ВНУТРЕННИЕ НОВЕЛЛЫ

Андрей Полонский

ПРО ЛИДОЛАНСКОГО

Все, наверное, слышали про секс без любви, использование чужого тела, я так не могу, и тому подобный школьный бред. Потом это все переместилось в какую-то другую плоскость. Грехи, сластолюбие, измены. Это для православных, конечно. У других я вообще не знаю как. Модные журналы, наверное, рекомендуют, не рекомендуют. Но главное в гондоне. И чтоб без всяких глупостей. Мое удовольствие — мое, а твое — твое. Множество таких утверждений, которые делают бессмысленными вообще все разговоры о сексе. Одна моя знакомая так и говорит: Зачем, говорит, об этом разговаривать. Этим, в лучшем случае, надо заниматься, а в худшем — забыть. Я с ней согласен, конечно. Но поговорить иногда тоже хочется. Особенно, когда вокруг только и речи, что секс всем надоел, даже продаваться перестал. Вроде бы задница почти голая, а сапожки не идут, хоть плачь. Ведь фотографу за сессию пол годового рекламного бюджета заплатили. Полный пролет и играет музыка. Никого не интересует, в общем. Не то, что перспектива превентивного ядерного удара. Ядерный превентивный — вот это по-настоящему здорово. Я бы так коктейль назвал, если б служил барменом. Но у меня другая профессия, попроще.

В общем, не хочу ебать вам мозг. Кто-то часто говорит: длительные отношения, проникновение во внутренний мир. Я тоже за длительные отношения. Однако бывало по-разному. Это теперь в клубах, на диванчиках, или вообще в сортире. В крайнем случае в соседний подъезд проводишь захмелевшую парочку. В ОГИ так пару раз случалось. Он на ногах не стоит, а она тебе благодарна. Или наоборот, ты не стоишь на ногах, и твоя подруга благодарна там кому-то, в тумане не разобрать. Ямщик, не гони. А ямщик и не гонит. Ямщик медленно и размеренно движется к гарантированному блаженству. Прямо по Маркузе, вместо отложенного удовлетворения.

Маркузе, в сущности, всегда был прав. У него, у Маркузе, существовала, наверное, уйма времени, чтоб быть правым, Жалко, что у меня такого количества времени нет. Я б тоже не прочь. А так всегда виноватым оказываешься. Вне зависимости от положения в комнате. Даже когда лежишь возле двери головой в угол и блюешь себе тихо, никого не трогаешь, все равно виноват. Сам убирать будешь, понял. Все равно ведь уберут, не дождутся, а чего тогда говорить? Зачем отрицательную энергию выпускать, спрашиваю? Вот лежу я тут, вспоминаю. Просплюсь, скажут, что играю в Быковски, А я не могу в него играть. Во-первых, хоть я уже и не первой свежести, но цвет лица у меня нормальный. И кожа тоже, никаких заболеваний. Даже пива я не пью, вот что. Так что, самая красивая девушка в городе, не подходи ко мне. Нам с тобой пока говорить не о чем.

Опять не о том я. Хотелось-то поговорить о сексе, а не о пьянке. Пьянка вообще ретроградная какая-то штука. Так же, как мак. Исповедь англичанина. Да сдох два века назад этот ваш англичан. Накурился опиума. Что ж это за черт побери такой неэкономный расход вещества. Зачем опиум — курить? С ним надо делать совершенно другие вещи. Люди курят траву, пишут о винте, покупают кокс. Вот если б я мог написать, где взять хороший кокс, это была бы суперпопулярная вещь. Меня, правда, быстро б взяли, да и их взяли бы, но такого искушения у меня даже нет. Я про кокс ничего не знаю. Говорят, правда, у Шурика на Мичуринском неплохой был полгода назад. Но это если вы в Москве живете. Я в Москве сейчас не живу. Я в другой город переехал. Скучная стала Москва, серьезная. Работа в православной семье, например, в мусульманском доме. А возле метро в парадняке — это скорей всего глубокое проникновение. По крайней мере затягивает. А то иначе зачем?

Хотя что это я? Проникновение — не проникновение. Я много знаю странных историй. О Золотареве, Михайлове, Котике. Но расскажу-ка я лучше о Лидоланском.

Лидоланский Павел хорошим был парнем, биологом. При чем тут его образование, кстати? А вот и имеет отношение к делу. Лидоланский то есть не был ни писателем там каким, художничком, даже филологом и философом не был. То есть такой человек, совсем не простой, конечно, но вполне себе с плотно прибитой крышей. Косяк, кстати, мог пробить. Но не то, чтоб слишком увлекался.

Дело было в начале 90-х, еще при СССР. Лидоланский года три как закончил университет и жили они с Машкой в Раменках, недалеко от речки. Это я к тому, что никакого недоеба у Лидоланского не существовало, Машка еще та оторва. Да и сам Паша не последний парень на деревне. Как-то мы с ним на одной вечеринке гуляли, так он с двумя подругами ушел, ни одна из них потом не жаловалась.

С Ирой он познакомился у Университета. Обычное дело, она в метро, он из метро. Лидоланскому сразу крышу снесли ее глаза. Сильные, другой в них свет. Он внимательно глянул, а она сразу к нему, плечо сжала: «Хочешь?» — спрашивает. Много чего было у Пашки, но такой резвости не случалось. Охуел немного. «Хочу, еще как», — говорит, а холодок такой пробежал, сам признавался. Я читал как-то у судебных психиатров об одном из способов девушке спастись от серийного насильника. Проявить недюжинную инициативу. Взять, как говорится, дело в руки. Большинство ублюдков не готовы к такому повороту событий. В ужасе убегают. Лидоланский, конечно, и близко насильником не был, но и стеснительным юношей тоже. Однако что-то его кольнуло, наверное в том же роде. «Хуй ли», — подумал он, — «сейчас, сразу. Может кофе попить?»

Кофе попить, — это подругу не устраивало. У меня времени не так много, — сказала, как отрезала. Тебе что, знакомиться нужно? Хорошо, меня Ира зовут.

Ира так Ира.

У Лидоланского дома сидела Машка, ближайший приятель с пустой фатерой находился в Замоскворечье, но существовал еще один чердак. Мы его хорошо знали, — в одном из сталинских домов возле дальнего метровского выхода. Лучший вариант, если больше податься некуда. Когда-то там, в мансардах, хотели делать мастерские для художников, но руки не дошли. То ли перестройка, то ли еще что. Целый этаж под крышей стоял заброшенным. Мечта романтика. Местные парни тюфяки натащили, даже стулья и стол подняли. Свечи лежали постоянно, штук по двадцать. Даже подсвечник один бронзовый, век 19-ый, имелся. Студенты и подростки там траву курили, трахались. Винтом двигались иногда. Варщик, Коля, жил в соседнем подъезде. Ментов в то время эти вещи в упор не интересовали, пока никто не стукнул. Нашему месту везло. Квартал был приличный, университет да союз художников, ребята с понятием, вели себя тихо, чтоб не запалиться. И не палились до поры….

…Днем, в будние, там должно было быть пусто. Лидоланский с Иркой поднялись, и правда никого. Она в момент все с себя сбросила, его раздела, взяла в рот, — ну просто дух захватывает. Пашка говорил, что лучше никто, никогда, да и невозможно представить. Потом примостилась на какой-то приступочке, обвила его ногами, и понеслось. Кончает, и вдруг Лидоланский чувствует — стала холоднее льда. У него хуй съежился, холод пробрал, жуть. Ирка глядит на него, улыбается чуть, еще в полуобморочном состоянии, и говорит: Ты прости, — говорит, — у нас, у демониц, всегда так. И понемножку согреваться начинает.

Лидоланский в шоке, только и сумел выдохнуть: «Что ты несешь такое?»

А она: «Не везет мне все-таки, всегда такие пугливые попадаются».

«Ничего я не боюсь, — говорит Лидоланский, — а сам дрожит, — от холода, — как уверял потом. Ничего не боюсь, но не верю тебе, конечно. Какие на хуй демоницы?

Не веришь — не верь. Давай еще поебемся!

Ну покурили, отогрелись, перешутились еще пару раз, поебались — опять то же самое. Лидоланский спрашивает: «Что это у тебя, болезнь такая странная? Вроде все отлично, но в этом режиме мне никак с тобой не кончить».

Ничего страшного, — отвечает Ирка, — ты кончи раньше, только я вправду не человек.

А кто же?

Говорю тебе демоница, нам тоже трахаться хочется. И учиться. Я в университете учусь, на химфаке.

А я биолог, — только и нашелся, что сказать Пашка.

Биолог, — обрадовалась подруга, — тогда смотри. И распахнула грудь как занавеску.

Будь Лидоланский не Лидоланским, и 90-е годы не 90-ми годами, наверное, он упал бы в обморок. А может быть и вообще помер. Но в то десятилетие веселые и отвязные парни и вправду ко многому были готовы. К тому ж видеомагнитофоны появились, кина американского все насмотрелись. «Охуеть», — только и сказал Пашка. В груди у Иры в тонкой сети труб и трубочек пульсировала вязкая темная жидкость. Роль сердца выполняла маленькая голова, довольно добродушная на вид. При каждой пульсации она кривила губы в усмешке.

А хочешь мозг посмотреть? — спросила Ира, запахивая грудь. Но Лидоланский не хотел. Куда больше ему хотелось казаться крутым и отважным.

Что я там не видел? — ответил он и поцеловал ее в губы.

Правильное решение, — одобрила Ира. — Ты вообще молодец. Таких у меня еще не было.

В общем, в тот день, довольные друг другом, они разошлись по своим делам. Лидоланский, в меру охуевший, думал, что больше они не увидятся. Всем рассказывал, никто не верил, смеялись. Но на удивление Ира много где еще появлялась. Один раз у Лидоланского дома, он пришел, она сидит, с Машкой разговаривает, как старая подруга. Улучила все-таки момент, утащила Пашку на лестницу и быстро трахнула на подоконнике. Вернулись, Машка «Улисса» читала, ничего не заметила.

Другой раз на нашей вечеринке, откуда взялась, никто не знает, но почти весь вечер провели они с Лидоланским в ванной. Люди не могли зайти руки помыть.

Наконец, к матери Лидоланского попала, типа аспиранткой. Матушка Лидоланского профессором биохимии служила, во Втором Меде…

В конце концов Пашке это надоело страшно. Он Ирку ненавидел, но как избавиться от нее, не знал. К самому этому холоду в конце траха так привык, что с другими девчонками все казалось ему пресным. А уж какие красавицы у него попадались, и опытные. Даже Машка говорить стала, что не хочет он ее так, как раньше, что-то разладилось у них во внутреннем мире. А уж если они не были пристрастны друг ко дружке, любви на свете вообще не существует…

В общем, сам ли Лидоланский решил или кто-то посоветовал ему, но поехал он в Псковские Печоры. Первый монах, которому он исповедовался, не поверил ему, говорит, вы, говорит, молодой человек, сами одержимы, надо вам, молодой человек, к отцу Василию, в Пюхтицы, это в Эстонии, тут поблизости, на отчитку. Зато второй, старец, поверил, и Лидоланский по его совету всю ночь простоял в храме перед богородичным образом Молительницы. Вернулся он в Москву какой-то другой, смущенный и нежный.

Он думал, что Ирка теперь исчезнет из его жизни со своим холодом и странными внутренностями — навсегда. Но не так все просто. Где-то через год встретил он ее у Ксюши, одной из студенток-химичек, которая жила там же, в Раменках. Даже трахнулись они на узком кухонном диванчике. Ирка сказала тогда, что все вроде нормально, но не так, как раньше, искра пропала. Поцеловала Лидоланского, хлопнула дверью, и больше в жизни его не появлялась.

Романцев рассказал мне недавно, что встречал ее в Берлине. Вышла из метро на Гогенцеллерн-аллее и взглянула на него остро. Этот взгляд, — говорит он, — обжигающий. За двадцать пять лет не изменилась она ни на йоту. Ни с кем не перепутаешь.

Вот вам и секс.

Андрей Филимонов

ЧОРТ СТОРИ

Костя был раздражен. Хуже того, он чувствовал, что ненавидит собственную жену всеми фибрами, или из чего там состоит его душа. Просто воротило с души, как жена распластывается на диване с планшетом, бессмысленно тыча пальцами в экран.

— Дура! — громко сказал Костя.

— Пошел на хер! — огрызнулась жена, продолжая играться.

И вот так всегда! Не интересуется она им, не понимает его. С другой стороны, зачем ему вообще сдалось понимание этой малосимпатичной гирлы, на которой он в каком-то помутнении рассудка женился полгода назад? Костя решил выйти на крыльцо, успокоиться, проветриться, покурить. А то от этих мыслей — зачем да почему — возникает такое чувство беспомощной запутанности, что хоть кричи.

На улице он сунул руку в карман и только тогда вспомнил, что не курит. Последнее время он нередко вот так получал откуда-то информацию о себе: не курит, занимается спортом, родился в Мытищах, работает в конторе, толкающей иномарки сомнительного происхождения.

Дул холодный осенний ветер. Сосны скрипели над головой. Было тоскливо. Костя махнул рукой и вернулся в дом. Возле входной двери висела на стене столитровая эмалированная бочка с проводами и шлангами — бойлер, снабжавший дом горячей водой. На нижней панели мигал красный огонек, сигнал сбоя в системе отопления. Это случалось каждые два-три дня. Батареи внезапно вырубались. Приходилось обесточивать дом, после чего бойлер некоторое время вел себя нормально. Но система явно требовала отладки. Костя уже не раз говорил об этом Саиду. Таджик все-таки. Значит, должен обслуживать дом. Ремонт, и все-такое. Однако Саид стопроцентно выбивался из образа трудового мигранта. Руками он умел делать еще меньше, чем Костя. То есть, совсем ничего.

— Саид! — крикнул Костя, заранее понимая безнадежность своего призыва. — Бездельник хренов!

— Чито тебе? — отозвался тот откуда-то со второго этажа.

— Когда починишь бак?

— Сколько говорить, я тебе чито, МЧС, да? — ответил голос с акцентом. — Я Дюшамбе философский кончал. Кант-шмант, Гегель-шмегель. Сам работай, в рот ибать!

Гнев, целый день копившийся в Костиной груди, требовал разрядки. Пружинистыми спортивными шагами Костя побежал вверх по лестнице, уверенный в том, что сегодня он наконец-то отпиздит наглую восточную рожу. Совершенно непонятно, с какой стати проживал в доме нахлебником плохо говорящий по-русски кандидат философских наук из Средней Азии.

На втором этаже Костя остановился и закашлялся. Из комнаты Миши, друга-буддиста, валил клубами вонючий конопляный дым. Миша практиковал недеяние, поэтому, в отличие от Саида, даже не читал книг. Только переворачивался с боку на бок на своем тюфяке, да еще изредка чистил огромный чилум, сделанный в виде головы Хайле Селассиа. Ни с кем в доме Миша не разговаривал. Костя не мог вспомнить, почему считает Мишу своим другом. К тому же, еще и буддистом. Но каждый раз, когда он вспоминал о существовании Миши, в голове возникали два слова: друг и буддист.

Гнев достиг высшей точки кипения. Сегодня Костя растопчет одного из этих двух бездельников. Оставалось только выбрать, куда повернуть — направо, в комнату Миши, или налево, к Саиду…

Внезапно Костины кулаки разжались. Как стыдно, подумал он. Нагрубил жене, накричал на философа, хотел учинить насилие над другом, который активно сочувствует всем живым существам на земле. Что это со мной происходит?

Стремглав он бросился вниз и обнял жену.

— Люблю тебя, Лена! — прошептал он. — Давай выпьем чаю.

— Конечно, — отвечала жена. — Сейчас поставлю. Зови друзей.

Четверть часа спустя вся компания сидела вокруг стола в гостиной. Костя любовался тонкими белыми пальцами своей супруги, которая разливала по чашкам чай. Саид, широко улыбаясь, рассказывала, как сегодня за копейки взял в букинисте сорок томов философского наследия и еле дотащил рюкзак со станции. Миша внимательно слушал каждого, а сам молчал мудро и просветленно.

Люди не знали, что мир и любовь воцарились в доме не просто так. Это произошло потому, что разумный грибок из Туманности Андромеды, паразитирующий на их мозге, сумел купировать у себя душераздирающе острый приступ шизофрении, которому был подвержен с рождения. Как и все разумные грибки, эта звездная плесень представляла собой макроорганизм-колонию, который, в целях самосохранения, инфильтруется в мозговую жидкость максимально большого количества человеческих особей. Пораженные одним грибком люди ощущают необъяснимую общность и потребность проводить время вместе. А по возможности, жить под одной крышей и разговаривать на одном языке. Обычная колония захватывает не менее пяти организмов, но самые мощные грибки порабощают тысячи и тысячи людей. Практически все людские сообщества — от рок-групп и кружков йоги до корпораций, типа Газпрома или Тойоты, являются побочным продуктом жизнедеятельности грибка.

К сожалению, среди космических паразитов шизофрения и другие психические расстройства совсем не редкость. Поэтому так много людей так бессмысленно уничтожают друг друга в моменты помутнения разума у их хозяев.

Так что случай на даче в подмосковном поселке Ч. это просто ерунда и даже не цветочки по сравнению с художествами банды Мэнсона или атакой на редакцию Шарли Эбдо. Но, как говорится, умному достаточно. Вовсе не обязательно описывать кровавые зверства религиозных фанатиков, чтобы указать на источник бед, терзающих человечество.

Светлана Мартюшева

ГЛУБОКИЙ ЧЕРНЫЙ

Бараны, лошади, быки, и Бог знает какие еще твари, весело насвистывая, прыгали, бегали и порхали на своих призрачных крылышках вокруг Лели. Звездочки и кружочки, подмигивая огромными глазами, улыбались ей, пританцовывая в воздухе.

— Этого не может быть. Это не со мной, и меня тут вообще нет! — громко, чтобы себя подбодрить, сказала Леля.

Эхо же приняло ее слова за начало игры и тут же ответило с совсем другой интонацией:

— Меня нет.

Подумало и через миг поправилось:

— Вообще да (так будет лучше).

Леля зажмурилась и сжала мизинец правой руки. Стало больно. К тому же зажмуривание сделало только хуже: все то, что призрачно порхало и насвистывало снаружи, с другой стороны век вовсе не пропало, а наоборот — стало предельно реальным и объемным. Да еще и приумножилось, так как все оставшиеся на стенах картинки спорхнули со своего положенного места и полетели в общий хоровод со своими друзьями. Леля срочно раскрыла глаза. На нее несся табун горных козлов, каждый из которых был не больше ее ладони.

— Нет, — твердо приказала Леля и выставила перед табуном руку.

Табун маленьких козлов послушно свернул влево и ушел по касательной в стену, оставив за собой салют призрачной пыли.

— Да, — снова сказало эхо.

— Ты это уже говорило, — ответила Леля, ругая себя за то, что спорит со своим эхом.

— Значит повторило, — без промедления ответило эхо.

«Хорошо еще, что оно только отвечает, а не высказывается монологами» — подумала Леля и огляделась.

Она сидела на сыром полу в центре пещеры. С потолка свисали живописные сталактиты, рядом с ней горел костер, и свет его причудливо играл на стенах. Леля встала и, пошатываясь, подошла к одной из стен. Оказалось, что вся ее поверхность, от пола до потолка, покрыта мельчайшими кристалликами, которые ловили и отражали свет. Те же кристаллы были и на полу и на потолке. Так же на потолке, прямо над костром, было небольшое круглое окошко, сквозь которое шел свет. Других выходов из пещеры не было.

— Чушь какая-то! — в смятении вскрикнула Леля.

— Чушь наматывай на плющ.

Леля хотела ответить, но вовремя сдержалась, подумав, что не стоит поддерживать этот бессмысленный диалог с собственным эхом. Стоило сосредоточиться на более важном, как то:

А) как она здесь оказалась

Б) Что это за место, и

В) как отсюда выбраться.

В принципе, пункт б был вариативным и не обязательным, так как напрямую вытекал из пункта а, так что, сосредоточившись, Леля решила незамедлительно приступить к выполнению плана спасения.

«Начнем. Что я помню?» Это был хороший вопрос, потому что память предательски съежилась где-то на задворках сознания. В принципе, можно было бы сказать, что у нее перекур на задворках в компании со здравомыслием, потому что летающие, топчущие, бегающие и насвистывающие вокруг существа из наскальной живописи древних людей уже не вызывали панику, а воспринимались как само собой разумеющееся. Ну как трюмо в спальне. «Я отвлекаюсь» — подумала Леля. Пора преподать этой памяти урок, кто тут кем командует. Для пущей убедительности Леля встала в боевую стойку, готовая сражаться со своим сознанием пока оно не сдастся и не выдаст… О! Последнее перед тем, как она очнулась в этой пещере, было зеркало! Да-да, она смотрела на себя в зеркало в туалете китайского ресторанчика, где отмечала свой день рождения. Не в первый раз она отмечала этот день одна, но на этот раз все было по другому. Леля никогда не созывала на праздник гостей, предпочитая отмечать сама с собой. Ну, родилась она, ну и что? Но в этот раз Леля решила — а, была-небыла — и обзвонила всех. И никто не пришел. Ни родственники, ни друзья из института, давно уже оконченного, ни знакомые с работы, где Леля работала на пол ставки гравером. Не ахти какая работа — гравировать памятники, но единственная пока из возможных, да еще и по профилю — художник он и в Африке художник. Ну и в правду сказать, чем плоха ее работа? Она, как-никак, людям добро делает, пусть и последнее для них. «Ты опять отвлекаешься. Может быть это место так действует? Не дает сосредоточится?». Леле в ногу ткнулась большая лохматая голова карликового бизона, потерлась и замурлыкала.

«Так, китайский ресторан». Да, никто не пришел. Одни сослались на занятость, другие на здоровье, а иные так даже и не позвонили предупредить. Так что Леля 3 часа гордо восседала в полном одиночестве за банкетным столом, уставленным всяческой едой, поела, выпила за свое здоровье, задула свечи на именинном пироге, а после к ней подошел мальчик-китайченок с печеньями предсказаниями. Она взяла одно и пошла умыться в туалет, где и разломила перед зеркалом печенку. Предсказание… странное было предсказание, «Пора взглянуть своему страху в глаза». И не предсказание, а вызов какой-то. Леля прочитала, озадаченно хмыкнула, посмотрела на себя в зеркало, и — ХОП — проснулась на сыром полу пещеры, полной свистящих доисторических существ-рисунков.

Леля села и на ее коленку тут же примостился крохотный гриф и стал чистить перья. Леля наклонилась поближе к птице, чтобы получше ее разглядеть. «И нарисован-то ты как-то криво, как будто ребенком. Никаких пропорций, одна фантазия. Как бы ты тут гнездо не стал вить».

— Кыш! — сказала она и замахала на грифа рукой.

— Камыш! — в тон ей тут же сказало эхо.

— Ну какой камыш?! — устало переспросила Леля. Вроде бы не так много времени прошло с момента как она проснулась, а ее вновь клонило в сон.

— Какой слышь — невозмутимо ответило эхо. А потом добавило ни к селу ни к городу, — Ну или тростник.

Леля не стала отвечать. Ее вдруг осенила великолепная догадка: ее похитила китайская мафия, усыпив тем самым печеньем с предсказанием, и теперь держат в пыточной камере, надеясь на выкуп. В эту версию верилось, конечно, с трудом, но она все объясняла, даже галлюцинации с рисунками, и эхо — видимо в печенье был наркотик.

— Ха! Я все поняла! — громко крикнула Леля, обращаясь к маленькому оконцу в потолке. — Но вы ошиблись — с меня нечего брать.

— Меня ломать…

— И у моих родных ничего нет, — перебила эхо Леля. — Но если вы меня сейчас отпустите, я… — тут она запнулась. Что же она может посулить предполагаемым похитителям за свое освобождение? Денег нет, связей нет, да и сама она неказиста — даже натурой не отдать. — Я могу вам бесплатно выгравировать памятник! — нашлась она, но тут же, смутившись, забормотала — ну, не вам конечно, вашим близким или друзьям… уже скончавшимся конечно! Блин!

От досады на себя и свою нелепую болтовню Леля сжала кулаки и покраснела.

— Я не успело запомнить и ответа не жди — обиженно сказало эхо.

— А мне и не от тебя ответ нужен — грубо крикнула Леля.

Ответа не последовало, ни от эха ни от похитителей. Леля еще немного покричала в оконце, но так же безответно. Пора было переходить к пункту в — выбираться отсюда. Но как? К тому времени маленькие зверьки, звездочки и кружочки утратили свою былую прыть, вяло бродили по пещере, а иные так вообще забрались на стену и замерли в нормальном своем, рисуночном виде. Позевывая, Леля обошла свою камеру. Пещера была круглой, 60 шагов по окружности. На всякий случай Леля прощупала всю стену на предмет замаскированной двери. Тщетно — ни окошечка ни впадинки. Кружа вдоль стены Леля споткнулась о банку с краской. «Голубая, моя любимая,» — подумала она. Да какая разница, какого цвета эта краска? Черт! Ничего не найдя, Леля вновь присела к костру думая свою грустную думу, и сама не заметила, как заснула.

Когда она вновь открыла глаза, маленькие животные, видимо отдохнув на стенах, вновь носились по пещере. Странное дело — ей совсем не хотелось есть или пить, хотя времени прошло не мало… наверное… Потянувшись, Леля встала, покричала в оконце — скорее разогреваясь, нежели ожидая ответа — и пошла вновь изучать свою камеру. Некоторое время заняло наблюдение за тем, как свет играет в кристаллах на стене, отражая лучи в разные стороны, но точно попадая на другие кристаллы. Ни один лучик, вроде бы, не выходил за пределы пещеры, не выныривал обратно в окошко, поэтому в пещере, хоть и сырой, было довольно светло. Леля даже попробовала достать один такой кристаллик из стены, но только она начала расковыривать и расшатывать камушек, как стало как-то не хорошо, закружилась голова и защипало в глазах, и Леля поспешно прекратила свой эксперимент. Вдруг эти камни радиоактивные? — подумала она.

Маленькие зверьки в это время топтались у нее на голове и плечах, то и дело соскальзывая под ноги. Леля сняла одного суха и, держа двумя пальцами, поднесла к глазам. Это был крохотный журавль, весь голубой, тщательно прописанный очень заботливой к деталям рукой. Леля поставила птицу на свою ладонь и журавль, с любопытством уставился на нее. Такой маленький и аккуратный, он отчаянно что-то напоминал Леле, что-то давным-давно забытое и безвозвратно потерянное среди руин памяти. Поломав себе голову так и эдак, Леля опустила кроху на пол и сняла с плеча другой образец доисторической живописи. Животное за животным, Леля, разглядывала, не уставая удивляться тщательности прорисовки, хоть и не мудреной и отточенной, но явно с усердием и любовью. Каждый образец, ею рассмотренный, был уникален и не повторялся дважды. И все они были голубыми.

Сколько времени прошло за исследованием местной фауны Леля не знала, но, в конце концов, когда начала зевать, заметила, что животные опять взбираются на стены. Прошел еще один… день? Или час? Пусть будет день.

Еще раз покричав в оконце и не дождавшись ответа — эхо тоже обиженно молчало — Леля привычно уже устроилась около костра и задремала. А проснувшись, тут же пошла к краске. Если уж убивать время, то с кайфом. Рядом с бидончиком краски лежала незамеченная никем кисть. Леля подняла бидончик, осмотрела кисть и, хмыкнув, окунула кисть в краску. Быстрыми легкими — откуда что берется? — как в детстве движениями она набросала дивное море на части стены, с чайками и солнцем — все как положено. Наложив последний мазок, Леля отошла от стены, удовлетворенно покрякивая, чтобы взглянуть получше на свое творение, как вдруг — странное дело — в пещере будто стало теплее и дохнуло морским бризом. Волны зашевелились и капелька, сорвавшись с морского барашка, перелетела со стены и легла на Лелину щеку. Ахнув, Леля попятилась, споткнулась о пробегающего мимо слона и больно упала на зад, но не отвела взгляд от оживающей картинки. Она заворожено смотрела, как картинка на стене будто просыпается. Чайки, еще момент назад ею нарисованные, вспорхнув со стены, громко крикнули свое чаистое «ДаЙ!» и стали носиться по пещере. Море шумело и плескалось, солнце грело. Не теряя ни минуты, Леля взяла кисть и нарисовала остров в море и замок на нем. Отошла. В замке загорелись окна, кто-то невидимый поднял флаг, и он тут же заиграл на ветру. Все пришло в движение, все было… живым? Внезапно из замка раздались звуки труб, а когда они стихли животные, уже порядком набегавшиеся, стали взбираться на стены. «Так, ясно, трубы теперь будут нас укладывать спать. Да, странное место».

С тех пор Леля засыпала и просыпалась под звуки труб. Сначала после каждого такого пробуждения она кричала в окно свои угрозы и мольбы, но с каждым разом все короче и короче, а потом и вовсе перестала этим заниматься. Да, ей было грустно, запертой в каменном мешке без возможности выбраться, но и мешку этому было что предложить. Во первых у нее отпала необходимость во всех моционах, свойственных людям. Ей не нужно было есть, пить, ходить в уборную. Она даже не потела и ей не нужно было мыться. Во вторых Леля помирилась с эхом, и оно оказалось довольно занимательным собеседником. Хоть оно и не говорило само по себе, зато очень интересно переворачивало ее слова и фразы, из чего получилась забавная игра в пикировку. В третьих оказалось, что после каждого сна запасы краски увеличивались, добавлялись цвета, потом появились карандаши и уголь. Так что рисовать — а рисовать оживающие картинки интереснее некуда — теперь можно было разнообразно. Теперь в ее пещере был лес и настоящая цепь гор со своим Етти. Солнце, впервые нарисованное голубой краской, стало нормального желтого цвета и под ним теперь можно было загорать. Был пляж и пальмы и дельфины. Животных тоже прибавилось. Дни шли за днями, Леля выкручивалась как могла, даже пару раз рисовала дверь, и она даже открывалась, но за ней была та же самая стена в кристаллах, отражающих свет.

И вот однажды, нежась на пляже под теплым солнцем, Леля рассматривала маленького барашка, который весело скакал через ее руку туда и обратно. Она силилась вспомнить, откуда же он ей так знаком. Она потянулась к самым дальним уголкам своей памяти и вдруг вспомнила.

Очень давно, когда она была еще малышкой, родители затеяли ремонт на даче — красили стены, меняли оконные рам и все такое. И маленькая Леля решила тоже помочь и поучаствовала в сем действе, как могла. Она нарисовала на скучной бордовой стене дома разных животных и птиц, звездочки и кружочки — героев сказок, которые она читала. Мама смеялась и Леля, смотря на нее, тоже смеялась. А отчим, когда увидел, стал страшно ругаться и на Лелю, и на маму, потому что ему теперь опять красить дом, закрашивать эту бессмыслицу. И что нужно было бы Лелю выпороть за такие проделки. А бабушка, качая на руках младенца — сына лелиной старшей сестры, которой никогда не было рядом, — с выражением профессионального критика на лице, сказала, что таланта живописца в девочке нет. И так смачно еще поцокала языком. Младенец на это вцепился ей в нос, и она, охая и воркуя, унесла его прочь, приговаривая, что Коленька-то уж точно будет талантище.

А потом отчим 3 раза перекрашивал дом, потому что голубые звери все никак не хотели скрываться под бордовой краской. И он грязно ругался и называл Лелю плохими словами. А после того, как и в 3-й раз звери не закрасились, снял ремень и выпорол-таки Лелю.

От неожиданности воспоминания Лелю пробила дрожь. А потом она все удивлялась, как же глубоко она спрятала этот эпизод в своей памяти. Эту первую критику. Потом было много таких же, но уже не ранящих критических отзывов на ее рисунки, уже привычных тычков и оплеух, совсем теперь не обидных. Потому что чтобы обижаться, нужен собственно предмет для обиды, а если его нет, таланта, способностей нет (в чем Леля уже точно себя убедила), то на что обижаться? На правду? Вдвойне глупо. Да и к тому же так было проще. Альтернативой критике родичей было упереться рогом, всем направо и налево доказывая, что ты не осел, и что то, что ты делаешь — хорошо. Но ведь всегда есть/был кто-то лучше, кто-то способнее, гениальнее, да еще и живший не в твой век и с которым уже не поспоришь. И тогда, когда сравнят твое хорошо и его хорошо, твое хорошо окажется смешным. Так Леля думала всю свою жизнь. Нет, она протестовала. Она даже поступила в художественный и закончила его с отличием. Но при этом ни разу за время учебы не блеснула. Она писала свои картинки, заведомо убеждая себя, что все равно выйдет плохо. И боялась. Боялась того момента, когда получится хорошо, потому что не знала, что делать дальше, что тогда будет, и это пугало ее до смерти. Она сама себя запугала до смерти и почти умерла.

Но тут, сидя под своим греющим солнцем и шепчущими картинками, играя со своими пляшущими зверями, придумывая и осуществляя придуманное без оглядки, Леля вдруг неожиданно для себя поняла, что страха больше нет. Леля улыбнулась.

— Кажется я поняла, — тихо сказала она.

— Боль уняла — понимающе ответило эхо.

— Наверное, пора прощаться?

— Не прощаться, а купаться — поправило эхо.

Леля взяла краски, немного подумала и нарисовала большую волну на море, переходящую ей под ноги. Отошла от стены, обвела взглядом всех полюбившихся и ставших милыми ей зверушек, послала им воздушный поцелуй. Еще раз полюбовалась сиянием стен, костром. Это ее мир, и он останется с ней.

Рябь прокатилась по морю, набирая силу, волна ожила, и, грохоча и сияя, понеслась к Леле, все быстрее и быстрее, ближе, вот она уже у ее ног, неумолимо влеча за собой вверх, вверх, выше…

— До свидания! — успела прокричать напоследок Леле, перед тем как волна с силой выплеснула ее в оконце потолка.

— До свидания! — донеслось эхо, и все на миг пропало.

Леля открыла глаза. Она стояла перед зеркалом в туалете китайского ресторанчика, судорожно сжимая предсказание из печеньки, почти захлебываясь своими слезами. Немного погодя, придя в себя и успокоившись, Леля еще раз заглянула в зеркало. Что-то неуловимое изменилось в ней. Свет глаз стал другим, точно другим. Леля пригляделась к ним внимательней. И увидела блеск костерка в зрачке своего правого глаза.

Алексей Яковлев

ПРО ПРИХОДОВА

Одним восхитительным утром, когда мир разворачивается подобно чистому холсту, с Емельяном Приходовым вновь случилось небывалое и невероятное. Пока он, сидя на табуретке, курил свою первую сигарету и вглядывался в светлеющую за окном картину, в мироздании что-то щелкнуло, тикнуло, прогудело, отшуршало, изумленно вскрикнуло и булькнулось. Что именно произошло словами описать трудно, а объяснять и вовсе бессмысленно. Просто, вдруг оказалось, что поток бесконечно творящегося пространства и времени почему-то пошел через Емельяна. Сам он об этом, естественно, не подозревал, впрочем, как и все остальное человечество. О том, что творилось в мирах незримых и вовсе неведомо. Но получилось, что когда Емеля, тыча окурком в пепельницу и обозначая черту между пробуждающимся и бодрствующим состоянием, произнес свое «ну, заебище», еще спросонья и почти дежурно, где-то в Нигерии один из командиров группировки Боко Харам решил отменить давно запланированное нападение на деревню, а вместо этого задумал совершить хадж.

