – сказала она.

Глава 17

Со сломанных мачт и искорёженных труб стекала слизь, они были облеплены водорослями; мы пришли к выводу, что они застряли в морском дне, удерживая там «Изабель», пока грум не усилился. Потом, наконец, они освободились, и корабль, потерявший большую часть палубного груза, быстро всплыл, приняв у поверхности нормальное положение.

Никто из нас вовсе не торопился сообщить о новости в Паллахакси.

Какое-то время мы лежали на палубе, приходя в себя, пока жаркое солнце подсушивало наши раны, и искрившаяся кристаллами Кареглазка напоминала прекрасное творение ювелирного искусства. Нам казалось излишним снова одеваться, в пределах видимости не было никаких судов, так что мы гуляли по палубе, которая сама начала блестеть по мере того, как высыхала пропитанная водой древесина. Мы разглядывали остатки палубного груза, но большей частью смотрели друг на друга.

Нам удалось открыть дверь рубки, и мы вытащили оттуда свёрток мокрой парусины и расстелили её на палубе, сложив в несколько раз, словно постель. Потом Кареглазка рассмеялась и заключила меня в объятия, и мы дико и радостно обнимались, а с наших тел сыпались кристаллы, и мы хохотали, словно идиоты.

С тех пор я часто думал о том, как нам повезло, что мы так любили друг друга. Иначе мы чувствовали бы себя страшно неловко, поскольку никто из нас не знал, что, собственно, делать. Мы боролись в складках тёплой влажной парусины, все ещё хохоча, извиваясь, когда материя липла к нашим телам; мы хотели прикасаться друг к другу так долго и так плотно, как только можно. В какой-то момент мы обнаружили, что лежим, вытянувшись во весь рост, обнажённые, настолько близко друг к другу, как никогда прежде, и ничто не удерживало нас от того, чтобы совершить то чудесное таинство, которое совершали взрослые, – ничто, кроме нашего собственного невежества.

Потом я поцеловал Кареглазку в солёные мягкие губы и обнаружил, что лежу на ней сверху, а она шевелится подо мной, расставив ноги и соприкасаясь со мной бёдрами; мы стали одним целым, и я увидел, как её лицо исказила гримаса; я быстро остановился и чуть не заплакал, потому что причинил ей боль.

– Пожалуйста, Дроув, дорогой. Продолжай, – прошептала она, улыбаясь сквозь выступившие на глазах слёзы; и я продолжил, и внезапно она стала мягкой и тёплой, и прекрасной, и трепетной…

Потом, позже, солнце было всё там же, над головой, и невозможно было сказать, как долго мы пролежали, – Кареглазка открыла глаза, улыбнулась и придвинулась ко мне.

– Дроув?..

– Послушай, я думаю, нам надо возвращаться. На этом корабле есть то, что нужно городу.

Две паровые пушки все ещё оставались на палубе, и наверняка в трюмах было другое военное снаряжение, которое могло очень скоро понадобиться Паллахакси.

– О Ракс. Я хочу, чтобы ты опять полюбил меня, Дроув. Опять, опять и опять. Я не хочу уходить отсюда. Знаешь что? – её недовольная гримаса превратилась в улыбку. – Тебе придётся на мне жениться, Дроув. Я расскажу своим родителям, как ты овладел мной, и тебе придётся на мне жениться. А потом мы будем любить друг друга каждую ночь, всегда. Мы будем вдвоём спать на кровати, где спал Регент.

– Кареглазка, ты ведь не расскажешь родителям, правда?

– Расскажу, если ты не полюбишь меня прямо сейчас.

Я быстро выбрался из импровизированной постели, иначе мне никогда бы это не удалось. Её цепкие маленькие руки всё время преследовали меня, и в какой-то момент я чуть не упал, но сумел освободиться и встал.

– Пошли, – сказал я.

Она в смятении уставилась на меня.

– Я же вижу, что ты хочешь меня, тебе не удастся меня одурачить.

– Кареглазка, дорогая, конечно, хочу. Но разве ты не понимаешь? Сейчас у нас есть шанс прекратить этот спор между городом и парлами. Мы должны рассказать им как можно скорее, пока кто-нибудь ещё не пострадал. Потом я стану приходить к тебе в комнату, когда твои родители будут на работе.

Ладно?

– Тебе виднее. – Она поднялась на ноги и медленно надела остатки своего платья.

– О, ради Фу… – Я быстро оделся, потом схватил Кареглазку и поправил её платье в том месте, где она оставила открытой одну грудь, что сводило меня с ума.

Только сейчас я сообразил, что прошло всего шестьдесят дней с тех пор, как я приехал в Паллахакси. Трудно было узнать ту девушку на пляже, где мы потерпели кораблекрушение, в этой соблазнительной юной сирене, полностью осознававшей свою власть надо мной. Я подумал о том, повзрослел ли и я столь же быстро, как и она, и решил: возможно, да.

Теперь я был в состоянии мыслить более абстрактными категориями, о будущем того, что меня окружало, о реальности войны. Шестьдесят дней назад я никогда бы не подумал о том, чтобы сообщить о всплытии затонувшего корабля властям; я бы предоставил это дело взрослым, а сам бы играл в слингбол или гонял бегунчиков.

Мы забрались в лодку и оттолкнулись от блестящего корпуса «Изабель».

Снова подул свежий ветерок, наполнив парус, и вскоре мы уже скользили вокруг Пальца в сторону волнолома и Паллахакси. Хотя никаких признаков грумоходов не было, я держался ближе к берегу. Оглянувшись, я увидел «Изабель», сверкающую на фоне грума, словно замороженный пирог.

В конце концов мы достигли гавани и подошли к причалу мастерской покойного Сильверджека. Мы вытащили лодку из воды, сняли мачту и парус и уложили их в углу склада. Потом, чувствуя, что привлекаем всеобщее внимание своей изорванной одеждой и почти уверенные, что любой дурак поймёт, что мы занимались любовью, мы пошли по набережной.

У подножия монумента сидели Лента и Вольф, со скучающим видом бросая куски хлеба почтовым голубям. Маленькие птички явно нервничали и упархивали прочь, когда над головой проносилась огромная тень груммета.

Информация с фронта в последнее время поступала нерегулярно из-за того, что большое количество почтовых голубей попадало в когти грумметам.

Ленте хватило короткого взгляда, чтобы все понять. Она таинственно улыбнулась и сказала:

– Я вижу, вы хорошо развлекались, а? Когда-нибудь ты должна открыть мне свою тайну, Кареглазка. Но сейчас тебе нужно что-то на себя надеть.

Люди на тебя смотрят.

Я понял, что имела в виду Лента. Моя девушка привлекала к себе всеобщее внимание не столько своими лохмотьями, сколько сияющим видом. Я не мог отвести от неё взгляда, пока она улыбалась нам из своей любовной крепости, и услышал разочарованный смешок Ленты.

Тем временем Вольф рассеянно бросал крошки птицам.

– Слушай, мы что, собираемся сидеть здесь весь мёрзлый день? – проворчал он.

– Да заткнись ты, – огрызнулась Лента, продолжая испытующе разглядывать Кареглазку. – Ну, чем вы занимались? – спросила она.

– Лента, нам нужно поскорее увидеть твоего отца, – сказал я. – «Изабель» снова всплыла.

– О… Понятно. – Лента быстро встала. Похоже, она не была особенно удивлена; вероятно, это было довольно распространённое явление на побережье. – Думаю, отец в храме. Я пойду с вами. Там осталось что-нибудь, что имеет смысл спасать?

– Пара пушек все ещё на палубе. Думаю, что трюмы до сих пор полны, несмотря на мёрзло громадную дыру в днище. Вполне достаточно, чтобы как-то защитить нас, если снова появятся астонские военные корабли.

– Если парлы позволят нам это взять, – задумчиво проговорила Лента.

Кареглазка, Лента и я направились по главной улице к храму; за нами в некотором отдалении следовал Вольф. Судя по всему, ему было стыдно идти в компании таких оборванцев, но он не хотел пропустить дальнейшего развития событий. Кареглазка не произнесла ни слова с тех пор как мы сошли на берег; она молча улыбалась и излучала счастье. А то, как она сжимала мою руку, говорило всем, кто тому виной… Я думал о том, смогу ли показаться на глаза её родителям.

– Отец, – сказала Лента, когда мы вошли в храм. – Дроув и Кареглазка хотят сказать тебе что-то важное.

– Поздравляю, – сухо буркнул Стронгарм, зачарованно глядя на Кареглазку, словно никогда её раньше не видел. – Везёт же тебе, Дроув.

Я принуждённо рассмеялся, а Кареглазка даже не покраснела.

– Я не об этом, Стронгарм, – сказал я. – Мы были на канале в моей лодке, и в это время всплыла «Изабель». – Я рассказал о происшедшем.

– Ты говоришь, она всё ещё там? – вскричал он, прежде чем я закончил.

– Она высоко плавает?

– Она будет плавать ещё выше, когда вы снимете пушки с палубы.

– И мы это сделаем… Сделаем. – Он шагал вокруг нас, глубоко задумавшись. – Как только я смогу собрать несколько человек и лодок. Есть моя лодка, и у бедного старого Сильверджека тоже есть одна, в мастерской… И ещё Бордин, и Бигхед… Четырёх лодок будет достаточно.

Только две пушки осталось, говоришь? Жаль…

– Вы не знаете, где мой отец? – спросил я у Стронгарма. Взгляд его стал холодным.

– Недавно его видели, когда он ехал через город в сторону нового завода. С ним был человек по имени Троун. Зачем он тебе?

– Ну, чтобы рассказать ему про «Изабель», конечно. На новом причале не было парлов, которые могли бы её увидеть. – Мне начало казаться, что я совершил ошибку; рассказывая Стронгарму о своих намерениях.

– А ты не думаешь, что будет лучше, если они сами об этом узнают?

– Стронгарм, как вы не понимаете? Есть шанс примирить парлов с городом. Они обещали нам пушки, и вот они – наши пушки, не те, которые, как они говорят, мы украли. Они могут помочь нам разгрузить «Изабель», установить пушки и научат нас ими пользоваться. Мы не можем продолжать воевать друг с другом, когда астонцы уже за холмами!

Пока я говорил, он внимательно смотрел на меня, а когда я закончил, покачал головой.

– Я понимаю твои чувства, Дроув, но не разделяю твоего доверия к парлам. Ну ладно, посмотрим. Иди, расскажи отцу, но я бы не хотел, чтобы моя дочь ходила с тобой. Я уже вижу, какая мёрзлая битва развернётся вокруг «Изабель».