Словечко «заебище» попало в речь Приходова в Польше. Оказалось, что укоренившееся в андеграунде и маргинальных лагунах польского общества наречие, звучащее нежно, но вызывающе нецензурно, уже давно перешло из разряда ругани в повседневную бытовую речь. С некоторых пор им перестали брезговать даже на центральном польском телевидении, где из уст ведущих и гостей студии «заебище» вдруг зазвучало как само собой разумеющееся, незаменимое и неотъемлемое. Что скрывается за этим словом ясно и без комментариев — превосходная степень положительного оценочного суждения в вульгарной форме безапелляционной констатации или что-то вроде того. Что оно означало для Емельяна, если бы таковой вопрос встал пред ним как вопрос жизни или смерти? В конечном итоге «заебище» по Приходову — это мгновенное состояние вселенной, в которую выныривают любовники, еще ощущающие отступающие теплые волны оргазма. Все внутри и вокруг полно насыщенной неги и радостного покоя, в корне вселенной обнаруживается блаженная лень, а жизнь как таковая не требует никаких усилий, чтобы быть, а не казаться наполненной до краев. «Заебище» Приходов для себя понимал как ветхозаветное «хорошо» из первой главы Книги Бытия, но с поправкой на его, Приходово, замутнённое и человеческое, что-то вроде «слава Богу», но недостижимое для богословских и лингвистических споров, к тому же социально близкое и вообще подходящее его натуре. Естественно, такое понимание обнаруживалось лишь где-то в глубине, на границах сознания Емельяна. Слово «заебище» хоть и ощущалось им как важное и сокровенное, было слишком выразительным, чтобы не использовать его чаще. Тем утром Приходов и вовсе не заметил, как оно сорвалось с уст.

Готовясь встретить новый день, а точнее принять его в точности таким, каким он настает, Емеля сварил какао, выудил из сна подругу и, совершив непередаваемый моцион по интернету, наконец, внимательно посмотрел вокруг. День обещал быть и впрямь необыкновенным. Из-за январских туч время от времени пробивалось солнце, делать ничего не надо было, не было и никаких планов, а мысль откуда взять денег не просто не напрягала, а всего лишь промелькнула в виде решения, что если надо будет — сами найдутся. И едва Приходов, уже вполне осознанно успел подумать, что, кажется, все и впрямь «заебище», в окно ворвались теплые солнечные лучи, раздался телефонный звонок, а на горном серпантине в Доминиканской Республике юный Хосе на мотоцикле в последний момент сумел увернуться от выскочившего из-за поворота грузовика и, подобрав с асфальта недокуренную сигару, снова втопить на свидание.

Саму механику того, каким образом вдруг Емельян Приходов стал невольно взаимодействовать со всем, что только есть в мире, с определенной долей успеха можно было бы описать с помощью самых разных теорий. Официальные и неофициальные науки, общепринятые и узкопрофильные доктрины, древние и новейшие знания об устройстве вселенной и месте человека в ней неизбежно упоминали или подразумевали возможность подобных случаев. Действия, мысли, эмоции, ощущения — весь клубок состояний Приходова — оказались источником преображения окружающей действительности. Всякое емелино «заебище» по поводу и без, пронизывало «заебищем» вселенную от конца до края. Можно с уверенностью утверждать, что миру в тот день повезло, потому что Приходов, сочтя утро весьма приятным, все оставшееся время пребывал в хорошем расположении духа и думал, в основном, исключительно свои излюбленные темы: секс, наркотики и рок-н-ролл. Конечно, Емельян что-то читал, где-то бывал, и через кое-что прошел, чтобы эти три направления мысли открывали ему куда больше или даже нечто иное, чем то, что могут означать сами эти слова. От неожиданной красоты до мгновенной связи, от внезапного вруба до нескончаемого трипа, от любовных песен китов до «Парижских кассет» Моррисона. Как бы то ни было, мир, который создан не напрасно и в котором возможна интересная и осмысленная жизнь, мог, по мнению Приходова, устоять и на трех упомянутых китах. И так уж получилось, что пока Емельян делился своими ощущениями от утра с другом по телефону, заявившим о необходимости съездить в Беляево, пока он играл и нежился с подругой, поймавшей его в свои соблазнительные объятия возле кровати, пока он то да се, на огневых позициях вокруг донецкого аэропорта одна за одной начались осечки, а к обеду отказало оружие у всех участников конфликта.

Много странного и необъяснимого случилось в тот день. Биологи обнаружили несколько новых видов живности, физики зафиксировали парочку новых свойств направленного потока фотонов, в частных коллекциях произведений искусств нашлись шедевры, считавшиеся всеми давно и прочно утраченными, наконец, в Греции, во время ремонта здания, на террасе которого круглый год собирались байкеры со всего мира, открылась ослепительная византийская мозаика о преображении на горе Фавор. Знай о том Приходов и тем более о том, что на корабле творения тем штормящим днем он оказался привязан к штурвалу, то, возможно уже к вечеру человечество бы с трудом понимало назначение бухгалтерских книг и необходимость постоянно оберегать устоявшийся порядок. К тому моменту, когда Емельян уже начал что-то подозревать, в знакомой и близкой Приходову окружающей действительности многое уже было почти как в сказке. Разумеется, сказке неоднозначной, местами противоречивой, иногда узнаваемой, но все-таки увлекательной и незаконченной.

Когда в мироздании вновь что-то заскрежетало, потянулось, чпокнуло и растворилось цокающим эхом, Емельян со своими друзьями уже пил вино и вместе со всеми гнал веселые телеги о том, как было бы классно, если бы… И одному Богу известно, как и куда направился поток творения дальше, что вообще случилось с мирозданием тем днем и изменилось ли что-нибудь. Да и был ли Емельян Приходов на самом деле, или на месте него мог оказаться каждый.

Анастасия Романова

ГРАНИЦЫ

Лена полюбила стоять с чашечкой кофе у окна и осматривать свои новые владения. Зима в этом году удалась, и теперь раннеспелое апрельское солнце робко топило навалы снега под корабельными соснами. А на проплешине с прошлогодней выцветшей травой вперемешку с иголками и шишками соседский кот толкал лапой полусонную мышь. Заборов с соседями решили не ставить — по стародачной подмосковной традиции, Лена сама настояла. Так что из окна открывалась перспектива не в 2 сотки, а на целых 25. Перед окном высилась и блестела от капели пятидесятилетняя могучая антоновка, в другие окна улыбался хвойный лес. Престижненько, со вкусом. А если отвернуться от окна и заглянуть в комнату, в глазах становится темно после яркого солнца, и предметы кажутся тяжеловесными, сумрачными и бесприютными. Все никак не удается хорошенько обжиться. Вроде бы все на месте, — и дубовый комод, и качественная кровать, сделанная по заказу в итальянской мастерской, розово-пепельный гобелен, привезенный из Польши. Но отчего-то серовато, по-санаторски стерильно выходит. Уже год, как они живут здесь, точнее как, — на работе до глубоко вечера. В их отсутствие Илюшка сильно подрос и научился читать по слогам, няня попалась старательная. Как часто перед коллегами отшучивалась Лена, вышла замуж она за обувную фабрику, но предпочла сохранить свое маленькое бюро технических переводов — до недавнего времени. Каждый день выбираться в город по пробкам тяжело. Володя ж совсем другой по натуре, предприниматель от Бога — всегда в движении, даже простаивая на МКАДе умудрялся с огоньком заключать сделки с поставщиками. А она что? Поначалу эйфория от долгожданного переезда в новенький трехэтажный коттедж придавала ей сил подниматься ни свет ни заря. Однако ж к концу зимы Лена так вымоталась, что сказала себе: «к черту офис». Муж особенно не возражал. Скорее даже не заметил ее выстраданных решений. И вот, решив все практические проблемы и передав дела проверенному временем заму, она наконец бездельничала среди сосен.

Илюшка — беспроблемный мальчик, не капризный, здоровенький. Няня, Светлана Аркадьевна, скромная провинциальная учительница, в дела не лезет, а мальчик всегда под приглядом, никакого детского сада не надо с социально нездоровой уравниловкой. Времени свободного стало необычно много, точнее завались.

Теперь Лена неспешно просыпалась, садилась перед зеркалом на краешек мягкого пуфа, делала несколько простых упражнений, чтобы взбодриться. Закатывала ночнушку повыше колен, закидывала нога на ногу, выпрямляла спину, заправляла за уши русые стриженные волосы, проводила пальцами под глазами, там, где наметились подлые морщинки. Ее правильное круглое лицо с яркими серыми глазами можно было бы назвать типично русским, если б не характерная для москвичей жесткость в уголках губ, в глубине глаз. Лене нравилась эта наведенная резкость в своем лице. Хотя она знала, как и где ее столичная червоточина, смесь надменности и боевитой решимости, наработалась, — в долгих пробках, в гигантских супермаркетах, в ресторациях, где надо держаться на высоте, не хуже других, в метро, в офисе на переговорах. Но сейчас она как- будто размягчилась. И подсознательно чувствовала, как образ «вечной девочки», хоть ей уже за тридцать перевалило, потихоньку настигает нечто банальное и бабистое. Скорее изнутри, чем снаружи. Вес, за которым она тщательно следила, не изменился, но как будто где-то глубоко что-то треснуло и стало поддаваться течению времени. «Березок мне еще тут посадить надо под окном, жопу и косу отрастить», — со смехом мелькало в уме, пока она нежно целовала сына, с аппетитом лопающего нянькины сырники. Не зная, куда девать такую уйму времени, Лена увлеклась видеоуроками йоги, стала выходить на вечерние пробежки по улице, ведущей к лесу. У кромки леса она всегда останавливалась и какое-то время смотрела на темную пробуравленную квадроциклами колею. По вечерам стала больше читать, в основном журналы и детективы. В студенчестве как будущий технарь-переводчик она перечитала много всего великого и заумного, но с тех пор книги из ее жизни как-то улетучились, теперь серьезная литература ее только усыпляла. Сказывались, вероятно, годы переводческой возни с техническими инструкциями. Журналы же дарили иногда прекрасные мгновенья и идеи. Бывало, вдохновит ее статья о путешествии по какой-нибудь экзотической стране, и она аккуратно вырежет канцелярским ножичком листок, отнесет его в кабинет на стол к мужу. Она знала, он прочитывает все ее вырезки. Те, что понравились — помещал под стекло. В конце концов, прозрачные намеки действовали, и раз в год пару — тройку недель они выкраивали на островные пятизвездочные удовольствия.

В последние недели Володя все чаще ночевал в городской квартире, на работе то и дело завал, а оттуда ездить намного ближе. Звонил, разумеется, говорил что скучает — по ней, по сыну, по дому. Но работа- есть работа. Лена и не возражала. Даже испытывала облегчение. Они давно толком не были вместе, даже спать стали ложиться под разными одеялами. На секс из-за обилия проблем и хлопот то сил не было никаких, а то и настроения. Как-никак уже 7 лет вместе, к человеку привыкаешь и его тело уже не воспринимается как объект ненасытной страсти, скорее как что-то обыденное, обыкновенное. В один из вечеров, когда она осталась одна, зачем-то достала из шкафа свои лучшие коктейльные наряды и методично перемерила их перед зеркалом. Оставшись в шелковом цвета нежной фуксии коротеньком платьице от Версаче, она набрала старую подругу, но та, сильно запыхавшаяся, шлендала по центру Праги с детьми в поисках гостиницы и не могла говорить. Тогда Лена налила себе белого вина и, щелкнув выключателем, села в темноте напротив окна. Темечко луны как раз только-только всплывало из-за крыши соседской веранды. Небо было неестественно прозрачным и зеленым, как океан, а до лунной лысины, казалось, можно было дотянуться рукой.

Внезапно на соседской веранде загорелся свет, и она стала похожа на огромный светящийся аквариум, в который откуда-то из глубины дома стали выныривать довольно странные люди, человек, наверное, десять. Одеты все, будто на венецианский карнавал, — девушки в средневековых платьях и высоких шляпках с вуалями, мужчины в длинных плащах и масках. Впрочем на одной девушке одежды не было практически никакой, только маска и цветная полоска вокруг узких бедер. Среди этого сброда Лена узнала высокого мужчину в синей остроугольной шляпе — это был сам Денис, собственно, сосед. Он-то и продал им часть своей родовой земли, доставшейся ему по наследству. Дом у него тогда был ветхий, годов 30-х прошлого века. Практически все местные просторные участки годов до 2000х стояли с такими точно домишками. На узких кухонных террасках светили розовым и зеленым тканевые бра, а в заваленных книгами комнатках, обшитых фанерой, ютились разнокалиберные дачники — ученые, кандидаты наук, писатели, инженеры… И все там у них было по-советски безбытно и неопрятно, об уличных клозетах даже и говорить нечего. Лена, конечно, помнила, как мама ее возила в детстве сюда в гости к какому-то профессору. День напролет болтаясь в гамаке, растянутом между соснами, с огромными птичьими кормушками по бокам, она наблюдала как смело подлетают к ней почти ручные лесные птахи, и по-детски влюбилась в эти места. Постепенно участки уходили новым хозяевам, новые владельцы в считанные годы придали этому запущенному поселку приличный, а кое где и совсем роскошный вид.

Денис, один из последних старожил, еще при первой встрече смутил ее чрезмерно артистичным прикидом. Целиком участок он продавать, увы, не собирался. С ним же не слишком-то удобное соседство, — все эти художники, писатели, фрики, чего от них ожидать можно, как знать. Однако желание поселиться в излюбленном местечке Подмосковья на берегу леса перевесило, да и предложение было весьма соблазнительным. Что уж и говорить, а люди искусства не шибко практичны, Лене это было непонятно, но оказалось очень кстати. Единственное, о чем он их тактично попросил, — не рубить вековые деревья, так и ударили по рукам. На вырученные от продажи средства сосед собственноручно вместе с какими-то подозрительными личностями перестроил старый дом. В то самое время, когда Лена с Володей увольняли очередную бригаду рабочих, а могучие кирпичные стены еле доходили до начала второго этажа, в доме напротив уже вовсю гуляли новоселье. Старый дом превратился в полубезумный многоуровневый скворечник с разноцветными кривоватыми колоннами, гигантской деревянной верандой на надстроенном втором этаже, хорошо хоть окна поставили звуконепроницаемые. Вместо третьего они зачем-то сделали открытую смотровую площадку с винтовой лестницей на южно-итальянский манер. Туда они водрузили каменные вазы, стол, и что совсем уж немыслимо — самовар с гамаком. Зимой все, включая гамак, благополучно занесло снегом. И о чем только люди думали!

Однажды, когда они были окончательно измотаны стройкой — финансово, физически и морально, Володя, поглядывая на соседские буддийские ветра и флажки, нелепо растянутые по внешнему периметру дома, с искренней досадой сказал: «Посмотри, как ветра поют, как же людям для счастья немного надо!». Лену тогда взяла необъяснимая злость. Они даже почти поссорились, что случалось очень редко. Володя был совершенно неконфликтен. Лена подозревала, что он просто уходит куда-то глубоко-глубоко в себя. Но поскольку он с ней ничем подобным не делился, она и не спрашивала, не лезла в душу. Просто спустя некоторое время он сам приходил в обычное ровное состояние, и они могли снова спокойно вместе обсуждать практические дела, делиться новостями, подшучивать, улыбаться друг другу…

Меж тем вечеринка метрах в ста по воздуху от Лениного имения, набирала обороты. Голая девушка в маске пила шампанское прям из горла, двое мужчин сбросили венецианские плащи и цветастые рубашки и резались в пинг-понг. Остальные, пританцовывая, затягивались из большущей трубки, которую передавали по кругу. Откуда-то сбоку вдруг выскочили два гитариста и лохматый бородач с большим барабаном. «Хорошо хоть их неслышно, — подумала Лена, допивая вино из бокала одним большим глотком, — надо же, взрослые люди, а какой-то балаган устраивают, как в студенческой общаге у гуманитариев», — подумалось ей, и в ней сразу зашевелились самые черные сомнения в правильности выбора места для семейного гнездышка. Она попятилась от окна, и чуть не упала, зацепившись за ковер шпилькой. Настроение резко сменилось, — от благостно-раздумчивого, к нервозному, точно ее подрезал какой-то лихач в пробке. Но лихачи — это далеко, а тут, на твоей фактически территории, перед твоим носом — такое безобразие, такой беспредел. Она скинула туфли и спустилась в нижнюю гостиную, полистала каналы на телевизоре, но ничего успокаивающего не нашлось. Тогда прокралась на цыпочках в детскую, поцеловала мальчика и вновь подошла к окну. Сквозь голые ветви антоновки была видна лишь часть сцены, где, или ей показалось, несколько человек, обнимаясь, повалилось на кровать. Сквозь рябь ветвей с набухшими почками ей стали мерещиться ритмичные шевеления голых ног и спин. «Нет, ну что за…!» — тихо, чтоб не разбудить ребенка, зашипела Лена. Впрочем, больше ничего конкретного видно не было, как она ни приглядывалась. «Нет, наверное помстилось что-то не то», — подумала хозяйка дома и примирительно про себя резюмировала: «Ну, подумаешь, вечеринка? У людей, может, юбилей или премию обмывают… Будет, что рассказать мужу, когда вернется… А завтра, нет лучше послезавтра, зайду и вежливо попрошу их развесить шторы или жалюзи что ли, тут ребенок все-таки. И вообще — чувство прайвиси должно же быть каждого…». Само течение этих мыслей, разумных и простых, немного успокоило ее… На веранде же яркий свет внезапно притух, осталась мерцать лишь пара бумажных китайских фонариков. Лена еще немного постояла в детской, наблюдая за безумством теней в красном полумраке. Невольно подметила, как кто-то из девушек красиво закружился, так что юбка платья распустилась огромным солнце-клешем и пошла ритмичными волнами. В то же мгновение ровно над тем местом, где кружилась неутомимая фигурка, взошла полная красавица-луна.

«Удачно-то как совпало!»- хмыкнула хозяйка дома. И ей захотелось еще чего-нибудь выпить, но барчик оказался пуст.

Надо будет завтра сгонять в супермаркет, сонно подумала она, устраиваясь среди подушек в постели. Телефон Володи был выключен, значит он спит «…Почти сутки не отзванивалась, что я за жена,…. завтра утром позвоню…» — завертелось в голове, и она стремительно провалилась в крепкое здоровое забытье без снов и тревог.

Лена проснулась от тоненького голоска Илюши, доносившегося из приоткрытого окна — очевидно, уже наступило время утренней прогулки с няней. Услышав восторженные нотки в голосе счастливого малыша, Лена умиротворенно перевернулась на другой бок, как вдруг зазвонил телефон. Мелодия невесело предупреждала, что по ее душу звонит единственный во всем мире человек, которому она меньше всего рада, особенно с утра — Мария Никифоровна, мать Володи.

Мария Никифоровна отличалась по-простонародному суровым нравом и никогда не упускала случая намекнуть Лене, что та плохая хозяйка, мать и жена ее собственного сына. В первые годы замужества она еще старалась понравиться свекрови, но в конце концов смирилась и признала свое поражение. После чего отношения внезапно наладились, а Лена научилась спокойно принимать все претензии и жалобы в свой адрес. Единственным бонусом ото всей ситуации было то, что Никифоровна наотрез отказывалась не только переезжать к ним в необъятный дом, но и навещала их исключительно редко. Лена взяла трубку, приготовившись к неизбежному занудству, как в друг в трубке послышалось неожиданное: «Леночка, девочка, Володя, мой Володенька!»

«Что? Что случилось?» — под одеялом стало невыносимо жарко,

«Не отвечает, Леночка! Матери своей совсем!»

«Так он на работе, Мария Никифоровна! Занят он, понимаете?»- попыталась она успокоить взвинченную, чуть не плачущую старуху.

«Так нет же, Ленк, я звонила, а секретарша мне говорит: уехал! уехал вчера утром, будет в понедельник только!»

«Ну так и вот, понедельник это…»- тут Лена мучительно стала соображать, какой нынче день недели, и поняла, что только среда. В комнате сразу стало невыносимо душно, будто умное канадское отопление сошло с ума. Слушая всхлипы Никифоровны, Лена инстинктивно побрела сквозь безвоздушный жар поближе к окнам.

«Я вам перезвоню, все в порядке, я в курсе. Только не волнуйтесь. Он командировке, да. Виновата, забыла предупредить, да перезвоню, хорошо, обещаю. Сразу. Как вернется, до свидания!» — Она нажала на сброс и настежь открыла окно. Снаружи торжествовало лето, градусов двадцать пять, если не больше. Птицы оглушительно щебетали. Вчерашний снег у сосен превратился в бурые плевки, исчезающие на глазах.

«Как странно, ничего не понимаю!» — сказала вслух Лена и набрала номер мужа. Абонент был недоступен. Тогда она набрала номер секретарши, которая слово в слово повторила все, что ей уже сообщила Никифоровна. Потом она позвонила главному бухгалтеру, но тот был не в курсе, нескольким приятелям и общим знакомым, которые тоже ничего не знали. Потом она побежала в кабинет, где долго рылась в старой записной книжке, пока наконец не нашла телефон Бори, некогда ближайшего друга Володи. Они вместе служили, а потом начинали первый общий бизнес. Правда, Борис быстро охладел к рабочим будням, отошел от дел и пропал. Через пару лет снова стал проявляться — заходил попить пива, но чаще занять у Володи денег на очередное якобы выгодное дельце, связанное то со спортивными тренажерами, то с туризмом, то невесть с чем. Лена Борису не сильно симпатизировала, но понимала, что армейская дружба — это святое. К тому же Володька денег ему так и не одолжил серьезных, разве что подкинул несколько сотен баксов однажды, чтобы тот мог откупиться от ментов из-за пьянки за рулем. Потом Борис совсем перестал появляться, и о судьбе его она Володю не спрашивала, да ей и не было особо интересно, пропал и пропал.

В кабинете оказалось также невыносимо душно, она распечатала окна, со лба противно капал пот, шелковая ночнушка липла к спине и ногам. Дрожащими руками набрала номер. Увы, абонент был недоступен. Голову невыносимо сдавило, словно на череп накинули железные обручи. Она снова набрала номер мужа, и не успел голос робота досказать про отсутствующего абонента, как услышала с первого этажа перепуганный голос нянечки: «Елена Васильевна, Елена Васильевна!»

Господи, этого мне еще не хватало! — истерически закричала Ленка и побежала вниз.

Оказалось, Илюшенька сбежал.

«Мы играли в салочки, тут прямо, у яблони, я всегда говорила ему, туда не бегать, а он возьми-и и как побежит! Я за ним, а он от меня, — Светлана Аркадьевна была вся запыхавшаяся и выглядела очень расстроенной, — потом, понимаете, он увидел кошку, и побежал за ней. А там дверь открыта, кот туда, а Илюшенька за ним и не выходит! Я его зову, а он уже не слышит он уже там играет с котом…» — сбивчиво рассказывала она

«Ну а вы что не пошли за ним ТУДА!» — закричала Лена,

«Нет, ну вы понимаете, ТУДА я за ним бегу, а там собака большущая, а я их боюсь, собак, понимаете!» — тут Светлана Аркадьевна — прервала свои объяснения и увидела смертельно белое, покрытое испариной Ленино лицо. И сразу перестала шумно дышать. Сделав паузу и сглотнув, она вдруг успокаивающим тоном сказала: «Елена Васильевна, вы только не волнуйтесь так, Илюша ВНУТРИ того дома, а собака — снаружи осталась, там люди взрослые есть, ничего страшного, сейчас мы вместе туда пойдем и приведе-ем его НАЗАД, Елена Васильевна, что с вами?»

Лена закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала.

Няня испуганно замолчала и попятилась к выходу, «Я сейчас, сейчас, схожу за ним, где бы мне только палку взять? Вдруг от собаки-то надо будет отбиваться! Господи, я бегу, бегу, вы только не беспо…»

«Нет! Стойте же! — вдруг закричала Лена, слыша как неправдоподобно громко получилось, будто внутри нее закричал кто-то чужой. — Я сама за ним схожу!» — Она побежала в спальню, сбросила насквозь промокшую ночную рубашку, ополоснула лицо, зачесала за уши волосы, натянула на себя попавшееся под руку вчерашнее платьице и выскочила в сад.

Мир был залит солнцем. Не успела она дойти до антоновки — границы их территории —, как увидела вдалеке Илюшу, его вела за руку кучерявая девушка в ярко оранжевом сарафане и широкополой шляпе. Шли они, правда, в неверном направлении, к старому, поросшему мхом сараю.

Илюша выглядел очень довольным, в руке он держал барабанные палочки, а незнакомая девушка улыбалась ему и пинала сандалиями остатки рыхлого снега.

«Мама! — воскликнул радостно Илюша и помахал ей барабанными палочками— мы идем сажать деревья!

«Что?»- крикнула Лена, не очень поняв, что там лопочет сын, но Илюша вприпрыжку уже свернул за сарай. И тотчас показался вновь, деловито неся маленькое деревце в сторону соседского дома.

Внезапно на душе Лены стало необычайно безмятежно, как будто что-то отлетело из нее в эту секунду. Она поняла, что нет никакого смысла прерывать Илюшину новую игру, пусть такую неуместную, что торопиться некуда, и суетиться теперь тоже нет необходимости. Она словно в оцепенении прошла мимо яблони, шагнула на соседскую чавкающую мелкими ледышками тропинку, и приметив просохшую на солнцепеке лавочку у соседского дома, тихо опустилась на нее. На границе участков показалась нянечка с увесистой лопатой, но Лена махнула ей, чтобы та шла в дом, мол, сама разберусь. Так она сидела и смотрела на Илюшу, как он помогает девушке копать ямку для маленького деревца, носится с лейкой за водой в соседский дом, откуда вслед за Илюшей вывалились вчерашние ночные герои. Мужчины, смутно похожие на актеров каких-то старых европейских кинолент, вышли, поднимая руки к солнцу, все голые по пояс, но некоторые при этом почему-то в бархатных цилиндрах. Весело поздоровавшись с ней, они дружно взялись за тачки и ведра с удобрениями, за лопаты и принялись, перешучиваясь и покуривая трубки, сажать яблони, березки, вишни. Из дома выпорхнули длинноволосые девушки в пляжных парео с дымящимся кофейником и чашками, кто босиком, кто в сапогах на голую ногу. Вслед за ними — двое маленьких мальчишек с мячом, один постарше, другой помладше, и немедленно направились к Илюше, теребя за ошейник добродушную псину, заинтересовавшуюся всеобщим весельем. Вскоре кто-то принес бутылку белого вина. Похоже, это Денис протянул Лене бокал, из которого она автоматически отпила сразу половину. Еще кто-то втащил на террасу колонки с проводами, и зазвучала бодрая музыка, под стать всей компании и разбушевавшемуся солнцу.

В ночь на понедельник Лена лежала в постели без сна. Несмотря на принятое снотворное. Она думала, что сейчас снова наберет номер мужа и потом снова примет снотворное, но уже, наверное, пару таблеток, чтобы наконец вырубиться и больше не думать, где его к черту носит, и когда в таких случаях нужно звонить в полицию. Уже слишком поздно или слишком рано? или отсчет трех дней без вести пропавшего нужно начинать с понедельника? или со звонка Никифоровны?

Она прошла на кухню и приготовила две новых таблетки. Набрала номер мужа. Неожиданно, словно дождь в пустыне, послышались длинные гудки.

«Але! — послышался как всегда нагловато-бодрый голос Бориса, — Лена?

Лена! Ты только не волнуйся, Лен, слушай, у мужиков такое бывает. Мы же мужики, да? Ну ты понимаешь, ты хорошая всегда была девочка. Але, Лен, короче… С Володькой все в порядке, ….нор-маль-но, понятно, Лен? жиииив-здороооов! Подумаешь, рука там, ну и нога немного того, но это все поправимо, Лен, але, Лен, ты вообще слышишь меня? Ээээй! — было ясно, что он абсолютно пьян, — мы, короче, тут такое! поехали короче, неожиданнооо сели на самолет в…, ну в как его в ЕЕЕЕбипт. Там у меня контора для экстремалов, ну, для крутых, таких, как мы с Вовкой. Мы же крутые Лен, да? Он, Лен мне говорит: сил, блядь, больше нет, тоска. А я ему говорю, так поехали ко мне, че, прыгнешь с парашютом хоть…А он говорит — пьехали!»

«Чего? Куда к тебе? Вы где, Борь, скажи мне немедленно, где Володя? — предельно строго спросила она в ответ, надеясь, что ее грозный тон немного протрезвит шалопая. Но случилось обратное, выпито было определенно немало, Борис скорее только еще больше окривел, и речь его превратилась в сплошной сумбур.

«…Короче, жди. Мы прррлллтим…и срзууу приэдм», — В трубке послышались гудки.

«Нет, это невыносимо!» — заорала Лена и, швырнула телефоном в холодильник, затем посмотрела на таблетки, и вдруг с ужасом вспомнила, что ровно час назад она уже звонила мужу, абонент не ответил и она тотчас выпила две дополнительные порции. «Что же это я делаю, Боже! А это уже совсем!» — взвыла она, так что из своей комнаты выбежала перепуганная нянечка, но не успела ничего сказать, потому что Лена уже выскочила в одной комбинашке через входную дверь. Ей хотелось воздуха.

В саду было темно и таинственно, пахло влажной теплой землей, пережившей зиму. Тонко тянуло дымком прошлогодних листьев, ветер с усердием трепал и начесывал мохнатые головы сосен. У соседского дома за столом под навесом тихо перебирали гитарные струны в темноте, кто-то тихо разговаривал. Не помня себя, Лена направилась на свет сигаретных угольков. «Доброй ночи, ребята! Можно я у вас тут посижу немного?» — выпалила она. «Конечно,… Элен, присоединяйтесь», — послышались дружелюбные приветствия… Кто-то сразу же принес плед, кто-то приобнял ее в потемках, кто-то передал косяк. Затянувшись и задержав по рекомендациям новых знакомцев на секунду дыхание, Лена решила, что пожалуй, поспит немного.

…Она проснулась на огромной незнакомой кровати в окружении двух полураздетых девушек, не считая голой парочки, сплетенной воедино, подобно древнему гермафродиту, и возлежавшей у всех в ногах.

За окном, как на картинке, высился ее собственный дом, похожий на крепость. За ночь на яблоне вылупились все почки, так что окон было совсем не видно, только крыша и добротные кирпичные стены. Еще она увидела машину мужа с включенными фарами, странно припаркованную у соседского сарая. Она вылезла из-под одеяла и осознала, что почему-то голая. Вдруг перед глазами защелкали ослепительные вспышки картинок из пережитой ночи. И она вспомнила как умоляла, рыдая, не давать ей заснуть, что ей страшно, и она сойдет с ума, если заснет. Как ее бесконечно поили водой. Как светловолосые Нюра и Лера горячими губами, а еще, кажется бородатый Серж, не то волоокий Артур, или высокий Денис, ласкали ее полночи. Она вспомнила, как она стонала от их ласк, а потом говорила, несла что-то несусветное. Про Володю, про их жизнь, что жила будто зомбированное существо, бродила в тумане. «Ходила туда-сюда, туда-сюда! и ничего не чувствовала! — причитала Лена, а они ее то гладили, то щекотали и смешили до слез.

Кажется Нюра ей рассказывала что-то про местных птиц, когда те запели на рассвете. «Тут по-соседству профессор жил, он умер недавно, умел речь их понимать, я у него училась немного вот, смотри!», — и Нюра тоненько засвистела. Сразу на раскрытую фрамугу прыгнула крохотная малиновка. «Познакомься, это Лена! Она теперь тут живет с вами!», — смешно пропищала Нюра. Птица посмотрела одним глазом на Лену, задорно цвикнула и упорхнула обратно в сад. Больше Лена ничего вспомнить не смогла, наверное ее сразу после братания с птицей выключило.

С нежностью и удивлением взглянув на спящих, Лена принялась лихорадочно искать свою одежду, но ничего не могла откопать среди груды чужого шмотья. Тогда она схватила с теннисного стола скомканный оранжевый сарафан, и, нацепив на ноги чьи-то мужские туфли, побежала на улицу.

У машины стоял сильно похмельный Борис с виноватым кислым лицом, очевидно, его сильно мутило. Володя же, странно прямой и неподвижный, сидел на пассажирском сиденье. Лена молча кивнула Боре и села в автомобиль. Первое, что она увидела — это его загипсованные руку и ногу, потом уже его сконфуженный и потерянный взгляд. Сразу все вопросы куда-то улетучились.

«Вовк, ты что, ты … правда слетал в Египет и прыгал там с парашютом что ли?» — удивленно спросила она, и улыбка непроизвольно заиграла всеми оттенками радуги на ее лице. Словно не поверив, что такое возможно, что его Лена, такая невероятно красивая сейчас, и вообще способна ему улыбаться, в такой-то момент, Володя совсем по мальчишески захохотал, а следом засмеялась и Ленка.

«А я думал, ты на развод подашь!» — смеялся Володя

— «Во дурак, блин», — почти кричала в ответ Ленка, и по-девичьи прыгнула ему на колени

«Блин, больно»

«Ай, прости!»

«Как упал-то? Парашют не раскрылся, что ли?»

«Да нет, раскрылся, это я со скалы прыгнул на спор».

«Во дурак!»

«Ленк, я так тебя люблю!»

«Слушай, а тут такое было, расскажу не поверишь! Мне тут крышу просто снесло!»

«Мне тоже!», — и они впервые за долгое время посмотрели друг ну друга с радостью и обожанием.

«Весна, ёпт!», — после долгого поцелуйного молчания прибавил Володя, глядя на Борьку, упавшего в соседские кусты.

20.01.15

Дмитрий Григорьев

ДЕЖА ВЮ

Вся набережная светилась огнями, лишь вода и небо были темными. На одной из больших яхт играл оркестр. Классический джаз, караван. Я не мог пройти мимо. Давай посмотрим… я взял тебя за руку и потянул в сторону корабля.

Мы оказались возле пустого трапа. Ничто не мешало нам подняться на палубу. И никто не мешал.

Должна же быть какая-нибудь охрана, это же вроде не ресторан, вечно прикованный к берегу, а реальный корабль… Какая-то частная вечеринка.

Мы прошли на борт и на передней палубе увидели расставленные столики…

— Добро пожаловать, — сказала нам миловидная барышня в тельняшке, превращенной в платье, — присаживайтесь. Похоже, она приняла нас за гостей.

Мы оказались за одним из столиков. Живые музыканты, живая музыка — саксофон, гитара, бас, ударные, — может это тебя отвлечет. Музыканты были в костюмах тридцатых-сороковых годов прошлого века и музыка оттуда же. Дюковский «караван» сменила «около полуночи» Мунка. И действительно уже около полуночи… Музыка мне нравилась, все эти стандарты играли мои друзья, но музыкантов я не знал. Не знал и никого из окружавших нас людей. Публика была самой разношерстной — от какой-то молодежи хипстерского вида до солидных мужчин в дорогих костюмах, и их столь же дорогих спутниц, возраст которых сразу угадать невозможно. Но я думал о джазе.

— У этого джаза есть время рождения, но нет возраста.

Ты лишь мрачно кивнула. Тем временем, официант в накрахмаленной рубахе и темных брюках принес бокалы с красным вином.

— Мы на чужом празднике, — сказала ты, — неловко как-то.

— Раз мы здесь и нам приносят вино, — значит это наш праздник.

— Вряд ли.

— But it really gets bad, round midnight.

— Что?

— Это просто слова песни. Для контраста. Она пела о том, чтобы любимый вернулся и разогнал полуночную тоску… Ее сейчас музыканты играли….

— Вот, все как у меня, — сказала ты.

— Послушай, скажи спасибо, что сейчас я разгоняю твою полуночную тоску. И любимый к тебе не вернется. Забудь. Ему давно насрать на тебя.

— Спасибо.

Тем временем, под всеобщие аплодисменты саксофонист начал выводить первые ноты «колыбельной» Гершвина…

— Вот и спать пора… — я продолжал разгонять полуночную тоску, — а знаешь ли ты, что это твоя родная мелодия. Гершвин отобрал ее от какого-то народного украинского хора и вставил в свою негритянскую оперу.

— Как много ты знаешь…

Я уловил иронию, но сделал вид, что ничего не заметил.

— Просто я люблю музыку…

Мы молча потягивали вино… Когда колыбельная кончилась, стал слышен шум в зале. Я поймал на себе чей-то взгляд. Женщина за соседним столиком и ее подруга. Обе смотрели на меня… Не на тебя, а именно на меня.

Я поднял бокал и кивнул. Симметричные жесты в ответ.

— Не знаете, какая программа будет дальше?

— Нет, мы здесь случайно оказались…

Я вернулся к тебе. Ты крутила в руках опустевший бокал и похоже даже не заметила. что я вставал и разговаривал… Смотрела внутрь себя.