* * *

Мы наняли повозку и вместе с Кареглазкой направились вверх по склону холма из города. Локс сначала шёл медленно и неохотно, но лорин заметил наши трудности, спрыгнул с близлежащего дерева и взялся помочь локсу, подбадривая его. Так мы Добрались до вершины, и перед нами раскинулась долина реки.

Устье почти полностью высохло и выглядело теперь как полоса коричневой грязи среди полей и открытой местности; между илистыми берегами сверкающей лентой струилась река. Над зданиями завода поднималась одинокая струйка дыма; я заметил, что с тех пор как последний раз видел запретную зону, там появилось несколько новых зданий. Возле ворот стояла колонна грузовиков, и сухое дно устья было усеяно вытащенными на берег лодками. Завод казался спящим, почти покинутым.

В этом месте лорин оставил нас, умчавшись сквозь заросли в направлении многочисленных нор в крутом откосе. Локс лёгкой походкой удовлетворённо зашагал дальше. Далеко внизу произошло какое-то движение; из своей будки появился охранник и распахнул ворота. Над одним из грузовиков поднялись клубы пара, и из самого большого здания высыпали рабочие, у которых закончилась смена. Они набились в прицепленные к грузовику фургоны, и весь поезд, пронзительно свистнув, двинулся по склону в нашу сторону. Это внезапное оживление странным образом контрастировало с безмятежным спокойствием окружающего ландшафта.

– Ты всё ещё любишь меня, дорогой? – неожиданно спросила Кареглазка.

Я уставился на неё.

– Почему ты спрашиваешь? Конечно.

– О… – она счастливо улыбнулась. – Я просто хотела услышать это от тебя. В конце концов, ты ведь мог и передумать. Мама мне говорила, что мужчины часто меняют своё мнение, после того как… э… ну, соблазнят девушку.

Мы сидели очень близко друг к другу, но теперь я придвинулся ещё ближе, обнаружив, что если протяну руку чуть дальше, то смогу потрогать её грудь сквозь дыру в платье.

– Просто вспомни, кто был соблазнителем, – сказал я.

В этот момент мимо нас проехал поезд, и возвращавшиеся домой в Паллахакси рабочие махали и свистели нам. Я не стал убирать руку, чувствуя, что поступаю безрассудно.

Наконец мы дотащились до ворот завода и сошли с повозки. Подошёл охранник, подозрительно глядя на нас сквозь проволоку.

– Нам нужно видеть Алика-Берта. Не могли бы вы доложить ему? – настойчиво потребовал я. – Я его сын Дроув, а это Паллахакси-Кареглазка, моя девушка.

Если я ожидал, что при этих словах охранник вытянется по струнке, то ошибался. Он что-то пробормотал и ушёл, потом, спустя довольно долгое время, вернулся и открыл ворота, грохоча засовом.

– Следуйте за мной, – отрывисто сказал он, запирая за нами ворота.

Затем поспешно зашагал прочь.

Пока мы с Кареглазкой спешили следом за ним, я успел оглядеться по сторонам. Везде стояли большие ящики и какие-то ещё более крупные предметы, закрытые брезентом. Рабочих, которые жили в Паллахакси, естественно, много раз расспрашивали о том, что делается на новом заводе, но толку от этого было мало. Насколько они могли понять, большей частью всё обстояло так же, как и на старом заводе, хотя оборудование было более современным. Вспомнив историю с пустым грузовиком, я подумал: что же они делали с конечным продуктом. Строения были не такими простыми, какими представлялись сверху, со склона холма. Над головой тянулись эстакады, а в землю уходили лестницы; я видел цистерны с надписью «спирт» и цистерны с надписью «вода», зелёные двери, жёлтые двери, голубые двери.

Одну из жёлтых дверей охранник распахнул перед нами. Он отошёл в сторону и жестом предложил войти. Мы оказались в небольшой комнате с одним окном, столом и стулом, клеткой для почтовых голубей и высокой этажеркой.

Aольше в этой комнате почти ничего не было, если не считать моего отца, который сидел за столом и смотрел на нас с нескрываемой яростью.

– Надеюсь, у тебя найдётся объяснение своему поступку, – наконец изрёк он.

– Конечно, папа. Я бы не пришёл сюда, если бы это не было столь важно.

– Как простодушный идеалист и дурак, я всё ещё считал важным остановить зарождающуюся гражданскую войну. – Понимаешь, мы с Кареглазкой…

Но отец вскочил на ноги, не в силах сдержать гнев.

– Ты хоть понимаешь, что выставил меня на посмешище, ввалившись сюда в полуголом виде вместе с этой повисшей на тебе шлюхой? И ты ещё смеешь в моём присутствии упоминать её имя? Ты даже посмел притащить её сюда, чтобы все видели? О Фу, я никогда не думал, что настанет день…

– …вокруг Пальца, – тем временем упрямо продолжал я, – и, пока они на нас нападали, «Изабель» всплыла на поверхность. Нам удалось подплыть к ней на лодке, и КАРЕГЛАЗКА СПАСЛА МНЕ ЖИЗНЬ, а потом мы посмотрели на…

– Что ты сказал?

– Я сказал, что Кареглазка спасла мне жизнь. Кареглазка.

– Ты хочешь сказать, что «Изабель» всплыла?

– Именно. Я уже рассказал об этом в городе, и они прямо сейчас организуют спасательную экспедицию.

– Ты им рассказал… что?

Внезапно он замолчал, глядя на меня широко открытыми глазами, и мне потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, что его испугали, ужасно испугали мои слова. В минуту он стал старым, примерно таким, какой была тётя Зу, когда срывала с меня одежду, каким был Хорлокс-Местлер, когда шёл навстречу собственной смерти. У меня что-то сжалось в груди, когда я понял, что на этот раз между нами не просто очередной скандал. На этот раз что-то было не так, страшным образом не так.

– Ждите здесь, – наконец вымолвил он. – Ждите здесь оба. – Он выбежал из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Кареглазка смотрела на меня, и в её глазах тоже стоял страх.

– Извини его, дорогая, что он назвал тебя такими словами.

– Что-то не так, Дроув. Я не думаю… я не думаю, что эти пушки вообще предназначались для города. Кажется, отец Ленты был прав: они были нужны парлам здесь. Но на этот раз твой отец знает, что Паллахакси будет за них сражаться.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и появились двое рослых разъярённых охранников.

– Эй ты, пошли с нами, – сказал один из них, хватая Кареглазку за руку.

– Уберите от неё свои грязные лапы! – завопил я и кинулся к нему, но другой охранник схватил меня, заломив руки за спину. Я отчаянно отбивался ногами, но один охранник держал меня, в то время как другой был вне пределов моей досягаемости, увлекая Кареглазку к двери. Она кричала и извивалась в его объятиях, но он сильнее обхватил её за талию, прижав руки к телу. Потом они скрылись из виду, а я какое-то время беспомощно барахтался в лапах охранника. Он лишь посмеивался, заламывая мою руку.

Наконец, вернулся второй охранник.

– Ладно, можешь отпустить его, – тяжело выдохнул он. Я бросился к двери.

Снаружи никого не было. Вокруг стояли здания, все двери которых были заперты. За ними я мог видеть забор из колючей проволоки. Над головой ослепительно сияло солнце, отбрасывая чёрные тени.

– Где она? – закричал я. – Что вы с ней сделали?

Двое охранников уходили прочь; я побежал за ними, хватая их за руки.

Они просто стряхнули меня, продолжая шагать дальше.

Потом я услышал её слабый крик:

– Дроув! Дроув!

Я посмотрел в ту сторону, но сначала ничего не увидел.

И тут я заметил её; она бежала вдоль забора, перепрыгивая через выбоины и глядя в мою сторону. Она увидела меня и остановилась, протягивая ко мне руки и плача.

Поколебавшись, я посмотрел в сторону запертых ворот, где, ухмыляясь, стоял охранник. Потом снова повернулся к Кареглазке и, кажется, тоже заплакал.

– Что они с нами сделали, моя милая? – всхлипывал я. – Что эти мерзляки с нами сделали? Она стояла за забором, а я – внутри ограды. Один из нас был пленником.

Глава 18

Забор был высотой метров пяти и сделан из мелкоячеистой проволочной сетки; всё, что мы с Кареглазкой могли – лишь коснуться друг друга пальцами. Какое-то время мы этим и занимались, глядя друг на друга и почти ничего не говоря, видимо, понимая, что обсуждать, собственно, нечего.

Власти – как называли их взрослые – разделили нас с тем же безразличием, как я порой разделял пару ручных бегунчиков, когда не хотел, чтобы они спаривались. Стоя так напротив девушки, я впервые осознал, сколь много во мне от несчастного покорного животного, несмотря на мои недавние прекраснодушные мысли, Вся эта чушь насчёт изменения восприятия, ощущения взрослости, обострения чувств – всё это стало бессмысленным, ничего не значащим перед лицом горя, которое я испытывал от разлуки с любимой.

Мы прошли вдоль забора и попытались переговорить с охранником, но он заявил, что получил приказ.

– Чей приказ?! – заорал я на него. – Кто дал тебе этот мёрзлый приказ?

Возможно, в его глазах мелькнуло сочувствие, а может быть, мне это показалось. Он просто сказал:

– Приказ твоего отца, Алика-Дроув.

Кареглазка за забором выглядела такой одинокой. Вокруг не было ни единой живой души – только Жёлтые Горы вдали, за ними деревья, поля, холмы, открытые пространства. Неподалёку виднелись большие груды свежевыкопанной земли; земля была исполосована следами грузовиков и повозок, плотно утоптана и лишена травы. Там стояла Кареглазка, меньше чем в шаге от меня; она плакала и ласкала кончики моих пальцев, трогательная в своём рваном платьице, светлая и прекрасная в своей обретённой женственности. Она выглядела как обиженный ребёнок, и мой разум и тело испытывали невероятные страдания от любви к ней.

Потом подошли два охранника и сказали, что отец хочет меня видеть. Они взяли меня под руки и увели прочь; я смотрел через плечо на Кареглазку, пока какое-то здание не скрыло её от меня.

Они провели меня вниз по лестнице и через ряд дверей, вдоль коридоров, где ровно горели спиртовые лампы. Наконец, они постучали в одну из дверей.

Открыла моя мать. Я прошёл мимо неё и оказался в обычной комнате, ничем не отличавшейся от комнат в любом доме – за исключением того, что в ней не было окна. Там стояли стол, стулья, прочая мебель, обычное нагромождение газет, кастрюль, украшений и прочего, что создаёт домашнюю обстановку; единственно необычным было то, что всё это находилось здесь, прямо под заводом.

Мать с улыбкой смотрела на меня.

– Садись, Дроув, – сказала она, и я машинально подчинился. – Это наш новый дом. Тебе нравится, дорогой?