Что-то происходило. Корабль уже отчалил, и довольно далеко отошел от берега — набережная лишь светящаяся полоска…

— У меня две новости, — я снова, уже десятый раз за этот вечер попытался вытащить тебя из тебя. Клоун-неудачник.

— Ну.

— Хорошая и плохая. С какой начать?

— Все равно.

— Первая… Наш корабль отчалил и отправился в открытое море. Вторая — мы не одни здесь находимся случайно.

— И какая из них хорошая?

— Не знаю. Пока не знаю. Но что-то должно быть хорошим. Пойду, найду того, кто знает.

Я прошел вдоль столиков, музыканты уже ушли со сцены, девушки в тельняшке тоже не было. Набережная тем временем скрылась в тумане… Где-то я уже видел нечто подобное… Конечно же, Кортасар, «Выигрыши»… Но почему я всякий раз ищу подобия с тем, что уже когда-то было, в кино, в книге, в сознании ли автора, или в реальности, которая и фильм и книга и то что внутри каждого? Почему через некоторое время всегда наступает ощущение «дежа вю»? Правда, и корма и даже капитанская рубка доступны, но зачем мне капитан, если, как сказал Ташевский, «правдивый рассказ должен был бы звучать примерно так: Мы все сдохнем. И Я!».

Сергей Ташевский

РАССКАЗЫ

Очень долгие все эти рассказы. Напишу-ка я лучше что-то короткое, и не рассказ даже, а одно предложение, то есть второе уже, но оно точно будет в этом рассказе последним, дальше все, конец, ребята, а началось все еще лет пять назад, в промозглой Москве, где я написал первое предложение, так что можете себе представить, какой я ленивый, ну, тише едешь — дальше будешь, теперь я в Индии, а тогда, в Москве, попросили меня написать рассказ для какого-то гламурного издания, и я уже вбил в компьютер первые знаки (30 с пробелами), и мысли всякие начал думать, как гонорар за него потрачу, а потом напишу второй, и дальше по рассказу в неделю, а тут уже всемирная слава не за горами, и романы пойдут, встречи с читателями человек на 50, и конечно не нобелевка (она перед смертью, куда торопиться), но какая-нибудь антисталинская премия из новомодных, и это не мечты, а очень ясная перспектива, если удастся написать второе предложение, и я уж было сел за компьютер, да тут возьми и курни.

-

Очень долгие эти рассказы. О чем трепаться? Как елки зеленеют? Проехали. Внутренний мир мозгов? Это однозначно круто. «Он подумал». Как игрушечный паровозик поворачивает на включенную автором стрелку. Впрочем, к черту паровозик! А то ведь и его можно описать. Он был у каждого в детстве, делал «ж-ж-ж». И читатель сквозь слезы узнавания обнимется с этим авторским паровозиком. Короче, гадко, как теплый пластилин. Все литературные жанры умерли. Роман умер. Поэма умерла. Ода сдохла. Только рассказ вертится по страницам. Потому что он маленький. Такого достаточно?

-

Очень долгие рассказы. А вы терпите. Кто все по-быстрому расскажет? Дураков нет. Любой рассказ — он про «я», и тут коротко нельзя. Было бы честно сразу сказать: Я! Да. Я хочу ебаться. Боюсь смерти. Мечтаю о славе. Выставить, так сказать, сразу все меню. Но как в плохом ресторане: все несут и несут. Вводные фразы. Герои. Ходят, говорят, чешут репу. Зачем? Правдивый рассказ должен был бы звучать примерно так: Мы все сдохнем. И Я! Вы понимаете? И вы, чтобы вам было понятней. И Натали, на которую нам всем насрать (она просто персонаж, ее почти не видно). Но все-таки. Посмотрите на Натали. Внимательно. Вот она счастлива своим, что уж скрывать, простеньким сердечком. А вот уже нет. И сейчас сдохнет. Но все-таки я пишу этот рассказ. А вы читаете. Как же мы преуспели по сравнению с Натали! А может, нет? И не простенькое сердечко у Натали (все равно ее почти не видно), а похожее на наши? Она тоже чувствует и думает! И она дохнет! Дует холодком с последней строки. Может, и мы с вами похожи? Ну, тогда давайте славы, и поебемся, пока не сдохли.

Я за честные рассказы. Я.

-

Долгие рассказы. Шахерезада, которую за краткость могли удавить, была лаконичней. У нее сюжетов — что дыр в решете. Не знаешь, куда провалишься. Тыща и один, то есть несчетное множество, дохрена. Все, что рассказали люди, не читавшие книг. Борхес потом отрезал: три. А, может, и вовсе один. А, может, и его нет.

И тут началась литература.

-

Рассказы. Дело с концом.

Давид Акимов

ВКУСНЯШКИ

Сравнивали ли вы когда-нибудь понятия, которые переходят в ассоциации? Нет? А зря!

Раннее утро. Лисья бухта. Солнце уже готово показаться из-за Карадага. Все еще спят. Прохлада ночи к бодрости людской благоволит. А к утру влечет сон. Нечуткий и покойный. Но будет у некоторых бодун. Он их и будит. А еще более сушняк. Два брата акробата — сушнячок-с бодунцом уже поставили на ноги Кристину. Хотя нет, она еще тремя точками опоры прижата к сухой Крымской земле. Оглядев (пока глазами) панковскую стоянку, влагу животворную не отыскала. Ибо нету ее, влаги-то.

Но помыслы уже овладели Кристиной. Она, хрипотой пропитой гортани, пластами запойного сушняка уже глаголет над чьей- то головой:

— Попить у нас есть?

Игнорируют Лену Демидову, то бишь Кристину. Не слышат. Делают вид, что всецело в режиме они пребывают здорового сна. Неподвластен режим лепетаниям Кристи, — известную всем или многим, как «жаба» в плоти бурагоза.

— Сушит меня, — добавляет Кристина звук.

Тот же результат.

— Блядь. Вы че, мне… — не находится достойный аргумент, — воды у нас нет?

— Целое море воды, — слышится голос из кустов.

— Она соленая, — умоляет Кри.

— Зато мокрая, — продолжают дразнить. — Не хуй было вчера жадничать с бухлом, — продолжают диалог. — Иди теперь по адресу.

И вновь тишина. Только цикады, просыпаются своим стрекотом. Но воду Кристине они тоже не дадут.

— Ебала я вас всех. — Кристина встает, с трудом, но вот миг и она уже на ногах. — Козлы, — говорит и оглядывает стоянку. Посторонний соглядатай однозначно решил бы, глядя на место сие, что здесь намедни прошел Мамай или как минимум репетировали Кишиневский погром. Но Кристя тут временами живет. Она знает, что порядок дело условное. Поэтому пусть порядочные его и блюдут. А тут обитают, (потому как разве это жизнь? А-а?) — панки. Поэтому вряд ли кто-либо вчера ходил за водой. Кто воо-още вчера был в состоянии ходить? Кто, я вас спрашиваю? Молчите? То-то.

— Да не молчите вы, — хрипит Кристина. — Пить хочу.

В ответ сопят. Молчат, лежат и не жужжат.

Волка, как известно, кормит что? — Конечно!

Крися рулит к ближайшим палаткам. К цивилам. Но вот попандос — те еще спят и на жалостливыя вопросы отвечают по панковской схеме. То есть, не отвечают вовсе. Но не беда. Кто ищет, тот всегда найдет!

Попросительно оглашая маршрут, Кристина перемещается в сторону моря, забредая на все попутные ее ногам стоянкам. Тщетны попытки однако, засада везде подстерегает ее. Нет нихто в живых.

— Козлы, — перекрикивает Кристя цикад. — Жлобы, — слышит природа ее моветон.

Но, что это? Ура! По тропе кто-то шествует к морю. Жертва. Кристина ей машет конечностями.

— Сударыня! — обращается громко Кристина. Как и завещал Канстанеда, — не щадить. Нет пощады нагвалям, тоналям, туннелям, бредущей куда-то персоне.

— Сударыня, у вас нет случайно водички? Очень пить охота.

Охота без капканов и гончих (хотя Кри умеет и гнать и прогоняет так, что мама не горюй) не удалась. Ей даже ничего не глаголют. Машут головой по сторонам. Нет, мол, отьебись.

Мимо проходят. Что делать? Подумай Кристина. Нет. Думать рано, а если по-честному, — нечем пока. Ну, а на нет и не надо. Поход продолжается. Цель есть. Скромность осталась где-то там, в позавчерашнем, затертом пробелами в памяти дне. Ничего. Прорвемся.

Тем паче, что в песне поется, или в каком-то там, чем-то там, как говорится, сможешь, получится, если захочешь напиться…

У вас бывали полосы невезения? Да? Тогда вам будет понятно. У Криси такой полосой сегодня была тропа. Не просто тропинка-дорожка, ведущая к пойлу и к морю. (Что собственно в Лиске как правило одно и то же). Не просто.

Навстречу Кристине, шатаясь изрядно, шел панк. Без воды и похмельных запасов. Он двигался явно с трудом, в направлении места покоя.

За спрос не бьют.

— Бригадир, — умолено к нему обратилась Кристина. — Есть попить? Меня сушит.

— Крис-ти-на, — слогами произнес Бригадир. — Когда ты уже напьешься?

Бригадир обошел Кри и пошел восвояси. Он был свидетелем неудачной авантюры, затеянной Кристиной по единоличной инициативе. А все из-за то же желания попить. Поэтому, не ожидая позитивного исхода, поскорее смылся.

Только представьте себе: — город Харьков. В оном пункте цивилизации тусуются несколько персонажей. Бригадир и Кристи в их свободном составе. Нааскали деньжат, — игрой на барабане. Пошли в маркет скупиться. Ну, пойло, хавчик и все такое. Кристине вручили ударный инструмент. Охраняй, мол. Гав-гав.

Так что же она учудила? А так, набила полный барабан кофеем, да и спалилась на кассе. Шум. Скандал. А Кри еще и хамит. Чеки липовы показыват. Юродиво чудодействие вершит. Ругается. Гонит одним словом. Итог: Кри со товарищи под зад ногой, а барабан преизобиловавший краденным кофе, ну того, — тю-тю. Время потеряли. Гавкали. Ругались. Без барабана остались. Напились, одним словом и кофе и мофе. Но вернемся в сегодня из менее радостных вчера, позавчера.

Не теряя надежд, на одной из стоянок, где тоже не ведутся на ее призыв, у стола, импровизированно сложенного из плоских камней, Кри замечает пластиковую бутылочку с каким то, коричневого цвета напитком.

— Ура!

Кристина подскакивает к столу и берет ее в руки. Мульти-фрути написано на этикетке. На фоне всевозможных фруктов-ягодок, большими буквами написано: «СОК»!

— Вкусняшки! — радостно кричит Кри. — Вкусняшки, — громко разносится вокруг.

Кристина открывает пробку. Вы видели наверное такие соки. Нет памяти? — напомню: там очень широкая крышка. Ну так, вот, открывает бутылочку Кристя, со всей жадности пьет.

Мы же сидим у соседней палатки, картину эту маслом сечем. Вдруг, — что такое? Закашлялась Кри. Поперхнулась видать. В панике, боковым зрением нас увидела, машет конечностями, плюется, горлом хрипит. Что такое?

А все дело в том, что на этой стоянке стоят не панки. Не засрато на ней. Все чисто, опрятно. Вот поэтому, чтоб не собирать окурки вокруг стола и придумали хозяева выход: взяли пустую бутылочку под пепельничку приспособили. Ну, а дабы не оплавилась она, до половины ее водой наполнили. Морской заметьте (экономят здесь пресную) водой. Окурков за вечер настоялось! Вода по цвету ну точь-в-точь мульти-фрути. Только вот, когда бычки сии (горлышко то широкое) в горло Кристины стали попадать… Объяснять, не надо, почему все кто видел этот конфуз, со смеху покатились. Кто-то даже до слез. Вкусняшки!

Только вот на этом еще не финал. Отпоили Кристину водой, пожалели. Идет спустя десять минут, наша вкусняшка к морю, в чайхану к Роме, — похмеляться. Подошли. Покупается пойло, но тут, персонаж появился, не видевший то, о чем я вам сейчас повествую.

— Здравствуй, Дюха! Как дела?

— Та херово, пока, сейчас все исправим, — говорит и поглядев на Кристину с явными признаками злободневного бодуна на лице, вдруг протянул он ей руку, с какой-то не помню фигней, не то конфетка, не то фрукт. Короче протянул и говорит:

— Держи, жаба, — говорит, — вкусняшки.

Кристина успела выбежать (пять шагов) из чайханы, как ее стошнило прямо на дорогу. Пришлось сквозь слезы в глазах объяснять Дюхе причину возникшего смеха и рвоты внезапной.

Спустя год, мы, гуляя по Ялте с детьми, чтобы на время хотя бы умерить их баловство и капризы, зашли в магазин. Там лежали конфеты. И звались при этом вкусняшки. Где ты Кристина? Дай Бог тебе долгую жизнь и вкусняшек великие горы.

Давид Акимов

ЛЯЩ ВАЛЕРА И ЛЫСАЯ БУХТА

Лящ Валера и Лысая бухта. Святость Ляща Валеры — не тема этого повествования. Мрак покрывает многие грани сего странного мужа, пока блеск Извечный, не блеснёт, как молния от восток до запад, играя светом нетварным и Камень, да, Тот Самый, Живой, который отвергли строители, становится на мгновение зрим.

Так и тут: Что связано на земле, то и на небе, что убежало с Неба, то и днём с огнём….

Известно имя. И это уже не мало. Имя ему — Валера. Идеологическое соответствие — Лящ. Место работы — Свет Божий. Должность — пророк. Всё же остальное, надумано мыслителями, рассказано повествователями и смешав все за и против, разбросали по умам и горам, вместе с камнями, время собирать коих еще не пришло, да и вряд ли приедет, ибо задерживают энтот сбор, по многообразным причинам, еще с апостольских времен и поныне.

Из наименее правдоподобной, но по неистребимому мнению знатоков истинно-православной, настоящей и сокровенной версии, Лящ Валера, и знаменитый в катакомбных и Аджимушкайских легендах, святой пророк отец Феомпрепий Тугодум, — это одно и тоже лицо, неотличимое на паспортных и прочих фотогеничных документах, ввиду полного отсутствия таковых. Святой покровитель диггеров, предтеча секты молчунов-затейников, пророк веры истинно-незатейливой, Лящ Валера, о себе оставил всенародное уважение; противоречивое, ввиду молчаливости подвига учение, и совсем немногие крохи слов, чьи наскальные лозунги еще и теперь можно лицезреть в темных, как отечественная история глубинах Мангупа и нащупать в ослепительно ярких, недоступных для обывателя, высотах Кайласа.

— Мешок с гавном- вот, то лаконичное и весьма смиренное определение, такая себе автобиографическая деталь, о которой знают немногие, но достоверность сего высказывания о себе, подтверждают не только сторонники старца претрудного, но и такие проверенные информаторы, как баба Луша из Богуслава, НТВ, тёти Бетиной козы племянница, барон Мюнхаузен, капитан Врунгель, ну и само собой разумеется, сайт «Анти-Раскол».

Существует образ Ляща Валеры. Древность письма, однозначно говорит об иконописной школе преподобного Вано, известного в узких кругах ценителей искусства, но недоступного, как вы сами можете догадаться, из-за непонимания его образов, писанных подручными инструментами и на подножном корму, в высокогорном скиту, затерянном, как и сам их автор, в дебрях Карпатских гор.

— Малевал Я, — писано на обороте иконы. — Малюнок добрый, гарный, скажу так: — Воно! Ну а на лицевой стороне образа, помимо самого Ляща Валеры, преподобный Вано, канонически написал только то, что данный портрет это икона, намалеван на оной пророк, и зовут его Лящ. Лящ Валера.

Описываемый в данном повествовании, или уже, пардон, писании-читании эпизод, имел место быть, совсем недавно. Только представьте себе: Синегорье. Сезон, то бишь лето. Самое черное море, ласкает прозрачностью своих вод, песчаную Лысую бухту, окруженную с точки зрения экономики бед-лендами, и населенную с точки зрения социума, бед-френдами.

Да То, то бишь ваш покорный слуга, честно-честно излагающий в данный момент эту ложь, был не просто очевидцем всего ниженаписанного, но с вашего позволения сказать, имел место быть участником, этой философской беседы, в которую скачками, тычками, но, спустя время и рукава, все же плавно обтекая, сливая мозги и понятия зомби-граждан, вылился сурово-хамский наезд на Леща Валеру и иже с ним, от представителей власти, решивших провести рейд в вышеупомянутом месте.

Жаркий день, раскаленный песок, задумчивый гашик и ласковое море, противостоящий солнцу и ветру тент и несколько душ, обнаженных от Вавилона и прочих одежд, в пылу беседы на духовные темы, вдруг были озадачены появлением важного видом и наглого поведением людей, облученных своей ролевой игрой во власть и, несмотря на жару облаченных в мундир, прерывая время Господа (если у Него оно есть), хамским вопросом:

— Э-э-э. бомжи…кто такие, документы есть?

— Как вы с батюшкой разговариваете? — смело парировал по-Одесски вопросом на вопрос, самый смелый и скромный из нас. Он всей грудью, бросился в бой, защищаю святого Ляща. (Вы, возможно, догадались, кто это был? Нет?! Вот, беда….Ну, ничего, я ещё потом не раз намекну).

Батюшка, то бишь Лящ Валера, как впрочем, и вся наша туса, из одежд на себе имел лишь феньки да амулеты. Это не смутило вопрошавших.

— Здравия желаю.

Пауза.

— Будьте добры, БАТЮШКА, — зрелого опыта лысый мэн, окруженный подчиненными ему зомби, при кобуре, наручниках и погонах, повышением тона акцентируя сан Ляща, среди прочих слов, удивлением не губ, а скорее очей, которые заиграли надеждой поиграть с голым попом, двусмысленностью славянских звучаний. — Документики предъявляем, — обреченно и невозмутимо, пытаясь гримасничать, озвучила неизвестная в сих местах доселе власть, учуяв слабых, нутром своего существования, подло, как и положено подлецу предвкушая…

Много букав.

— Документов не было, нет, и дай Бог и не будет. Не нужны мне ВАШИ документы.

Власть обрадовалась)))

— Плохо, дружок, очень плохо.

Лящ Валера задумался. Прав шельмец. Система сильна путами понятий.

— Ну, так как? — вопрошал чиновник силового ведомства, фанфарами лукавых глаз, предвкушая весь мед и сливки победы. Бес ликовал.

— Не согласен.

Лящ Валера не играет в апелляцию. Это оборона.

— С лозунгом Владимира Владимировича не согласен!

— Ты о чём? — недоумение.

— О Матери! — недоговоры.

Плюс и минус. Бац! Слава Господу! Ток. Жизнь.

— А Путин при чём? — аполитично.

— А кто это? — любопытствуя.

— Владимир Владимирович…

— Маяковский?

— Поэт?! — лирично.

— Отец, — выпуская дым. — Кроха сын к Отцу пришел, и спросила кроха: — Что такое хорошо, что такое плохо?

— Закон. Правило. Правильно и не правильно.

И тут самый мудрый из нас, самый образованный (после Ляща, конечно), тоже вступил в бой. Оборона, так Ташкента. Бой, так с манами, бой, так бой.

— Учения. Правила. Правь. Небо. Тенгри. Кёк Тенгри. Свод правил. Свод Небес. Не БЕС. Свод. Свят. Род.

— Род занятий….

— Род.

— Единый.

— Потом…

— Потоп….

— Нет, вы это…Не….шо вы тут голову нам морочите?!

— Нет.

— Хоп.

— Потом Она.

— Мать.

— При Роде. Мать при Рода.

— Единый. Но реализованный Многим.

— Монос и Полис.

— ПолИс?!

— ПОлис.

— Монополис.

— Утопия. Вавилон. Безбожная ПОП-Пытка реализовать рай по принудиловке, эксплуатируя зомби-граждан на базе Римского права. Закон. Грех.

— Закон и грех. Антиподы?

— Любовники.

Пауза. Глотни стоп.

— Духовная мастурбация.

— Мы здесь закон!!! Шо неясного? Га?..

— Без закона нет греха. Закон. Тора.

— Нет греха? Беззаконие и нет греха?

— Если нет запретов, то нет и нарушений. НЕТ хорошего и НЕТ плохого.

— Балаболы. И ты поп, — Балабол. Это просто слова. Жизни в них нет. Вы бомжи. И балаболы. У нас указ президента. Президент Чивокуня (читай наоборот хвамилию), приказывает: во избежание пожаров в Синегорских лесах…Знаем вас, бомжей. Все сожжете. Диверсанты хреновы. Зои Космодемьянские….

Лящ Валера закурил чубук.

— Нет, гражданин по форме. Я пассивен к инициативам и поджоги устраивать, не намерен. Я не черный. Я не белый. Белые начинают и выигрывают. Я НЕ НАЧИНАЮ. Кончать мне приятно, но если не начинать, то, ни кончать, ни зачать, не выйдет, не получится.

— Не начинаешь? А живешь как? Без бабы? С бомжами?..

— Не судите, и вас не осудят, — смело говорю я, а сам дрожу…

— Я отзываюсь.

— Без осуждения?

— Осуждения? Бес? Бес Осуждения? — Лящ Валера улыбнулся. — Я отзываюсь на правильное и неправильное, оставаясь при этом ВНЕ правильного и неправильного. Живу среди страстей, устранившись при этом от страстей. Монос. Один я. Монос по-гречески — это Один.

— В монастырь все не могут убежать…Местов на усех нема…

— А побег не всегда вырастает в плод. Вянет. Нужен полив. Женщина. Влечение. Монастырь не всем, но и тем не всегда. Реализация. Не отрицающая отчужденность, но гармония независимости и открытости.

— Слова….

— Ага. Опыт. Свобода, которую принес Христос, — Слово ставшее плотью. Свобода. Она реализуется не формальными усилиями, но непосредственным опытом и раскрытием сущности человеческого сознания.

— Опять 25. Почему Христос?! — субъективно и агрессивно, — можно имя сменить?! Приелось…

— Приелось? Ну, в таком случае, откажитесь от причастия, или реже его употребляйте.

— Можно дядя Лёша, вместо Христос?

— В нашем случае, Лёша не то…

— А Христос — То. Ха-ха-ха…

— Христос — Помазанник, Его свобода — помазание, а оно…

— Вот и помажь нас, — ухмыляясь, — шоб не болели, шоб денег поболе, да шоб эти…

— Помазание, — это личностное откровение, это Дар Духа….

Громкое ржание троицы. Нет не святой Троицы. А этой, здравия желаю, которая.

— Ой, ****ь, — отсмеявшись, продолжил власть имущий. Раз не вышло в дышло, то включается режим «Добрый следователь». ВКЛ. Закурил, глядя, как Лящ Валера пыхтит трубкой. — Курить хошь, — обращаясь ко мне, открылась пачка Winston.

— Буду, — говорю в попыхах, а сам лезу дрожащими пальцами в пачку и зацепил сразу три сигареты. Ой…пауза. Дура, как роль, как образ. ВКЛ. Дура. Дура включается! Работаем, работаем!.. Дура включена.

— Та, бери, — зажигая огонь, — ну давай, — уже спокойно, — поясняй, ты кто такой?

— ВАЛЕРА…

— Та я бачу, шо ты Валера…Так, пошли хлопцы, — подчиненным, — с психами нема сил говорить. Та и шо с них взять. Бомжи. И не стыдно вот это тут мудями трусить….Идем к машинам. Там у тех хоть денег скосим… Ну, жарюка….

Удаление с поле боя. Скорее даже не боя. Удаление с поля мена. Дух свободы. Ура!

И тут, ветерок, (он такой)), открыл Святое, в некоторых исповеданиях писание легким порывом, и на глаза мне попалось место, которое я выучить успел наизусть, но так и не смог понять.

— Отец, — обратился я к Лящу, — расталкуй мне идиоту, место претрудное…

— А что пишут?

— И жители гор, и обитатели глубин, не там ищут меня, — говорит Господь. Не там….

Пауза.

— И в чем вопрос?

— Кто они такие? Жители гор? Ангелы, чёль? А кто эти обитатели глубин? Бесы? Там зачем им искать? Альпинисты? Дайверы?…

— Обитатели гор — это ханжи, Да То. Они мнят себя святыми, а всех вокруг «жалеют» и осуждают, считая себя лучше и круче. Тщеславные гордецы. Истинные только они, в своих, правда, глазах….

— А глубинные?

— А это нигилисты. Это две крайности, Да То. Одни нигилисты, другие ханжи. Но и те и другие Господа НЕ ИЩУТ, а если и пытаются, то не там. Ибо нужно изменит себя, ну или поменять окружение, не жить в горах, ни обитать в глубине….

— Я хочу себя изменить. Изменяю понемногу. Куда спешить?

— Нет. Тут ты не прав. Изменить себя мы не можем, — это только Он, Творец, Господь, в состоянии сделать, а вот, окружение свое, место жительство, — мы можем изменить, это в наших с тобой, Да То, силах…..Вот ты где живешь?

— На Сионе. Я живу в горах. Молюсь там, на родник близко, к морю правда далече…Зато всякие пьяницы сюда вряд ли поднимутся. Они в запое, стало быть им сюда путь заказан, закрыт.

— Вот видишь, ты уже стал жителем гор. Ханжой. Делишь людей на хороших и плохих….

Я задумался. Лящ прижал меня к скале Сионской. Словом, Живым Словом, прижал.

— А ты?

— Что я?

— Где живешь ты?

Лящ Валера, затянулся, улыбнулся, не спеша выдохнул сладкий гандже-дым из недр занимаемого им в этом воплощении тела и, протягивая мне трубочку, ласково так ответил:

— Я живу на берегу…..

Дмитрий Григорьев

ИСКУССТВО НЕ УМИРАЕТ

Нас окружали книги, книги, книги. Книги стояли на стеллажах, лежали стопками на полу, на столе, на стульях. И среди этих книг расхаживал толстый лысый человечек в роговых очках и с седой бородкой, подстриженной по революционной моде прошлого века.

— Я не разрешаю вам проводить исследование в одиночку. Формируйте группу. Или работайте с видеодокументами, их предостаточно. Андрей, о чем вы вообще думали, когда выбирали тему!

Я думал. Думал о том, что хорошо, когда твой научник какой-нибудь юный свежеиспеченный кандидат. Увы, это не мой случай. У меня — козлобородый Петрович, гроза факультета, завкафедрой актуального искусства, один из лучших специалистов по акционизму в стране, если не в мире. Я думал о том, что самостоятельное исследование в моем случае уместнее — ведь основным объектом исследования была не художественная группа, а автор. И это требовало не группового, а индивидуального подхода.

Думал я и о том, кто мог бы войти в мою группу. Дашка Плюс? Ей интересно всё, но её подготовка к полевым работам оставляет желать лучшего. Гоша? Человек выдающийся, мало кто в студенческие годы публикует статьи в «Вопросах культурологии», а Гоша уже автор двух работ о леворадикальной группе ДПД, но вечно занятый своими делами, Вовка Спичка — студент никакой, зато гениальный художник и режиссер. Но в данном случае никто из них мне не нужен.

— Виктор Петрович, — возразил я, — вы же сами говорили, что исследователь должен быть комплиментарен объекту… Иначе исследование материалов будет таким же виртуальным как сами материалы. Кроме того, мне интересен первоисточник.

— Браво! Именно это я и ожидал от вас услышать. Я ведь смотрел вашу курсовую. «Объяснение феномена присутствия через тотальное унижение другого» — так, кажется, она называлась. Вы с легкостью доказали, что на многое способны. Однако, случай Ейки — особенный. Заметьте, у нее в каждой трансформации совершенно особенный идеостиль. Есть подозрение, что это все же группа художников. Потому я и настаиваю на группе исследователей.

Больше я не стал возражать, хотя курсовик, о котором упоминал Петрович, был совсем не легким. Старик не знал, что половину каникул я провалялся в больнице, а затем в санатории. Впрочем, он много чего не знал.

— Может, тогда вы посоветуете мне кого-нибудь. Ведь мы можем совместно провести полевые работы касающиеся и моей Ейки, и скажем, ЕБВЖО или Бабаёв Гры.

— Дарья Веселова занимается ЕБВЖО, а дремучими бабаями Петр Кондаков. Он вам подойдет.

Я был не рад Кондаку. Типичный ботан. Ради сомнительной истины он готов шею свернуть. С таким легко нарваться на непонимание. Как говорил наш преподаватель славянского фольклора Василий Иванович Грибов, «получить шаечкой по пиздяечке». Грибов, или как прозвали его студенты «Пупыркин с картинками», научил меня многому. Прежде всего, грязной физической работе. «Знать — это быть, понятно, молдобобы!» И, почти по Гурджиеву, мы проявляли свое бытие — часами занимались «тяжелой физической работой», от надраивания зубными щетками унитазов, чтобы те стали предметами высокого искусства, до перетаскивания бетонных блоков с места место, занятия вроде бы бессмысленного, но организующего внутренний мир.

Однако, даже выполняя физическую работу, я не жалел о своем выборе. Его ведь не одобрил никто из моих родственников. Я помню, как на семейном совете меня просто предали анафеме. Жаль было маму — вечером она плакала за стеной, но я из-за какой-то ложной гордости не пошел к ней. Теперь бы пошел и все объяснил. Тогда маму утешил отчим. «Не волнуйся, милая, посмотри на него, (то есть, на меня) он же слабак, какой из него искусствовед, на первом же курсе его отчислят. Пойдет в армию, или еще куда-нибудь где спокойно».

Но я не был слабаком. И Петрович это знал. Факультативные занятия по вечерам сделали свое дело, и теперь мне, студенту, доверяли возглавить научную группу.

— Нет, Виктор Петрович, я говорю о Бабаях Гры, которыми Григорий Мелешко занимается. И еще Спичкина можно взять, пусть и не в теме, но я ему доверяю. Он будет регистрировать.

— Ну вот вы сами и решили. Но все же я рекомендую Кондакова.

— Как скажете. И…

— И… — передразнил меня Петрович.

— Не могли бы вы им сказать об этом. Мне как-то неловко принуждать. У вас авторитет.

— Пора уже свой авторитет зарабатывать… Петрович похлопал себя по животу, который действительно выглядел весьма авторитетно.

* * * * * * * * * *

— На улице растяжки, — сказал Кондак, — а здесь лазерные датчики. Давай я подымлю. Он раскурил трубку, затянулся и ловко выпустил струю дыма на несколько метров вперед.

Я уловил запах каннабиса. Идиот! Дважды идиот: сейчас расслабон совсем не к месту, но главное — зачем так бессмысленно выпускать ценный продукт в воздух. Дешевые понты. Я год назад проходил этот тоннель! Какие лазерные датчики могут быть в заброшенном канализационном стоке, кому надо его минировать, тем боле что дальше — озеро?!

— Ты что сдурел?! — подтвердила вслух мою мысль Дашка.

— Когда я покурю, становлюсь добрее, — Кондак рассмеялся, — и собраннее.

— Блядь, а о других ты подумал? — Дашка не унималась.

— На, пыхни. — Кондак протянул девушке трубку.

Я не курил. И Вовка тоже. Мы просто съели по горсти сушеных грибов и запили их водой из фляги.

— Что же вы как школьники, — услышал я за спиной голос серьезного человека, — Гоша уже достал из сумки фляжку с коньяком.

Сток закончился и началось дерьмо. Точнее, мы оказались в полном дерьме. В прямом смысле. Мы знали, что здесь окажемся. Канализационные стоки города заканчивались именно здесь. «Ответим калом радикалам!» Это была тоже своего рода художественная акция федерального масштаба. Из гигантских труб, очень похожих на наш тоннель, лились сточные воды, образуя озеро.

Я вспомнил, как вместе с доцентом Грибовым мы проводили первые полевые работы. «Это вам не «Война» с рисуночками на Литейном мосту и поцелуйчиками в губы ментовок, — пояснил он, когда мы уже на берегу недосчитались четверых человек из группы, — настоящий радикализм идет под руку со смертью. Нет лучше краски чем кровь». Тогда в самом озере сгинула под артобстрелом бабаёв половина нашей группы. Из оставшихся десятерых троих использовали в своем перформансе ЕБВЖО. Лишь через день под прикрытием дымовых шашек мы смогли обойти батарею и закидать художников гранатами. Говорят, после этого и появились Бабаи Гры.

Но сейчас тот берег молчал. Только тихий плеск воды из труб. Что случилось на той стороне? Или они ждут, когда мы все подойдем к берегу, и внезапно сделают «бобра». Не похоже. Мы пустили несколько дымовух, накачали лодку, и под прикрытием дыма пересекли озеро. Оно казалась подозрительно спокойным. Вот и батарея бабаёв.

Лодку спрятали среди развороченных бетонных конструкций. Никого. Брошенные орудия. Худзона после изоляции актуальных художников разрослась на сотни километров и отовсюду можно было ожидать провокации. Вовка достал камеру и начал снимать.

К вечеру мы углубились километров на двадцать. Первые десять из них — сплошь следы человеческой деятельности. Судя по трупам, большинство акций прошло около полугода назад. Свежих не было. Работа Ейки, не иначе. Но чем дальше мы уходили в лес, тем менее интересным становилось наше окружение. Лишь тропа вдоль реки выдавала присутствие человека. На привал мы остановились в прозрачном сосновом лесу. «Жаль, черника еще не созрела, — подумал я, — натуральные витамины были бы кстати». Перекусили консервами — костра не разводили. И правильно… Гоша вдруг уловил запах дыма.

Через лес, затем — через поле, вдоль канавы, низкими перебежками, по одному, к деревянному дому, стоящему в живой изгороди из цветущей сирени. Похоже, нас никто не увидел. И не услышал — странные размеренны звуки со стороны дома заглушили наши шаги. Зато мы сквозь кусты видели все, что происходило на лужайке перед крыльцом.

Двое мальчишек растирали нечто в белых фарфоровых ступках. Это нечто было цветным: у одного желтым, у другого — красным. «Желтое, возможно, сера. Если добавить селитру, уголь — будет порох. У них просто кончились припасы и теперь они делают порох вручную! Но что тогда красное? Фосфор? Зачем его толочь?»

На мои вопросы ответил бородач в клетчатой рубашке, который внезапно появился на крыльце.

— Все ребята, перерыв. Теперь вы понимаете, что каждая краска требует труда. И чтобы добиться точного цвета нужно немало усилий….

«Они совсем сошли с ума! Перетирают цветные порошки, чтобы затем смешать их с яичным белком! Зачем. Измазывать плоские доски и холсты, натянутые на рамы, что стоят возле крыльца? Я их сначала не увидел! Ужас! Полная деградация! Неужели они — это Ейка!» Дашка сидела открыв рот и отложив автомат в строну. Вовка продолжал снимать. Гоша что-то лихорадочно записывал.

Мне было нечего сказать… Однако вместо меня сказал Кондаков.

— Искусство не умирает! — услышал я справа его негромкий голос.

Затем раздался выстрел.

Андрей Полонский

БЛЮДО

(Из Азии — с любовью)

Конечно, эту историю можно было бы рассказать совсем по другому. Представить долгую дорогу через советскую Азию, от парома в Красноводске к Ашхабаду, от Ашхабада к Мары, от Мары к Чарджоу. Дальше — опять паром, только теперь через Аму-Дарью, и вот тебе Узбекистан. Сам Ташкент, высокое небо, разноязыкий город, Сеня, живущий на Чиланзара в квартире с огромным балконом, его подруга Дина, темноволосая девушка смешанного происхождения — да там все «наши» были смешанного происхождения, откуда другим-то было взяться? — с невероятно низким голосом. Красивая, между прочим. Длинные-длинные и при этом широко распахнутые глаза, острый и прямой нос, никак не нежные, но сильные и властные губы. В общем, она могла и умела, и это умение свое праздновала за всю масть, в чем у нас с Ксюшей не раз была возможность убедиться. В квартире на Чиланзара наличествовало только одно жилое место — огромный балкон, где и были брошены наши матрасы на расстоянии полутора-двух метров друг от друга. Так что никаких секретов! В центральной России подобных балконов не существовало и в помине. На балконе гуляло солнце, можно даже сказать, властвовало, часам к десяти уже было жарко, хотя только заканчивался март. Зато внутри квартиры пряталась прохлада. Однако пробраться туда было сложно. Маленькая комната и еще меньшая кухня были забиты до отказа — книги, пластинки, одежда, обувь, крупы, наши рюкзаки, мешки с травой. Чтоб извлечь что-то нужное, надо было долго рыться. Лишь трава и беломор обретались сразу. Естественно, они оказывались нужны чаще всего…

В Ташкент мы с Ксюшей приехали из Москвы. Меня тогда пытались выслать за 101 км, и я решил благоразумно удалиться самостоятельно и притом намного дальше. А Ксю сказала, как отрезала: «Я еду с тобой». Что ж, едешь так едешь, хотя подруга и автостоп в Азии — в мою голову такое сочетание укладывалась с трудом. Но что я мог ей впарить, что собираюсь путешествовать автостопом в одиночку? Она бы никогда не поверила. Она бы решила, что я хочу поехать с Веркой или с Дашей. И, несомненно, расстроилась бы. Правда, ни Верка, ни Даша вовсе не собирались никуда отъезжать на полгода, а может и на год, а может и на всю жизнь. На месяц-другой они бы, конечно, рванули, а так, без ясной перспективы возвращения, нет, думаю, кишка тонка. Хотя я и не спрашивал. Вообще хотел один. Но расстраивать Ксюшу — это было выше моих сил. Только денег у меня совсем нет, — сказал я ей. Ничего, я найду сотню, — парировала Ксения, — и тут же добавила: но мы ж умеем без денег. Умели, кто спорит. Однако сотню Ксюша нашла, и первый месяц мы шиковали. Доехали до Баку и последнюю десятку отдали за паром. На выходе стали стопить к Ашхабаду, и какой-то туркменский парень на копейке сказал: «Садись, поехали!». «А далеко до Ашхабада?», — спросил я его. «Близко, близко, — усмехнулся он, — шестьсот по пустыне, разве это далеко? Мигом домчим». И привез нас в Фирюзу.

Фирюза — роскошный дачный поселок в тридцати с небольшим километрах от туркменской столицы, прямо на границе с Ираном. В 19 веке там селилась русская колониальная элита, и дачные участки раздавались почти задаром. Рай как он есть на открытке. Ущелье, река Фирюзинка, самый большой чинар во всей Центральной Азии. Несмотря на раннюю весну, все цвело, благоухало, на каждом шагу тебе предлагали роскошные фрукты, какие-то соки, пряности. И это в советское время, когда вообще никакого представления об изобилии ни у кого не было. Мы бы там зависли, может быть и надолго, будь у нас свои деньги, а так бесконечное общение с друзьями водителя, их сыновьями, братьями и кузенами, желающими только одного — трахнуть Ксюшу незамедлительно и в самых разнообразных формах — несколько утомляло. Жалко, теперь туда не попасть, как не попасть вообще в Туркмению, почти закрытую для русских. Тем более закрыта Фирюза — Ниязов построил себе дворец, всех жителей отселил в Ашхабад, и до свидания. Но тут поются уже слова не из нашей песни. Хотя я до сих пор рыдаю, когда вспоминаю это место. Ко всем прочим безумствам курортный поселок заканчивался воротами в Иран. С этим тоже связана целая история. По русско-персидскому договору 1881 года, когда определялись границы наших азиатских владений, Фирюза должна была отойти к персам. Но шах не вернул какие-то земли по Араксу, и мы оставили за собой это блаженное ущелье. Потом иранцы пробовали требовать Фирюзу у Советского Союза, но даже большевички понимали, какое это козырное поселение. В итоге только в 50-х годах юридически территория окончательно отошла к Москве. Наверное, в совке не существовало другого места, где граница была бы так близко, рукой подать, минут двадцать пешком, и можно было свободно приехать, гулять, травку курить, слушать реку, вдыхать запах бесподобного яблоневого сада (сука Ниязов приказал вырубить сад и устроить водохранилище с осетрами)…

Конечно иранцы кусали себе локти. Бытует легенда, что какой-то чиновник просто продал Фирюзу России. Когда он вернулся в Тегеран, шах велел залить ему горло золотом расплавленных монет, которые тот получил за сделку. Чисто азиатская любовь к дешевой театральщине. В 19 веке платили, разумеется, ассигнациями…

Вернемся, однако, в Ташкент. После двухнедельного пробега по Азии с заездом в покинутый по итогам монгольского нашествия старый Мерпт и старый Чарджуй, блужданий по музеям и базарам Бухары и Самарканда, трехдневного запоя в Навои, где Ксю когда-то училась в школе, отец ее был спецом по строительству атомных электростанций, Ташкент казался апофеозом современной цивилизации. У Сени можно было, наконец, забыть о том, что Восток — дело тонкое, особенно в исламо-эротическом аспекте, что утомляет и мешает насладиться экзотикой. Счастье и покой навсегда. Благо, вечность под этим высоченным азиатским небом вовсе не казалась метафорой. Время текло так медленно, что, кажется, от пробуждения где-то в два часа пополудни до пяти часов утра, когда все постепенно засыпали, проходила целая жизнь. И проходила она, надо сказать, неплохо, потому что мы целыми днями курили чуйку.

Надеюсь, про Чуйскую долину не надо рассказывать, все знают, что это такое. Только следует заметить, что в ту пору коноплю там еще не жгли и, вообще, никого особо не трогали, так что дури было много, очень много, и в любой момент могло стать еще больше. Сам Сеня ездил на берега благословенной реки пару раз и рассказывал какие-то совсем нереальные вещи. Можно было просто развести костер и улететь навсегда. Можно было заблудиться и попасть к царице До, которая умела заниматься любовью так, что после этого полгода не будешь ни с кем трахаться, обычная девчонка — просто детский лепет по сравнению с высокой поэзией. Ну и, конечно, «унесенные травой», сонмы призраков, которые по ночам в палатке нашептывают тебе свои истории. От хора их голосов невозможно укрыться. Ты проваливаешься в сон, а они бормочут и бормочут на тысяче разных наречий. Время от времени ты их понимаешь, время от времени это просто гул…

…У каждой эпохи и у всякой подобной местности свои герои и свои мифотворцы…

…Пустые карманы, до центра далеко, так что из дома мы выходили редко, да и сил, надо признаться, особенно не было. Трава знала свое дело, она легко умела сродниться с каждым, то есть превратить каждого в растение, и в этой растительной жизни присутствовала такая роскошная нега, что, казалось, вплыть по ней в смерть — лучшая участь, которую только можно себе пожелать.

Однако пару раз мы все же выезжали с Чиланзара всей кампанией. Перемещались на другой конец города. Это случалось тогда, когда у Сени появлялись лишняя мелочь — на дорогу. Так, однажды мы оказались в массиве Горького, в районе частных домов, где жили только узбеки. Там, у Фатимы и Саида, план просто сшибал с ног. Я сделал одну тягу, и меня унесло. Уже под утро, когда открыл глаза, увидел во всю стену фотографию моих московских друзей Офелии и Азазелло. Странно, — подумал я, — мне кажется, что еще вечером на этом месте была просто белая отштукатуренная стенка с трещинами. Хотел было спросить Ксюшу, но это оказалось невозможно. Подруга моя вроде бы в сознании, даже поднялась, когда мы собрались домой, но потеряла способность произносить. Напрочь. Как потом выяснилось, перед глазами у нее стояли совсем иные картинки…

В другой раз заехали к Тимуру, наполовину корейцу, наполовину каракалпаку, отец которого занимал какой-то пост в аппарате местного ЦК. Сам Тимур, надежно скроенный красивый парень лет двадцати пяти, постоянно курсировал между Бишкеком и Ташкентом с заездом в Казахстан, то есть гулял по Долине сколько ему вздумается и в любое время года. Наверное, в нынешние времена его могли назвать наркокурьером, но одно «но». Он ничего никогда никому не продавал. Да и зачем? По тем временам он получал от родителей денег столько, что истратить не мог. Да и не на что было. Одевали Тимура, как принца, от девушек — не отбиться, в Москве и Питере он уже пожил, и дальше Чуйки путешествовать ему совершенно не хотелось. Он был своего рода сталкер, звал и вел, заманивал и легко мог бросить. «Степь отпоет», — эта знаменитая хлебниковская эпитафия очень в его духе. Правда говорил он чуть по другому: «Долина примет», — но суть та же. Существовала у Тимура и его отдельная, хотя и типичная для эпохи, история. На развалинах Баласагуна — древней крепости на берегу реки — ему явился черный старец и поведал о том, как устроен мир. О созвездии Ориона, о девяти сферах, о расах, пришедших с разных звезд, и о многом другом. Смысл жизни открылся для него и не составлял теперь никакого секрета. Тимур не просто сразу понимал, что за человек стоит перед ним, но и точно знал место каждого поэта в космической иерархии поэтов, так что спорить об искусстве или еще о чем-либо с ним было совершенно бесполезно. Да и как поспоришь с человеком, которому внятна истина?

Нас с Ксюшей этот просветленный немедленно определил в самую приятную расу, что и обусловило наше сближение. Скорей всего, ему просто нравилась Ксю. Как-никак, столичная модняцая штучка, даже несмотря на некоторую обтрепанность в одежде, которая неизбежно возникла после нескольких месяцев стопа. В общем, девушка, обманывающая ожидания. Думаешь увидеть милую хиппушку, а видишь что-то совершенно другое. Однако и сам Тимур не всегда вписывался в общий контркультурный стандарт. О чем мы там говорили между собой, вальяжно вдыхая дым плывущего по кругу косяка? В худшем случае о Рембо и Губанове, которые почему-то именно в паре были очень популярны в Ташкенте. А в остальном — о девках, парнях, голубых, розовых, о наркотиках, разумеется, об афганском маке и колумбийском порошке, о смерти, конечно, ну и об устройстве мира. Но однажды Тимур сразил нас наповал. Он вдруг обмолвился о феноменологических редукциях и интонациональности сознания, — я чуть со стула не свалился. Ты что — извинился Тимур, — не падай. А с кем мне еще здесь философию перетереть? Сеня явно Гуссерля не читал.

В процессе выяснилось, что ни Сеня, ни Ксюша действительно не читали Гуссерля, а вот красавица Дина читала. До этого она молчала в основном, а тут оживилась, и ну сыпать терминами. Оказалось, что барышня три года отучилась на философском в Томске, а потом вернулась домой. Утомилась. Да и трава в Томске дрянная…

…Все это было интересно, нежно и местами пронзительно, но за полтора месяца мы с Ксюшей несколько утомились: однообразно, как ни крути. И захотелось сменить обстановку, благо для этого представилась великолепная возможность.

Матушка моя, востоковед и профессор религиоведения в МГУ, занималась исламом, и среди ее аспирантов всегда присутствовало множество азиатов. В наш дом бесконечным потоком плыли белый лук, помидоры, яблоки, сливы, айва, гранаты и цветы. Образованные азиаты вообще обаятельны, а у этих еще присутствовали и карьерные соображения, так что они были обаятельны вдвойне. Разумеется, и к отцу и ко мне, несчастному, тоже подлизывались, иногда звали в ресторан, иногда даже знакомили с девушками. Мама прекрасно понимала природу такого внимания и никогда не обольщалась по части бескорыстной любви учеников к учителю. Но воспринимала их с иронией, благо совсем уж дураков среди них не было, надо было как минимум знать арабский, персидский и еще один европейский язык, что подразумевало определенный уровень. А вот любопытные персонажи наличествовали.

Обычно, защитив диссер, азиаты растворялись на бескрайних просторах СССР, но исправно присылали открытки по праздникам. К 1 мая, 7 ноября и Новому году, чтоб достать почту из ящика, надо было брать с собой корзинку или пакет.

Время от времени кто-то проявлялся — приезжали, снова с фруктами и цветами, сватали каких-то знакомых, приводили жен и детей, пытались стать почти членами семьи, выстроить особенный московский клан на материале своего образования. И надо сказать, иногда это удавалось. Дядя Мамед, представитель Таджикской ССР при Верховном Совете Союза, водил меня на парад на Красную площадь, дядя Мамаджан, замечательный, кстати, человек из Горного Бадахшана, катал меня с друзьями на машине по всему Подмосковью, а профессор Агахи, один из лидеров Иранской компартии, читал наизусть Руми и Гафиза на фарси и тут же переводил на русский. Восточного колорита в моем детстве было предостаточно, я к нему относился абсолютно естественно, и в самаркандской чайхане чувствовал себя никак не хуже, чем в кафе-баре Адриатика, куда, живя в Москве, часто забредал в поисках легкого флирта…

И вот один из таких, не то, чтоб друзей, но все-таки хороших знакомых — Тургун Рузиевич Рузиев, уже почтенный человек и даже доктор наук, совсем неподалеку, в Коканде, возглавлял местный Педагогический институт. Он узнал, что я в Азии, и решительно звал нас в гости. Домашние мои, понятно, просто мечтали, чтоб от сомнительной ташкентской кампании мы мягко продефилировали к предсказуемому Тургуну и провели там, в прочных сетях азиатского гостеприимства, хотя бы месяц, а лучше два, а может и три. Тургун был рад-радешенек, мой приезд сулил ему блестящие перспективы по части любви и дружбы с мамой-профессором, но существовал нюанс. Ему нельзя было объяснить, зачем я, собственно, в Азии, и почему так надолго. И тогда матушка придумала блестящий ход. Она сказала, что я пробил себе полевые исследования с полном погружением, и занимаюсь религиозными пережитками в быту строителей коммунизма. Это понравилось всем, и только двух вещей не мог понять Рузиев — отчего я с девушкой, и почему у меня так мало денег? Ну, про деньги я быстро придумал, мол, как получил в Москве командировочные, с друзьями все и пропил. Тургун, может, и осуждал в глубине души, и думал, какие все-таки русские идиоты, но виду не показал, принял версию. Обосновать Ксюшу было сложнее, но как-то и это замялось. В общем мы поехали в Коканд, однако по обкурке предупредить Рузиева забыли. Или телефон не отвечал, кто теперь вспомнит…

Дорога там — красота невероятная, но недалеко, всего две с половиной сотни километров через перевал Кимчик, около трех тысяч над уровнем моря. Сейчас это великолепное четырехполосное шоссе, а тогда была узкая, нервная трасса, кое-где асфальт, кое-где грунт, голые горы, такие высоты, что дух захватывает. Машину поймали сразу, на выезде из Ташкента, узбек Нозим почти не говорил по-русски. Ну что ж, надо готовиться, Тургун заранее нас предупредил, что в бывшей столице Кокандского ханства русского населения почти нет, и по-русски совсем не все разговаривают. Особенно в окрестных кишлаках. К этому предлагалось отнестись с пониманием, улыбаться, и все тут. Если что, можно сказать, что мы гости, едем в Тургуну Рузиеву. Все поймут, и вопросов не будет.

Вопросов и не было. Мы улыбались, благо дело приятное, а ребята славные. Раза три останавливались, шофер наш с кем-то разговаривал, нас угощали фруктами. Волнующая дорога, безумные горы, умопомрачительная Азия!

В Коканд приехали к вечеру. Пока мы называли адрес, никто ничего не понимал. Потом кое-как, на пальцах в основном, объяснили пожилому таджику — таджики от узбеков серьезно отличаются, у нас в Европе этого не видишь, а в Азии понимаешь сразу — что мы ищем доктора Рузиева, и нас сразу привели на место. По дороге таджик рассказал, что Коканде всего два доктора наук, и они друг друга ненавидят. Второй доктор был химик, — плохой человек, с точки зрения нашего спутника. А каким он еще мог быть: — ведь провожали-то нас к Тургуну.

Увы, дома никого не было. Нашли ближайший автомат, позвонили, телефон молчал. Умом-то я понимал, что никакого подвоха быть не может, что Тургун Рузиевич неминуемо готов к нашему приезду, но все равно стало как-то неуютно. Мы прохаживались во дворе кокандской пятиэтажки, там, — как потом мы выяснили, — считалось очень престижно иметь квартиру в «новом доме», — вокруг ни единого прохожего даже с относительно европейским лицом, денег ни копейки, дело к полуночи. Ташкент казался отсюда потерянным раем.

Где-то к половине второго появился профессор Рузиев. Он вывалился из Волги, окруженный оравой пьяных учеников, сам совершенно в дребодан. Не существовало тогда еще там прочных исламских норм, явно не существовало. Профессор увидел нас, и тут же, укрепившись телом и духом, бросился к нам в объятия. «Как же так, — восклицал он, — как же вы не предупредили, что же он теперь скажет Людмиле, моей маме то есть, как стыдно, как нехорошо…» Стыдно, понятно, ему не было ни капли, и очень хорошо, наверное, он тоже себя чувствовал. Бодро и решительно мы поднялись на третий этаж и вошли в квартиру. Какое же было мое удивление, когда нас встретила узбекская девушка лет девятнадцати, которая не говорила по-русски совершенно. Вообще не знала ни единого слова. Тургун несколько смутился, что-то такое бормотал невнятное, а потом посмотрел на меня решительно и заявил, что это его местная жена, Лия. — Только пожалуйста, — добавил он, с особенным выражением посмотрев мне в глаза, — не рассказывай маме. Еще бы, не рассказывай, московскую жену с детьми он сам часто приводил к нам в гости и понимал грешным делом, какой мог выйти конфуз. Не знал он мою маму совершенно, ее б это только позабавило. Но Москва и наша семейная фатера на Дмитровском шоссе были далеко. А тут я не мог никак понять, почему Лия нам не открыла, когда мы звонили в дверь? И почему, тем более, не подошла к телефону? Однако и эта ситуация разрешилась просто. Оказывается, девушки на Востоке, когда одни, незнакомым людям дверь не отпирают. Это закон, он в крови. А к телефону не подошла, так как увидела в глазок, что мы русские, поняла, что это мы звоним, а по-русски-то она не говорит. Вот и застеснялась…

В общем, стол был мигом накрыт, на середине установили роскошное блюдо с уже дымящимся пловом, — как быстро был устроен этот плов, до сих пор для меня загадка, — и несколько чайников с разными чаями: зеленый чай, черный чай, чай с какими-то горными травками, просто горные травки без чая, предлагая мне которые Тургун смотрел как-то особенно выразительно… И, понятно, водка.

Стали мы есть и пить, Лия прислуживала, Тургун внимательно следил, как мы употребляем плов. Мы употребляли, только я никак не мог расслабиться; в самой гостиной, где мы сидели, что-то было не так. Вроде бы вполне типичная советская интеллигентская обстановка, серванты, книжные шкафы, но оформилась какая-то неправильность, смещенность, из-за которой как бы было немного стыдно. Хотя, вроде бы, не с чего. Я даже поглядывал на Ксю — понимает ли она, где в этой позиции ошибка? Но Ксюше, кажется, было по барабану, очень вкусный плов, а не ели мы ничего, кроме фруктов, дня полтора. Запиваешь горячим чаем, и исключительное блаженство. Наконец, меня осенило, какая странность обстановки мешает мне расположиться вальяжно и чувствовать себя естественно, — кроме молчаливой азиатской красотки, разумеется… Однако не в Лие дело…

Со всех стен на меня строго и внимательно смотрели портреты Тургуна Рузиевича Рузиева, и вместе с балагурящим хозяином, подкладывающим плов и разливающим водку, это составляло совершенно фантасмагорическую картину.

Меж тем мы проели в плове достаточно глубокие ходы и насытились до отвала. Ксюша задремала, но меня Тургун не отпускал. Ешь, требовал он, ешь. Подливал чаек, и разливал водку. Я думал, что я умру, но сбежать не было никакой возможности. Я уж тридцать раз сказал, что мы сыты, что мы устали с дороги, что нам бы поспать, но кокандский профессор оставался неуклонен. В конце концов он надо мной сжалился и тоже склонился над пловом. В общем, не знаю как, но к утру мы добили блюдо. И тут я понял, зачем мы так страдали. На блюде красовался восхитительный портрет Тургун Рузиевича Рузиева в халате. «Хороший портрет!» — воскликнул он и мутно улыбнулся. Очень хороший портрет. Местный мастер делал. У него в роду с семнадцатого века мастера. У вас таких нет. Персидская культура»…

Все, теперь можно было спать. Лия постелила нам в барской спальне, на высокой кровати с золоченными спинками и балдахином. Такие кровати до той поры я видел только в музее, и с тех пор, на самом деле, видел только в музее. Мы утонули в перинах и забылись тяжелым сном…

…Вся неделя в Коканде прошла в чаду глубокого полевого изучения мусульманской культуры. Тургун устроил мне встречу с муллой по обмену опытом, при этом представил меня молодым православным священником, только забыл предупредить. Получилось смешно.

Мы ходили в махалля и общались со старейшинами. Старейшины рассказывали о великой силе традиции, хотели обратить нас в ислам и попрекали, что мы не женаты. Зачем мы сознались, я до сих пор не ведаю.

На две ночи нас поселили в старинной медресе, в ту пору приспособленной под музей, и мы спали в полуоткрытом отсеке, отгороженном от внешнего мира красивой решеткой, представляя себе картины, которые разворачивались здесь в эпоху Кокандского ханства. Особенно странно было трахаться под утро почти на открытом воздухе, слушая звуки и вдыхая запахи просыпающегося азиатского города.

Но самое главное, нас кормили. Тургун приезжал и вез нас на обед, плавно перетекающий в ужин. Когда и что он преподавал в своем пединституте, одному Аллаху известно. Он властвовал над этим городом, и этот город лежал у его ног. К концу недели нам трудно было ступить шагу, чтоб нас не зазывали перекусить, попить чаю, поговорить о Коране. Каждый кокандец старше тридцати нас узнавал, и мы пользовались невероятной популярностью. При этом на Ксюшу изо всех сил мужики старались не глядеть плотоядно, получалось у них плохо, но мы высоко ценили их усилия.

Через неделю стало ясно, что нужно валить, или конец всему. Ташкент — дом родной, еще пару месяцев мы там провели. У Тимура случился роман с Ксюшей, у меня — с Диной. Сеня грустил и страдал, но не подавал виду. Мы бесконечно курили траву, слушали музыку, плавно перетекали с одного флетарика на другой. Теперь больше жили у Тимура, познакомились даже с его отцом, он возил нас на Иссык-Куль на двух служебных тачках, было круто. Потом все-таки скатали в Долину, а оттуда уже, простившись с друзьями, рванули на север. В Магниторске нас ждал Даня Димент, мой днепропетровский товарищ, прекрасный художник, работавший в тамошнем кукольном театре. Лучшем в Европе, между прочим, на начало восьмидесятых годов.

В Магнитогорске я устроился работником сцены, а Ксюша стала писать какие-то репризы для взрослых спектаклей. Главный режиссер этого театра считал себя учеником Вахтангова и хотел скрестить «Принцессу Турандот» с искусством кукольника. Получалась прикольно. В конце концов Ксюша осталась при режиссере, а я вернулся в Москву. Круг замкнулся.

30 января — 1 февраля 2015 года, СПб.

Андрей Филимонов

ФОТОШОП

Девятого января 2015 года в кошерном магазине на востоке Парижа террорист Амеди Кулибали взял в заложники пятерых покупателей. Вечером того же дня в Лондоне хорошо одетый турист из России зашел в обувной бутик на Бонд-стрит, где купил пару ботинок за восемьсот пятьдесят фунтов. Ровно в это же время где-то в Сибири новобранец мотострелковой дивизии Иван Громов расписался в получении белых валенок.

Январь в Париже выдался пасмурным и теплым, среди дня воздух прогревался до +13 градусов. В Лондоне стояла чудесная погода. Дислокация дивизии, где служил Иван Громов, была государственной тайной.

Французским журналистам удалось выяснить, что Амеди Кулибали в июле 2009 года встречался с Николя Саркози в составе группы молодых людей из пригородов Парижа для обсуждения проблем трудоустройства молодежи. В номере лондонского отеля Flemings Mayfair русский турист совершил энергичный половой акт с юным темнокожим британцем по имени Майкл. Новобранец Иван Громов был вызван к командиру части и, после десятиминутного разговора, получил секретное задание.

Кроме Амеди Кулибали в кошерном магазине у Венсенских ворот в тот день находился еще один мусульманин — уроженец Мали, которого звали Лассана Батили. Проводив Майкла до станции метро Mayfair, русский турист вернулся в отель, включил ноутбук и написал на своей странице в фейсбуке «Я — Шарли Эбдо, а Путин — по-прежнему хуйло». Иван Громов вышел за ворота своей части в полушубке, белых валенках и с фотоаппаратом в руках.

Когда Амеди Кулибали начал беспорядочную стрельбу из двух автоматов Калашникова, Лассана Батили, работающий в Hyper Cacher грузчиком, помог шестерым испуганным покупателям уйти из торгового зала через служебный вход, а затем спрятал их в внутри большого холодильника. Русский турист, которого, кстати, звали Евгением, принял ледяной душ и с удовольствием растерся махровым полотенцем. Иван шел по колено в снегу сквозь пустоту бескрайнего поля, каждые две минуты останавливаясь, чтобы сфотографировать пейзаж.

Лиссана Батили уже готов был незаметно выскользнуть из магазина через заднюю дверь, но в последний момент вернулся в подсобку и отключил холодильник, чтобы находящиеся там евреи не замерзли прежде, чем их освободит полиция. Евгений заправил в обе ноздри большую дозу освежающего колумбийского кокаина, оставленного ему английским другом. Иван Громов, вернувшись с холода, получил на кухне военной части большую тарелку каши со свиной тушенкой и кружку горячего чая со сгущёнными сливками.

Амеди Кулибали, хоть и был этническим малийцем, но родился во Франции и являлся полноправным гражданином Евросоюза, а Лассана Батили, привезенный родителями из Африки, еще только ожидал получения французского подданства. Тридцатитрехлетний Евгений часто бывал в Лондоне, именно здесь пять лет назад он отважился совершить камин-аут. Наевшись и напившись, Иван позвонил отцу и выболтал военную тайну.

Патрик Валид, директор венсенского магазина Hyper Cacher, чувствовал себя в тот день инвалидом. Итан Эверетт, портье из Flamings Mayfair чувствовал себя отвратительно из-за разыгравшегося с утра геморроя, поэтому не сумел приятно улыбнуться, когда русский постоялец, направляясь в тренажерный зал, остановился у стойки и приветствовал его вопросом «прекрасный сегодня денек, не так ли?» Александр Громов, отец Ивана, хохоча рассказывал товарищам по работе о звонке сына и приговаривал: «они еще с Америкой хотят воевать, наши генералы!»

Полицейские, окружившие Hyper Cacher, набросились на Лассана Батили, как только тот появился на улице с поднятыми руками. Качая пресс, Евгений наблюдал эту сцену на экране телевизора в тренажерном зале своего отеля. Один из сослуживцев Александра Громова позвонил в дежурную часть местного управления ФСБ, чтобы информировать чекистов о факте разглашения гостайны.

Зверинное чутье террориста подсказало Амеди Кулибали, что скоро начнется штурм. Евгений еще раз принял душ, нарядно оделся и вышел из отеля, намереваясь отправиться на танцы в клуб Ромы Абрамовича Under the bridge, где выступала RnB группа The white keys. Иван Громов залил в штабной компьютер утренние фотографии и запустил программу photoshope.

Когда в магазине разорвалась светошумовая граната, нервы у Амеди не выдержали, и он выскочил наружу с автоматом наперевес. Человек в сером плаще внезапно преградил Евгению путь и плеснул ему прямо в лицо какую-то жидкость. Не успел Иван вклеить в заснеженный пейзаж на экране компьютера изображение танка, как в комнату вошел сотрудник особого отдела.

Раздались выстрелы, и террорист упал. Жгучая боль резанула глаза Евгения. «Что ты себе позволяешь, сопляк!» — вскричал особист.

«Операция на востоке Парижа закончена, тринадцати заложникам удалось спастись, четыре человека убиты, во Франции объявлен траур» — скороговоркой оповестили мир информагентства. Евгений с воем катался по тротуару на Half Moon street. Обливаясь слезами, Иван писал объяснительную в кабинете начальника части.

Клиенты кошерного магазина, погибшие девятого января 2015 года, были торжественно похоронены на кладбище Гиват-Шауль в Иерусалиме. Скорая помощь, которую вызвал портье Итан Эверетт, доставила Евгения в госпиталь Святой Марии. Заплаканный Иван вернулся к компьютеру, чтобы закончить работу — до вечера ему предстояло сделать фотомонтаж бронетехники на снежном поле, который командование дивизии собиралось выдать за настоящую фотографию реальных учений.

Как известно, ответственность за январские акты насилия в Париже взяла на себя печально знаменитая Аль-Каида. Врачи лондонского госпиталя очень удивились, узнав, что жидкость, вызвавшая ожог глаз у русского пациента, была человеческой мочой с высоким содержанием капсаицина — активного вещества, которое придает жгучесть красному перцу. Александр Громов так и не сумел выяснить, кто из его товарищей по работе оказался стукачом.

Правительство Мали категорически отказалось принять останки террориста Амеди Кулибали для захоронения. Ожидая рейс на Москву в аэропорту Хитроу, Евгений услышал в новостях, как Патрик Валид объявляет о своем намерении репатриироваться в Израиль. Засыпая в казарме сибирской мотострелковой дивизии, Иван Громов твердо решил, что по окончании службы уедет в Москву и станет крутым веб-дизайнером.

Обычно процедура предоставления французского гражданства занимает около двух лет, но прошение Лассана Батили было в срочном порядке удовлетворено на другой день после того, как все мировые СМИ рассказали о подвиге юного малийца. В ЦУМе на Петровке Евгений приобрел большие темные очки Cat Eye Agent Provocateur за 18 тысяч рублей. Ивану той ночью приснился неродной еврейский дедушка из Черновиц, с наслаждением почесывающий огромные яйца.

Несколько дней спустя французский комик Дьедонне М’балла был арестован за то, что разместил на своей странице в фейсбуке запись Je suis Charlis Coulibaly (Я — Шарли Кулибали). Евгений, слегка раздосадованный отменой марша в поддержку Навального, вечером пятнадцатого января вылетел в Бангкок, к своему любовнику, военному атташе консульства Украины. Командование сибирской мотострелковой дивизии отчиталось перед комиссией министерства обороны об успешном проведении зимних учений на танковом полигоне.

Алексей Яковлев

2. ПРО ВОДНИК

Водник придумали в «Воднике», дачном кооперативе, который так назывался лишь потому, что жили в нем водники. Дел у них было немного, водить да заводить. Войдет бывает водник — и заведет. Других дел они и не заводили. А если и заводили бывало кого, то лишь в свои излюбленные сады. В садах же они и водились преизрядно. Сводили и разводили по поводу и без, наводнялись и обводились.

Но вдруг имя их СНТ или санатория, или небольшого городка, возникшего по профсоюзному распределению для рабочих водников и, разумеется, сотрудников профсоюза, вдруг поползло и стало меняться. Вначале слухами по дальним углам, а потом и по всей планете, мол «бывал тут в Веднике» или «За Ведниками направо, а там может и сами разберетесь» в «Воднике» появилась буква «Е». Тут конечно кое-где началось — «веди ведать веды», «медведи в меду». Водники до тех пор и не ведали, что Е и М часто приходят рядом. В местном театре, а был в «Воднике» и свой вечерний театр по субботам у костра в крайнем домике у леса, группа заводил заводила еще трезвых водников пьесой «Ешь иль не еш?!», или «Приключения спиш в ватнике».

Да, в воздухе «Водника» повисло слово «война». «Вой на…!» — ласково стебали в ответ водники, когда вони войны пытались разведать у ведиков водицы в колодцах «Водника». Ведикам было проще. Поскольку водники частично уже повелись, среди ведиков, почти сразу, стали возникать и поводыри. По сведениям сведущих и телеведущих в городе вполне был повод для ввода, огромная надпись над местным баром «Ведики в Водном», которая, как оказалось, всех будто и устраивала. На городских вечеринках стали даже появляться «Водики в ведном», эдакие анархисты с шампанским, отрицающие не только О и Е, но и вообще любую идею гласных. Под пение электрогитары о новых струнах, в домах и на закрытых вечеринках, они искали согласных практически на все. Таковые и находились охотно. Тогда то и придумали в «Воднике» водник, аппарат для вода. Хочешь ведай, хочешь проводи славные водни напролет. Войди, мол, да и…

С тех пор и стало водникам Воды заповедные видно. О видах тех — у живописцев водится.

Хотя, и проводницы с проводниками приведут.

Сергей Ташевский

СЛОНОВАЯ КОСТЬ

1

Мама с треском выламывала белые клавиши из рояля. В брошенном доме, в 1977. На третьем этаже. Мы обходили брошенные дома уже второй месяц, это стало семейным хобби. Где старинный ломберный столик зацепим, где бронзовый канделябр. Как повезет. Однажды подфартило — целая квартира барахла. Правда, запертая — пришлось вскрывать фомкой. Набрали много: серебряную шкатулку, отличный ламповый приемник, еще кучу по мелочи. Потом насторожились — в спальне постель оказалась застелена. Тихо-тихо вышли. Но добычу не бросили. Азарт творит с человеком чудеса. Вот и сейчас: интеллигентка, почти секретарь парткома, завотделом Госплана, она свирепо выдирала клавиши — чтоб хоть слоновая кость с них не пропала, потому что рояль XIX века с собой прихватить невозможно и некуда. У нас и так два. На одном играл Шостакович, на другом — Рахманинов. Хрясть!

Культура. Не говорите мне о культуре. Это всего лишь слоновая кость на клавишах рояля. Я был потрясен — не столько поступком мамы, сколько безропотностью, с которой все перенес инструмент. Никакого «звона оборванной струны» из Чехова — только хруст породистой древесины.

Точно так же хрустнул мой позвоночник месяц спустя. Мы спускались по лестнице, покрытой волнами льда — видно, в доме был пожар. Я скатился на спине, треснулся внизу об ступени. Пол года провалялся на вытяжении в подмосковном санатории для таких же идиотов. Там были психи, кусавшие меня ночью за живот, и верные друзья, прикованные к койкам. На уроках труда мы вязали. Культура тоже подталкивала к сумасшествию: в местной библиотеке фантастики и детективов не держали. Только классика. В отчаянии я взял «Фауст» Гете. «О, у тебя книжка про войну!» — с завистью воскликнул сосед у окна, решивший, верно, что речь идет про фауст-патрон.

Не понимаю, с какой радости я все равно встал на сторону культуры. Возможно, мне, как и миллионам других детей, хотелось что-то изменить. Например, сделать так, чтобы книжка «Фауст» и правда была про войну. Чтобы музыкальный инструмент огрызался, как гитара у Кейва, истерил как клавиши Манзарека. Но теперь, когда мы этого достигли, — не пора ли снова драть слоновую кость?

2

В культуру человек как правило вляпывается через секс. Или его отсутствие. Когда я впервые вышел из санатория на краткую прогулку, наступала весна. В затянутой прошлогодним льдом луже совокуплялись лягушки. Они делали это так уверенно и цепко, что приковали мое внимание на много минут. Среди оттаявшего снега, сами едва оттаяв. Так они делали миллионы лет. Им было плевать на случайную человеческую жизнь. Но жизни — ей никогда не плевать на секс.

Почему в памяти вместо фотографии весеннего леса, ледохода на мелкой реке, птичьих теней, пересекающих синий наст, отпечатываются ебущиеся лягушки? Скажите, доктор.

Неоформленное томление в груди обрело конкретность и спустилось вниз, когда, пробегая мимо нас с другом по школьной лестнице, одноклассница Н. весело закричала: «Ребята, научите ебаться!». Она помчалась дальше, даже не заметив нашей растерянности. Но идея осталась.

Во-первых, я заинтересовался Н. — и быстро понял, что никаких шансов. После перелома я был еще завязан в корсет, как институтка. Именно потому шансы, конечно, были — ну кто устоит против корсета? Но я этого не знал и начал рисовать. В зоопарке. Она устроилась туда на подхват к смотрителям тигров (после школы, или забив на школу). Но у тигров страшно воняло, поэтому я шел к лебедям.