Я огляделся вокруг и увидел на дальней стене военную карту. Астонские флаги были очень близко, тесным кольцом вокруг прибрежного региона, в центре которого находился Паллахакси. Мать проследила за моим взглядом, и её улыбка стала ещё шире.

– Но до нас они не доберутся, дорогой мой Дроув. Мы здесь в полной безопасности. Никто до нас не доберётся.

– О чём ты, мёрзлый Ракс тебя побери, мама? А что будет с городом? Что будет с жителями Паллахакси? Что всё это значит?!

– Но для них просто нет места! Некоторые погибнут. Лучшие будут спасены. Она говорила как-то странно, даже для неё.

– Эта проволока не сможет остановить астонцев, мама, – сказал я.

Все с той же идиотской улыбкой на лице она сказала:

– Но ведь у нас есть пушки, много пушек. О, очень много!

– Я ухожу, – буркнул я, направляясь к двери и искоса поглядывая на мать. Она не пыталась меня остановить, но когда я оказался у двери, та распахнулась, и поспешно вошёл отец.

– А, вот и ты, – коротко сказал он. – Ладно, сразу к делу. Твоя комната за этой дверью, там ты будешь спать. Можешь ходить куда угодно в пределах ограждения, за исключением красных или зелёных дверей. Только старайся не попадаться никому на глаза, вот и всё. Если будешь делать глупости, я запру тебя в комнате. Это военная организация, понял?

– Я думал, что это новая резиденция Правительства. Кем же мы управляем?

– В своё время ты встретишься со всеми депутатами Парламента и должен быть с ними вежлив.

– Конечно, папа. А ты впустишь сюда Кареглазку?

– Я не намерен с тобой торговаться, Дроув! – раздражённо сказал он. – – Кем ты себя, собственно, считаешь? Эта девчонка останется снаружи, где ей и место.

– Ладно, – я направился мимо него к двери. – Тогда просто скажи охранникам, чтобы они меня выпустили, хорошо?

– О Фу… О Фу… – причитала мать. Отец грубо схватил меня за руку.

– Теперь выслушай меня, Дроув, и оставь споры на потом, когда для этого появится время. Я скажу тебе прямо: сейчас в этом мире есть две разновидности людей – победители и проигравшие. Всё очень просто. И я обязан сделать всё, что в моих силах, чтобы члены моей семьи оказались на стороне победителей. Разве ты не понимаешь, что я делаю это ради тебя?

– В конце концов, – всхлипнула мать, – ты же должен хоть немного понимать, Дроув. Подумай, как бы это отразилось на карьере твоего отца, если бы ты ушёл к…

– Заткнись! – заорал отец, и мне на мгновение показалось, что сейчас он её ударит. Лицо его побагровело, губы тряслись; потом он внезапно остыл, отошёл в сторону и сел. Я уставился на него. Он выглядел вполне нормальным, даже более чем.

– Когда-нибудь, – тихо сказал он, – я наконец соображу, почему всё, что я пытаюсь делать, наталкивается на сопротивление, глупость или непонимание. Я настаиваю, чтобы ты остался с нами, Дроув, потому что знаю: иначе ты погибнешь, а я не желаю смерти собственного сына – ты можешь в это поверить? А ты, Файетт, запомни, что теперь здесь полно Парламентариев, и в сравнении с их средним статусом я мелкая рыбёшка. И, Дроув, как ты понимаешь, место здесь ограничено, и у каждого есть друзья или родственники, которых они хотели бы взять с собой сюда, но не могут, а поскольку, как я уже сказал, я мелкая рыбёшка, ты должен понимать, что я не в состоянии взять сюда твою… э… подружку. А теперь, – мягко сказал он, по очереди глядя на каждого из нас, и лишь уголок его рта чуть вздрагивал, давая понять, что он был на грани истерики, – я бы хотел, чтобы вы оба подтвердили, что понимаете меня.

– Когда я думаю о том, сколько я старалась и сколько сил отдавала ради мальчика…

– Идём со мной, Дроув, – с улыбкой сказал отец, беря меня за руку и почти выбежав вместе со мной из комнаты. Мы прошли через ряд дверей, поднялись по лестнице и вышли на дневной свет. Солнце скрылось; воздух был туманным, но все ещё очень тёплым; моя одежда начала липнуть к телу. Я немедленно огляделся по сторонам в поисках Кареглазки и увидел её, одиноко сидевшую на земле за оградой.

Отец втянул носом воздух.

– Похоже, начинается сезон дождей, – сказал он. – Во имя Фу, действительно похоже, что начинается сезон дождей. Надо сказать Парламентариям. Надо им сказать. Помнишь дожди два года назад, Дроув, когда залило подвал и твои бегунчики утонули? Они умели плавать, но вода поднялась выше потолка их клетки. Это урок для всех нас, Дроув. Урок, да…

Я испуганно шарахнулся от него в сторону. Он последовал за мной, продолжая бормотать:

– Это твоя девушка там, да, Дроув? Красивая малышка. Красивая…

Пойдём, поговорим с ней. Это позор, что она сидит там совсем одна. Я вспоминаю твою мать… – Внезапно он остановился и замер, глядя куда-то на юг. Я тревожно проследил за его взглядом, но не увидел ничего особенного, кроме высоких деревьев на Пальце и крошечных фигурок лоринов.

Когда я снова повернулся к нему, он опять смотрел на Кареглазку.

– Идём, – позвал он, направляясь к ней. Она с надеждой посмотрела на нас, но я отрицательно покачал головой.

– Юная леди, – обратился отец, – я был груб с вами и приношу свои извинения. Надеюсь, вы найдёте в себе силы простить меня за то, что я сказал, и за то, что вынужден был силой увести от вас Дроува. – Он говорил спокойным, нормальным тоном – и искренне. – Поверьте, я руководствовался самыми лучшими побуждениями.

Кареглазка посмотрела на него; в глазах её стояли слёзы.

– Меня не волнует, как вы меня назвали. Меня и прежде н-называли по-разному… Н-но я никогда не прощу вам, что вы забрали Дроува, хуже со мной не поступал никто за всю мою жизнь, и я думаю, что вы, должно быть, очень злой человек.

Он вздохнул, рассеянно глядя в сторону Паллахакси. По дороге, по направлению к нам, с вершины холма двигалась огромная толпа.

– Думаю, ваш отец скоро будет здесь, – сказал он. – Лучше всего было бы, если б вы вернулись домой вместе с ним. И прошу вас поверить мне, я действительно крайне сожалею. Идите к воротам оба.

Он снова овладел собой.

– Вызовите Зелдон-Троуна и Джуба-Липтела, – бросил он охранникам. – И объявите тревогу. Быстрее! – Охранник бегом кинулся исполнять приказание; думаю, что он спал в своей будке и не заметил приближения толпы. Отец повернулся и снова задумчиво посмотрел на склон холма.

Кареглазка была за оградой, а я внутри, но нас разделяли лишь тяжёлые засовы. Я подошёл к воротам и начал возиться с нижним засовом. Отец стал меня оттаскивать, но без излишней жестокости.

– Отпусти меня, ты, мерзляк! – сопротивляясь, кричал я. – Для тебя нет никакой разницы, внутри я или снаружи!

Тут я услышал шипение и грохот. К воротам подкатили передвижную паровую пушку; её дуло упиралось в небольшое отверстие в проволочной сетке. Я увидел, как военные снимают брезент с длинного ряда прямоугольных предметов, которые мы видели – так давно – с другого берега реки; это тоже оказались паровые пушки, стоявшие на равных расстояниях по всему периметру большого комплекса. Из зданий появились ещё военные, катившие переносные котлы, над которыми поднимался пар.

Я резко повернулся, уставившись на отца.

– Что происходит?! – крикнул я. – Это же жители Паллахакси! Во имя Фу, против кого мы воюем?!

– Мы воюем с теми, кто хочет убить нас, – сказал он, затем подошёл к охранникам и начал отдавать распоряжения. Я увидел Зелдон-Троуна. Он разглядывал быстро приближающуюся толпу. Мгновение спустя Троун поднёс к губам рупор.

– Остановитесь! – протрубил он.

Толпа замешкалась, но Стронгарм продолжал шагать вперёд. После короткой борьбы Лента вырвалась из удерживавших её рук и побежала за ним.

Я подошёл к отцу, стоявшему возле подразделения охранников. Он был бесстрастен.

– Если твои люди застрелят их, – воскликнул я, – я убью тебя, отец, при первой же возможности. Он снова посмотрел на жителей Паллахакси.

– Ты переутомился, Дроув, – с безразличным видом произнёс он. – Лучше, если ты спустишься вниз, к маме.

Стронгарм остановился возле ворот.

– Кто здесь главный? – громко спросил он.

– Я, – ответил Зелдон-Троун.

Стронгарм помолчал, потом возвысил голос:

– Может быть, вы нам скажете, против кого вы намереваетесь использовать эти пушки? Я всегда считал, что наши враги – астонцы. Но пушки, кажется, нацелены на нас!

Стронгарм ухватился руками за ограду, и я увидел его побелевшие от напряжения пальцы.

– Мы были на «Изабель», – отчётливо произнёс он. – Её груз состоял из пушек и вооружения для обороны Паллахакси – так вы говорили. Так объясните нам, почему всё, что было на борту, изготовлено в Асте? Пушки, снаряды, консервы, спирт – всё сделано в Асте! Почему Парламент торгует с врагом? – Его голос сорвался на крик.

– На чьей вы стороне?

Троун молчал, пока Стронгарм, потеряв самообладание, бессильно тряс проволоку. Наконец, Лента оторвала его руки от ограды; он обернулся и тупо посмотрел на неё, потом кивнул, когда она что-то прошептала ему. Стронгарм крепко взял Кареглазку за руку, и все трое направились обратно в толпу горожан. Кареглазка всё время оглядывалась через плечо, спотыкаясь, когда Стронгарм тащил её за собой.

Я услышал, как охранник спросил отца:

– Открыть огонь, Алика-Берт? И отец ответил:

– Незачем. Они уже мертвы.

* * *

Значительно позже они пришли снова. Дожди теперь шли постоянно, и становилось всё холоднее. Вокруг кружились небольшие клочья тумана, поднимавшегося от реки. Мы смотрели, как люди спускаются по склону холма от Паллахакси; над их головами клубился пар. Прежде чем оказаться в радиусе действия наших пушек, они рассеялись, занимая позиции среди полей, канав и болот, но от их двух пушек всё ещё шёл пар, и парлы легко могли определить их местонахождение и ответить серией выстрелов на каждое одиночное ядро со стороны Паллахакси. Один раз они попытались взять приступом ограждение под прикрытием короткой ночи, но были отброшены при свете спиртовых ракет. Я долго не подходил к той стороне комплекса, опасаясь, что узнаю среди трупов знакомое тело.