Н. где-то, возможно, выгребала тигриное дерьмо — а я пытался стать великим художником, чтобы хоть как-то ей соответствовать. Но лебеди получались уродски, и я решил, что уж лучше буду их фотографировать. Фото тоже получались так себе. Может, дело было в самих лебедях. Единственный удачный рисунок, на мой взгляд, изображал белого медвежонка — очень похоже, как на конфетной обертке. Я хотел, вероятно, нарисовать лебедя. Никаких белых медвежат в зоопарке тогда не было, и не помню, чтобы я думал о медвежонке. В конце концов я плюнул на карьеру художника, а вместе с ней и на Н. Однако культурный осадок остался. Она не стала укротительницей тигров, как мечтала, а сделалась трагической еврейской певицей и ведущей на известном радио. Я тоже не стал художником, а вообразил себя поэтом и писателем, что уже ясно из всех предыдущих строк.

3

В Советском Союзе не было порно, зато по первому каналу крутили фильм, в котором четверо уебков с железными дрынами устраивают товарищеский суд и убивают красивую полуголую девушку за то, что она отравила менее голую и менее красивую. При этом они еще и поют. То, что написал эту историю француз, и давно, ничего не меняет. Это русская история. Почему-то именно в России любовь воспринимается так: все страдают, и вместо секса творят насилие. Особенность национальной культуры.

Я впервые столкнулся с ней, когда уже учился на первом курсе. Позвоночник зажил, корсет сняли. От физкультуры я был освобожден, что давало возможность чаще бухать. Может, это и мешает вспомнить, как в моей жизни появилась М.

Решительно все вокруг полагали, что у нас с ней что-то было. Я и сам готов сегодня с этим согласиться, потому что столько хороших людей не может ошибаться. Она входила в наше курсовое «мушкетерское братство», сплошь состоявшее из мужиков, и обожала того персонажа, для написания имени которого даже по-русски нужен апостроф из английской раскладки. Прямого, открытого, верного, храброго гасконца. Честное слово, я таким не был. Да и он тоже.

Но бог знает, что там творилось в ее бедной головке, заполненной дешевой романтикой как одеколоном. Она незвано приезжала ко мне ночевать, я осторожно стелил ей на диванчике и ретировался. В конце концов она выпила горсть снотворного, ее стошнило, и я тоже почувствовал себя нехорошо. Бывают такие псевдо-романы: ничего не было, а все уже было. Особенно — чувство вины. Я даже съездил познакомиться с ее мамой в Волгоград. Мы проводили вместе целые дни. У нас было все, кроме взаимного влечения и секса. Этот ад назывался дружбой между мужчиной и женщиной, и при удаче мы могли бы родить большой симулякр любви, если бы я не понял, что схожу с ума. В итоге мы расстались. Не помню, что я сказал, но говорить пришлось долго. «Ты перегорел!» — грустно констатировала она. Я действительно чувствовал себя бракованной лампочкой, и ненавидел добротных персонажей Александра Дюма.

Друзья-однокурсники смотрели на меня с осуждением. Ходить на занятия стало неприятно. Бухалось все чаще. Хвосты росли. В конце концов стало ясно, что сессию я не сдам, надо уходить в «академку», а тут без членовредительства не обойдешься.

Ранней весной я поехал на дачу, чтобы сломать ногу. Там в гараже на подпорках стояла старая машина отчима. Я просунул лодыжку под авто и выбил подпорки. Кузов тяжело ухнул вниз — но сработали рессоры, и порог мягко ебнул по ноге, оставив лишь огромный синяк. Хромая и матерясь, я полез на крышу дома и прыгнул оттуда вниз, выставив ногу вперед. У самой земли инстинкт заставил сгруппироваться — я только отбил ступни, и, превозмогая адскую боль, пополз назад к электричке. Плоть победила культурный код, страдание не удалось. Пришлось взять себя в руки и все-таки сдать эту гребаную сессию. В «академку» — с диагнозом «4б» (шизой) — ушла она.

4

Мы встретились спустя 20 лет, на какой-то бедной дачке в тьмутаракани у нашей бывшей сокурсницы, объявившей ностальгическую вечеринку. Конечно, это были уже не мы. И с каждой минутой становилось легче дышать, когда решительная и взрослая женщина короткими фразами рассказывала свою историю. Она жила там же, в Волгограде, вышла замуж за какого-то местного бандита, и теперь, пока он сидел, вела его бизнес. До этого несколько лет работала в цирке с животными. Всегда любила кошек. Ничего, что большие. Мы обнялись на прощание — «один за всех, все за одного!». Отличный девиз. Великая книга, прекрасный фильм.

Позорные страницы собственной жизни, ссоры, предательства (свои и чужие), все, чего не хочется вспоминать. Это мешает нам любить то, что любят другие. Когда-то, конечно, надо было просто переспать и с несостоявшейся укротительницей тигров, и с печальной поклонницей Дюма, а не воображать, будто культура существует вне секса и смерти, что она нечто большее. Культура не выдерживает таких проверок. Но, как написал Саша Черный, уже поздно. Он ведь тоже ебал себе мозги подобными вещами. Лучше всей душой полюбить еврейские напевы или попсовое кино, или возненавидеть все это, а не откладывать на дальнюю полку, как мы откладываем забытых людей.

Чувство вины испытывает тот, кто не взял. И ободрать клавиши рояля — не самое плохое из всех прикосновений к культуре. Мама, ты молодец.

Андрей Полонский

ФАЦ388118-ый

1.

Я лежал на пляже, в дюнах, где-то в трехстах метрах большая река впадала в море, за спиной вставал сосновый лес. Мне приказали тут находиться, пока они что-то там решают. Хотя слово «приказали» опять-таки какое-то не наше, мне просто спокойно было предложено: «Ты побудь там, положение для нас новое, мы еще пока не очень понимаем, что делать». Надо сказать, мне тоже неясно, что может случиться дальше. Как поступить самому, какое решение придумают другие. А ведь еще недавно окружающая действительность казалась привычно безоблачной и беспроблемной. Дело в том, что даже размышлять о том, что будет со мной, как сложатся мои отношения с окружающим миром, я не умел, не имел опыта. И мозги в голове скрипят и стонут с непривычки.

Нет, нас отлично учили думать. Мы умели решать самые сложные технические и математические задачи, мы могли рассчитать скорость и траекторию любого небесного тела, мы знали, как устроена вселенная и как работает компьютерная программа. Но то, что выпало мне, было настолько внове, что, я уверен, каждый человек впал бы в полное замешательство. И я тоже, кстати, хотя, конечно, чувствую, что отравлен, и пути назад нет. Я вижу это свое «я» и хочу обосновать его присутствие здесь и сейчас, среди тех, кто был до меня и тех, кто придет после. Полный завал, разумеется. Это новое знание комком встает у горла, ничего не могу с ним поделать. С тех пор, как оно проснулось, оно целиком управляет мной.

А ведь недавно все было спокойно, как в открытом космосе. Пока я не нашел у отца этот странный компьютер. Обычный ноутер, может только чуть по-толще, чем те, к которым я привык. Преобразователь-переводчик подошел к нему идеально, но что-то мне подсказывало, что компьютер не отсюда. Я обычно не роюсь в игрушках, которые нельзя применить к делу, но тут странное чувство, теперь я знаю, что это называется любопытство, меня погубило. Я стал рассматривать файлы. Очень много там было видео. Мы тоже активно используем видео. Курсы по структуре вещества, устройству механизмов и электронных схем преобладают в этом формате. Чем десятки раз прочесть, лучше один раз увидеть. Еще существуют пейзажные съемки, демонстрация редких природных явлений, других живых существ. Наконец, из дальних экспедиций привозили панорамные виды космоса. Мы мальчишками больше всего любили их разглядывать и мечтать о путешествиях. Но для этого надо было подрасти. А потом, — как рассказывали взрослые, и даже мой отец, налетавший несколько сотен человеко-лет, — желание у большинства пропадало. Здесь у нас жизнь так привычна и спокойна, что не хочется делать лишних движений. Программировать машины, занимающиеся уборкой придомовых территорий, тоже интересно, и большинство моих сверстников, перешагнув границу отрочества и пройдя посвящение, готовятся к чему-то подобному. Я бы хотел летать, конечно, я же вырос рядом с космоплавателем. Большинство людей не знают об этой профессии почти ничего, ну да, мы имеем представление о космосе, мы можем путешествовать по космосу, в классических видеонаборах представлены эти виды космоса, ну и все, хватит. Откуда они берутся, кто добыл все эти знания, — у нас не принято задавать такие вопросы. Мир существует, каким он существует. У него не должно быть прошлого, не должно быть персонажей и персоналий. Мы все друг перед другом как на ладони, мы просто делаем друг другу хорошо. Вот я, ФАЦ388118-ый, и мой друг, ЛНД487946-ой, любили смотреть в открытый космос с экранов наших мониторов. А РНК285388-я, которая росла с нами неподалеку, у довольно-таки симпатичной матери, пользовавшейся большой популярностью у мужчин, предпочитала бродить по лесу. Другие наши приятели проводили время в городе и пили спиртное. Некоторые читали книги по матанализу, матанализ трудно представить в виде кино. Мне всегда больше нравилась, правда, теория множеств, однако о вкусах не спорят. У нас вообще не спорят, никто, никогда и не с кем. И это было совершенно естественно, пока я не углубился в необычный компьютер, будь он неладен.

Первое, что я там увидел, — машины для убийства. Они дергались в руках, ползли по земле, летели по небу. У них были знаки — солярные свастики, красные звезды, странные птицы, полумесяц, солнце в круге. Люди взрывались, распадались на части, падали с раскуроченными головами и животами, всюду лилась кровь. Отвратительное зрелище. Но в нем присутствовала энергия, мне совершенно незнакомая, может быть забытая, поднимающаяся откуда-то изнутри меня самого, вот что самое странное. В одном месте мужчина ударил женщину по лицу. Потом женщина — открытой ладонью ему по щеке. Я узнал, у них это называлось пощечина. Во многих других файлах я видел драки на ножах, ножи были разные, длинные и тонкие, огромные и тяжелые. Кое-где присутствовал сюжет, история. У нас ведь вообще не существует историй. Мой отец, — сколько раз я его спрашивал, — не помнит даже о том, как он был маленьким. Что тут рассказывать? — отвечал он мне, когда я допытовался с несвойственным большинству упорством. Как все я рос, как все вырос. Почти ничего не помню, да и запоминать нечего. Мать со мной была, отец иногда появлялся, я их часто видел, пока не стал ходить в школу. Потом реже. Теперь я почти не помню, как они выглядели. Номера их тоже не помню. Летать я хотел еще парнем, это да. Небо больше земли. Ну вот я выучился и стал летать, мало кто хотел летать тогда, среди моих ровесников. Давно было. Ну я летал. А что там в космосе? Пространства, время. Все, что я мог рассказать, я рассказал в своих отчетах. Хочешь, залезай в хранилище, я дам тебе шифры файлов, читай. Но там тоже ничего особенного нет. Так, выкладки…

Вот и все, собственно, что мне мог поведать отец. И действительно, наше образование настолько полно и систематически передает совокупный опыт человечества, что кто-то один ничего к этому добавить не может. Так было, так будет. А в этом компьютере я нашел множество каких-то совершенно невероятных историй. Например, раз десять пересмотрел рассказ о том, как юноша и девушка намного младше 17 лет, того возраста, с которого мы начинаем совокупляться и делать детей, ни с того ни с сего привязались друг ко другу. Были они из соперничающих групп, эти группы их довели, оба они убили себя, так странно. Или, в другом случае, в большом городе несчастный человек зарубил старуху, чтоб взять у нее денег, — что-то вроде наших дамм, но у нас-то они есть у всех и почти поровну, а у них вероятно, у одних есть, у других — нет. Заодно он еще одну женщину, жившую с ней, тоже зарубил, а потом стал об этом горевать, во всем сознался разводящему и был отправлен на какие-то специальные работы. Ну и в том же духе, только на разные лады, что-то свое и всегда интересно, и почти всегда насильственная смерть.

Я не много там понимал, но понял одно. У них были имена, и они эти имена запоминали. Многие знали имена людей, живших за несколько поколений, да что там, за десятки поколений до них. Они помнили истории, которые происходили с этими людьми и именно об этом, а не только об устройстве вещей сочиняли тексты. Больше того, они умели считать время. Каждое событие, которое у них происходило, было зафиксировано на специальной шкале, эта шкала называлась хронологической. Существовало несколько систем отсчета, я даже нарисовал графики и написал для них специальную программу. У нас ничего такого нет и в помине. И потом, если разобраться, что запоминать? Никто никого не убивает, никто никого не предпочитает, у всех все как бы есть, и ни у кого ничего нет.

И мне вдруг до тошноты захотелось иметь имя, стало больно и страшно, я мечтал, что со мной будет связана хоть какая-нибудь история. Как больной, я все время открывал этот странный ноутер, не мог прожить без него и часа, я вчитывался в тексты, я зависал над картинками и фильмами. Я хотел спрятаться, убежать, но не умел уклониться. Отец много раз подолгу наблюдал меня с этим ноутером, потом в один вечер что-то странное промелькнуло у него в лице, он не стал ничего спрашивать, просто взял и швырнул компьютер об стену. Ноутер разбился. Я удивился, я не видел таким отца никогда в жизни. Хотел спросить его: зачем? — но он повернулся ко мне спиной и пошел в свой отсек.

Тогда я первый раз понял, что во мне что-то надломилось, и к прежнему состоянию не вернуться. У нас никто и никогда не задает таких вопросов — зачем, почему, что ты делаешь? Если кому-то нечто вещь разбить, разрушить, сокрушить, что случается крайне редко, мы даем человеку выпустить его гнев на волю, и гнев сразу гаснет. Об этом рассказывают еще до школы, это самый простой урок, и у каждого из нас он в крови.

Но только, видно, не у меня. Ноутер раскололся, нелепые истории и картинки погибли, схлынули, как дурацкий сон, но спокойствие и равнодушие ко мне не вернулись.

2.

Через несколько дней, в школе, я подошел к ЛТИ436793-му и прямо сказал ему, что терпеть его не могу. Он и вправду мне никогда не нравился. Лучше всех разбирался в схемах и формулах, не смеялся над нашими шутками, не грустил. Мне кажется, он вообще ничего не чувствовал, вел себя как робот, сам однажды признался, что считает роботов высшей формой жизни. Я сказал ему, что он гад, негодяй, из-за таких, как он, человечество скоро погибнет. Что такое скоро? — спросил он совершенно спокойно. И в этот момент я ему двинул. Я нанес ему один из ударов, подсмотренных на видео из отцовского ноутера. У тамошних людей были такие соревнования, назывались бокс. Я двинул ему в челюсть, он упал. Сначала мне показалось, что я убил его, несколько секунд он не двигался. Потом медленно стал подниматься, с трудом нашел точку равновесия и, пошатываясь, пошел прочь. На меня даже не оглянулся. На мгновение мне стало стыдно, безумно стыдно. Я только что ударил человека, сделал ему больно. Вместо того, чтоб принести ему радость, — мы все обязаны приносить друг другу радость, — я принес ему боль.

И тут я заметил РНК285388-ую. Оказывается, она стояла в двух шагах и наблюдала всю сцену. Я почувствовал как жар прилил к лицу, даже покраснел, — так она потом говорила. А на меня что-то нашло. Я резко схватил ее за плечи и сказал: Хочу, немедленно, тебя. Как же так, — удивилась она, — нам еще только шестнадцать, по закону мы можем заниматься этим только с семнадцати. После семнадцати — в любое свободное время, как это принято. А сейчас — вдруг нас заметят?

Мне плевать», — ответил я, и тут она неожиданно улыбнулась:

«Хорошо, пойдем».

Я взял ее в школьной подсобке, в одной из тех позиций, которые наши пособия считают крайне неблагоприятными. Установлено, что женщина получает в этом положении минимум удовольствия. Стоя, сзади, не раздеваясь, быстро и с напором, безо всяких предварительных ласк. Я кончил и подумал, что она приведет себя в порядок и уйдет, примерно как ЛТИ436793-ий. Ничего мне не скажет и больше ко мне не приблизится. Но она неожиданно обернулась, приобняла меня за шею, провела пальцем ото лба к подбородку, чуть задержалась на губах, потом спустилась ниже и замерла в ямочке, где бьется пульс. «Дерзкий», — сказала как будто сама себе и посмотрела с вызовом. В этот момент она показалась мне невероятно красивой, такой красивой, что можно умереть и больше уже никогда ничего не чувствовать. «А ты — солнцевласка», — вырвалось у меня, и я сам испугался своих слов. В полумраке подсобки ее светлые волосы действительно будто лучились, точней, дарили свет и тепло.

Так странно, теперь у нас были имена. Мы поняли это оба, сразу и вместе, Дерзкий и Солнцевласка. Привычные с детства цифровые коды и пароли стали казаться полным абсурдом. Как это можно, присваивать живым существам номера, как каким-то файлам на рабочем столе машины?

Ты знаешь, — сказала Солнцевласка, когда мы прощались, — я буду записывать истории про тебя в отдельную папку. Это интересно. С тобой что-то происходит, и со мной, когда я с тобой, тоже что-то происходит. Я думаю, мы сумеем поладить».

Она была права. Она, безусловно, была права. Мы бы отлично ладили и дарили друг другу радость до семнадцати, а потом, может быть, на законных основаниях, и после семнадцати, если бы я не решил, что нам надо бежать. Побег, убийство, любовь, — эти новые слова я раскатывал на языке, и они давали мне удивительную легкость и свободу. Кажется, я не шел, а летел, каждая клетка тела ликовала, я знал, что со мной что-то происходит и что-то еще произойдет. Я учился мечтать и хотеть, это было так странно…

Тут недалеко, чуть выше по реке, в лесу, жила одна непохожая на других группа, он, она и трое детей. С ними тоже когда-то произошла какая-то история, — как я теперь стал понимать. Они были необычные, им не нравились роботы и компьютеры, и они хотели поселиться на отшибе. Тогда распорядитель предложил им этот дом на берегу, откуда он там взялся, никто, разумеется, не знал, и никого это не интересовало.

Я решил, что этот дом — идеальное место для нас с Солнцевлаской, что мы все бросим, и поселимся там надолго, по крайней мере пока не надоест. В отцовском отсеке, роясь в старом хламе, я обнаружил большой нож, который, вероятно, применялся когда-то для кухонных нужд. С этим ножом я и отправился в лес. Холодная сталь холодила бедро, придавая дополнительную уверенность в себе.

Когда я пришел к ним, они отдыхали, видимо после обеда. Я подошел к мужчине и сказал, что теперь здесь буду жить я. Он удивился и, кажется, не понял. Тогда я достал нож. Этот жест он осознал, за что, по правде, я ему очень благодарен. Потому что сам не знаю, что бы я сделал, начни он упорствовать.

Они собрались быстро. Женщина никак не могла уразуметь, зачем им надо уходить. Дети плакали. Но они ушли. А я стал приводить жилище в порядок. Дело было за малым — немного прибраться. Все-таки после шести человек в доме царил полный разгром. Потом — вернуться в город и забрать с собой Солнцевласку. Почему-то мысль о том, что она может отказаться, не приходила мне в голову. В конце концов, у меня был нож.

За этими мыслями и застал меня распорядитель. Эти шестеро, видимо, добрались до города и донесли ему, что какой-то парень взял и выгнал их из дому. Распорядитель сказал, что они не знают, что со мной делать, и чтоб я ждал их решения на берегу моря, у реки. Я не понимаю, почему я сразу не ударил его ножом. Наверное, это и называют трусостью.

Я давно тут лежу, скоро закат, а их все нет и нет. Что бы они ни решили, мне все равно. Я уверен, что Солнцевласка сумеет красиво закончить историю Дерзкого.

3.

Дальше — только приключения. Уже в сумерках я увидел стремительно приближающуюся ко мне фигурку. Думал, что это распорядитель, но оказалось нет, Солнцевласка. «Нам нужно срочно валить, — затараторила она, — они уже послали донесение в Совет распорядителей и могут перепрограммировать роботов-аннигиляторов». «Что такое? — удивился я. — Никогда не слышал ни о Совете, ни об этих милых машинах».

Оказывается, мама Солнцевласки когда-то спала с мужиком из Совета, и он ей рассказал, что бывают чрезвычайные случаи, когда кто-то живет не по правилам. И тогда к нему направляется робот-аннигилятор. Мгновение, и нет следа от человека. Как будто и не было его никогда…

Да какая, в сущности, разница. Так тут со всеми происходит, если кто умирает…

Солнцевласка считала, что нам лучше уходить на тот берег реки, где живут люди с другими кодами и другим программным обеспечением. Это, по крайней мере, собьет Совет со следа. Никто и не подумает, что сопляки-школьники могут решиться на такую дерзость. Только идти надо не через мост по дороге, там застава, где проверяют и фиксируют карточки, а вброд. Брод здесь неподалеку, красивое место, река образует несколько рукавов. Она точно знает, не зря же она все детство больше всего любила гулять по лесу и купаться в реке. Несколько раз даже переходила на тот берег и возвращалась обратно…

Брод мы нашли уже глубокой ночью. Перешли реку, держа одежду над головой. На другом берегу развели костер и в костре сожгли свои карточки. Все. Больше у нас нет номеров. В любой точке мире мы теперь вне закона. По крайней мере там, где есть программисты, компьютеры, роботы, города, разводящие, послушные всем довольные поселенцы…

К полудню мы вышли на автомобильную дорогу далеко от заставы. Проголосовали. Первый же автомобиль взялся довести нас до города. Никто ни о чем не спрашивал. Мы придумали историю, что едем на межгородской конкурс самого красивого доказательства теоремы ДТ-АЙ35. Нам даже пожелали успеха…

В городе мы легко нашли пустующий отсек, только очень хотелось есть. Без карточек и номеров это невозможно было устроить. Но я знал, что делать. Вышел на улицу, подошел к первому попавшемуся прохожему и заявил, что мне нужно 12 дамм. Он воззрился на меня с удивлением. Тогда я заехал ему по зубам — не пришлось даже доставать нож. Еще лежа, он начал выворачивать карманы. 9 дамм я у него нашел, 3-х не хватало. Я плюнул ему в морду, двинул ногой по яйцам и ушел.

Мы купили еды. Солнцевласка после ужина села записывать наши последние приключения. Потом всю ночь мы занимались любовью. Однако утро оказалось омрачено. Из окна мы заметили робота-координатора, который фиксировал параметры нашего отсека. Или так нам показалось. В общем, был там какой-то непонятный робот. Следовало двигать дальше…

… Что-то подобное случалось почти в каждом городе. И, в конце концов, мы решили подняться в Дальние горы, где много пещер и никакого народу. У меня есть нож, у Солнцевласки — пламясотворитель. Я буду охотиться, она — поддерживать очаг и собирать травы. Зверья там видимо-невидимо, это мы знали из школьных видео-пособий по биоэтике. У наших детей будут имена. Когда-нибудь они спустятся в долину и дадут имена другим людям, тем, кто выслушает их рассказ. А может быть наша история станет известна уже сейчас, мы все-таки наследили. Тогда скоро к нам начнут стекаться такие же ребята, как мы. Они обязательно захотят, чтоб с ними что-то происходило. Когда нас станет достаточно много, мы спустимся в долину и перережем здешних спокойных, как баранов. Захватим власть и территорию, и будем отстаивать ее любой ценой. У каждого будет свое, и будет общее наше, мы будем за это драть глотку и устраивать драки. Может быть объявим соседнему городу настоящую войну. Может быть захватим его. Может захватим весь мир. Никто не знает, что будет дальше.

Анастасия Харламова

ТИШИНЫ НЕТ

Тишины нет. Сказал Кто-то. Звук исходил еще в утробе, в бутоне, набухшей почки. И он рождал эхо. Это он, всё тянется, шелестит переливается руладами света и свистит высоким давлением, гремит ритмом сердца, не перестает ни во сне, ни наяву, гармонично вливаясь из одного в другое, разрешаясь из небытия в бытие. Ему свойство — отсутствие границы, и полное присутствие глубины, тембра, тона, цвета, видимого в доступной палитре, бо глаз устроен линзой, чуть проще древних резонирующе-осязательных оргàнов. Благо, не всё благо уловимо. Опасная какофония — нега чуткого ветра.

Шелест листьев, волос, крыльев осознанно пронзает существо первобытным стяжанием, оно поминает первый звук, самый долгий и протяжный, что может рассказать о ветре, что варит ойкумену: солнечный, млечный, лунный, влажный, всё сметущий. В нём томится жизнь и смерть, подходит к осознанию своей частности, зыбкой, мимолетной приправы. Часть вселенского оркестра, незаменимая в итоге, то-воля ветра. Он рисует тела континентов, жилы рек, раскидывая повсюду древесные антенны. Он пишет травой, расставляя знаки цветами, вяжет книгу бытия, из всех существ.

Самый древний камень слышал его первый крик, он пишет его песню и поныне. Он помнит, как стремительно проносятся эпохи, в них — кадры теней, как густится синяя вода под грозным ветром, покорно размалывая вещество на жизнь, как смыкаются пространства и времена, расплетаясь в бесконечность.

Капля — тоже звук. Ветер придаст ей мощь волны. Шелест океана будет вторить дыханию земли. Гул — её содроганию и росту. Небесный гром — плачу и слезам. Лишь ветру под силу осушить и рассыпать их трелью дождя в пустыне, сроднить реки и начать холмы, где прорастут изумрудные щупальца и древесные кораллы, чтоб исполнить партию в симфонии ветра.

И дышит пламя. Дышит, чтоб извлечь из тлена вязкий масляный дым, который развеет ветер, перемешает с запахом цветов, ладана, млека и сока, чтоб ветру было чем дышать, чтоб млеть ему над запахом и вкусом.

Шелест угасающей морской пены — шёлка воды, шепот слабеющего огня у рисовых полей, шорох пера в бумажной плоти — тут ветер-дух играет звуком…

Павел Банников

КОГНИТИВНАЯ ЛИНГВИСТИКА

— Сав-ли-мен-нуае ис-сле-довалась, — Чжан, уткнувшись носом в листок, пытается прочитать написанное, но чужие буквы разбегаются, так и не прирученные за последние несколько месяцев. Экзаменатор со вздохом вытягивает из-под локтя Чжан билет и всматривается в него, силясь понять, на какой из вопросов отвечает визави. Не разрешив сомнения, просит повторить вопрос, на который даётся ответ.

— Сав-лимен-нуае ис-сле-до-валась, — нараспев отвечает Чжан, будто представив себе буквы как ноты, и стремится продолжить чтение с листа, на котором, несмотря все её усилия, продолжается хаотическое перемещение символов. Её артикуляция губных звуков напоминает срывающийся с мелодии сопрано-саксофон. Я сижу в дальнем углу аудитории и делаю вид, что читаю распечатанную статью, стараясь не проявлять заинтересованности или не дай-то святые кролики, улыбнуться. Всё-таки собрат-студент, пусть и непутёвый.

Чжан попеременно смотрит то на преподавателя, то в экран смартфона, с которым она не расстаётся. Кажется, он одновременно заменяет ей скафандр, защищающий её от внешних воздействий, и является постоянно работающим каналом связи с Китаем. Вперив взгляд в экран она передвигается по коридорам, чудом не попадая под сапоги постоянно бегущих студентов истфака или переводчиков, лишь изредка она поднимает глаза и тогда в них можно прочитать причину, по которой она сейчас здесь, явная задержка в развитии, а в Китае купить диплом куда как сложнее.

Чжан смотрит на листок бумаги с вопросами, будто начинающий музыкант, которому попала в руки партитура Джонни Ходжеса.

— Чжан, кто ваш куратор?

— Сав-ли-мен-нуае, ис-селедовалась! — длинно выдыхает Чжан с упором на «э» переднего ряда.

Щерюсь в окно. Там холодный, сырой и дымный конец декабря, сейчас нужно сидеть в кабаке, в дальнем копчёном углу и пить дешёвый виски под закуску из брынзы, помидоров и огурцов, которую здесь зачем-то называют греческим салатом, и слушать старый джаз. Пить и говорить о предновогоднем безумии, уже месяц нагоняющем на меня адскую тоску. С каждым годом Новый год наступает всё раньше, в этом — уже в начале ноября. Сумки-пакеты, потерянные лица мужей и жён в супермаркетах, хмурые таксисты, стандартный набор песен, несущийся из всех радиоприёмников, от которого начинает подташнивать; уродские кролики — символы наступающего года, сделанные ушатанными работой до состояния зомби китайцами в приграничных подвалах из непонятных материалов. Первый порох, веселящий мальчишек и пугающий голубей. Первого снега пока ещё не было.

В кармане дёрнулся телефон. Эсэмэс от D. Поляна накрыта, меня ждёт виски и салат в месте, не затронутом новогодней истерией, где никогда не будет стоять ёлочки, и лишь сегодня, а затем — 6 января на баре появится пара хвойных веток. Экзаменатор замечает и кивает мне, можно идти, оставив зачётку. Сочувствующе киваю в ответ, она переводит взгляд в дымное окно:

— Скажите, пожалуйста, Чжан, чем занимается когнитивная лингвистика? — в голосе слышится надежда, перевод краткой справки по истории когнитивистики был в числе практических заданий для иностранного студента.

— Савлимен-нуае ис-следовалась, — бодро рапортует китаянка и смотрит на преподавателя глазами кролика.

Перед тем как закрыть дверь замечаю: за окном начинается снег.

Татьяна Романова

МИГРЕНЬ ВО БЛАГО

Март. Масленица. Мигрень. Боль уже перешагнула пороги терпения. Коварная, по собственной прихоти приходит посреди ночи или днём сжимает голову металлическими тисками или стучит по вискам. Я от неё убегала в сон, в лес, палила по ней таблетками, писала любовные рассказы, иногда ходила тенью на встречи, сидела дома, зарывалась в подушки, выла, ела, пила вино, виски, голодала-вотще. Как солдат Швейк, хотела бы голову засунуть между пружин кровати и застрять так, да нет таких пружин. Измученная недельным сражением всё же решилась поехать навстречу твоему ласковому истосковавшемуся голосу пить вино и есть блины в «Китайском лётчике». Что я знала о тебе? Кроме твоих книг, что мы при первой встрече проговорили как старые знакомые, даже не заметив, что прошло 4 часа, а ещё как-то целый день весело катались на машине по Москве, интригуя любопытных водителей своими ласками на полном ходу; из нашей переписки сложилась целая пьеса. Потом наше свидание всё не складывалось и не складывалось и ты взял, да и примчал на пару часов помочь мне вывозить картины крымского приятеля из галереи и о том, что творится с тобой я поняла по расширившимся спереди штанам, едва наше дыхание коснулось друг друга. И вот наша ещё одна встреча. Я так рада тебя увидеть снова, но как объяснить, что уже сразу думаю о том, сколько выдержу со своей мигренью. Стараюсь держаться весело, хотя и вяло выходит, а от вина ещё и пульс начал бить по ушам. Я рассеянно тебя слушаю, гладя мою рассыпающуюся на кусочки голову, ты объясняешь и рисуешь на салфетке схему написания сценария «американка», и что мы обязательно что-нибудь напишем вместе …

Я нервно: — Пошли, душно!

Ты печально и ласково: — Мы расстаёмся? Ты от меня убегаешь?

— Нет, ты не понял, просто «до — свидания», я падаю, понимаешь, свет не мил.

Ты не веришь, думаешь, что я хочу раствориться и как в виртуальном пространстве соц. сетей удалиться из твоей жизни… И в чём-то ты прав, мой дорогой, только не от тебя я бегу, а от себя.

В гардеробе, увидела себя в зеркало и ужаснулась — лицо мерцает, под удары в висках черты то расплываются, то заостряются. Твои руки легли мне на плечи и отражение в зеркале сразу успокоилось. Ты помог надеть пальто, я боюсь сделать лишнее движение, чтобы боль не вернулась обратно и вот мы ошибочно вдвоём толкаемся в закрытые двери, на несколько секунд я оказалась у тебя в объятьях и чувствую только твои губы, тепло, мир дышит… и снова накрывает темница головокружения, духота. Вырываюсь и выбегаю на спасительный морозный воздух.

— Я тебе надоел? — ты догоняешь и закуриваешь сигарету. Руки дрожат, наверное, от холода.

— Нет, мне плохо, и я совершенно не могу справиться с этим. Вот моя дурацкая реальность!

— Я тебя провожу.

От московских пробок спускаемся в метро. Толчея. Всю дорогу вишу на тебе, поцелуями ты отмечаешь каждую станцию, иногда нас раскачивает и мы весело заваливаемся на пассажиров, ты смущённо извиняешься, покрепче подцепляя меня рукой, снова зависаешь на перекладине, на тебя невозможно разозлиться и мы вызываем только ответные улыбки. Приливы дурноты то отступают, то вновь окунают меня в чёрный тоннель, как тот за стеклом, по которому мчит наш поезд. Твои глаза близко — близко, в них я вижу, как ты мучаешься и пытаешься угадать, почему я ускользаю. Я сейчас ничего и никому не могу объяснить, даже себе, закрываю глаза и ещё крепче прижимаюсь к твоему плечу. «Так хорошо, хорошо, хорошо», — повторяю маленькую мантру под качание поезда.

Бредём в мою машину, брошенную из-за пробок почти около дома. Зажигание, мотор, дыханием согреваем друг друга, молчим, я рассматриваю твою морщинку, которая вдруг залегла между бровей, вижу как ты настраиваешься на слова прощания. Мне звонит сын и сообщает, что хочет остаться у папы (мы давно в разводе), что устал после тренировки, а ехать к нам домой дальше. Боль снова железом прошивает голову. Я пытаюсь поймать лукавые искорки в твоих карих глазах, которые меня обычно так радуют. Ты, наверное, уже очень устал от моего дерганья, ещё от дерганья с твоим сценарием и бесконечных обещаний. Но ты сильный, и вот уже улыбнулся, набрал воздух, чтобы сказать что-то примирительное перед расставанием. Вдруг я представила, как приду одна домой, в тёмную квартиру, неубранную и неуютную из-за моей недельной хандры, едва закрыв дверь, провалюсь в эту мучительную боль навсегда и может быть, даже умру, и так и не открывшись для твоей нежности, любви, теплоты.

Прерываю тебя:

— Едем ко мне,

Ты удивлённо вскидываешь глаза, не понимая, что вдруг произошло.

— Едем ко мне, я не хочу расставаться с тобой сегодня!

О, все фотографы мира знают, этот взгляд: так распахиваются глаза ребёнка, встретившегося с заветной мечтой, взрослого, которому поверили, влюблённого от увиденного чуда.

Мы остались вместе. Постепенно сломился хребет мигрени, сначала она оставляла меня на несколько дней и приходила, становясь всё слабее и слабее. Потом мы её одолели.

Андрей Филимонов

ИНДИЯ. ПЕРЕЗАГРУЗКА УМА

Это было зимним утром в Даржилинге. Густой туман, всю ночь лежавший на улице, как сугроб, начинал понемногу таять.

Утренний променад напоминал прогулку по облакам в каком-нибудь английском провинциальном раю. Архитектура вокруг была исключительно колониальной: банк с имперскими каменными львами, почтамт с красными почтовыми ящиками, чайная лавка, чью витрину скрывал поржавелый железный занавес.

До отъезда из Даржилинга оставалось меньше часа, хотелось купить в подарок друзьям да и просто в дорогу ноябрьского свежего чая. Но местные торговцы похоже не собирались начинать бизнес раньше, чем рассеется туман.

Часы на здании почтамта показывали половину девятого. Я остановился на перекрестке в задумчивости. Куда идти, было непонятно, а спрашивать бесполезно. В Индии четверо прохожих отправят на четыре стороны света. Чтобы узнать более менее верное направление, нужно опросить человек десять-пятнадцать и тщательно проанализировать полученную информацию, но времени на это не было.

И тут из тумана появилась она. Фигура в черных мешковатых штанах, черной куртке и грязном платке, намотанном на голову. В руках она держала лепешку-чапати и два помидора.

— Если вы хотите выпить чаю, то я рекомендую заведение в переулке. Это всего триста футов отсюда по левой стороне. — ее британский, может быть, даже оксфордский выговор, плохо сочетался с тряпьем, в которое она была одета, но не оставлял никаких сомнений, что передо мной белая леди.

— Спасибо, мадам. — я двинулся в указанном направлении и обнаружил неказистую забегаловку, над которой витал горячий хлебный дух.