Большую часть времени я проводил, бродя по комплексу, глядя по сторонам и надеясь увидеть Кареглазку, но люди из города теперь показывались редко и, вероятно, не позволяли ей приближаться к ограде. Я внимательно изучил пушки и прочее снаряжение, которое было на заводе, и убедился, что значительная его часть действительно была астонского происхождения. Я спрашивал об этом отца и Зелдон-Троуна, но они были не слишком разговорчивы. Вероятно, Стронгарм оказался прав: каким-то невероятным образом Парламент Эрто заключил некий пакт с Астой. Может быть, подумал я, война закончилась.

Несмотря на то, что вокруг постоянно упоминали членов Парламента и Регента, я никого из них не видел, кроме Зелдон-Троуна. Я начал сомневаться в самом их присутствии здесь, и росло ощущение того, что каким-то образом мы оказались в собственном маленьком замкнутом мирке, лишённом всякого смысла, состоявшем лишь из военных, охранников, моих родителей, Троуна, Липтела и административного персонала с семьями. Я не переставал спрашивать себя: что мы здесь делаем? С кем и зачем мы сражаемся?

Никто не мог мне этого сказать; все были слишком заняты и слишком раздражены, пока однажды после долгого затишья Зелдон-Троун не пригласил меня к себе в кабинет.

* * *

– Насколько я понял, Хорлокс-Местлер незадолго до своей смерти дал тебе представление о нашей солнечной системе, Дроув, – доброжелательно начал он, когда я сел и уставился на него. – Надеюсь, ты не станешь возражать, если я продолжу с того места, где он остановился. Очень важно, чтобы ты об этом знал. Это может многое тебе объяснить и может помочь тебе понять нашу роль здесь, на заводе. Тебе придётся жить с нами, и будет легче, если ты перестанешь нас ненавидеть. Возможно, ты даже сможешь нам помочь.

– Угу.

– Итак. – Он достал карандаш и нарисовал чертёж, похожий на тот, который изобразил Местлер, но поменьше, оставив большое пространство чистой бумаги. – Ты уже знаком с движением нашей планеты по эллиптической орбите вокруг солнца Фу. Это доказанный факт, хотя ещё не так давно считалось, что Фу вращается вокруг нас по двойной спирали. – Он усмехнулся. – Я до сих пор считаю эту концепцию весьма интересной.

Однако… В последние годы наши астрономы проделали большую теоретическую работу, и, хотя они смогли объяснить естественный характер орбиты, два фактора привели их в замешательство.

Во-первых, было бы логично предполагать, что наша планета когда-то была частью Фу, которая откололась или оторвалась. Но если это так – тогда почему она вращается вокруг оси, расположенной под прямым углом к плоскости её движения по орбите? Логично было бы, если бы она вращалась в той же самой плоскости, или очень близкой к ней. И, во-вторых, в её орбите были обнаружены необъяснимые отклонения.

Он сделал паузу и отхлебнул из кружки, задумчиво глядя на меня.

– Тебе не кажется это интересным, Дроув? Должно казаться. Это заинтересовало наших астрономов, и в результате возникли новые гипотезы.

Первая гипотеза предполагала, что когда-то в далёком прошлом между нашей планетой и солнцем Фу не было никакой связи. Мы не были частью нашего солнца. Мы появились откуда-то издалека, блуждая сквозь космос, и были им захвачены.

Вторая гипотеза вскоре подтвердилась. Отклонения в нашей орбите были вызваны гигантской планетой Ракс.

А с изобретением телескопа эти две гипотезы стали одним фактом.

Оказалось, что Ракс вращается вокруг оси, лежащей в той же плоскости, что и наша. Ракс и мы были когда-то частью одной и той же системы – фактически мы могли быть даже частью самого Ракса, а солнце Фу появилось извне…

Он замолчал, давая мне переварить услышанное. Наконец, я заметил:

– Вы хотите сказать, что все эти сказки о Великом Локсе Фу, вырывающем нас из когтей ледяного дьявола Ракса – правда? Что Фу притянул нас к себе с орбиты вокруг Ракса? – Я был разочарован; это выглядело так, будто моя мать оказалась права.

– Это правда, но это ещё не все. Видишь ли, этот процесс двусторонний… И теперь пришло время, когда Ракс должен притянуть нас обратно.

* * *

Наступила долгая тишина, и я вздрогнул, несмотря на то, что в комнате было тепло, вздрогнул, представляя себе холодный Ракс в небе и крохотную точку Фу среди звёзд. Вечная тьма, вечный холод. Это был конец света.

Действительно, конец света!

– Сколько лет? – прошептал я. – Сколько пройдёт лет, прежде чем мы снова увидим Фу?

– Не очень много – относительно, конечно.

– Он поколебался. – По расчётам – сорок. У нас есть продовольствие, топливо – даже несмотря на то, что мы потеряли весь груз спирта на «Изабель». Впервые нам предстоит стать… продолжателями цивилизации.

– Но что будет с остальными? – Собственно, я думал только о Кареглазке. Моей Кареглазке, умирающей страшной смертью от холода, пока все парлы, включая меня, будут сидеть под землёй в тепле и уюте. – Значит, война с Астой – лишь большой обман? – Мой голос дрожал.

– Нет, – спокойно сказал он, – война настоящая: она действительно началась, и, пока шла, стали известны некоторые астрономические факты, почти случайно были сделаны определённые расчёты. И тогда двум противоборствующим сторонам показалось более удобным позволить войне продолжаться, вот и все.

– Во имя Фу, уж конечно! – я снова начал терять самообладание. – Это позволяет вам принимать меры безопасности вроде превращения этого места в крепость, отгороженную от собственного народа, пока астонцы и эртонцы уничтожают друг друга. А мой отец… Он знал об этом, знал всё время… И у вас не возникло никаких мыслей о людях, которые погибли в вашей фальшивой войне, которые гибнут до сих пор?

– Они в любом случае погибнут. Они хоть будут счастливы, погибая за что-то… Послушай, Дроув, я понимаю твои чувства, – рассудительно сказал он. – Я рассказываю тебе все это, потому что мне кажется, ты единственный, кто в состоянии убедить Стронгарма прислушаться к голосу разума. Я хочу, чтобы он увёл своих людей. Даже ты должен понимать, что они ничего не добьются, напав на нас.

– Чтоб вас заморозило, Троун, – прохрипел я. – Чем больше парлов они заберут с собой на тот свет, тем более я буду счастлив. И они тоже: как вы сами сказали, лучше погибать за что-то.

– Ты не понимаешь, Дроув. Все это уже не имеет никакого смысла.

– А что случилось с маленьким Сквинтом, с Сильверджеком? Надо полагать, вы их убили? Он вздохнул.

– Я хочу, чтобы ты понял: ты один из нас, один из победителей, нравится тебе это или нет. Сквинт и Сильверджек, каждый по-своему, угрожали нашим планам, раскрыв суть наших действий, и потому их необходимо было убрать. Меня в то время здесь не было, но будь я на месте ХорлоксМестлера, я бы предпринял те же шаги. Вся операция могла пойти насмарку, если бы широкая публика слишком рано раскрыла наши цели. То же касается комплекса убежищ на астонском побережье.

– Ну ясно, – горько сказал я. – У астонцев все точно так же.

Полагаю, вы обменивались припасами во время комендантского часа.

Интересно, кстати, кто сейчас живёт у них в убежище – рядовые астонцы или их Правительство?

– Не говори глупости, Алика-Дроув, – устало сказал он. – Если не хочешь помочь, тогда просто убирайся с глаз долой, ладно?

* * *

Несколько дней спустя горожане атаковали нас. Мне не позволили выйти за дверь во время самого мощного обмена пушечными залпами, но я видел достаточно, чтобы понять, что астонская армия – то, что от неё осталось после сражений по всему Эрто – объединила усилия со Стронгармом и его людьми. Этого, конечно, Зелдон-Троун больше всего боялся. Битва продолжалась несколько дней, пока канонада не ослабла и в конце концов не прекратилась, не пробив бреши в обороне парлов. Я пытался утешить себя тем, что парлы понесли большие потери в живой силе, но обнаружил, что не способен на подобное – кроме того, Парламентарии и Регент продолжали сидеть в своих подземных норах, целые и невредимые.

– Теперь ты понимаешь, почему нам пришлось укрепить эту территорию, – сказал потом Троун.

– Астонцы и Паллахакси заключили пакт, который логичным образом должен был бы означать мир. Но нет, народу обязательно нужно с кем-то воевать, а что может быть лучшей мишенью, чем мы? И что это им даёт? Чего бы они добились, уничтожив нас? Подумай об этом, но можешь не отвечать. Я уже знаю ответ. Я также знаю, что, возможно, ты мог бы спасти множество жизней…

Глава 19

В последующие дни мы не видели почти никого из жителей Паллахакси; туман стал гуще, и дожди усилились, перейдя в непрерывный пронизывающий ливень. Видимость сократилась шагов до пятидесяти. Для жителей Паллахакси это было идеальное время, чтобы попытаться взять приступом ограждение, и те, кто отвечал за оборону, это чувствовали; в течение многих дней охранники стояли плотной цепью вдоль всего периметра, но атаки не последовало. Впрочем, в определённом смысле это было неудивительно. В столь суровую погоду сама мысль о возможном ранении приводила в ужас – лежать, истекая кровью, на сырой земле, ощущая вгрызающийся в тело холод, медленно сводящий с ума, пока не придёт благословенная смерть…

Большую часть времени я проводил среди военных и охранников, возвращаясь к себе в комнату лишь для того, чтобы поспать. Я обнаружил, что мне трудно говорить с отцом, после того как стало ясно, что он всё время лгал мне. Интересно, подумал я, что было известно матери?

Под землёй находилось четыре уровня. Ближе всего к поверхности располагались казармы охранников и военных; это был практически полностью мужской уровень, за исключением нескольких медсестёр и кухарок. На следующем уровне располагались рядовые парлы – административный персонал и их семьи, включая моих мать и отца. Среди них было много астонцев, и я с горечью вспомнил о своих патриотических чувствах, когда Вольф, Лента, Сквинт и я думали, что преследуем шпиона…

Ниже – и здесь начиналась запретная зона – жили Парламентарии и их семьи, около двухсот человек. Я редко их видел, а они никогда не поднимались наверх, что было неудивительно, учитывая быстро ухудшающуюся погоду. Вероятно, Зелдон-Троун был единственным Парламентарием, с которым я когда-либо разговаривал, и вскоре даже он стал редко появляться на Административном уровне, видимо, переложив большую часть ответственности на моего отца. Я догадывался, что ниже есть ещё один уровень, где обитали Регент и его окружение, но прочие подробности были мне недоступны.

Двери, через которые можно было попасть на эти уровни, различались цветом, и все уровни имели независимый выход на поверхность. Жёлтые двери были доступны для всех, голубые – для административного персонала и выше, зелёные – для Парламентариев и выше, а красные – я знал лишь о двух таких дверях – только для Регента и его приближённых.

Порой комплекс убежищ, рассматриваемый абстрактно, казался микрокосмосом по отношению к внешнему миру, который я когда-то знал…

Я получил ответ ещё на несколько вопросов; главным моим источником информации были охранники и военные. Сквинт, как мы и думали, перебрался через реку, и его застрелил охранник, приняв за какое-то животное.

Мальчишка ничего не успел понять.

Но Сильверджек понял. Сильверджек опознал астонские товары среди груза «Изабель»…

В конце концов внешний мир снова начал вмешиваться в нашу жизнь.

Однажды послышался крик охранника, на который тут же сбежались солдаты. Я последовал за ними, сначала не понимая, что, собственно, случилось, но внезапно заметил силуэты за проволокой. Я бросился к ограде, мысленно крича: «Кареглазка!», но её там не оказалось. В клубящемся тумане, молча глядя на нас, стояло человек пятнадцать, явившихся из мира, о котором некоторые из нас уже почти забыли. Мой отец оказался среди солдат. Я обречённо ждал, что он отдаст приказ стрелять, но на него тоже, видимо, подействовала всеобщая атмосфера необъяснимой радости. После первого шока от неожиданности солдаты стали что-то кричать пришельцам, прося их сообщить последние новости, бессмысленно смеясь, крича и хлопая друг друга по спине, пока те загадочно смотрели на них сквозь проволочную сетку.

Потом они молча начали доставать из своих рюкзаков свёртки брезента, верёвки и шесты и вскоре поставили грубые палатки. Подошли ещё двое, таща тележку, полную дров. Чуть позже вспыхнул большой костёр, и люди собрались вокруг него; на их лицах играли красноватые отблески, и постепенно страх исчез из их глаз; они снова были в состоянии думать, говорить друг с другом и, в конце концов, с нами. Я размышлял о том, что же это за люди, покинувшие относительный комфорт каменных домов Паллахакси, рискуя безумием и смертью в нынешних убогих условиях. Солдаты бросали им через ограду еду; я увидел отца, который наблюдал за ними, плотно сжав губы.

С течением времени их число увеличилось, и лагерь приобрёл размеры небольшого поселения. Был отдан приказ, запрещавший солдатам бросать еду или топливо Лагерникам, как их теперь называли.

* * *

Постепенно к Лагерникам присоединились большинство знакомых лиц из Паллахакси, и в один чудесный и грустный день пришла Кареглазка, и мы сумели поцеловаться, неловко и больно, сквозь проволочную сетку. Она сказала, что скоро придут её родители; здесь уже были Стронгарм и Лента, и Уна, и большинство остальных. Позже, в тот же день, появился Вольф с родителями; они не присоединились к основной группе Лагерников, но остановились у ворот, громко крича и тряся проволоку.

– Что вы хотите? – услышал я голос отца.

– Попасть внутрь, конечно! Вы же меня знаете, Алика-Берт. Я работаю на Правительство. Я требую, чтобы вы меня пропустили! – Голос отца Вольфа чуть не сорвался на крик при виде не меняющегося выражения моего отца.

– Вы опоздали, – отрезал отец. – Сюда больше никого не пускают. Все свободные места заняты. – Голос его звучал деревянно.

– Послушайте, Берт, – быстро заговорила мать Вольфа, – мы имеем право войти! Клегг работает на Правительство лишь ради того, чтобы о нём могли позаботиться в подобные времена. Я могу сказать – это нелегко, быть женой парла, видя, с каким отвращением смотрит на тебя обычная публика в магазинах…

Я заметил, что к ним подошла Лента; внезапно она сказала:

– Не пускайте их, Алика-Берт. Это компания самонадеянных мерзляков, вот кто они.

До этого я толком не замечал Ленту; я был слишком занят Кареглазкой.

Теперь, взглянув на неё, я был потрясён. Она похудела, очертания её лица стали угловатыми и почти старческими, да и одета она была неряшливо.

– Это позор, – сказала Кареглазка, когда Лента снова скрылась в палатке своего отца. – Она, кажется, стала… мне не хотелось этого говорить, Дроув, – такой грубой и неприятной, и я больше не могу с ней общаться.

На следующее утро к ограде быстро подошёл отец Кареглазки, Гирт. Придя одним из последних, он впервые увидел лагерь. Он не слишком вежливо схватил Кареглазку за руку.

– Отойди от этого мерзляка, девочка моя!

– Но это же Дроув!

– Он мёрзлый парл, и я не хочу, чтобы ты с ним водилась!

– Отец, он не виноват, что оказался на той стороне! – заплакала Кареглазка. – Они его не выпускают!

– Да, и я не думаю, что он особенно старается выбраться. У него есть тепло и еда на сорок лет или даже больше, так зачем же ему оттуда уходить?

– Впервые я услышал, что публике известно истинное положение дел. Как они об этом узнали? Впрочем, это не имело значения. Тайное рано или поздно должно было стать явным.

Он тащил её за руку, а она с плачем цеплялась за проволоку.

– Отпусти, отец! Ты никогда раньше не был таким. Позови маму, она тебе скажет. Она не позволит тебе…

Он на мгновение отпустил её, с горечью во взгляде.

– Мама умерла, – холодно сказал он. – Умерла вчера ночью. Она… она покончила с собой.

– О… – Пальцы Кареглазки нащупали сквозь проволоку мои; из глаз её текли слёзы, и мне отчаянно хотелось обнять её, чтобы утешить.

– Идём со мной. Я считаю, что парлы несут ответственность за смерть твоей матери, и я не позволю тебе болтаться здесь. Ты предаёшь свой собственный народ! Что о тебе подумают!

Кареглазка закрыла глаза и долго держалась обеими руками за проволоку.

Я увидел выступившие на её ресницах слезы, потом она внезапно вся напряглась и резко развернулась лицом к отцу, отпустив сетку и вырвав у него руку.

– Теперь послушай меня, – дрожащим голосом сказала она. – Посмотри вокруг, на тех, кого ты называешь моим собственным народом. Вон там Стронгарм разговаривает с астонским генералом, а ведь не так давно они готовы были убить друг друга, поскольку так им приказал Парламент. А там, видишь? Это Лента, которая заигрывает с парловскими солдатами сквозь ограждение. Вскоре они вполне могут её застрелить, потому что так им прикажет Парламент. Люди в этих палатках и хижинах настроены вполне дружелюбно, поскольку сейчас никто не приказывает им ненавидеть друг друга, даже если мы все скоро умрём. И ты, отец, приказываешь мне ненавидеть моего Дроува, прикрываясь бедной мамой! Прошу тебя, уходи отсюда.

Гирт уставился на неё, пожал плечами, повернулся и зашагал прочь. Не знаю, слышал ли он хотя бы половину того, что сказала Кареглазка, а если слышал, то не думаю, что понял. Он просто решил, что спорить с ней уже бессмысленно.

Кареглазка посмотрела ему вслед, и я услышал её шёпот:

– Прости, отец…

В последующие дни Кареглазка часто расспрашивала меня о жизни в убежище, больше всего беспокоясь о том, что я могу найти там неотразимой красоты девушку, и она потеряет то немногое, что от меня ещё осталось.

– Там есть несколько девушек из семей административного персонала, – отметил я, – но я с ними почти не разговариваю. Мне не хочется иметь с ними ничего общего. До того, как ты пришла сюда, я обычно проводил большую часть времени с солдатами, играя в карты.

Она взглянула вдоль ограды туда, где Лента, как обычно, болтала сквозь сетку с военными.

– Не могу понять, – сказала она. – Что будет, когда станет по-настоящему холодно, когда нас… нас всех уже не станет, и солдатам нечего будет охранять. Они что, все просто будут сидеть в своём убежище сорок лет?

В это время подошёл Стронгарм, услышавший последние слова.

– Нет, конечно, – спокойно сказал он. – Не знаю, насколько велик этот комплекс, но думаю, что там около шестисот Парламентариев, парлов и членов их семей – и, вероятно, примерно такое же количество военных. Кто-то же должен их обслуживать, когда не будет нас…

Мне не хотелось об этом думать.

– Почему вы здесь, Стронгарм? – спросил я. – Почему никто не возвращается в Паллахакси? Там, в домах, должно быть намного теплее.

Он улыбнулся.

– Именно этот вопрос задавал себе и я, когда люди начали собираться здесь и разбивать лагерь. Я спрашивал их, зачем они идут сюда, и знаешь, что они мне сказали? Они сказали: что ж, нет никакого смысла там оставаться, верно? Так что вскоре я пришёл сюда и сам, и теперь я знаю ответ. Когда ты уверен, что тебе предстоит умереть, но можешь видеть жизнь где-то ещё, то у тебя возникает желание быть рядом с ней, надеясь, что и тебе что-нибудь перепадёт.

Сезон дождей продолжался, дни становились короче, и дождь превратился в снег. Мы с Кареглазкой построили себе две небольшие, соединённые вместе хижины у ограды и могли сидеть в них часами, глядя друг на друга и касаясь пальцами сквозь сетку, согреваемые теплом взятого в убежище обогревателя.

Мы вместе предавались воспоминаниям, словно старики, хотя воспоминаний этих было так мало.

Тем временем наступил прилив, устье снова заполнилось водой, вытащенные на берег лодки, оставленные без присмотра, всплыли, и течение унесло их в море. Среди Лагерников, костры которых начали угасать, но страх удерживал их от поисков дополнительного топлива среди становившегося всё более глубоким снега, начались припадки безумия. Часто мы с Кареглазкой, сидя в нашей разделённой надвое хижине, слышали крик человека, в мозг которого проник холод, посеяв в нём безумие, и несчастное тело инстинктивно бросалось бежать, борясь с холодом. Почти неизбежно за этим наступала полная потеря сил и смерть.

Возможно, самым печальным для меня была деградация Ленты. Утратив всё, чем она обладала, свою красивую одежду – даже, трагическим образом, своё красивое лицо – она обратилась к последнему, что у неё ещё осталось: к своей женской сущности.

Я разговаривал с ней лишь однажды. Она попросила меня пойти с ней на другую сторону комплекса, за воротами, там, где ограждение пересекало реку. У меня упало сердце, когда мы остановились у воды, и она кокетливо посмотрела на меня сквозь проволоку.