Четверть часа я согревался лепешками и черным чаем. Для того, чтобы его получить надо было повторять мантру «ноу милк, ноу милк, ноу милк», пока рука подавальщика тянулась к чайнику, где набодяжен местный «инглиш ти», сладко-жирная бурда с молоком.

Для чего цветут чайные кусты на горных склонах Западной Бенгалии? Неужели затем, чтобы сгинуть в молочно-сахарном вареве? Общепит, хоть индийский, хоть советский, сводит все вкусовое многообразие мира к одному рецепту — дешево и сердито.

Но я-то своего в то утро добился, получил персональный чайник ароматного напитка и, блаженствуя, употребил его под недоуменным взглядом буфетчика.

На улице распогодилось. Солнечные лучи нарезали туман ломтями. Возвращаясь в гостиницу я опять встретил белую леди. Она завтракала прямо на земле, используя вместо скатерти газету. Я пожелал ей приятного аппетита, она улыбнулась в ответ и спросила, понравился ли мне чай.

— Он был превосходен. Могу ли я спросить, как давно вы живете здесь?

— Двенадцать лет.

— Я тоже подумываю о том, чтобы задержаться в этих краях, но не знаю, чем тут зарабатывать на чапати насущный.

— Пишите статьи для западных газет. Я занимаюсь этим уже давно.

— Вы журналист?

— Я финансовый эксперт. Пишу в Уолл-стрит джорнал и лондонскую Таймс.

Челюсть у меня отвисла. Если бы мы встретились за завтраком в отеле! Но здесь — на грязной обочине пыльного переулка… Я достал телефон, собираясь узнать имя собеседницы и погуглить его на досуге. Но леди как-то по-своему истолковала этот жест и не дала мне раскрыть рта.

— Сэр, я не для продажи. — заявила она. — До свидания.

Это было сказано так гордо и категорично, что дальнейшие расспросы выглядели бы назойливым хамством. Я молча поклонился и пошел вверх по улице бормоча под нос «вот так попил чайку!»

— В Индии многие заново придумывают себя. — прокомментировал историю буддист Миша из Праги, посасывая сиккимское пиво «Хит».

Дело было в Бихаре, индийском штате, который знаменит беспредельной коррупцией, бандитизмом на дорогах и огромной ступой Махабодхи. Каждый год, в декабре, практикующие Ваджраяну собираются здесь для коллективных медитаций и религиозного фанатизма. Многие совершают кору, простираясь на земле во весь рост.

Кора это обход ступы посолонь. Двигаясь по часовой стрелке, принято желать счастья всем живым существам. Ну и себя не забывать. Буддисты давно поняли, что земные дороги не ведут в нирвану, поэтому лучше всего ходить по кругу в правильном месте. В идеале каждую ступу надо обойти 108 раз, по числу бусинок в четках, но до идеала нам далеко. Особенно, по утрам.

Махабодхи означает «Великое просветление». И сама ступа велика — пятьдесят с лишним метров в высоту. Вокруг нее можно делать малую кору — 180 шагов, или большую — 500 метров. Я выбрал малую, прикинув, что у меня нет никаких шансов пройти сорок четыре километра за день. А 180 шагов*108 кругов ≈ двенадцать километров, может быть, и получится.

Приложился лбом к отпечатку ступней Будды Шакьямуни, сидевшего тут 2500 лет назад, и пошел.

Мраморный пол ласково холодит ноги. Приятное декабрьское утро, +25 градусов в тени Фикуса Религиозного, растущего у западной стороны ступы.

Говорят, если совершить полную кору, сбудутся все пожелания. Но вот вопрос — что пожелать? Как-то пошло клянчить под деревом просветления мешок денег и мерседес. Об этом, кстати, есть буддистский анекдот: подходит к ламе бизнесмен и просит дать мантру финансового процветания. Лама, не задумываясь, произносит: Ом мани, мани, мани, махамани, кам ту ми фастли сун!

Почему же у меня именно сейчас затык с пожеланиями? Ну, во-первых, чтоб все были счастливы и здоровы. А точнее? Пожелание, оно, говорят, как граната. Должно срабатывать вовремя. А не когда ты подошел посмотреть, отчего не взорвалось.

Какие интересные люди собрались вокруг ступы! Монахи, татуированные текстами сутры. Европейцы с книжками на тибетском языке. Серьезный белый дядька сидит в лотосе, пересыпает рис из подола на дно перевернутой чаши. И стряхивает обратно. Ом мани падме хум. Чтобы все были счастливы и не страдали. И чтобы у нас в подъезде починили наконец домофон. Тьфу ты! Нет, это отменяется. Уже пять кругов нарезал и никакого толка.

Откуда-то возникает уборщица в белом халате. Единственное не благостное существо на всю округу. Яростно машет метлой и кричит по-английски со смешным акцентом. Ее темпераментная речь представляет собой мантру всех уборщиц: ходят тут всякие, цветочки носят, мусорят, а я убирай! Намылились, понимаешь, а я должна горбатиться в сансаре. Хрен вам вместо нирваны!

И ведь так громко кричит в святом месте, а никто не напрягается. Один монах протянул женщине двадцать рупий, так она его послала и метлой замахнулась. Монах смеется.

Еще европейцы. Немецкая пара, он что-то объясняет. Из понятных слов: трансцендентализм. А тот дядька с рисом, похоже, уже того — переродился. На его месте сидит бородатый монах, похожий на одного из семи самураев. Так ведь оно и правда, каждый круг — новое рождение. А я уже десять кругов прошел.

Людей становится больше. Русская речь: люблю с похмелюги у Махабодхи покОрить! Группа английских туристов. Веселый джентльмен интересуется, какого размера ботинки носил Будда? Гид почтительно объясняет, что Будда ходил босиком. Англичане ржут.

Школьников привели на экскурсию. Босые шоколадные ступни шлепают по мрамору. У девочек серебряные кольца на пальчиках ног. Интересно, какого это быть индийской школьницей? Стоп! Как-то смахивает на пожелание. Еще переродишься в штате Бихар! С другой стороны, всяко лучше, чем в Сибири. Декабрь на дворе, а у входа продают букетики лотосов.

Еще один круг. Уборщица не унимается. Может, пожелать ей счастья в личной жизни? Некоторые идут против часовой стрелки. Но всем пофиг. Не водятся тут суровые бабки в черном, которые шугают «неправильно молящихся». Можно даже поспать под фикусом. Вон уже один йогин спекся, похрапывает, привалившись к ограде. Расслабуха. Всю плохую карму взяли на себя федералы с автоматами, которые на двух чек-пойнтах обыскивают входящих, не взирая на лица. Божьих людей тоже шмонают за милую душу.

Двадцатый круг, лист с дерева просветления падает на плечо. Не успев умилиться, получаю оттуда же две птичьих какашки. Всюду жизнь. Идя по кругу, чувствуешь себя бусинкой в четках Шакьямуни. Что может пожелать бусинка? Если честно — есть, пить и курить. Чтобы уличный торговец кривым ножом располовинил кокосовый орех, воткнул трубочку, и ты шел, посасывая прохладную жидкость, от Карма Темпл до Калачакра-Граунд, мимо облепленных мухами попрошаек, которые рождаются и умирают на тротуаре. Да, и сигаретку, местный вонючий Gold Flake, который на родине не стал бы курить даже по приговору народного суда.

Двадцать шестой круг. Желаю, чтобы все! Дорогой Будда, ты лучше нас знаешь, что нам надо. Пусть так и будет! А я пошел туда, где базар, мухи, кокосы, кашмирские шали, рикши и федеральный автозак с надписью Riot control vehicle.

Выходишь из ворот, видишь мелкую лошадь, запряженную в фанерную повозку с надписью indian express, садишься и просишь возницу:

— Гони в сансару!

И вот мы сидим в кафе на окраине святого города Бодх-гая, на столе пиво и густой зеленый напиток бханг-ласси, от которого, как предупредил официант, может случиться внезапное ощущение счастья.

— Индия, — рассуждает Миша. — Форматирует тебя заново. Если ты сможешь уехать отсюда таким же, как был, значит ты пуст, словно выпитый кокосовый орех на помойке жизни.

Он совершает второе кругосветное путешествие. И чем-то похож на джентльмена Филеаса Фогга, только, в отличие от него, никуда не спешит. Говорит, что может задержаться в понравившемся месте на месяц-другой. «It depends only my inspiration».

— Ужасно хочется спросить, — говорю я. — Откуда ты берешь деньги на свои путешествия?

Он не обижается. Похоже, к нему часто пристают с просьбой открыть тайну вольного перемещения по миру.

— В две тысячи десятом я прилетел в Нью-Йорк из Праги. С пятью долларами. Зашел в телефонную будку и стал листать справочник, ища какую-нибудь чешскую забегаловку. И, конечно, нашел. Где-то в Бруклине. Кабачок назывался «Золотой фазан». Скромное местечко в подвале, между магазином «Всё для вуду» и полицейским участком. До вечера было еще далеко, заведение пустовало. Кельнерша налила мне кружку «фазана», и мы болтали о Праге. Потом она спросила, зачем я приехал? К родственникам? Нет, ответил я, у меня тут никого нет. Совсем никого. Туризм? Опять не угадала. Эта пятерка все мое богатство. Она рассмеялась. Ты отчаянный парень! Что ты ищешь? Мне нужна работа, квартира и девушка. Желательно прямо сегодня. Кельнерша снова засмеялась и велела подождать. Я уселся в угол со своей кружкой и чешской газетой. Да, забыл сказать, что английского я тогда не знал. Через два часа приехал босс, пузатый седоусый дядька по имени Ярослав. Мы потрепались о том, о сем, и он предложил мне работу: «ОК, парень! Нужен человек развозить пиво. А в двух кварталах отсюда сдается комната. И еще. Видишь вон ту девушку за столиком возле двери? У нее сейчас никого нет. Действуй!»

— Вот так, — закончил рассказ Миша. — Я убедился, что если ты можешь четко сформулировать свой запрос к миру, тебе незачем беспокоиться о деньгах.

Мне вспомнилась дама из Даржилинга, пикникующая на обочине. Я подумал, что Миша в прошлой жизни вполне мог быть Филеасом Фоггом. И ко мне пришло ощущение внезапного счастья. Подозрительный бханг-ласси был ни при чем, я к нему даже не притронулся. Это была сама Индия. Это был апгрейд европейского рационального ума.

Подошел официант, похожий на загорелого и растолстевшего Чарли Чаплина, улыбнулся во всю ширину лица и сказал, что кафе должно было закрыться полчаса тому назад, но если мы хотим посидеть еще, то они с поваром ничего не имеют против.

— Давай не будем мучать людей. — предложил я, расплачиваясь по счету.

— А то они с поваром напьются, как два русских танкиста. — согласился Миша и протянул официанту чаевые.

— Мой друг, дома тебя ждет жена, не так ли? — спросил он.

— Конечно! — улыбнулся официант.

— Тогда иди к ней, обними ее и скажи, что она твое счастье, что ты любишь ее. И докажи это делом.

— Все не так просто, сэр, мой друг. — вздохнул официант и рассказал нам, что его жена, очень религиозная женщина, супружеский долг исполняет только, если они решают завести еще одного ребенка.

— А их у нас и так уже шестеро!

Миша пропустил мимо ушей намек на желательность более щедрых чаевых и клятвенно заверил нашего хитроумного друга, что боги — Шива, Ганеш или сам Будда — позаботятся о судьбе младенца, который будет зачат этой ночью в семье официанта.

— Знаешь историю Геракла, друг мой?

Разговорчивый чех долго грузил собеседника древнегреческой мифологией, а тот вежливо слушал и ушел только, когда угасла последняя надежда получить еще немного рупий.

Мы отправились лазать через заборы, потому что в лунном сиянии парки вокруг ступы особенно хороши. Но с тех пор, как в прошлом декабре, на рассвете, в храме Махабодхи взорвалась бомба, парки охраняют мрачные федералы с ружьями. Ночью встреч с ними лучше избегать, чтобы прогулка под луной не закончилась в кутузке.

В опасную экспедицию увязался гостиничный пес неизвестной породы. Он прыгал вместе с нами через заборы и шепотом лаял, предупреждая о приближении федералов.

Индия населена очень вежливыми и воспитанными собаками. Они оставляют ощущение негуманоидной разумной расы. Вроде голованов из повести Стругацких. Индусы говорят, что в прошлой жизни собаки были плохими монахами.

Всего пару недель тому назад в Юксоме, древней столице королевства Сикким, мне довелось остановится в крохотном отеле «Гаруда», при котором служил четвероногий сторож, по виду сущая шавка. Он яростно лаял на всех посторонних псов, однако, пробегая мимо меня, замолкал на пару секунд, чтобы сагиб ни в коем случае не подумал, что тявканье может относиться к его персоне.

Мы гуляли по Бодх-Гае до пяти утра, потому что местные труженики гостиничного бизнеса очень рано ложатся спать, закрывают отели изнутри и не реагируют на стук снаружи от полуночи до рассвета. Хоть стучи, хоть кричи — все равно не откроют.

Ну и ладно! Зато мы провели эту ночь в компании бывшего плохого монаха, который оберегал нас от неприятностей, обретая заслугу для нового рождения в человеческом облике.

Андрей Полонский

РОССИЯ, БЛЯ

Совсем маленький рассказ.

Он ей сказал: Вот, существование…

А она ему: Зачем ты так, правда, давай лучше выпьем.

Выпили. Уже светало. Он вышел на крыльцо. Машину засыпало снегом, почти сугроб. Так просто не выехать. До Устюжны — сорок пять километров, до Бежецка — почти сотня. Как его занесло вчера сюда, одному Богу ведомо. Глупость. Поехал зачем-то в Питер северным путем. Говорили по радио, что на М-10 трубу прорвало. Пробка на десять километров. Ну и рискнул. Она голосовала на окраине Кашина. По этой дороге вообще никто никогда никуда не перемещается. Он сначала подумал, какая-то старуха до ближней деревеньки. В тулупчике, сапоги типа луноходы. Издалека не разберешь. Остановился, как не подвезти, холодно. Оказалось — Оля…

Теперь он знал, что никуда отсюда долго не уедет. Россия, бля…

Сергей Ташевский

ГЛАМУР

1.

— У нас на все четыре часа. Едете в Мир бриллиантов на Тверскую, берете сумку с украшениями. Потом на склад Бобрового мира. Там 20 норковых шуб. И гоните на студию. Сигары подвезут. Куда? Брахман все знает.

Брахман сидел рядом, прямо за тонким как вязальная спица рычагом переключения скоростей «Оки». На пассажирском сидении, на жердочке. Как орел. Нет, правда, что-то орлиное в нем было. В профиле, в длинной анархистской шевелюре, в грязном кожаном плаще до пят. Как он пойдет за бриллиантами? Ведь у охраны случится инфаркт!

— Я не знаю. Они позвонили — говорят, машина у вас есть? — задумчиво рассказывал Брахман, пока я судорожно старался втиснуться в пробку на Тверской. — Мы сказали, что конечно есть. И сами все заберем. Мы не знали, что там 20 шуб. Кажется, сюда. Ты не выключай мотор, я сейчас быстро… За брильянтами схожу.

Мы припарковались. Никого подозрительного. Только пьяные, бандиты, проститутки и какие-то импозантные фрики. Брахман на их фоне почти не выделялся, разве что смотрелся повеселее. Грязь на кожаном плаще — это высший сорт. Естественность стиля, что там ваш гламур…

Гламуррр! Я переставил «Оку» на нейтралку. — Гламур, да. Им мы сейчас и занимались. Устраивали фотосессию для сигарного журнала, в котором подрабатывали той осенью. Как-то я прочел, что в «глянце» работают всюду одна интеллигентская рвань, которая хлещет политуру и ездит на метро, но делает вид, будто разбирается в дорогих коньяках и роллс-ройсах… Ну, не знаю. Попробуйте найти в Брахмане хоть одну черту интеллигента. Я бы не смог. К тому же мы политуру не пили, мы вообще в тот момент не пили ничего, потому что деньги кончились в принципе. Только хороший коньяк на дегустациях. А роллс-ройсы… Ну, водил я «Ghost» по Москве. Удовольствие среднее. На «Оке» веселее.

2.

«Ока», конечно, коробчонка маленькая. И вся в дерьме. Ну так по праву — ведь летом она нас, пятерых, свозила в Париж и обратно. А в сентябре, до дождей — по проселкам в Архангельск. Так что на тонкий слой европыли легла жирная глина каргопольских дорог — и все отлакировано московской солью. В этом году я ее еще не мыл. Но в ржавом багажнике воняет дорогими французскими сырами с плесенью, постукивают пустые бутылки от бургундского и Ломоносовского бальзама, а под стеклом чек за парковку на Елисейских Полях. Так что нормальная машина.

Брахман вышел из ювелирного бутика с объемистой сумкой, держа ее чуть ли не двумя пальцами перед собой. Это значило, что несет он ее с осторожностью.

— Все взял, поехали. Они сказали, что там брюликов на 300 тысяч долларов. А «Ока» сколько стоит?

— Три.

— Значит у нас сто «Ок».

Мы замолчали.

Предстояли еще шубы.

На склад нас сперва не хотели пускать, и пришлось каблуком ботинка сбивать грязь с переднего номера, чтобы убедились, что пропуск именно на «Оку». Во дворе уже стоял управляющий фирмы. Брахман выскочил и стал показывать какие-то бумаги, а я с хрустом сложил заднее сидение и открыл дверь багажника. Уже темнело, грязь и подтеки масла выглядели почти незаметно.

Из склада начали выходить люди. Один за другим. Одинаковые, в строгих черных костюмах, с короткими шеями и бритыми затылками. Каждый на вытянутых руках нес шубу в особом чехле. Первые сгрудились вокруг «Оки». Замешкались.

— Грузите сюда! — указал я на багажник.

— Ну что. Давайте, складывайте туда, — грустно подтвердил управляющий.

С величайшей осторожностью, поправляя складки, шубу за шубой они отправляли в чрево «Оки». Последние, конечно, входили с трудом.

— Ничего, сейчас я немного умну!

Но управляющий чуть не со слезами в голосе остановил меня:

— Ах нет, не беспокойтесь, они сами, сами!

Наконец все шубы вошли. Я с силой захлопнул заднюю дверцу и сел за руль. В шею упиралась мягкая гора меха.

— Но вы же знаете, как с ними обращаться? Будете очень осторожны? — кричал управляющий, прихрамывая за машиной, пока мы разворачивались и выезжали под шлагбаум. — Они стоят по десять тысяч долларов! А некоторые по тридцать!

— Ну конечно! Конечно! Ни о чем не беспокойтесь!

Все сотрудники склада выстроились у входа, и тоскливо смотрели, как набитая шубами «Ока» вперевалочку выезжает со двора.

— То есть у нас теперь с шубами точно пол-миллиона, — сказал я. — А у тебя, Брахман, шенгенская виза еще действует?

— Наверное, да. Но ведь догонят и убьют.

3.

Конец октября в Москве — самое омерзительное время. Дворники с трудом сдвигают грязь со стекла. Шубы лезут в затылок, зеркала в говне. Аварии через каждые сто метров. Поэтому мы ехали осторожно. Осторожно но быстро.

Студия оказалась на Шаболовке, в бывшем общежитии. Протащив охапками шубы через проходную, мы поднялись на пятый этаж, и оказались в просторном помещении, потолки над которым были выломаны на три этажа вверх. Оттуда свешивались самодельные софиты и куски драпировки. В раскаленном лампами воздухе явственно пахло потом и спермой. Внизу на подиуме стояла модель. Боже мой! Я никогда не видел такого — она была накачана силиконом от попы до бровей. Силикон выступал через поры. Фотошопу тут делать нечего — даже кожа казалась абсолютно глянцевой. Но она еще не утратила способности ходить, и вот это казалось противоестественным.

— Модель — бесплатно. От учредителя. — мрачно сказал директор журнала по рекламе, встретивший нас у дверей. — Придется ее и на обложку ставить. Он хочет. Верстальщики удавятся. Я вот сигары привез, будете?

— А на фотосессию останется?

— Не парься.

Мы закурили отличный Партагас.

— Виски?

— Я за рулем.

— Ну давай тогда ты, Брахман.

Брахмана уговаривать долго не пришлось. Его вообще не нужно никогда уговаривать. Тем более виски неплохой.

— Не знаю я фотографа, — продолжал тосковать коммерческий директор. — Он знакомый этой девицы, как ее там… Раньше ее снимал. Для чего-то такого… Ну, понятно, для чего. Но дешевый.

— Ну и отлично.

— Она должна курить в кадре… Эй! Ты сигары курить умеешь?

Модель посмотрела на нас коровьими глазами.

— Так, короче, возьми сигару в рот… Боже мой! Не заглатывай так!

Это действительно выглядело… Сигара в пухлых силиконовых губах. Не то чтобы двусмысленно, как раз нет. Очень недвусмысленно.

— Ладно, пусть они снимают, не могу на это смотреть, пойдем где-нибудь посидим.

Модель ходила по подиуму среди разбросанных там и тут шуб, копаясь в сумке и примиряя бриллиантовые колье. Горящая сигара так и торчала у нее изо рта.

— Она же прожжет шубы! — вдруг с ужасом понял я.

— Не прожжет, не волнуйся. Это Партагас, пепел хорошо держится. Пойдем лучше туда, наверх, я один анекдот расскажу…

Часа два мы сидели на галерке и травили анекдоты, пока внизу происходило какое-то шуршание. Иногда я выглядывал и видел, как модель катается по полу в разных шубах на голое тело, профессионально выставляя из них то попу, то грудь. Время от времени ей раскуривали новую сигару. Фотосессия уже близилась к концу, когда снизу раздался ор, визг, топот, а в воздухе явственно запахло паленой шерстью.

4.

— Ну и что? Думаешь, не заметят?

— Они же там все зачесали. Почти не видно.

Мы уже погрузили шубы обратно в «Оку». Кажется, предельно аккуратно. Даже в чехлах, как было. Ну, у нас теперь был повод стараться. На одной из шуб зияла проплешина с пятикопеечную монету.

— Вот дура! — ругался я, выворачивая из переулка. — Ты там какие-нибудь бумажки подписывал?

— Ладно, ничего страшного, мы тут ни при чем. Бумажки? Да, вот… Расписки.

— О сохранности?

— Ну да. Кажется, о сохранности.

— Блядь. А мы же еще опаздываем, они час как должны закрыться. Может, все ушли, никого нет…

Конечно, никто не ушел, и даже, кажется, не сдвинулся с места. Когда мы въехали на склад Бобрового мира, менеджеры и управляющий стояли у входа под мелким моросящим дождем почти в тех же позах, в каких мы их оставили четыре часа назад. Чем-то они, правда, напоминали тоскующую семейку бобров, у которых разрушили плотину. Увидев «Оку», бобры бросились к ней и начали по одной вытаскивать шубы, расправлять их в чехлах и нежно, прижимая к груди, уносить в недра склада. Это напоминало спасение заложниц из рук террористов. Пересчитав все шубы, управляющий с явным облегчением заулыбался — и торопливо написал на бумажке, что весь товар получен в целости и сохранности. Мы не стали задерживаться ни секунды.

— Да! Главное, быстро. Никто ничего и не заметил. Мы ведь могли чего угодно в чехлы напихать, да? И разбогатеть…

— У нас еще есть бриллианты, — задумчиво сказал Брахман.

— Ну, с бриллиантами такой номер конечно не пройдет. Придется сдавать. Там никто ничего не спер?

— Вроде нет, все на месте.

5.

Мы вывернули на Тверскую. Там висела огромная перетяжка: «ПИТЕР БОЛЕН В КРЕМЛЕ».

— Интересно, что это значит? — задумчиво спросил Брахман. — Почему они там все болеют?

— А, может, это тайный призыв вернуть столицу в Петербург. Или про нового помощника Ельцина — он вроде из Питера…

— Или… О, тормози, тормози, вот же Мир бриллиантов!

Мы остановились у сверкающего бутика. Уже приближалась полночь, но Тверской это не касалось — народу и машин было не меньше чем днем. Брахман бодро схватил сумочку (теперь он обращался с ней куда легкомысленней) и направился к стеклянной двери, а я достал сигарету и закурил.

Все-таки с Брахманом удивительно легко вляпываться в приключения. И так же легко из них выныривать. Он умеет настолько не замечать проблему, что та обижается и исчезает. Иногда его достаточно просто позвать туда, где есть проблема. И все само налаживается. Пока он едет. При нем всегда ломается новая техника, которая должна работать безупречно. Компьютеры, магнитофоны, крутые штучки. И работает то, что по идее должно сгореть и развалиться. Видели бы вы его системный блок с процессором, приделанным на прищепке! Он похож на волшебного эльфа, который может дать орку по морде — и орки сразу становятся его друзьями. У него есть кольчуга, я сам видел, он делал ее из пружинных шайб, но не доделал и до половины. Ему надоело, и он отдал себя под защиту высших сил. На хрена ему кольчуга? Думаю, он — единственный человек в мире, который при желании мог бы даже приручить белого медведя (который, как считается, приручению не поддается). Но и для этого Брахман слишком ленив. Лень — один из секретов его магических способностей. Кстати, что он так долго?..

Наконец Брахман вышел из магазина и легким танцующим шагом направился к «Оке». Но постепенно походка замедлялась. Не дойдя до машины трех метров, он остановился и обернулся на магазин. Почувствовав неладное, я выскочил из машины и подбежал к нему. Брахман смотрел на вывеску и беззвучно шевелил губами.

— Ну что, ты сдал?

— Сдал.

— Ну так что же?…

— Кажется, сдал не туда.

И точно. Тот «Мир брильянтов» был в середине Тверской, а этот же — в самом начале! Как мы не заметили? Хотя вывеска, конечно, один в один. Но ведь каждый второй ювелирный магазин в Москве назывался тогда именно так!

— Как же у тебя приняли?..

— Не знаю. Я пошел на второй этаж, там какая-то девушка сидела в дирекции. Я спросил: «Вы бриллианты примете?», а она, кажется, удивилась, но ответила: «Да, конечно». И приняла.

Я судорожно закурил вторую сигарету.

— Я сейчас пойду туда. И попробую все забрать обратно, — решительно повернулся к магазину Брахман.

— Может, пойдем вместе?

— Нет. Наверное не стоит. Охрану могут вызвать.

Он снова скрылся за дверью, а я ходил вокруг «Оки», курил и молился. К счастью, молиться пришлось не долго. Спустя 30 секунд Брахман с сумочкой нарисовался на Тверской.

— И как это у тебя получилось?

— Не знаю. Я просто снова пришел и сказал: «Я заберу бриллианты?»…

— И что?

— Она опять ответила: «Да, конечно».

6.

В абсолютно эйфорическом состоянии мы развернулись на Пушкинской и лихо подъехали к нужному ювелирному бутику за три минуты до полуночи. Там тоже нас поджидали у дверей, так что сумочка стремительно исчезла вместе с Брахманом под неоновой вывеской «Мир Бриллиантов». Через две минуты Брахман вернулся, удовлетворенно помахивая распиской, и весело плюхнулся на сидение «Оки». Запустил руку в карман плаща и вытащил две мятые 50-долларовые купюры.

— Вот, еще директор нам дал аванс.

— О! Так что же ты сразу не сказал? Теперь можно шиковать неделю!

— Отвезешь меня домой?

— Само собой!

Я засунул купюру в задний карман джинсов и нажал на газ. Грязная и праздничная ночная Москва ложилась под колеса «Оки», как кадры сказочного фильма. Сверкающие витрины и затянутые сеткой развалины, милицейские мигалки, «БМВ» и «Мерседесы», проступающая сквозь пелену дождя реклама девушки с огромным бюстом, посасывающей кока-колу, и весь в подъемных кранах с какими-то турецкими надписями будущий храм Христа-Спасителя без купола, тенью за кремлевскими башнями… Прикольный город, что ни говори.

В первом часу ночи я добрался до дома и припарковал «Окушку» возле подъезда. Сигареты кончились. Почти машинально ноги понесли меня к переходу на «Пушкинской», где ночью торговали табачкой. Деньги на сигареты еще были, в кармане рубашки, рублей 200, плюс в джинсах осталась какая-то мелочь.

У входа в метро, как обычно, сидели нищие. «Сегодня надо подать, и правда ведь Бог хранил», — подумалось мне, и автоматически я бросил в потертую шляпу все, что зачерпнул в заднем кармане. Купил пачку «Бонда» и через пять минут уже щелкал выключателем, готовый упасть на диван от усталости. Но в этот момент зазвонил телефон.

— Ну как ты, добрался? — спросил в трубке Брахман.

«50 долларов!» — сконвертировался его голос у меня в голове. Я сунул руку в карман. Ну да, конечно.

— Блядь! Брахман! Я кажется только что подал нищему в переходе пол-сотни баксов!

— Ты спасешься! — уверенно возвестила трубка.

— Машинально. Это не считается.

— Считается-считается, — сказал Брахман.

Анастасия Харламова

РЕКИ

Надо бежать… сваливать, пока тебя не поняли, не догадались, кто ты такая. в нос ударил запах приближающийся родни. праздник намечался бурный, перемалывание костей, тосты из крови, медом и сливками зальют фарш. а на десерт — голова с понтом в сахаре. я схватила ружье и седло, и отправилась на конюшню, к Тучке. Нос защекотал жизнеутверждающий запах кумысного сена, опилок и навоза. По скрипу то ли сапог, то ли ворот Кобыла могла определить будущее и уже всё знала, она вдохнула, гигантский глоток, наполнила бока, задержала, и из топки вырвалось гулкое ворчание с паром. Тучка переступила с ноги на ногу, взгляд уперся мне в солнечное сплетение, там зиял подбитый пятый глаз. сегодня будет жаркий день. они опять что-то хотят. несколькими легкими движениями я убрала опилки и траву со спины, закинула сплющенную попону, одела седло, затянула подпругу. В шляпе подруга выглядела отлично, потертость седла подчеркивала яблочные пятна на крупе, взъерошенность гривы и густого хвоста придавала убийственный шарм. Деревенская рабочая, в ее необъятной стати прослеживался залетный арапчонок, древняя зебра и элегантная жирафа. Ладонью я осторожно прикоснулась к бархату рту, нежному и теплому, она поддержала. повод, неуместное изобретение, на седло приладила бурдюк с водой. «Пошли!» она знала куда, и прошелестела губами что-то знакомое, но трудно повторимое. небо только тронул рассвет, туман нехотя просыпался и тяжело поднимался с земли густыми хлопьями. Мы потянули носом облако, справа был рассвет, прямо — лес, привкус древесно-грибного тела ощущался на расстоянии тридцати корпусов. он медленно копошился под одеялом и спросони влажно пошмыгивал. птицы уже причесали свои перья и чистили глотки, Яроило был на подходе. Я села верхом, Туча сделала шаг, и из земли выскочил первый луч, прорезая влажный пух. План был идеальный — обойти округу, заехать в малинник и проверить стада, добить подранков и искупаться. в округе завелся лев, притом довольно своенравный, он охотился днем, в самую жару, но не убивал, а просто отрывал жертвам голову. Может это и есть чертов дарвинский отбор? — подумала я. В любом случае найти подранков было несложно. Они тупо слонялись, ежеминутно спотыкались, ломали сучья и дробили камни. Мы вошли в лес, поначалу он съёжился и затих, но вскоре привык, начал елозить. Туча шла прямо, широкими копытами, придавливая сухую листву в мох, по еле различимой нити лесной тропы.

На встречу вылетел орел, крикнул нам приветствие, разогнал последний туман мягкими крыльями, и медленно полетел над нами. Тучка тоже повеселела и прибавила. Птичьи трели, копошение и причудливые звуки растущих деревьев обрамляли упоительный воздух. Через пару часов мы прошли лес и тормознули на опушке, чтоб глазами почтить заброшенную пустыню совхоза, в свое время здесь хозяйничал народ, но разорился и администрация пригласила китайцев для обмена опытом, китайцы приехали, провели испытание новых удобрений, и уехали, а земля не родит после этого, лет пятнадцать будет стоять голая и тоскливая, её чем-то обожгли.

— Ладно, заживет… и китайцев больше не пустим.

С каждым шагом под копытами раздавали жуткий скрипящий хруст пересохшей, превратившейся в стекло земли. «С китайской поры прошло уже лет семь, и из стекла иногда выныривал какой-то сорняк, и лес пошел на поле», — успокаивала я себя, и песней проливала водой из бурдюка край пустыни. Посреди голого пупа, встретился человек забредший верхом на Пуле, как выяснилось, он окормлял это поле. Высоченный, загорелое волевое лицо несло отпечаток дольних лесовальных мест, там застыли нерв и печаль, а густые усы торчали над необычайно длинным ртом. Такие же конечности обнимали коня почти до земли. С правого плеча у него бил источник, а у левого была огненная вода. Он поздоровался по-лошадиному, кивком, мы с Тучей тоже кивнули.

— Куда ты, прелесть, — спросил он. и пошел со мной.

— Знаешь малинник, — спросил Толян, я кивнула.

— Заедем, но сначала поймаем льва, пусть расскажет, почему на дневной охоте не убивает, нехорошо как-то…

Мы пересекли ручей, что струясь по извилистому каменному руслу, щебетал свою песню. Я набрала его мелодии в пустой бурдюк и он заиграл попутную ветру. К ручью прилегло размашистое дородное поле. Вьюнки заманивали нас подальше от своих гнезд. Страусы рассыпались в пустой истерике прочь. А полозы прогревались на солнце, орел добыл одного и радостно полетел его делить со своими. Трясогузки и перепела носились за мошками и травкой. Антилопы паслись мерно запуская в круг траву и орошали добром поле. Кони спокойно плыли в щекот-траве, а ручей шел рядом. Обрывочный диалог совсем не обременял. мы плели историю легко под смех и музыку. Мысли плавно подпрыгивали из его головы в мою, и наполненные возвращались вкусом. Солнце прикатило в зенит. Стада антилоп замерли. Жару надо переждать. Привал. Толян достал из сумы снедь — хлеб с помидорами и домашним сыром, откупорил флягу. Перекусили, отдохнули. снилась вода пребывавшая, я стала рыбой, плавала и видела подводные города, населенные напуганными страусами, а Толян стал водным кентавром и мочил из лука жутких чудищ, пока я заряжала стрелы морскими ежами. проснулись скоро от ветра, он изменился, и принес странный горький запах. кони недовольно заходили. Отправились по ветру. Он дул с гор, что были за тонкой полоской горизонта. Горы были старые, лысые из единого темного древнего камня, люди говорили, что он двигается, под тяжестью земных грехов, уходит в землю, а раз в тысячу лет скидывает грехи в ад и всплывает, встаёт на дыбы и его ласкает ветер. Горы мы обошли, за ними всплыл овраг с пещерой, где и засел лев. он знал о нашем приближении и издал сотрясающий рык. Толян левой поймал этот рык и мы заржали. лев вышел и стал напротив ночи, его осветила лишь полярная звезда, луна стеснялась. он взъерошил гриву и рыгнул. На этот раз из пасти вывалилась голова, немного обглоданная, но вполне живая. она пролепетала что-то вроде объяснения как и почему оказалась не в том месте, да не в то время и полетела домой. Со львом диалог не клеился. Скверный характер был обусловлен неправильной диетой и отложением солей. Я вскинула ружье и выстрелила в воздух. Лев вздрогнул и бежал, унося с собой весь смрад.

Мы же с Толяном отправились на реку, построили огромный плот из толстых бревен, сделали навес, запарковали лошадей и отправились вниз по течению. Мы знали, что реки впадают в океан.

Андрей Филимонов

SUNRISE УМА

(рассказ из девяностых годов)

И почему он назвал нас «интеллектуалами», этот пожилой казак, охраняющий женское общежитие n…? Мы ничего умного не сделали, только залезли по водосточной трубе на второй этаж, расколупали форточку в подсобке с кучей матрасов и одеял на полу. Оттуда проникли в коридор, где стучались во все подряд двери, ожидая, что сладкоголосые сирены выйдут к нам, раскрыв объятья.

Но сирены подняли вой, явился одышливый казак, рассвирепел оттого, что пришлось ему топать вверх по лестнице, и, вышвыривая нас, не заметил, как Игорь, в порядке компенсации за фрустрацию, упер со стены пластмассовую традесканцию (а может, бегонию) вместе с горшком. На память о ледовом походе.