– Мне просто нужно попасть внутрь, Дроув, – сказала она. – Ты должен мне помочь, Дроув. У твоего отца есть ключи от ворот.

– Послушай, – пробормотал я, избегая её взгляда. – Не говори глупостей, Лента. У ворот всё время стоят охранники – даже если бы я мог достать ключи, они бы тут же остановили меня.

– О, охранники, – беззаботно сказала она.

– Это пусть тебя не беспокоит. Я всегда могу пройти мимо них. Для меня они сделают всё, что угодно, – ведь там почти нет женщин. Не думаю, что ты вполне представляешь себе, какой властью обладает в подобной ситуации женщина, Дроув.

– Пожалуйста, не надо так говорить, Лента.

– Они сказали, что могут спрятать меня у себя, и никто даже не узнает, что я там. В конце концов, ведь ты бы хотел, чтобы я была там с тобой, а, Дроув? Как-то раз ты говорил мне, что я красивая, и ты знаешь, я могла бы быть очень ласкова с тобой. Ведь тебе бы этого хотелось, верно? Ты всегда хотел иметь меня, ведь так, Дроув? – На лице её была жуткая улыбка; это был какой-то кошмар.

– Лента, я не могу этого слышать. Я ничем не могу тебе помочь. Извини.

– Я повернулся и пошёл прочь. Меня тошнило.

Голос её стал ещё более хриплым и скрипучим.

– Ты вонючий мерзляк, ты такой же парл, как и все остальные! Что ж, я скажу тебе, Алика-Дроув: я хочу жить, и у меня такое же право на жизнь, как у тебя. Вы, мужчины, все одинаковые, грязные животные! И ты тоже! Не могу понять, с чего ты взял, будто я хочу тебя!

Я вынужден был сказать это ей – ради прошлого, ради истины. Я снова подошёл к ней и сказал:

– Лента, я никогда не говорил, что ты хотела меня. Это я всегда тебя любил, хотя и не так, как Кареглазку. И пусть всё остаётся как есть.

На какое-то мгновение её взгляд смягчился, и в нём проглянула прежняя Лента; но тут же вернулся ледяной дьявол, опутывая её разум.

– Любовь? – взвизгнула она. – Ты не знаешь, что такое любовь, и эта маленькая выскочка Кареглазка тоже не знает. Любви не существует – мы лишь обманываем самих себя. Единственное, что существует на самом деле – вот! – Она нелепо взмахнула рукой, показывая на завод, ограждение и медленно опускавшийся снег. Я быстро пошёл прочь, оставив её у ограды.

Глава 20

Шли дни. Снегопад постепенно утихал и в конце концов прекратился. Небо очистилось, и на нём вновь появились звезды, холодно и тяжко сверкавшие в ночи. Солнце Фу стало маленьким, намного меньше, чем я когда-либо видел, и вряд ли могло согреть морозный воздух даже в полдень, хотя всё ещё давало достаточно света, чтобы отличить день от ночи.

С тех пор как закончился снегопад и очистилось небо, снова стали видны Жёлтые Горы, хотя теперь они были белыми, и им предстояло такими оставаться в ближайшие сорок лет. Неподалёку виднелись деревья обо на Пальце – серебристые пирамиды на фоне бледно-голубого неба. Среди них неподвижно стояли деревья анемоны. Это был безрадостный пейзаж; единственными признаками жизни были лорины, тёмные силуэты которых можно было время от времени заметить на фоне заснеженного обрыва, где были их глубокие норы, и жалкие остатки человечества, разбившие лагерь за ограждением.

Однажды брезентовый вход в мою хижину откинулся, и вошёл мой отец, согнувшись пополам. Он присел рядом со мной и посмотрел на Кареглазку по другую сторону ограды. Между нами уютно мурлыкал калорифер.

– Что тебе нужно? – резко спросил я. Эта хижина была местом нашего с Кареглазкой уединения, и появление там отца выглядело святотатством.

– Калорифер необходимо забрать, – коротко сказал он.

– Отмерзни, отец!

– Извини, Дроув. Я и так сделал для тебя всё, что мог. Я даже пришёл сам, вместо того чтобы приказать охранникам забрать его. Но в комплексе идут разговоры: люди говорят, что калорифер неэкономично расходует топливо, в то время как оно нужно нам внизу. Кое-кто считает это проявлением семейственности – то, что тебе позволили пользоваться им.

Боюсь, что мне придётся забрать его. Разведи костёр, сын.

– Как я могу развести костёр внутри хижины, придурок?

– Подобный разговор ни к чему не приведёт, Дроув. – Он схватил калорифер, но тут же, ругаясь, выронил, сунув в рот обожжённые пальцы. – Во имя Фу! – в гневе заорал он на меня. – Если ты не умеешь вести себя прилично, я прикажу охранникам сравнять эту хибару с землёй! – Он в ярости выскочил наружу, и вскоре появились охранники.

Мы с Кареглазкой развели у ограды большой костёр и с тех пор встречались на открытом месте, но это было не то же самое. Мы были на виду у всех, и, что ещё хуже, огонь привлекал людей. Вполне понятно, что они стремились к нему, но это затрудняло жизнь нам с Кареглазкой, поскольку мы уже не могли свободно разговаривать друг с другом.

Тем временем ситуация среди Лагерников продолжала ухудшаться. Каждое утро людей становилось меньше, чем накануне; каждую ночь кто-нибудь просыпался от холода, в панике вскакивал и бросался бежать, бежать…

Стронгарм продолжал держаться, сражаясь с холодом силой своей воли, так же, как и его жена Уна. Отец Кареглазки умер вскоре после злополучного разговора у ограды; мне было его жаль, и Кареглазка была безутешна в течение нескольких дней. Лента умерла в своей постели после кашля и болей в груди, и Кареглазка тоже её оплакивала, но я почти не чувствовал жалости. Я потерял Ленту много дней назад, там, где ограждение пересекало реку…

Я чувствовал себя виноватым, когда выходил каждое утро на территорию комплекса, после ночи, проведённой в тепле, в уютной постели, и видел жалкое подобие людей за оградой. Часто я тайком приносил им еду, а иногда небольшую бутылку спирта – для питья: жидкость была слишком ценной, чтобы расходовать её в качестве топлива. Тем не менее, что бы ни делал, я втайне чувствовал, что не прав, и их укоризненный взгляд, когда они принимали мои дары, лишь усиливал это чувство. Я был им нужен, поскольку что-то им приносил, но они ненавидели меня за то, кем я был. Кроме Стронгарма и Кареглазки.

И Кареглазки. Она никогда не сдавалась; не думаю, что она побежала бы, даже если бы ледяной дьявол добрался до её ног. Она оставалась спокойной и прекрасной, чуть похудевшей, но не сильно, маленьким, одетым в меховую шубку, оазисом душевного здоровья среди всеобщего безумия вокруг. Когда бы я ни выходил из комплекса и не подходил к ограде, я видел её за работой; потом она поднимала взгляд, а затем, увидев меня, бежала навстречу с приветственным криком и, оказавшись у ограждения, останавливалась там, раскинув руки и улыбаясь мне так, как она всегда это делала.

Мысль о том, что это когда-либо кончится, что однажды утром её неизбежно не станет, вызывала у меня кошмары; каждое утро, открывая дверь навстречу все более холодному дню, я ощущал почти физический страх в груди, который уходил лишь тогда, когда я видел её бегущую навстречу маленькую фигурку.

И в конце концов это случилось. Однажды утром она ушла, ушёл Стронгарм, ушли все. Я подбежал к ограде, в отчаянии шаря взглядом по брошенным палаткам и хижинам, все ещё дымившимся кострам, множеству следов на снегу; но там никого не было. Я огляделся вокруг в поисках записки, думая, что, может быть, они все ушли за топливом, но нигде не было ни слова, вообще ничего не было.

Они не вернулись.

* * *

– Конечно, они ушли обратно в Паллахакси, – сказал отец. – Им вообще не следовало оттуда уходить. Собственно говоря, тщательно экономя, они могли бы протянуть там ещё с год, может быть, два.

Мать улыбнулась, и я знал, что они оба с облегчением вздохнули, когда этот мой злополучный «период», как они его называли, наконец закончился.

– Здесь, на нашем уровне, столько приятных людей, Дроув. Ты так и не успел с ними познакомиться.

Два дня спустя я обнаружил в наших комнатах девушку примерно моего возраста, которая пила сок кочи вместе с моей матерью. У меня сразу же возникли нехорошие подозрения, которые лишь подтвердились, когда мать вышла из комнаты.

– Мне нужно ненадолго уйти, Дроув, – весело сказала она. – Надеюсь, ты сумеешь развлечь Иелду, пока меня не будет.

Она ушла, а я яростно уставился на эту гнусную девчонку, уныло пялившуюся в свой стакан с кочей. Лицом она напоминала Вольфа.

Девчонка выставила зубы.

– Хочешь сока кочи, Дроув?

– Ненавижу эту дрянь, спасибо. Только придурки и женщины пьют сок кочи.

– Какой ты невоспитанный! – внезапно перешла в наступление Иелда, и я осел на стуле, уже чувствуя себя побеждённым. Я слишком устал для того, чтобы защищаться. – Знаешь, мне не следовало сюда приходить. Я могу уйти прямо сейчас, если тебе так хочется, Дроув. Я вижу, что не нравлюсь тебе – – я очень быстро оцениваю людей. Ты ненавидишь меня с того самого момента, когда впервые меня увидел. Почему?

– Иелда, – с трудом сказал я. – Извини. Просто у меня сейчас отвратительное настроение.

И так уж получилось, что я терпеть не могу сок кочи. Давай попробуем снова, ладно?

Она уже стояла, собираясь уходить, но теперь заколебалась.

– Ну… Ну что ж, ладно, если ты обещаешь вести себя хорошо. Знаешь, я даже не уверена, стоило ли мне сюда приходить, потому что все говорят про тебя и какую-то девушку. Ладно… Ты играешь в кругляшки? Я заметила в углу кругляшечную доску. Я очень хорошо играю в кругляшки. Я всегда выигрываю у своего брата.

Казалось, я шагнул куда-то назад, в прошлое. Моя лишённая грудей подружка снова радостно улыбалась, расставляя фишки, и наверняка вскоре начала бы ковырять в носу или захотела бы в туалет.

Так что мы играли в кругляшки, и я не знаю, нравилось мне это или нет, но в течение каких-то коротких промежутков времени я не думал о Кареглазке, и так проходило время, а впереди было ещё громадное количество времени. Мы говорили о парнях с нашего уровня, и Иелда, казалось, всех их знала; многие из них ей нравились, но другие были просто отвратительны и всё время дёргали её за волосы.

– Но ты мне нравишься, Дроув, – сказала она.

– Мальчики обычно очень грубые и невоспитанные, но ты хороший.

Надеюсь, ты разрешишь мне снова прийти и поиграть с тобой…

Я всё ещё скептически смотрел в пустоту, когда вернулась мать.

– Где Иелда? – немедленно спросила она. – Надеюсь, ты не был с ней груб, Дроув.

– Она в ванной.

– О, хорошо. Она такая приятная девушка, тебе не кажется? Здоровая и неиспорченная. Как раз из тех, с кем нам с отцом очень бы хотелось, чтобы ты дружил.

– Послушай, мама, ты серьёзно? Я имею в виду, ты вообще думаешь, что говоришь? Ты что, не знаешь, кто я?Она снисходительно улыбнулась.

– Конечно, дорогой. И это очень хорошо, что ты снова с нами. Мы с отцом совсем тобой не занимались, но тогда мы были очень заняты, в эти последние две сотни дней. Только представь себе – прошло лишь две сотни дней с тех пор, как мы уехали из Алики. Как летит время… Думаю, тебе недостаёт твоих бегунчиков, дорогой.

И я в самом деле вспомнил, чувствуя свою вину, что оставил бегунчиков под сиденьем мотокара, когда тайком вынес их из дома в Алике. Вероятно, они умерли на второй день нашего путешествия; удивительно, что мы не почувствовали запаха.

Я подумал: возможно ли ради её блага вернуться в некое подобие вечного детства, дурачась перед нею, словно шут, пока у меня не поседеют волосы и не выпадут зубы, и она не начнёт думать, что, может быть, я уже немного вырос из коротких штанишек.

Вечером вернулся отец, пребывая в некотором возбуждении после собрания всех уровней, на котором, как он сказал благоговейным тоном, присутствовал сам Регент. Похоже было, что всем нам предстояло поменять имена.

– Место рождения теперь ничего не значит, – сказал он. – И Парламентарии решили, что пришло время начать все заново. Как они сказали, теперь мы все здесь вместе, так что то, откуда человек происходит, теперь не имеет никакого значения.

– Это верно, Берт, – сказала мать. – Хотя, знаешь, мне всегда казалось, что мы как-то… благороднее, поскольку происходим из столицы.

– Мы не единственные люди из Алики, – усмехнулся отец, у которого было отличное настроение. – А теперь сама Алика – лишь название, бессмысленная мешанина заброшенных руин.

– Так как же мы теперь называемся, папа? – осторожно спросил я, чувствуя себя слишком усталым для того, чтобы навлекать на себя его гнев.

– Наши новые имена будут включать номер уровня, на котором мы живём, так что можно будет полностью идентифицировать человека, когда он представляется. Это намного лучше и, как мне кажется, более вежливо. При старой системе так легко было ошибиться в отношении того, какое положение занимает человек. Так что теперь, после Регента, его окружение будет носить приставку «Второй». Депутаты Парламента будут «Третьими» – наш добрый знакомый Троун будет известен под именем Третий-Троун вместо ЗелдонТроун. Надеюсь, ты запомнишь это, Дроув. Или я должен сказать, – тут он откровенно рассмеялся, – Четвёртый-Дроув?

Той ночью, лёжа в постели, я обнаружил, что мысленно повторяю снова и снова, пока это не превратилось в навязчивую идею, не дававшую заснуть:

Четвёртый-Дроув, Четвёртый-Дроув, Четвёртый-Дроув…

* * *

Я проснулся с лёгкой головной болью и чувством усталости; при этом я обнаружил, что думаю о солдатах и охранниках, будут ли они называться Пятыми. Вчера вечером отец ничего о них не говорил. Я оделся потеплее, намереваясь выглянуть наружу; прошло некоторое время с тех пор, как я был последний раз на холоде, и я надеялся, что на свежем воздухе почувствую себя лучше. Этой ночью меня мучили странные сны и мерцающие видения; в комнате было холодно, и я много раз просыпался, думая, что рядом со мной стоит тётя Зу.

Я поднялся по лестнице и остановился перед жёлтой дверью. Я нажал на ручку, но дверь была заперта. Прислушавшись, я не смог уловить обычного шума разговоров в солдатских казармах. Мне стало несколько не по себе, и я поспешил вниз по лестнице, столкнувшись с отцом, который быстро шагал по коридору.

– Дроув! – крикнул он, увидев меня. – Это ты тут развлекаешься с дверями?

– Я только что встал.

– Странно… Странно… – пробормотал он почти себе под нос. – Я могу поклясться, что Троун просил меня зайти к нему сегодня утром, но дверь заперта. Все зелёные двери заперты. Я не могу попасть к Парламентариям; это в высшей степени неудобно. Нам нужно обсудить очень важные вопросы. – Внезапно он поёжился. – Холодно, однако. Нужно проверить отопление.

– У солдат двери тоже заперты, – сказал я. Казалось, он был в замешательстве.

– Вот как? Да, на собрании что-то насчёт этого говорили. В целях экономии топлива лучше, если мы поменьше будем перемещаться между уровнями… Вероятно, кто-то не правильно понял решение собрания. Речь шла только о жёлтых дверях. Да, видимо, в этом дело. – Он поспешно удалился, что-то бормоча.

Я поднялся по лестнице; несмотря на тёплую одежду, я поёжился при мысли о том, что обеспокоенное лицо отца чем-то напомнило мне тётю Зу.

Воспоминание о том страшном вечере в Алике прочно засело у меня в мозгу – и вместе с ним кое-что ещё, некий вопрос. Что-то, связанное со смыслом страха, со смыслом легенд.

Дул сильный ветер, когда я закрыл за собой дверь и остановился, глядя на снег и на ограждение. Я заметил, что ворота были распахнуты настежь, грохоча на ветру. Больше не от кого было отгораживаться. Я подумал о Великом Локсе.

Каким образом легенда могла оказаться столь близкой к истине? Кем был тот человек, который впервые придумал историю о Великом Локсе Фу, вытягивающем мир из щупалец ледяного дьявола Ракса? А потом предположил, что однажды может начаться обратный процесс?

Наверняка это мог быть лишь человек, переживший предыдущий судный день.

Но как же он выжил, не имея в своём распоряжении никакой технологии? Он не мог иметь никакой технологии, иначе она оставила бы какие-либо следы – в конце концов, Великий Холод продолжался лишь сорок лет.

До меня дошло, что я куда-то быстро иду, чувствуя, как холод впивается в мой разум ледяными когтями, и я впервые подумал о том, почему, собственно, я боялся холода. Мне говорили, что таков инстинкт. Как боль предупреждает человека об опасности, так и страх предупреждает его о стуже. Но почему страх? Разве сам холод – недостаточное предупреждение?

Если только это не была память предков, унаследованная от тех, кто пережил ужасы последнего Великого Холода…

* * *

И тогда я понял, что в конце концов победил их всех и громко рассмеялся, стоя посреди слепящего, пронизывающего холода. Им не удастся выжить; они слишком грубы, слишком эгоистичны, чтобы выжить в своей искусственной подземной норе. И даже если каким-то чудом им это удастся, то, когда солнце снова осветит их лица, они превратятся в стариков, дряхлых стариков, выползших на поверхность. И даже их дети лишатся детства и никогда не будут плавать на лодке, смотреть на облака, скользить по поверхности грума. Они проиграли.

По мере того как холод вгрызался в меня, у меня перед глазами возникали видения красивой девушки, ногу которой схватил ледяной дьявол; я видел, как она засыпает, а потом просыпается, целая и невредимая, не помня о том, что спала, не помня о прошедшем времени.

И недавняя картина – пустые хижины, пустые палатки…

И давным-давно – маленький мальчик, просыпающийся на пороге перед дверью, бодрый и весёлый, а пока он спал, он не дышал, даже сердце его не билось…

И он не становился старше.

Мой разум начинал меркнуть, но я не чувствовал страха. Словно в тумане, я увидел Кареглазку, такую же юную, улыбающуюся мне под новым солнцем, обнимающую меня все с той же любовью; и это должно было наступить очень скоро, потому что об этом сне не оставалось воспоминаний…

Вскоре появились лорины.

Вл. Гаков

Харизма Майкла Коуни

Известный фантаст и литературовед Джеймс Ганн, автор энциклопедии фантастики, как-то опубликовал список: «Самые недооцененные авторы НФ». Речь шла о тех, чье творчество, по мнению Ганна, не имело большого коммерческого успеха, но оставило заметный след в истории литературы. Как раз на слово «литература» профессор Ганн особенно и напирал, составляя свой перечень незаслуженно забытых…

В этот список попал и Майкл Коуни, потому что без книг этого автора (из которых лишь одна завоевала высшую премию, да и то британскую) немыслимо представить себе развитие англоязычной фантастики в 1970-е годы.

Майкл Коуни был писателем, а не автором бестселлеров, модных «хитов» сезона, коммерчески беспроигрышных серий или поделок на темы популярных фильмов или телесериалов, — вот в чем дело.

* * *

Майкл Грейтрекс Коуни родился 28 сентября 1932 года в одном из крупнейших английских городов — Бирмингеме, в семье зубного врача. Окончив местный колледж Короля Эдуарда, он два года отслужил в Королевских ВВС, а потом долгое время работал «по финансовой части» — аудитором, бухгалтером, финансовым аналитиком в различных английских фирмах.

А в 1969 году уже успевший опубликовать первые научно-фантастические рассказы финансовый аудитор, попробовавший также выступить в роли управляющего небольшой гостиницей в графстве Девоншир, неожиданно меняет привычный ему сырой, дождливый британский климат на райское блаженство далеких тропиков. Коуни устраивается управляющим курортным отелем на острове Антигуа — тогда еще британской колонии, входившей в состав Антильских островов. На первый взгляд непереводимое название отеля «Jabberwock» оказалось по-своему символичным для начинающего фантаста, оно прекрасно знакомо всем, кто читал в подлиннике Льюиса Кэрролла. «Jabberwocky» — так в оригинале называлось бессмертное стихотворение, в переводе Маршака известное нам как «Бармаглот»…

Зов дальних странствий оказался непреодолимо сильным: в 1973 году Коуни навсегда покидает и свой солнечный остров в Карибском море, и родную Англию, переселившись на сей раз в Северную Америку. Писатель обрел постоянный дом на канадском острове Ванкувер — сравнительно малообжитом, покрытом нетронутыми заповедными лесами. Именно там, вплоть до выхода на пенсию в 1989 году, писатель Коуни работал управляющим Службы охраны леса провинции Британская Колумбия.