— Интеллектуалы ебаные! — пыхтел казак, выталкивая за дверь наши беззащитные тела.

Он думал, что оскорбляет нас. О, наивный алкоголик в синих штанах с красными лампасами!

Вокруг была ночь, чреватая депрессией для тех, кто не имеет куража и тупо ожидает милостей от природы. Поэтому я сразу предложил идти вперед, и пошел вперед, личным примером демонстрируя, как это делается, а Игорь, не такой прыткий, немного отстал. Со своим дурацким цветком на плече он выглядел как древнегреческий полубог после оргии. Смех, однако, был в том, что никакой оргии еще не произошло, а нам как раз смутно хотелось чего-то безнравственного и разнузданного. На всякий случай мы останавливались у круглосуточных ларьков, предлагая цветок сидевшим внутри людям, которые уже все были пьяны, кроме одной пожилой женщины, но и та нашим предложением не пленилась, а когда я поклянчил у нее пива Христа ради, дала бутылку «просроченного» «жигулевского». Мы его попробовали и вылили. Но женщине все равно были признательны за ее доброту.

По дороге я пытался сочинять венок сонетов, только Игорь меня каждую минуту отвлекал сообщениями о своем плохом самочувствии и рассказом про то, как не сумел получить сатисфакции с девицей по вызову.

— А она? — спросил я.

— Она-то тут при чем? — возмутился Игорь. — Все портили эти ее сутенеры, которые долбились в дверь. А я никак не мог сосредоточиться на чем-нибудь эротическом.

— И это продолжалось час?

— Ровно.

— Значит деньги она отработала 100 %. Не расстраивайся.

— При чем тут деньги! Деньги платил Мертвенин. Но он сам-то, как кролик, раз-два и всё, а я…

Мы стали думать, что лучше: уплатить за час и кончить за минуту или использовать свое время целиком и не кончить совсем. К тому моменту, как мы добрались до кафе «Фокус-покус», было решено, что долбись она Буридановым ослом эта дилемма.

Из кафе пришлось сматываться, потому что там допивала компания зомби в «адидасах», которые при виде цветка нехорошо возбудились. Я знаю, как действует на эту публику все сказочное и необычное. У меня есть опыт. Меня в новокузнецком пивбаре «Улыбка» били только за то, что я явился туда, одетый как денди, во фрак и цилиндр.

Около входа в кафе (который для нас был выходом из стремной ситуации), на бордюре мы обнаружили два пустых стакана и взяли их с собой, решив, что так будет правильно.

— Видал, какая у нас прибыль. — сказал я. — Денег не потратили ни копейки, а нажили растение и посуду.

— Только курева нет. — ответил Игорь.

— Зато жизнь красивая.

Как ни странно, на цветок все-таки клюнули. Им заинтересовался молодой таксист, который возвращался на базу порожняком, и подобрал нас для смеха. Но, увы, смеяться ему не пришлось, потому что у самого Каштака он своей тачкой «поцеловал» черное «БМВ» с мрачными пассажирами, которые, выключив бортовые огни, сосали косяк и в гробу всех видали. А тут им вдруг пришлось прерваться. Они помрачнели максимально и вышли в открытый космос. Мы с Игорем тоже вышли и вежливо удалились, возложив цветок на капот автомобиля. Через несколько минут, когда стало ничего не слышно, Игорь предположил, что бедолага-водитель заработал свой венок еще при жизни.

— Что ж, — сказал я. — Хороший человек, он умеет себя поставить на твердую ногу. И обо всем позаботится заранее.

Каштак, если вы не знаете, это жуткое место. Когда-то он назывался Шведская гора, по причине одноименных шведов, сосланных сюда при Петре Великом, после того как русский характер восторжествовал над балтийским темпераментом. При советской власти здесь расстреливали кулаков и интеллигентов (то есть, богатых и умных), а потом, на их костях, понастроили девятиэтажек 75-й серии. В одной из них Игорь владел кусочком жилплощади, но мы, разумеется, шли не к нему, потому что какой дурак будет развлекаться ночью у себя дома?

Нелегкое это занятие постоянно двигаться в неизвестном направлении. Но что прикажете делать, если отсутствуют ПМЖ и смысл жизни? В Отечестве и за его пределами. А жен своих вы (точнее, мы) утратили по легкомыслию. А на работу вас (нас) не берут с формулировкой «плохие роботы».

Уже за полночь прибыли мы к нашему старинному товарищу, кинорежиссеру-подпольщику. Или параллельщику, я точно не помню. В общем, он у себя там, в другой реальности, снимает фильмы. Но, поскольку в другом измерении иные законы физики, его кинопродукция в наш мир попасть никак не может, что-то с ней случается по дороге. Некоторые даже не верят, что наш друг вообще снимает в натуре кино, и называют его за глаза «пиздоболом». Но это просто люди такие — без фантазии.

Как только мы ввалились к Анатолию, горячим шепотом поздравляя его с давно прошедшим днем рождения, он принялся нам рассказывать, будто бы Вернер Херцог недавно зазвал его приехать в Вену, потому, дескать, что только в этом городе можно гулять и беседовать, а Клаус Кински очень ревновал и пытался затеять драку прямо на Шведен-плац.

Люблю такие истории. Они освежают, особенно по ночам, когда со всех сторон Каштак, а в качестве альтернативы — водка Black Death с приветливым черепом на этикетке. Хотя в тот вечер, под рассказ о дружбе с великими, нам было подано кое-что получше — молдавский коньяк, который, по словам хозяина, забыли в холодильнике маляры. Угощаясь «белым аистом», Игорь критиковал качество ремонта:

— Ну кто так белит? Говно, а не побелка!

Мы прикончили напиток и стали абсолютно счастливые, и ушли, не дослушав венскую оперу до конца, пожелав Анатолию дальнейших успехов на ниве кинематографии.

— Ты заметил, что сегодня нам как будто никто не рад? — спросил я Игоря, когда мы распивали в подъезде четвертинку водки. Везли ее как бы в подарок, но, будучи хитрожопы, с товарищем не поделились, а еще и луковицу у него выклянчили.

— Заметил, — сказал Игорь, занюхал луком и добавил. — По-моему, они вообще жизни не рады.

Он умеет найти для близкого человека теплое слово. Но довольно часто бывает прав. Однажды он заявил, что у меня вкус дурной. Это справедливо. Когда я пью с людьми утонченными, то могу колебаться в выборе между Каберне-Совиньон и просто Каберне. А потом приходят люди земли и мы бухаем такое, от которого потом испуг, черти и хождение по мукам. С другой стороны — пусть скажет спасибо, что у меня дурной вкус — выбрал бы я иначе Игоря главным героем! Он бы у меня даже близко кастинг не прошел в моей песне, будь я изысканный, как птица Сиринъ.

Мы куда-то шли. Контуры домов весело расплывались. Ноги весело скользили по поверхности земли, руки опирались о плечи товарища, рты хохотали и матерились, мозги возбужденно прикидывали: где бы еще найти тормозной жидкости?

Буквально неподалеку жил Рыжий, молодой талантливый гастроэнтеролог — друг желудка, как мы его называем. Мы чуть было не вломились к нему без приглашения, зная, что Рыжий, на вид человек застенчивый, жену свою, поэтессу, держит в страхе, поэтому можно не опасаться семейных сцен, отравляющих радость потери сознания за чужой счет.

Мы были уже возле самого подъезда, как вдруг наступил перевод часов на зимнее время, и мы передумали. Развернулись у самой двери и пошли в даль темную, беседуя о разном.

— Женщины, — рассуждал Игорь. — Различаются умением готовить. А в остальном, тут мне гинекологи не дадут соврать, они одинаковы.

— Ученые, — отвечал я. — Ломают голову над загадкой наскальных рисунков. Зачем их сделали? Жизнь первобытного человека была борьбой за существование, за огонь, например. Не было у человека досуга рисовать. Значит, говорят ученые, эти рисунки были магическими, помогали в охоте и прочем собирательстве. Но я полагаю, что уже тогда существовала богема, которой было наплевать на экономические условия…

— Богема? — перебил меня мой спутник. — Не думаю. Ее бы съели.

Этой ночью он выдавал шедевры мысли один за другим. Я готов был уже рыдать от счастья, что живу не в каменном веке и меня не съедят милиционеры, хулиганы и родственники.

Налетел ветер. Принес озноб, запах резиновой обуви, валерьянки, дрожжей и карамели. Он дул со всех четырех заводов, расположенных близ страшной горы Каштак. Куда же нам теперь? Мы похожи на дезертиров. В этих домах 75-й серии, в этом бесконечном сериале социалистического домостроения, люди занимаются делом или вкушают сон праведников, или совмещают, на худой конец, гений и злодейство, а некоторые даже к чему-то стремятся, возможно, что и к прекрасному. И только мы, как заведенные, бредем через бескрайний пустырь, строя сомнительные догадки о жизни древних греков.

Нет, так продолжаться не должно! Нам жизненно необходимо попасть к девушкам. Вот, например, Даша, вон там, на восьмом этаже, светится ее окно. Она, правда, готовить не умеет, потому что молодая еще, и умная — два языка знает, но, черт подери, гинекологи не дадут соврать, не святым ведь духом она питается. Тем более, что мы, когда пьяны и голодны, можем есть любую дрянь, вроде вчерашней лапши, разогретой на сковороде с остатками позавчерашнего омлета…

* * *

Девушка нас впустила и, кажется, даже обрадовалась, но, увы, ее холодильник был пуст, как душа современника.

— Ну разве так можно, Даша?! — возмутился Игорь. — Два благородных дона в ночи… А ты? А что у тебя…?

Он потерял мысль и замолчал. Я тем временем, наводил шорох в винилохранилище. Откопал фирменный двойник «Порги & Бесс», включил граммофон и закружил девушку в танце. Я бы ни за что не уронил ее с грохотом на паркет, если бы мои подлые ноги не заплелись, наподобие спирали ДНК.

Игорь, узник совести и невольник чести в одном флаконе, вызвал меня за такое поведение на кулачный бой. Чтобы все было по-настоящему, как у Пушкина с Дантесом, мы подбрасывали в воздух чайную ложку. Если она падала вверх горбом — первым бил я, если ямочкой — тогда он. Наверное, мы очень шумели. Верхние и нижние соседи, как дятлы, стучали в пол и в потолок, а Даша, пытавшаяся забыться в родительской спальне, вбегала в комнату и советовала нам уснуть.

Но мы не могли уснуть, потому что обнаружили на кухне бутыль импортную с очень длинным горлышком, запечатанную. Чтобы такую бутылку открыть без штопора требовался палец раза в три длиннее моего — как у пианиста. А мы были только скромными меломанами, поэтому отрубили топориком для мяса это длинное горлышко вместе с куском моего пальца. К счастью, кроме Даши в родительской спальне отдыхал какой-то юноша, который знал, где лежит йод и бинты. Мне была оказана первая помощь, после чего мы постановили, что вечер удался.

* * *

Должен предупредить: с этого места впадаем в безумие. Если во всем вышепробормотанном было много правды, но, за вычетом некоторых мерзких подробностей, почти никакой поэзии, то теперь наступило ее время.

Вовсе не претендую на то, чтобы сравняться с такими поэтами, как Алла Пугачева, Юрий Андропов или Омар Хайям. Но и у меня по утрам бывает такое душераздирающее вдохновение, что я бегу на улицу, как завещал Маяковский:

На улицы, футуристы,

барабанщики и поэты!

Бегу, и рок-н-ролл в груди, бегу, и фламенко во рту — кастаньеты челюстей тревожно стучат, а все тело, распадаясь, воет, как лебедь.

Но только не в то утро! Только не бежать! Кажется, ночью мне отрубили голову, и донести ее хотя бы до почтовых ящиков, не говоря уже о пивном ларьке будет ох как не просто. Я воспользовался лифтом. И застрял в нем, словно удавленник, подвешенный где-то между пятым и шестым. Я ударил по клавишам лифта, как пианист. Ни звука в ответ. Слышу только, что сердце тихо уходит в пятки. Я в ужасе, а вокруг тишина одиночной камеры. А на улице — люди и пиво. А у меня только деньги, и я смотрю на них, словно Робинзон Крузо. Зачем они мне? Презренная бумага, которая даже не пахнет. В ярости впиваюсь зубами в купюру, кажется, пятитысячную… И происходит чудо. Душа перестает гореть, словно плеснули на нее бутылку свежайшего «жигулевского» за четыре пятьсот. Делается покойно и мирно, я опускаюсь на корточки, немного удивленный, озадаченный вопросом — откуда у меня деньги? Те, что я только что съел. Их не было вчера, когда я засыпал, следовательно, проснувшийся сегодня с деньгами в кармане — не я:

С деньгами в кармане — не я.

Я бездельник без денег.

А тут еще одно чудо или слуховая галлюцинация — поди разберись, но из специальной дырки в стене раздается знакомый голос, говорящий:

— Здорово, Андрюха.

— Валентин, — говорю я. — Как ты меня нашел?

— То есть как? Я тебе домой звоню. Ты что, не дома?

— Нет, — отвечаю. — Я в лифте. А ты где?

— Нигде. Меня больше нет. Но у меня к тебе есть одна просьба…

Я слышу, что он как будто скрежещет зубами, удерживая слезы.

— Постой, — говорю. — Успокойся. Скажи, где ты.

— Просьба. — повторяет он. — Я книгу написал. Издай ее. Рукопись в моем столе, в правом ящике.

— Где ты, Валентин? — кричу я. — Что ты наделал?

— Я только что убил Ольгу. — говорит Валентин. — У меня руки по локоть в крови. Меня больше нет.

— Скажи мне, где тебя нет. Я приеду. Я что-нибудь придумаю.

Мне страшно интересно, я никогда еще не разговаривал с живым убийцей. Не в силах больше контролировать себя, Валентин разражается рыданиями и называет адрес. В этот момент нашу беседу прерывает голос лифтера:

— Сейчас поедем!

— Поехали! — откликаюсь я весело и задорно, как капитан Гагарин, а сам думаю о насилии. До чего оно соблазнительно для сильных натур. Вроде Валентина. Всегда перед выбором: другого или себя?

Начал он с себя и многое перепробовал. Таблетки, бритвы, табуретки, скользящие петли, с дикими зверями клетки. Иногда мне казалось, что он высмеивает смерть. Или использует ее как наркотик. Стоит хотя бы раз отключить инстинкт самосохранения, и ты уже за чертой. Валентин виртуозно балансировал на этой грани. В очередной раз вернувшись домой из реанимации, он рассказывал, как интересно умирать.

Обдумывание смерти бесполезно, говорил он, пока ты не ступишь на ее территорию. Пока не освободишься от смысла, истины, дружбы с Платоном и аристотелева дерьма. В топку древних греков! Туда же осознанную необходимость. Просто делай, что хочешь, и откроются двери возможного и невозможного. Пройдя через сотню миров, понимаешь, что Данте был крут, и Сведенборг был крут, а ты круче их всех.

Валентин, правда, усложнял себе жизнь писанием книг, точнее, стихов. Но больше так, для усиления образа инфант террибля. Его поэзы были о любви к девушкам, которых он замордовал и бросил, или же они над ним поиздевались и ушли. Однако, какой странный адрес он мне сообщил. Он там не живет, это точно, скорее всего, он скрывается. А раз так, получается, что какую-то подлянку ближнему своему он все-таки сделал.

Тут я начал слегка попугиваться при мысли, что его убежище может оказаться ловушкой. Целых полгода Валентин не звонил, при встречах на улице вел себя странно (измерял пальцами расстояние между пуговицами у меня на рубашке), а теперь я ему сразу поверил. И куда, собственно, так спешить? Помочь смыть кровь, замести следы, вынести мусорное ведро? Нужное подчеркнуть.

Нет, я не смогу ничего придумать, пока не посмотрю ему в глаза. Если он убил, глаза у него будут другие. Я пойму.

****

Дверь открыла сумасшедшая Лилия. Меня к ней однажды прижало в общественном транспорте. Женщина тогда воспользовалась моментом и по-быстрому выдала мне свою страшную тайну. Оказывается, при мысли о неизбежности смерти она сразу теряет сознание. Это откровение приходит к ней каждый день, поэтому шансов на личную жизнь нет.

— Все так интересно. — сказала Лилия. — Я раньше никогда не проводила с мужчиной наедине столько времени.

Мы прошли в комнату. С дивана поднялся Валентин, в руке он сжимал бутылку пива.

— Андрюха, — сказал он. — Старик, я так рад, что ты приехал. Давай чего-нибудь возьмем и посидим.

— Ты мне сначала расскажи, что с Ольгой.

— А что с ней?

— Ты, козел, мне позвонил и сказал, что у тебя руки по локоть в крови.

Валентин отхлебнул пива.

— Это все амитриптилин. — сказал он. — От него памяти никакой. Я начал принимать ноотропил, чтобы улучшить мозговое кровообращение. Неделю назад. А что было потом? — он поморщился. — Был день рождение кента, с которым я познакомился в реанимации… Блин! Да ведь я пошел к Ольге. Я ведь ее убил! Андрюха, вот тебе деньги, сходи возьми чего-нибудь, лучше «Каберне». Посидим. Потом на вокзал. Уедем в Иркутск. В Иркутске мне обещали букеровскую премию. Факинг шит, я же обменялся с Ольгой паспортами, все пропало. Поедем на электричках. Иначе — милиция, следствие, тюрьма, подписка о невыезде.

— Хорошо, хорошо, — успокоил я. — Сейчас все возьмем: и билеты, и «Каберне», и подписку…

— У вас такие милые глупые лица. — сказала женщина. — Хотите я вас нарисую? А хотите я за вином схожу, за шампанским? У Валентина есть деньги.

— С ума сойти. — вздохнул Валентин. — Я убил Ольгу. Палкой.

— Это неправда. — возразила Лиля. — Ты руки мыл перед тем как прийти ко мне?

— Нет.

— Вот видишь. Руки у тебя чистые. Значит все в порядке. Но пусть Андрей все равно туда сходит. А потом мы отметим Великий пост. Мне сказали, что в русской церкви все понарошку, и у монахов жены есть.

— И не только в русской. — откликнулся я. — В штате Юта, где живут мормоны, у всех американцев по две жены, а у мормонов одна. Только я не пойду к Ольге домой. Если там милиция, они могут подумать, что это я убил, а у меня нет алиби. Нас и так люди путают с Валентином.

— Ты лучше сходи. — попросил Валентин. — Выпей пива и сходи. Надо узнать, что я сделал. Может быть, мне померещилось, тогда и в Иркутск не поедем.

— Мы, лучше поедем на Кавказ, потому что всякий русский поэт должен побывать на Кавказе. Мне это сказал один нефтяник с Крайнего севера…

— Ой, что я придумала! — взвизгнула Лилия. — Подождите.

Она куда-то метнулась и прибежала с карандашным портретом усатого мужчины в костюме, подписанного большими буквами ТОВАРИЩ СЛЕДОВАТЕЛЬ. В центре комнаты стоял круглый стол. Над ним лампочка голая на шнуре черном. На столе сумка хозяйственная, тоже черная. Лилия села за стол, держа портрет на вытянутых руках справа от себя.

— Как будто я Ольга. — сказала Лилия. — А в сумке магнитофон, и они все слышат, о чем мы говорим…

* * *

Голоса доносились из черной хозяйственной сумки.

Высокий мужчина с черными усами засунул в нее руку, раздался щелчок, голоса смолкли.

— Подождите, — запротестовала женщина, сидевшая рядом с ним у стола. — Это еще не все. Там дальше есть слова, свидетельствующие о том, что виноваты оба. Они препираются, как сообщники, которых на месте преступления накрыла тень правосудия.

— Я понимаю вашу реакцию, Ольга Олеговна. — устало сказал усатый мужчина. У вас на голове шишка. Все-таки он попытался. — Мужчина кивнул в сторону сумки. — Но у вас слишком хорошая реакция, опять же мои уроки греко-римской борьбы не прошли даром. Но в этом нет криминала, увы, каждый взрослый мужчина — параноик, и хочет убить свою любовницу. Почитайте Кодекс.

— Я его знаю не хуже вас. — возмутилась женщина. — А Иркутск? Да одного Иркутска достаточно…

— А таинство исповеди? — мгновенно отреагировал ее собеседник. — Оно священно Ольга Олеговна, священно. — Женщина побледнела. — И мы никому не позволим забыть об этом.

Ольга, высокая, даже сидя на стуле, ссутулилась и подтянула колени к подбородку.

— Как же я, дура, не догадалась. — прошептала она. — Вы православный.

— Разумеется, — улыбнулся мужчина. — Я ведь полковник.

И он снова запустил руку в черную сумку.

* * *

— Каждый русский поэт должен побывать в Русской православной церкви. — произнес Валентин. После короткого периода эйфории, вызванного коктейлем из «Каберне-Совиньон», пива и реланиума, им снова овладело смятение. Мне было хорошо, я только отметил, что хозяйка квартиры куда-то подевалась. Но Валентин сказал, что это даже к лучшему, и что Лилия сразу показалась ему подозрительной: подошла на улице, спросила «вы тот самый Валентин?», привела сюда.

— Концы с концами не сходятся. — у меня в желудке захлопало крылышками нехорошее предчувствие. — По ее словам, это ты к ней пришел. Ты ведь любишь тетенек без башни, я знаю.

Валентин вскочил на ноги, опрокинул пустые бутылки и бросился к вешалке. Потом вернулся в комнату, чтобы поторопить меня к бегству:

— Это засада, Андрюха, она колдунья. — кричал он, дергая меня за руку, потому что тело мое странно обмякло. — Ты ведь тоже повел себя так, будто знакомы.

Я был не в силах ответить, но смутно вспоминал, что он прав.

— Берем такси, едем в церковь. Там нас поймут. — продолжал шуметь Валентин, подталкивая меня к двери. — У меня все еще есть деньги!

За рулем таксомотора сидел угрюмый водитель в черной кожаной куртке со множеством блестящих металлических нашлепок. На голове у него был платок, повязанный a la пират. Черные очки завершали облик крутого перца. Когда мы уселись в авто, он до предела выкрутил магнитофонный регулятор громкости. Ехали молча, размазанные рок-н-роллом по заднему сидению. Я раньше думал, что все таксисты слушают песню про поручика Голицына, и поделился этой мыслью с Валентином.

— А я рокабильщик, из группы «Блуждающие чакры». - сказал водитель. — Знаете?

— Нет. — ответили мы хором.

— Хо! Наша банда даже в Питере выступала, в приходе Элвиса Пресли. Там получили инструкции: больше самоиронии, парни. А нам по хрену, мы крутые. — он говорил сквозь зубы. — Сегодня играем в «Вавилоне». Приходите с гирлами.

— Не, мы в церковь..

— Да понял уже. Хо!

Расплатились, вышли. Неоновая вывеска церкви была совсем рядом. У входа хохотали юродивые. Мы показали им шиш и прошли внутрь. Посреди зала стоял, облокотившись на алтарь, молодой плечистый поп.

— Can I help you? — обратился он к нам с явной издевкой в голосе. — Желаете собороваться? а может, рукоположить вас?

— Я в армрестлинге не силен. — робко ответил я.

— Ну так и проваливайте, — усмехнулся поп. — Грядет Зверь, и нам тут слабаки не нужны.

Валентин встрял в нашу мирную беседу и спросил у батюшки, как, по его мнению, звучит хлопок одной ладонью по морде. Батюшка с готовностью засучил рукава, а затем свистнул двумя пальцами.

— Вам, ребята, надо было к католикам пойти. — сказал он, а затем провел мощный директ в середину моей грудной клетки. Трубы последних времен зазвучали у меня в голове. Как бы сквозь мутное стекло видел я Валентина, бодающего батюшку в живот, но, поскольку сзади его щекотали юродивые, он вскоре обессилел от смеха и упал на пол, где через батюшкины сапоги и умылся кровавыми слезами.

Мы вышли из церкви умытые, перевязанные, чинно осенили себя крестным знамением и направились в сторону костела.

Там отпевали усопшего, хорошо нам знакомого молодого паписта из местных татар. Покойный лежал в красивом гробу, хитро постреливая глазками. Католический фазер, напротив, выглядел несчастным и фрустрированным от того, что его прихожане тусуются вокруг гроба, чем-то обмениваясь. Мы совершенно потерялись в этой суете, но, к счастью, заметили Анатолия, который нам объяснил, что на похоронах выгоднее всего можно обменять доллары. Попросил не отрывать его от дел, так как именно сейчас котировки необычайно высоки. Но мы пали ему в ноги, требуя исповеди. Он колебался. В конце концов иудео-христианское в нем одержало победу над жидо-масонским, и он сделал знак следовать за ним. Втроем, крадучись, мы вышли из храма. На улице, за углом, в полной темноте мы признались в убийстве своих жен и последующей изнурительной для мозга мастурбации. Он, добрый человек, отпустил нам грехи, мы по очереди приложились к горлышку последней бутылки «Каберне», и Анатолий заспешил обратно в церковь досматривать свой сон.

— Ну вот, — сказал Валентин, когда мы спустились с горы на площадь Ленина и разбили пустую бутылку о гранитный ботинок Ильича. — Совесть чиста. На душе легко. С рук сошло. Я снова чувствую стремление к полу прекрасному. Тут неподалеку есть одно местечко…

— Ты имеешь в виду женское общежитие n…? — поинтересовался я.

— Конечно, — ответил мой товарищ и спутник. — Только ты стал прозаичен чрезмерно. Это не общежитие, а остров сладкогласых сирен. И я не понимаю, почему бы двум древним грекам не высадиться на этот остров?

Андрей Филимонов

ГМ

(рассказ из 80-х годов)

1.

Писатели злой народ. Это широко известно. Пишут о том, чего сами терпеть не могут. Хармс — о детях, Чехов — о провинции, Полевой — о настоящем человеке.

Больше всего писатели не любят себе подобных, тех, которые тоже выпускают книги и раздают автографы на презентации. Всякий писатель горит внутри ревностью Иеговы, вот только не может извергнуть на головы читателей, изменяющих ему с другими авторами, серный огонь или устроить потоп. И слава богу! А то бы ни одного читателя не осталось.

Писатели бывают молодые, состоявшиеся и хорошие. О последних умолчим, дело темное, лишний раз доказывающее иллюзорную природу мира. Если писателя не печатают, то он всю жизнь остается молодым, правда иногда, после смерти, открывается, что он хороший. Тяжелее всего состоявшимся, которые точно знают, чего стоят, и ясно понимают, что выше головы не прыгнуть.

Писатель, о котором пойдет речь, был как раз-таки из состоявшихся. Жил в Новосибирске и назывался Гм Попов. Он начинал печататься в те далекие времена, когда на обложках книг вместо полного имени указывали инициалы автора — Нгоголь, Ас Пушкин, Ландреев, Эхемингуэй, трудноузнаваемые Эпо, Иво и Эсю, а также братья-близнецы Гманн и Тманн, украшали советские библиотеки, в которых Гм занимал свое скромное натруженное место.

Конечно, его раздражали молодые. Они перли в литературу, как в переполненный трамвай, прямо с улицы: Дяденька, а можно я тут постою рядом? Дяденька, а передайте кондуктору рекомендацию на вступление в Союз! А поменяемся местами? А вам слазить не пора? И т. д.

С другой стороны, была и от них польза. Сгонять молодого за бутылкой, помацать лохматую поэтессу, выудить из незрелой писанины интересный сюжет. Гм легко соглашался возглавить жюри очередного конкурса молодых талантов, проходивших во всей Сибири. Возвышался во главе стола, как дед Мазай, прикидывая, утопить этого зайца или еще подергать за ушки? Чаще всего они сами тонули в житейской мути. Но попадались и бронебойные графоманы, которых хоть веслом по голове бей — на следующий год опять выныривают с листочками в зубах. И гребут, гребут к твердому берегу читабельности.

Коллег, членов СП, Гм делил на настоящих и нестоящих. Профессиональный юмор. Молодежь к нему тянулась, принимая цинизм за искренность.

Однако и на старуху бывает порнуха. И у самых прожженых есть в душе островки, где цветут ромашки. На очередном ристалище надежд, кажется, в Томске, перед мэтрами объявилась пара юных балбесов без страха и трепета.

«Здравствуйте, товарищи писатели уцененной литературы!» — громко сказал один, а второй подхватил. — «Мы принесли рукопись, чтобы вам было чему завидовать.»

Хамили по-черному и мгновенно допекли нестоящих членов. Кто-то чуть ли не в милицию начал звонить.

Гм улыбался, наблюдая балаган, редкий в этих стенах. Что балбесам ничего не светит на литературной поляне, он понял сразу, как только пробежал рукопись по диагонали. Там рассказывалось про дурдом и о том, как весело скрываться «под хрустящим крылом психиатра от службы в адах Вооруженных сил». Никаких шансов. Перестройка шагала семимильно, и куски реальности уже выходили из-под контроля, но армия — это было святое. Только в прогрессивных издательствах допускали иногда публицистические этюды на тему «дедовщины», которая на вкус Гм, отслужившего в свое время три года, была пошлой выдумкой журналистов.

Но дело не в этом. Балбесы писали не то, что бы хорошо, но ярко, при этом, не имели шансов, даже гипотетически. Значит, можно было с ними позабавиться. Да, и за коньяком в гостиничный буфет они бегали не хуже других, когда Гм барским жестом доставал очередную четвертную. В ту ночь деньги пропивались как-то особенно лихо.

Белый аист нарезал четвертый круг над прокуренным номером (маститые+балбесы+юная сказочница без лифчика под блузкой), когда местный фантаст, крякнув, достал из портфеля своё — папку с только что законченным романом. Фантаст был читабелен, эпигонствовал за Стругацкими и переводился на языки братских стран, но Гм не переносил его физиологически, из-за неопрятной лысины и тяжелой серьезности, которую фантаст сохранял, даже блюя с перепоя.

Однако фантасту им была давно обещана протекция в ленинградском журнале. Гм вообще обещал много и с удовольствием. Ему нравилось смотреть, как глупеют лица обнадеженных. Вот и сейчас он изобразил кулаком правой руки жест стопроцентной гарантии, глядя через плечо визави на сомлевшую юную сказочницу, и прикидывал, стоит ли оно того?

Он думал прийти к окончательному решению, когда спровадит гостей, но балбесы вдруг поднялись со словами, что им пора (никто не возражал), а тело они забирают с собой, потому что так надо. Гм слегка опешил. Председатель местного отделения, стихотворец и простая душа, грубовато ответил балбесам, что без них как-нибудь разберутся. На что они нахально спросили, нужно ли уведомить администрацию гостиницы о бесчувственно пьяной девушке, которая остается в номере таком-то до утра? Умный Гм не дал простой душе устроить драку и, наблюдая эвакуацию сказочницы в неизвестном направлении, представлял на разные лады, как распорядятся балбесы свой добычей.

А через полчаса обнаружилось, что они и коньяк сперли, две из последних четырех бутылок. Эту пьянку определенно стоило завершить на высокой ноте. Гм усадил коллег в такси, а сам остался на перекрестке созерцателем ночи. Осенняя улица золотилась фонарями. Поблескивали лужи на трамвайных путях. И сам трамвай очень кстати, громыхая, ковылял со стороны вокзала. Гм восхитился отзывчивостью мира, расстегнул плащ, занял удобную позицию в метре от рельсов.

Трамвай задержался на светофоре. Зевающая вагоновожатая, увидев одинокую длинную фигуру, вопросительно полуоткрыла переднюю дверь. Он помотал головой и хищно улыбнулся. Поворотом ручки женщина вернула дверь на место. Мигнул зеленый. Трамвай стал приближаться, набирая ночную скорость, дыша перегаром машинного масла.

Гм считал про себя: три, два, один…Пуск! — закричал он во весь голос и метнул фантастический роман — из-за пазухи прямо под колеса. Папка упала, как надо, и была разрезана точно пополам. Гм немного потанцевал, улюлюкая по-индейски, на шпалах, в вихре обрывков романа. Колеса хорошо его покромсали. По дороге в гостиницу он убеждал себя, что признателен балбесам за избавление от банальности.

2.

Он любил путешествовать, разумеется. Александр Грин, зов океана, Кон-Тики. Выучился на гидролога и узнал, что научные плавания — зеленая тоска. Открыл для себя езду в незнаемое, которая вознаграждалась несравнимо. К концу семидесятых стал безгранично выездным и за десять лет объехал полмира в качестве голубя советской литературы.

На этот раз в списке были Куала-Лумпур, Бруней, Сингапур, Дели и Катманду. Там удалось побрататься с битником второго ряда, который последние десять лет бродил по городу с волынкой, которую они всю ночь мучили под стоны двух шведок, обжимавшихся на ковре, а утром надо было лететь в Москву, бедную, голодную и некрасивую. Оттуда в Сибирь, где с нетерпением ждали новые таланты.

Пара балбесов была тут как тут. Они успели накатать вторую часть своей безумной эпопеи и опять на что-то надеялись.

— Через месяц еду в Германию. — сказал Гм, чувствуя прилив вдохновения. — Возьму эту книгу с собой и заброшу в «Посев». А если дадите мне второй экземпляр — отправлю в Канаду Саше Соколову.

Слова выходили легко, физиономии юных идиотов искрились восторгом.

Гм еще не успел придумать, каким способом казнит рукопись, а ему от балбесов уже прилетела вторая заушина. В перерыве секретарь поманила его к своему столу.

— Хочу вам кое-что показать. — дрожащим голосом выговорила она. — Вы с этими дегенератами обнимаетесь, а они вот что сделали с вашей книгой. — женщина достала из ящика прошлогоднюю повесть Гм.

Автор раскрыл книгу, и в глазах у него запестрело. Весь текст, страница за страницей, был исчеркан разноцветными карандашами. Пролистав до конца и убедившись, что вандалы не пощадили ни строчки, Гм вернулся к началу, где на титульном листе увидел надпись, сделанную печатными буквами: Гм Попов задарил нам эту херню, мы над ней работали, вычеркивая лишние слова. Дата, подписи.

— Шалят. — произнес он сквозь зубы. — Но это пустяки.

3.

На следующий год он подготовил ответный удар. Несколько страниц из прошлой рукописи, под шампанское, съела, хохоча, юная сказочница, но это было уже не в счет. Публично расхвалив балбесов за то, что они явили миру продолжение своей саги, Гм подстерег их в курилке и шепотом рассказал, что избран в жюри русского букера, куда собирается номинировать трилогию о дурдоме.

— Саша в полном восторге, он поддержит. «Посев» в этом году сидит на мели, но к оглашению результатов книга, я уверен, выйдет.

Они чуть сигареты не проглотили.

— А можно написать Саше Соколову? — блеющим голосом спросил один из них.

— Написать-то вы можете. — улыбнулся Гм. — Только Саша не ответит. Ужасный мизантроп.

4.

А на четвертый год всё кончилось. Союз и нерушимость оказались пшиком. Накрылись загранки. В телевизоре ликовали пошляки. Юная сказочница обзавелась членским билетом и шипела, когда Гм при встречах пощипывал ее задницу. Да и вообще из-под масок совписов вылезло такое — стервятники, шакалы, трупные черви с загребущими руками. Литературу пришлось отложить. Всю осень и зиму он, как Геракл, занимался исключительно склоками. Поэтому обрадовался, словно родному, звонку от юных балбесов. Голос в телефоне промямлил, что вот, мол, в Новосибирске, проездом, и хорошо бы встретиться. «Какой разговор!» — воскликнул Гм, на мгновение опять почувствовавший себя мэтром. Встречу назначили недалеко от центра, в пивнушке на задворках оперного театра.

За столом сидела одинокая и довольно унылая фигура.

— Где второй? — бодро спросил Гм, подзывая официантку.

— Уехал в Аргентину. Пристроился в очень либеральный сумасшедший дом. Всем доволен.

— Ого!

Гм подумал, что, наверное, зря пришел, ведь балбесы работали в паре, вряд ли с одним будет так же весело. Принесли пиво.

— Ну что ж, соавтор, — Гм поднял кружку. — Выпьем за упокой? Нашего союза нет, да и ваш, я смотрю, распался. — Выпили, помолчали. — А теперь за новую жизнь. Только подожди, пивом не чокаются. У меня есть закрепитель. — Достал из внутреннего кармана мерзавчик «столичной», соорудил ерша и опять воздел кружку тренированным движением. — Пей, Иван Гордист!