От острова Ванкувер до крупного американского города на северо-западе США, Сиэттла, рукой подать. Поэтому Коуни, оставаясь британским подданным и проживая постоянно в Канаде, считается одновременно как бы и американским писателем (по крайней мере, состоит он по сей день в профессиональной Ассоциации писателей-фантастов США, а не Великобритании). Хотя всякий, кто понимает разницу между «одноязычными» литературами Старого Света и Нового, услышит в творчестве Коуни специфический европейский акцент.

В литературе он дебютировал известным нашему читателю рассказом «Симбиот», опубликованным в 15-м выпуске регулярных английских антологий «Новая научная фантастика». Случилось это в 1969 году. Через несколько месяцев увидел свет еще один рассказ — «Шестое чувство», а к концу следующего десятилетия о Коуни уже говорили, как об одном из ведущих писателей-фантастов Великобритании.

Сам он рассматривал свои занятия литературой, как удовольствие — доставляемое себе и читателям. «Моя цель, — заявлял Коуни, — развлекать не только других, но и себя самого. Все мои романы написаны на разные темы, и я постоянно пытался варьировать свой стиль и манеру, но одному следовал неизменно: каждая книга должна содержать какую-то загадку, почти детективную тайну, распутывать которую доставит удовольствие моим читателям да и мне самому. Я не пренебрегал в своих произведениях и любовной линией, и психологией, и даже малыми дозами науки; но все же главной задачей считал загадывание разных каверзных задачек».

Коуни привлек внимание читателей и критиков первым же опубликованным романом — «Зеркальный образ» (1972), который известен нашим читателям под названием «Воплощенный идеал». Сюжет этой психологически густой, насыщенной книги закручивается вокруг открытия земными колонистами на одной из планет цивилизации разумных существ — «аморфов». Эволюция выработала у них своеобразный защитный механизм: при появлении неизвестных и, возможно, представляющих опасность «чужаков» аморфы немедленно мимикрируют в образы, для пришельцев самые что ни на есть милые, желанные, симпатичные. После чего новый дом превращается для колонистов в сущий рай — а как иначе назвать жизнь, в которой тебя окружают одни только безропотные и исполнительные слуги, преданные супруги да верные до гроба «братья наши меньшие»! Другое дело, что все это — лишь на первый взгляд, и платить за «утопию» рано или поздно, но придется…

В дальнейшем Коуни упоминает мир аморфов в двух других романах: «Бронтомех!» (1976) — как раз и принесшем автору единственный литературный трофей, Британскую премию по научной фантастике, — и «Сизигия» (1973). В последней книге ситуация напоминает классический рассказ Азимова «Приход ночи», только на сей раз землян ждет на далекой планете куда более «камерное», по космическим масштабам, зрелище: все шесть лун данной планеты выстраиваются над одним из полушарий. Последний раз подобное расположение светил имело место пятьдесят два года назад, и что тогда произошло с миром, освещаемым сразу шестью лунами, какие вызвало последствия, колонистам неведомо.

Не менее экзотичным выглядит мир далекой планеты в романе «Здравствуй, лето… и прощай» (1975). Планета, на которой развертывается действие романа, входит в систему двойной звезды, причем оба светила регулярно «перетягивают» планету друг у друга. Это сопровождается приливными эффектами, вызывает на планете катаклизм — похолодание, наступление ледника. Впрочем, экзотический мир далекой планеты для Коуни — лишь сцена, на которой он разыгрывает чисто человеческую драму: любви и ненависти, преданности и предательства. По крайней мере, любовная история «инопланетных» (на самом деле, как почти во всех произведениях Коуни, это потомки земных колонистов) Ромео и Джульетты остается одной из самых ярких и самобытных в литературе, где лирика долгие годы вообще считалась чем-то надуманным, откровенно лишним.

По мнению многих — в их числе признанный мэтр британской научно-фантастической литературы и критики Брайан Олдисс, — вершиной творчества Коуни стал роман «Харизма», с которым читатель «Если» только что имел возможность познакомиться под названием «Особый дар». Роман — самое лиричное, пронзительное и психологичное произведение в творчестве Майкла Коуни и, как мне кажется, самое близкое ему по духу. Читатель оценит сюжетную изощренность развернувшейся детективной истории, в которой каждое «ружье стреляет», а каждый узелок не только крепко завязан, но и своевременно автором развязывается.

Из произведений совсем иного плана можно отметить сатирический роман «Друзья являются в ящиках» (1973), в котором весьма оригинально решаются две проблемы: демографическая и личного бессмертия! Каждого гражданина по достижении им сорокалетнего возраста подвергают хирургической операции: его мозг пересаживается в череп шестимесячного новорожденного, а спустя сорок лет все повторяется…

К концу 1970-х годов Коуни уже утвердил себя — вместе с Эдмундом Купером, Ричардом Каупером, Кристофером Пристом, Дэвидом Гаем Комптоном, Бобом Шоу и Иэном Уотсоном — в первых рядах британской фантастики, прямо не ассоциировавшихся с «Новой Волной». Однако влияния последней Коуни избежать не удалось, хотя он попробовал заняться литературным «серфингом», явно припозднившись!

«Мне кажется, — признался Коуни в одном из интервью, — мои ранние романы были слишком консервативны. Под этим я понимаю следующее: я был слишком прикован к известным данным различных наук, к тому, что мы слишком некритически называем „объективной реальностью“. В то время как уважающему себя писателю-фантасту следует как раз все время подвергать эту „объективную реальность“ сомнению, критическому анализу, ставить над ней эксперименты».

В начале 1980-х годов Коуни выпустил серию книг, ни по стилистике, ни по тематике абсолютно не похожих на его ранние романы. Новый цикл писателя «Песня Земли», представлявший странную интригующую смесь научной фантазии и мифологической фэнтези (редкие экскурсы Коуни в жанр чистой фэнтези ограничены двумя книгами на тему легенд о короле Артуре — «Гном по имени Фанг» (1988) и «Король острова Скипетра» (1989). ), состоит из дилогии — «Небесный паровоз» (1983) и «Боги великого исхода» (1984), а также самостоятельного романа «Кошка Карина» (1982), связанного с первыми двумя временем и местом действия: мифической Землей далекого будущего. Она населена разными видами разумных существ: «истинные» люди отошли от какой-либо активной созидательной деятельности, утопив себя в наркотическом трансе и лишь немногие пытаются отыскать в «сети альтернативных реальностей» (Ifalong — этот неологизм можно условно перевести как «еслибывки») некие новые основополагающие цели для угасающего в галлюцинаторном дурмане человечества…

Несомненное достоинство Коуни как писателя — его редкая на фоне многих коллег стойкость по отношению к главному соблазну коммерческой литературы: в чем, в чем, но в «сериальном» грехе писатель не замечен. Некоторые его произведения связаны (да и то чрезвычайно слабо) единым пространством-временем, но вот нудно разрабатывать однажды удачно найденную жилу — вплоть до полного ее истощения, — видимо, не в натуре Майкла Коуни.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы в своем творчестве он шел всегда своим самобытным путем. За сюжетной коллизией «Зеркального образа» незримо присутствует Филип Дик, за типичным британским романом о глобальной катастрофе «Дети зимы» — Джон Кристофер, а за «Кошкой Кариной» — Кордвайнер Смит. Кроме упомянутых романов «Сизигия» и «Здравствуй, лето… и прощай», неизбежны ассоциации с Азимовым при чтении рассказа Коуни «Страдания Ракуны Три», а с Хайнлайном и Олдиссом перекликаются романы «Герой холмистых дорог» и «Последние джунгли» (да еще, пожалуй, рассказ «Темница мысли»).

Только Коуни не просто переписывал предшественников, но наполнял их старые мехи новым вином! Собственно, в этом достоинство литературы, а не в новизне. Ведь и Шекспир, если вспомнить, не из головы выдумал историю своего мстящего за смерть отца принца Датского…

Автор статьи о Майкле Коуни во втором издании фундаментального труда «Писатели-фантасты XX века» (1986), Майкл Торли, писал: «Коуни был весьма продуктивным автором научной фантастики в середине 1970-х годов и, кажется, в последующее десятилетие снова активно возвращается в литературу, поразив даже видавших виды читателей новым циклом произведений „Песни Земли“… Писатель благодарен фантастике за то, что она позволяет пролить новый свет на старые проблемы. Кому-то могут понравиться изобретательные выдумки Коуни — вроде его „небесного паровоза“ или необычайных приливных эффектов на планете двух солнц; но мало найдется таких, кто посмеет отказать британскому автору в умении увлечь и развлечь читателя. В этом качестве Майкл Коуни заслуживает того, чтобы мир научной фантастики его заново открыл».

Увы, предсказание критика по поводу возвращения Коуни в научную фантастику, кажется, не сбылось. Однако и того, что он оставил в 1970-х, достаточно, чтобы помнить его книги и перечитывать их. В этом многих «хитов», гремевших, кажется, ему могут позавидовать и авторы еще совсем недавно.

Вл. ГАКОВ

БИБЛИОГРАФИЯ МАЙКЛА КОУНИ (Книжные издания)

1. «Зеркальный образ» («Mirror Image», 1972)

2. «Сизигия» («Syzygy», 1973)

3. «Друзья являются в ящиках» («Friends Come in Boxes», 1973)

4. «Герой холмистых дорог» («The Hero of Downways», 1973)

5. «Дети зимы» («Winter’s Children», 1974)

6. Сб. «Монитор, найденный на орбите» («Monitor Found in Orbit», 1974)

7. Сб. «Девушка с симфонией на пальцах» («The Girl with а Symphony in Her Fingers», 1975; выходил также под названием «Кусающие челюсти, хватающие клешни» («The Jaws That Bite, The Claws That Catch»)

8. «Харизма» («Charisma», 1975)

9. «Здравствуй, лето… и прощай» («Hello, Summer, Goodbye», 1975; также выходил под названиями — «Rax» и «Pallahaxi Tide»)

10. «Бронтомех!» («Brontomec!», 1976)

11. «Последние джунгли» («The Ultimate Jungle», 1979)

12. «Котел Нептуна» («Neptune’s Cauldron», 1981)

13. «Кошка Карина» («Cat Karina», 1982)

14. «Небесный паровоз» («The Celestial Steam Locomotive», 1983)

15. «Боги великого исхода» («Gods of the Greataway», 1984)

16. «Гном Фанг» («Fang the Gnome», 1988)

17. «Король царственного острова» («King of the Scepter’d Isle», 1989)

Content

Майкл Коуни
Воплощенный идеал

ВОПЛОЩЕННЫЙ ИДЕАЛ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

СИЗИГИЯ

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЭПИЛОГ

БРОНТОМЕХ!

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЭПИЛОГ

ОСОБЫЙ ДАР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ЗДРАВСТВУЙ, ЛЕТО... И ПРОЩАЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Вл. Гаков Харизма Майкла Коуни