Они пили, и заведение понемногу наполнялось тенями. Входили первопроходцы запоя, успевшие трижды отречься от заблуждений, входили доносчики и требовали долива после отстоя, входили подруги жизни — первая, вторая, третья — целый клубок их извивался у дверей, входили даже трезвенники, на поверку всегда оказывавшиеся самыми крупными сволочами. Вечер становился на рельсы и катил по известному сценарию: разбег, взрыв, надрыв, безумие. Кто-то картаво рычал: «Старрик, ты не был на Северрном полюсе!» Стихотворец, простая душа, прыгнувший недавно в шахту лифта, как хрустальную вазу, держал на коленях четырнадцатилетнюю поэтессу, из-за которой все и случилось.

— Говорил я ему — доиграется! — стукнул Гм кулаком по столу.

— Что?

Балбес ничего этого не видел. Реальная жизнь шла мимо него. Никаких шансов что-то исправить. Только пить. Официантка подтаскивала новые кружки. Гм подливал туда водки, которая чудесным образом не заканчивалась в мерзавчике. Прощай, молодость, прощай, белый аист!

— Еще! — кричал он, ускоряя темп, жертвуя фигурами речи ради прямолинейного мата. — Жизнь, ебать её, это пиздец. Пей!

— Много, много. — подвывал балбес-соавтор. — Увольте!

— Как я тебя уволю, если ты ни к чему не приделан?

— Я по делу пришел.

— Говори.

— Ваша книга. — балбес вытащил из кармана свежую повесть Гм, подписанную в печать накануне рокового августовского дня. — С нашими кусками. Вот тут, тут и в конце. Содрано без кавычек. Как понимать?

Еще можно было взять себя в руки, улыбнуться снисходительно и что-нибудь наплести. Скажем, другой балбес разрешил перед отъездом в Аргентину. Могу найти его письмо, если хочешь. Только весь этот бисер, Гм чувствовал, был ни к чему. Прошло время хороших манер. Он встал.

— Сейчас я тебе объясню. — высоко поднял кружку. — Ты просто не врубаешься в дзен. Смотри. — Резким движением он вылил пиво на голову балбеса, подбросил мокрую пустоту вверх и подмигнув официантке, принял удар на лысеющее темя.

Она знала этот номер, но каждый раз удивлялась.

Анастасия Романова

КАК-ТО ТАК

C юности я резко останавливалась и яростно черкала что-то посреди улицы, следуя лишь внутреннему Даймону, так, кажется, я его именовала в свои 17. Посреди людской фауны и флоры, — этими подножными источниками антропического и божьего вдохновения, я пользовалась жадно и без разбору. Ходила всегда очень быстро, выдыхая дым зажатых в углу рта сигареток, словно мои тикающие часы были частью взрывной волны, детонирующей из печенки, а сигареты — коротким и эффективным фитилем. Бежала и вдруг совершала непредвиденную остановку. Зависала над мутным пейзажем, словно насекомое, смахивавшее на военный вертолет… Я рылась в прожорливой сумке, извлекала жуткого вида бумажки и погружалась в незримые бездны, не сильно волнуясь о внешнем. Я была счастливым выродком, фриком, не замороченным на социофобиях и собственном look-е. Мало ли нас, инопланетян, скопилось в том городе в то время? Этого я не знала и ни на что не надеялась. Как бактерия бредет навстречу бессмертию, так и я смешивалась с толщами полиса, живыми и не живыми субстратами, и весь этот гипертекст придавал мне сил и безумия. Тельце несло- от Лермонтовской до Новокузнецкой, от Павелецкой по привокзальным докам и городским задникам до Крымского моста, где, бывало, останавливалась, а какой-нибудь стремный мужик в кожаном пальто пытался спасти меня от самоубийства или от всеобщего вселенского недотраха. Однажды на очередном мосту мужик в кожаном пальто вообще меня удивил. Был он точно такой как и все мужики в кожаном пальто, родом из Н-ской губернии, кто бы мне сказал какой, но уверена, там они пачками прямо из-под земли выскакивают, садятся на поезд, въезжают в священное лоно Мокши и рыщут по Садовому Кольцу. Вероятно их затягивает паучья магия колец, они- ее слепые адепты, зомбопаучата, идущие на запах живой плоти… Он просто подкрался из-за за спины и закинул меня себе на плечо. И быстро понес, как демон из пазолиниевских ночей. Он спустил меня на землю подальше от парапета и осмотрел на предмет гендерной годности, а было её не так много — панковские ботинки, секонхэндовская английская куртка-шкурка, снятая, скорее всего, с голубого единорога, немодно рваное джинсовое колено, волосы дыбом и отсутствие маникюра… И все же предложил немедленно зажениться. Он был абсолютно серьезен и уверен, что спас девицу посреди ночи от гибельного падения. Что это его — и моя судьба. А в кулаке у меня была жалкая бумажка, вместо трех, в испуге оброненных в вонючую реку, и острая такая ручка. Ручка — болид с утяжелителем на колпачке в виде пацифика. Недолго думая, я воткнула ему её в глаз, послышался пренеприятный хруст лопающегося хитина, как будто давишь туфелькой таракана. Его паучья зомбоприрода немедленно начала трансформироваться в более наглядную. Он упал на свои восемь тонких лапок и покатился с тротуара в щель между домами. А я с наслаждением еще минут пять пинала его под зад, пока что-то стоящее не отвлекло мой ум.

Шли месяцы, ноги несли меня, а голова парила над землей. Острые шипы садов- призраков у пустыря на Покровке и на Земляном валу больно били мне в по лицу. Виртуальные садовники, походившие на двухметровых богомолов, махали мне клешнями с крыш пролетавших мимо троллейбусов, я же незаметно делала им легкий книксен. От переулков и от дворов в ноздри шибало старческим зловонием

Так, думала я, пахнет все бестолково промотанное, отжившее, и слабоумное в местной каталажке, в этом худом мирке. Нафталин и растительный жир, и владимирский централ, и офисы с дорогой мочой, денатуратный виски и картофельные чипсы, бычки в томатном соусе и мерзко пахнувшие клубникой презервативы. Следы жизни. Недоеденная биомассой биомасса. Как жратва на дорогом фуршете и гнусно недопитое бухло, жлобски не востребованное жлобами, изначально ни единому хорошему человеку не предназначенное, жлобское по своей природе, гнилостно-омерзительное по истечению срока жизни… По крайней мере, так я думала о разраставшемся вокруг капитализме. Я останавливалась и пробовала на вкус агатовое стекло новеньких ТЦ, вставших на места спиленных особняков.

Бывало, на языке начинали вертеться строчки на нераспознанном языке. Смысл тонул в железобетонном всхлипе монструозного дитя, который был голоден и ждал, когда откроется торжище, чтобы он наелся свеженькими и похотливенькими покупателями грез. Но я все равно доставала лезвие и аккуратно выцарапывала его песнь у себя на коленке.

Я сбегала из студенческой общаги, где юноши и девушки, разбившись на пары, репетировали свое будущее трудовое ярмо и регламентированные совокупления. Я летела через все Замоскворечье, молясь на лучики рок-н-ролла в кишащей призраками убиенных красногвардейцев и бизнесменов тьме. Мне очень хотелось поговорить с кем-нибудь в темноте. Я часами просиживала на лестнице в парадняке, где таился закрытый ночной клуб, и завязывала узелки на своих волосах, подбирая такие словосочетания, от которых волосы вставали на голове и начинало пахнуть драконьим пометом. Отчего я приходила в дионисийский, затем грейвсовский восторг. Я чиркала зажигалкой и вызывала льва. Приходила львица, и от нее пахло африканской луной. Я чиркала зажигалкой и приходили мертвецы. Они вставали в молчаливую вереницу и шептали мне в ухо нелепости, щекочя ухо усами или языком. Один из них подарил мне красные цветы, сорванные на дне реки Медведицы. Я снова высекала огонь, и мертвецы разлетались, словно моль.

Наконец железная дверь клуба со скрипом отодвигалась, из-за нее выпрыгивал голоногий светловолосый великан с фонариком. Он светил им прям в глаз, будто ждал, что я все-таки растворюсь в его свете, как в кислоте. «Блин, как денег хочется! — вместо приветствия говорил он куда-то в бок. Пускал же всех знакомых бесплатно, а некоторым, с виду особо голодным, всучал горячий тост с табаско. — Надо позвонить Агузаровой, пока она снова не уехала в свой LA!» — добавлял он и шел к тяжелому красному телефону, давно вырубленному за неуплату.

Я молча кивала и шла в шахматную комнату.

Там за глотком водки из пластикового стаканчика следовал антиинтеллектуальный, так умеют только художники, веселый разбор изобразительного искусства. В темном углу я засаживалась за доску, зажигала свечу и доставала записную книжку, где, как мне казалось, была на грани расшифровки небесных иероглифов, списанных с подмосковного неба в прошлую пятницу. Но тут подходили желающие сыграть, а запускать пальцы в расстегнутую ширинку шахматного визави, было, пожалуй веселей, чем тарабарщина в блокноте.

Потом следовали мозговысасывающие танцульки у гигантских давно пробитых динамиков. В этой люминесцентной темноте каждая пылинка на одежде превращалась в орды крохотных инопланетян. За поцелуями посткоитус при выходе из уборной и тройными объятиями в честь торжествующего бытия непризнанных и юных, которые вечно в осаде, а на стены уже лезут серые карлики смерти и их черноголовые упыри — я вдруг останавливалась и спешила уйти… Всего лишь для того, что черкануть пару слов на обороте ладони на выходе из подворотни. Бывало, срисовывала иероглиф, зажатый между опухшими от электричества облаками, старательно выводила его на асфальте острым каблуком. Или выписывала на сугробе тонкой струйкой кое-чье имя, круто расширяя собственные представления о возможностях моего вне-хуевого тела.

«Такие как ты бросаются с 6 этажа зажав подмышкой томик Достоевского», — шептала зеленоглазая, приобнимая меня вместе с ейным парнем в подвале не помню какого андеграундного театра. «Какого именно томика?», — улыбалась я, и их общее предложение остаться и порепетировать до конца недели, казалось мне не таким уж и бредом. Мы, заколдованные, спускались в подземелья, метровагон трясло, и вместе с ним всех нас тоже потряхивало. Зеленоглазая и ее низкорослый джазмен были гиперактивны, секс-одержимы, маниакально-импульсивны и говорили вместе до 200 слов в минуту. Мы были очень близки в те пару дней существования нашего импровизированного театра. Странно, а сейчас я уже не узнаю в лицо зеленоглазую. Хоть ее имя мелькает на общих выставках и в богемной тусовке. Но помню, как мы, раздевшись до гола, вырезали друг другу из прозрачной кальки дивные платья, отороченные фаллосообразными рисунками. Мы призывно, а не по-лесбийски сосредоточенно, лизали друг другу сонные артерии и лимфы, напяливали прозрачные платья и бежали в магазин за вином и одним апельсином. Вместо плащей, едва прикрывавших девичий срам, на нас развевались тонкие косы шелковых платков. А чтобы наш перфоманс не остался незамеченным, с балкона нас провожал и приветствовал звук трубы…

Как- то я мчалась домой к матери, надеясь найти нечто съедобное в холодильнике, стоявшем поверх руин ихнего с отцом брака, там же, на руинах еще стоял вечно включенный телевизор.

Но, к счастью, на набережной гостиницы Балчуг, в канавке, меня ждали 100 баксов, оброненных пьяным туристом. Сунув находку в пустой карман, поспешила к художнику, тому самому, чьи картины были немного скудней, чем его избыточный борхесовский треп и умение уходить в отрыв — по-детски безответственный. Мы пили бесконечный чай вприкуску с легкими психотропными примесями и молча слушали другого художника, гонявшегося за славой в Европе. Берлинская маечка, его базары о визуализации постсоветских фобий престарелых партработниц, о советском космосе маленького человека, отлетевшего в картонные небеса, обретали новый вес и ритмично наматывались на бессмыслицу конца 90-х, царивших за окном, с лопнувшей форточкой на боку.

«Искусство — это поэтизация рутины, от которой всех тянет блевать» — говорил он и показывал всем хуй, свежеизмазанный красной краской, на краску тотчас же налипал гусиный пух от растерзанных подушек. «Искусство- это мистерия, откуда изгнали жрецов, остались одни шуты», — добавлял тонкий и длинноглазый бисексуал, клеивший берлинского задавалу и меня как единственную девушку в кухне, заваленной велосипедными рулями и железными трубками. Устав, что никто не видит в нем юного гения, он стал раскачивать узкую тахту, на которой мы все сидели, пока она с треском не рухнула, и через дыру в полу к соседям не покатились банки с вареньем.

Тогда другой художник, а заодно и кинодокументалист, он выглядел старше всех, прошел Афган и служил в Иностранном Легионе, тихо сказал мне: «Только 2 процента солдат всерьез целятся в противника, половина стреляют тупо мимо, остальные вообще не стреляют на самом деле.»

Не успели мы все передраться, как пришла старушка в детсадовом платьице и с куклой, у которой были отрезаны нос и рот, и приказала немедленно снимать кино о юном Пушкине.

После съемок меня вынесло на улицу. Ноги боролись с гравитацией,

а голова парила над землей, задевая ветви невидимых дерев, срубленных еще при Горбачеве.

Парящая голова исторгала углекислый газ, слова падали на землю и превращались. Зная, что нельзя смотреть на их превращения, иначе трансмутация застопорится, голова не оборачивалась на них, а просто сбрасывала их, как кукушка яйца — в чужие гнезда, как живучий нетроньменя — своих скачущих детей, как самолет — дурацкие письма счастья, начиненные радиацией.

Голова летела много лет. За годы странствий и парения в невесомости, она повстречала множество таких же голов, ронявших на землю невесть что для превращений. Она усвоила несколько простых правил. Никогда не лезть с вопросами. Не пытаться ничего понять. Лететь и останавливаться там, где никто не ждет остановки. Ведь вопросы и понимание — одна сплошная бессмыслица, которой занимаются странные люди в кабинетах, для них все выше написанное — выдумка. Летящие головы должны летать, а слова — падать и превращаться.

Андрей Филимонов

ХВЭК

(инструкция по применению)

Изделие «Ходунки взрослые экзистенциальные» (ХВЭК) предназначено для использования совершеннолетними без врожденных либо приобретенных нарушений опорно-двигательного аппарата, но испытавших внезапное отвращение к самой идее перемещения в пространстве, утративших правый путь во тьме долины, выпустивших из вида путеводную звезду, тяжело переживающих мысль об иллюзорности мира.

ВНИМАНИЕ! Настоящая инструкция содержит ряд «Предостережений» и «Предупреждений», касающихся последствий пренебрежения правилами эксплуатации ХВЭК. В «Предостережениях» и «Предупреждениях» используется фраза «вы можете потерять равновесие и упасть». Каждое падение может привести к серьезным травмам и даже смерти. Это само собой разумеется, поскольку такова жизнь. Полагая, что читатели могут самостоятельно эксплицировать идею последствий из ситуации падения, мы не повторяем предупреждения о возможных травмах и смерти, каждый раз, когда речь идет о потере равновесия.

Изделие ХВЭК, с одной стороны, чем-то похоже на всем известные детские ходунки, но в тоже время не является простой конструкцией, для сборки которой нужны только отвертка и здравый смысл. Такое отличие «Ходунков взрослых экзистенциальных» объясняется, в первую очередь, использованием в конструкции платоновской фурнитуры.

Среди Часто Задаваемых Вопросов (ФАК) встречается такой: можно ли самостоятельно заменить платоновскую фурнитуру? Мы почти отчаялись донести до потребители две простых истины, связанных с этим вопросом. Во-первых, после Деррида ничто платоновское уже не поддается замене в принципе, во-вторых, прежде чем задавать этот вопрос, попробуйте заменить что-нибудь в самом себе. Не получилось? То-то же! Это вам не Икея.

Важное примечание: не уподобляйтесь идиотам, которые полагаются на так называемое «вдохновение» и приступают к сборке изделия, едва заглянув в ИНСТРУКЦИЮ. Прочитайте ее внимательно и до конца, в противном случае, приступив к использованию ХВЭКа, вы можете потерять равновесие и упасть.

Ну вот, теперь вы, более или менее похожи на человека, готового к сборке изделия ХВЭК. Не то чтобы мы вам совсем не доверяли, но предосторожность никогда не бывает излишней, и кое-какую защиту от дурака в виде текстовых фильтров в начале ИНСТРУКЦИИ нам пришлось использовать.

Первый этап сборки изделия — это настройка сборщика. Расслабьтесь, выпрямите спину, сосредоточьте внимание на бесформенном потоке воздуха у кончика вашего носа, позвольте мыслям приходить и уходить свободно. Не оценивайте их, ни в рублях, ни в другой валюте. Не задавайте глупых вопросов: что я сделал неправильно? чем я заслужил все это? почему все люди как люди, а я как хрен на блюде? и т. п.

ПРИМЕЧАНИЕ: помните, что единственной помехой правильной сборке и последующей эксплуатации изделия ХВЭК являетесь вы сами. Точнее, ваше Я. Только не пытайтесь избавиться от него самостоятельно. Ни в коем случае. Нам тут не нужны психи и фанатики! Отнеситесь к своему Я как к любимому старому больному коту. Обеспечьте ему уход и заботу, вовремя давайте лекарство от глистов и куриной слепоты, но не потакайте болезни, иначе кот загадит всю квартиру, а вы можете потерять равновесие и упасть.

Этап второй — построение или сборка изделия ХВЭК. Приготовьте какой-нибудь бессмысленный ритмичный текст. Это может быть классическая мантра, фраза из учебника иностранного языка или образчик современной поэзии, например, такой:

У деревни Крюково

в усадьбе Шахматово

шел тяжелый бой

Александр Блок

романтический юноша

был самим собой

Ключевое слово тут «бессмысленный», потому что именно фиксация мысли на так называемом «содержании» порождает запутанность сознания, которое лишает вас возможности использовать наше замечательное изделие ХВЭК. А за что вы тогда деньги платили?

Этап третий — наслаждение. Дышите свободно и легко. Повторяйте текст, пропуская через себя его бессмысленность, и наслаждайтесь ею, как благословенным отдыхом в субботний день. Вы ничего никому не должны, поскольку ни из чего сущего ничто должное не следует. Просто когда-то вам забыли это сказать или намеренно скрыли эту информацию. В результате, вы, как проклятый, нагружаете бездонные формы «смыслом», мучительно связываете причины со следствиями, сизифите камень своего ego в гору общественного признания. А ещё надо успеть обслужить многочисленные пороки: лень, зависимость, гордыню и т. д. Всю эту работу вынужден делать один единственный человек — ВЫ. Поэтому нет ничего удивительного в том, что вам понадобились «Ходунки взрослые экзистенциальные».

Мы приветствуем ваш выбор и поздравляем с тем, что вы незаметно для себя не только собрали изделие ХВЭК, но и приступили к его использованию, опередив многих несчастных, которые все еще мучительно пробуют самореализоваться в так называемом «внешнем мире», представляющим собой не что иное, как арену бесконечной и жестокой битвы между деконструкторами и реконструкторами.

Не лишним будет напомнить о мерах предосторожности. Эксплуатируя наше изделие, не забывайте, что невидимые миру ХВЭКи есть не только у вас, но и у других, может быть, самых близких вам людей. Широко обеспечивая нашей продукцией всех желающих, мы в тоже время свято блюдем принцип конфиденциальности транзакций и не разглашаем информации о наших клиентах. Оборотной стороной нашей добросовестности является отсутствие публичности и каких-либо правил взаимодействия ХВЭКов (наподобие тех, что регулируют движение велосипедистов по городским улицам). С этим ничего не поделаешь. Вам стоит всегда иметь в виду, что не только вы, но и все остальные люди, могут внезапно потерять равновесие и упасть.

Для получения детальной информации посетите наш сайт www.hvek.рф. В разделе Отзывы можно прочитать письма наших благодарных клиентов, многие из которых предпочитают описывать свой опыт использования ХВЭКа, как сновидение:

«Это был чемодан, большой чемодан из желтой кожи, лежавший рядом со мной на скамейке. Я отщелкнула блестящие позолоченные замочки, и крышка сама собой поднялась, словно изнутри напирала какая-то, жаждущая освобождения, сила. Так оно и оказалось. Из чемодана выпорхнул небольшой воздушный шар классической полосатой расцветки. При помощи толстой веревки шар тянул за собой черный паровоз, точь в точь как тот, что выплывает из камина на какой-то картине Магритта. Увлекаемый шаром паровоз летит очень низко над землей, а веревка тем временем продолжает разматываться, пока из недр чемодана не появляется большая плоская кукла в человеческий рост. Веревка завязана узлом на левом запястье куклы. В этот момент я понимаю, как работает ХВЭК: шар тянет за собой паровоз, который заставляет куклу принимать вертикальное положение, а я могу взять своей рукой правую руку куклы и идти, используя силу, жаждущую освобождения»

Ангелина З., Рыбинск

В заключение хочется сказать: остерегайтесь подделок! ХВЭКом может оказаться все, что угодно, но только изделия нашей фирмы гарантируют стопроцентное прохождение экзистенции через матрицу.

Удачи на дорогах!

Алексей Яковлев

ИМЯ ДРАКУЛЫ

О графе Дракуле много чего написано и снято. О том, кто из реальных исторических персонажей скрывается за этим именем, споры продолжаются до сих пор. Однако, споры эти, как теперь выясняется — вздор, а имя Дракулы не таит привычных загадок. Нелепая ошибка молвы и латинского произношения. К счастью, в русском языке, следы происхождения зловещего имени мифического кровожадного графа, все еще сохранились. И, скорее всего, в Восточной Европе из уст в уста передавались леденящие истории не о жестоком властителе с готичной и экзотической восточной фамилией Дракула, а о некоем «Дыроколе», судя по всему и впрямь свирепым и непримиримым владельцем недвижимости, как о том и гласят расхожие мифы.

Дырокол получил свое прозвище благодаря страсти сажать людей на кол. Процедура этой вряд ли приятной казни подразумевала достаточно очевидные подробности, чтобы молва окрестила его одновременно жутко и весело. Нет никаких сомнений, что в страшилки и ночные кошмары своих современников, а затем и всей европейской культуры, вошел именно Дырокол. Дракулой его окрестили воинствующие пришельцы с запада, для которых в славянских созвучиях его народного имени не было никакого смысла. Возвращаясь в свои дальние усадьбы и монастыри через Ватикан, они пересказывали на свой лад об ужасах, творимых Дыроколом, придавая своей речи уместный при кардиналах привкус латыни. Дракула! Да и графом его назвали, пытаясь лишь донести, что человек этот обладает среди народа авторитетом и власть имеет одним лишь именем. Как еще объяснить, что благородным рыцарям в земли Дырокола лучше не отправляться. Граф он или нет, а, говорят, на кол посадить смог многих.

Гомосексуальные аллюзии в образах вампиров — глупости и пустяки скованного масскультурой сознания. О том же, кто именно прославился в истории как Дырокол, споры только начинаются.

Алексей Яковлев

«ВСТРЕТИМСЯ В ТЕЛЕПОРТЕРЕ»

Фраза «встретимся в телепортере» появилась не случайно.

Долгие века о телепортере ровным счетом ничего не знали. Легенды и мистические традиции утверждают, что вместо телепортеров могли использоваться нужные заклинания, могущественные предметы или определенные «места силы». О чем речь, первым догадался таинственный и магический по своей сути герой человеческой истории Чарльз Форт. Тот самый, что яростно и безапелляционно клеймил прогрессивную науку во времена ее истинного расцвета, на рубеже XIX и XX веков, работами вроде «Книга проклятых», «Внемли» или «Магия повседневности». В 1931 году, как скромно упоминает Википедия, в одном из своих трудов, посвященных описанию странных и загадочных событий, происходящих тем временем на планете, этот Чарльз Форт впервые открыто заявляет о телепортации, феномене, объединяющим необъяснимые случаи спонтанного перемещения материи в пространстве.

Для представителей официальной науки, которых Форт именовал не иначе как сектантами, это была бомба, заложенная в самое сердце прогресса. Весь двадцатый век человечество пыталось разгадать тайну телепортации. Ученые потревожили даже фотоны, заставив их преодолевать материальность медной пластины и расписываться о прохождении препятствия на фотоматериале, доказав тем самым мнимость как таковую. Но и столь серьезные эксперименты не приближали возникновение телепортера. Поэтому фантазии о нем сами по себе имели взрывной эффект. Если фантастический роман обходился без упоминания о телепортации, то чаще всего был заурядной поделкой с потугой на нудный реализм. С одной стороны, многие весомые аргументы Форта оказались в разделе fiction, с другой — о телепортерах и телепортации в начале 20-х годов третьего миллениума от Рождества Христова сложилось устойчивое представление. Будто это некий аппарат, благодаря которому можно мгновенно перемещаться из одной точки в другую. А значит, встретиться на пути нет никаких шансов.

Доподлинно неизвестно, кто первый придумал столь изящное прощание и подразумевал ли он и в самом деле невозможность увидеться, странствуя посредством телепортации. Но говорят, что был один чувак, из уст которого фраза «встретимся в телепортере» могла означать и нечто иное. Джон Ветров, бродячий философ забытых переулков и полуподпольных богемных вечеринок, утверждал, что встретить кого-то в телепортации — большая удача, и что однажды ему повезло и он смог выбраться из телепортера.

— От греческого «теле» и латинского «портаре», — гнал Ветров, — произошло это слово. Что значит «далеко нести». Форт писал ясно и открыто о таинстве перемещения тел. Однажды войдя в телепортер, сразу понимаешь, что главное — выбраться. Возможно, относительно наблюдателя, телепортация иной раз и происходит мгновенно и тогда появление кого-то или чего-то фиксируется единомоментно в разных точках пространства. И то, впрочем, с большим допущением в атомарном времени. Телепортация — самый легкий и быстрый способ для перемещения? Хуйня! Телепортация — это путь…

Когда Джон Ветров уходил, бросая на прощание «встретимся в телепортере», никто не знал, вернется ли он и знает ли о телепортации хоть что-то. Бывало, он набивал целый рюкзак, запихивая в него теплые вещи, сухое горючее, гречку, сигареты и книги. Говорят, впрочем, что уходил он обычно ничего не взяв, забывая или нарочно оставляя все, кроме небольшой наплечной сумки, содержимое которой всегда было разным.

— Встретимся в телепортере, — Ветров просто открывал дверь и исчезал. Не оставляя никакой уверенности в том, куда он направляется и что имеет ввиду. Как, впрочем, и в том, а не является ли порог, через который он только что переступил, тем самым телепортером, за которым странствия только начинаются.

Андрей Филимонов

ЖУРНАЛ ПОЖАРНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В САЛОНЕ КРАСОТЫ

Я бы хотел. Может быть, не прямо сейчас. Потом. Когда доберусь до белой двери. Тогда захочу. Справедливости? Никаких сомнений. Секунду назад что-то было. Потом утонуло.

Эх вы, инвизиблы! Кричите, как чайки, на Чехова. А надо было составить список предателей воображения! В 1917 году. Новая реальность танцевала на пороге. Только помани. А вместо этого? НЭП, джаз, Третий рейх, пропаганда. Нет бы обложить каракатицами Рузвельта и Сталина. Бланшировать арийцев по всей Европе.

Но захотелось папочку вместо чуда. Откопали классический роман. Смердящий. На вскрытии он просил: раскидайте суть!

Я бы хотел, но мы с вами воображаемые люди. У нас нет жопы. Оглянитесь. Велосипедная прогулка с тремя анархистами и садовником маркиза. В корзинке баночка гашишевого варенья. Громкое «шиш тебе!» на кромке прибоя. Палец садовника на гашетке самого юного. Расстрел русалки сперматозоидами.

Это внизу. А наверху тоже интересно. Два русских бандита на скале скитальческие песни поют. Летают буржуа, разноцветными крылышками машут. На животе парашют. Небо голубая сковородка. Яичница солнца. Русские, как всегда, загадочны, словно русалки. Буржуа крылышкуют. Голову береги! Влекомый воздушным потоком летит. Русский хвать его за кольцо. Дерг. Кишки парашюта наружу. Je mourir кричит буржуа икароподобный. Парашютная погода.

Я бы тоже хотел жемурир. Но, чтобы умереть, надо сначала заработать. Но анархисты не заботятся о похоронном бизнесе. Но справедливость должна. Искусство требует. На место одного убитого буржуа прилетают целые стаи. Запрещают психиатрам спать с пациентами. Вот почему Европа измучена. Одной велосипедной прогулкой положения не исправишь. Начинать надо с салонов красоты. Затем подтянется Wikileaks. Я уверен.

Я так долго смотрел на белую дверь, что сомнений не осталось. В журнале пожарной безопасности написано, что все сгорели. Почему же я здесь? Почему дверь белая? Как она могла? Вопросы, вопросы. Пароли, пароли. Если когда-нибудь я встану и дойду до двери. Что-то новое откроется. Надо вообразить, что ничто не связывает меня со стулом. Вообразить отсутствие. О, да! Работа воображения. Это вызов. С 1917 года в Европе никто не работает. Сюрреализм по инерции. Те же буржуа на ренте.

Жемурир. Они говорят: я должен. Я отвечаю: справедливость должна. Они злятся. Угрожают. Да, пожалуйста. После того, как погибли парикмахеры и красавицы. Я тоже готов. Обычно заложников пугает, что бандиты не имеют лицензии на погребение. Я этого не боюсь. Пожалуйста: раскидайте суть. Например, по лесу. Вы — жалкие второстепенные персонажи классического романа — смеете мне угрожать? Моя привязанность к стулу ваших рук дело. Но гордится вам нечем. Я гораздо сильнее привязан ко многим другим вещам. Но и с ними расстанусь. Стул! Что стул? Белая дверь, вот что занимает меня. Как могла она остаться белой, если в помещении был пожар?

Значит ли это, что передо мной сверхъестественное? А за ним? С детства занимала проблема предела. Бесконечная вселенная. Чтобы это постичь, надо границу перейти. Возможно, маркиз прав и счастливым делает только преступление. Плеточкой по живому. Девственниц на фасциний. Заложников привязать к стулу. Но делать это следует не корысти ради. Преступление искусства должно быть посвящено идее бесконечности. Садовник перетрахал анархистов. Розы увяли. Салон красоты закрыт по техническим причинам. Взгляните на мир глазами камер видеонаблюдения. Битый час вам объясняю разницу между арт-рынком и настоящим искусством. Зачем открывать, если можно скрыться? Сейчас мы встанем все вместе — захватчики и их жертва, писатели и их читатель, религиозные фанатики и их пророк — пойдем к двери, чей цвет уже не имеет значения, и подвиснем в очаровании вопроса, решение которого часто занимает всю жизнь. Открыть или скрыться?

Дмитрий Григорьев

ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ

Нам не дано предугадать

Как слово наше отзовется…

Ф.И. Тютчев

— Пермь — удивительный город, — произнес Дэгэ, затягиваясь дымком из трубочки, а потом, прежде чем передать соседу, сидящему слева, приложил ее ко лбу со словами «Бум Шанкар». Эти слова, точнее интонация, с которой он их произнес, неспешность в движениях, благообразный вид и длинная седая борода говорили даже непосвященному человеку, что рассказчик является носителем некоей древней традиции, о которой многие может сейчас и не знают.

— В Перми, например, — продолжил он, — все достопримечательности нанизаны на красные и зеленые линии, которые в свою очередь нарисованы на асфальте. Если двигаться по ним, можно обойти весь старый город. Впрочем, от старого города осталось немного. Мы прошли по линиям, читая на специальных стендах разные легенды о домах и улицах. Это было весьма занятно, однако, нас интересовало совершенно другое место… Река Стикс. Для буйных старцев, исследователей пространства не бывшей советской и, тем более, не бывшей российской империи, а совсем другой, Незримой, только такие места по-настоящему значимы.

— Погоди, — сказала Настя, — трубка теперь уже была в ее руках, — река Стикс тоже незримая?

— Нет. — Дэгэ улыбнулся.

Я пишу «Дэгэ улыбнулся», однако, не совсем уверен в этом: губы «буйного старца» были полностью скрыты усами, и об улыбке можно было судить только по глазам. Но и глаза прятались где-то в глубине черепа под густыми нависшими бровями. Плюс еще сверху — затемненные очки.

— Стикс не мифическая, а вполне реальная река, — старец почесал свой картофелевидный нос, — ты можешь даже её загуглить и увидеть на карте. По крайней мере, два года назад, она существовала. Правда, как и полагается Стиксу, протекает она под землей, в бетонных трубах. Лишь в одном месте выходит на поверхность. А начало свое берет почти под центром города… Можно сказать, что Пермь стоит не на Каме, а на Стиксе, в самом прямом смысле этого выражения. Да, и первые пермские люди поселились именно на берегах Стикса еще во времена палеолита — это, сударыня, совершенно научный факт. Но вот что удивительно, многие пермяки о Стиксе не знают. Или не хотят говорить. Мы спрашивали людей на улице, и лишь один человек, дедок весьма бомжеватого вида, указал нам путь к нему. «Осторожнее с этой рекой, — предупредил он нас, — там странные вещи с людьми происходят».

Тем временем, трубка совершила свой круг и снова вернулась в руки Дэгэ. Он прислонил ее ко лбу, но курить не стал, а передал дальше.

— Так вот, — сказал он, — Стикс выходит на поверхность земли в единственном месте, и там он протекает по довольно глубокому каньону, с правой стороны от которого тюрьма, а с левой — кладбище. Чего еще ждать от Стикса? Я сразу понял, что это наше место. Мы подошли уже в сумерках со стороны кладбища, это самое старое кладбище Перми — Егошихинское. Понятное дело, пора ночевать, и Носов предложил поискать склеп с хорошей крышей поближе к реке. Кладбища — это его конек. Когда в Ладаке, в Гималаях, он с канлингом, трубой из кости какого-то древнего мертвеца, если кто не знает, ночью попёр на буддийское кладбище созывать голодных духов, я совсем не удивился.

— И созвал? — спросил Андрей.

— Не уверен, я не столь продвинут в буддийских ритуалах. Но утром вернулся целым. То ли духи не пришли, то ли невкусным оказался. А, может, его и съели, и теперь это другой Носов.

Все рассмеялись.

— Но, — Дэгэ вернулся к рассказу, — нам действительно нужна была крыша для ночевки, ибо накрапывал дождь, и палатку мы с собой не брали. Склеп в таком случае — идеален. Однако, мы нашли место еще получше — в самом каньоне Стикса находились останки умершего садоводства — заросшие кустами огороды, времянки, в общем, самое то, что надо. Могилы веками сползали к реке, и перемешались с этими жалкими домиками, так что границы кладбища оказались весьма размытыми. Может это и не садоводство было, а просто бывшее жилье каких-нибудь кладбищенских работников. Суть не в этом. Чтобы не привлекать внимание ментов, мы, не разжигая костра, расстелили спальники под крышей одной из времянок, и под звук дождя заснули. Выспались весьма неплохо — встали уже в районе десяти, позавтракали всякими ништяками, что у нас еще с Вологды остались, и отправились через заросли крапивы и лебеды к Стиксу, омыть ноги. Дождь так и шел. А переться с утра через мокрые заросли, скажу я вам, совсем не в кайф. Впрочем, Стикс этого стоил.

Дэгэ задумался, словно вспоминая какие-то детали. Я представил, как они продираются к реке, чья черная вода медленно движется, разделяя миры — с одной стороны зелень и буйство красок, а с другой — серый индустриальный пейзаж. Река, которую я увидел в своем воображении, напоминала нашу питерскую Смоленку, также протекающую вдоль старого кладбища. Однако, дальнейший рассказ разрушил созданную мной картину.

— Стикс оказался скорее ручьем, чем речкой. Мы дважды перешли его туда и обратно. Можно было перепрыгнуть, не замочив ног. Но ноги все равно были уже мокрыми. Меня, помню, поразила огромная красная мальва на берегу. Цветок, видимо, сбежал из какой-то могилы и здесь прекрасно себя чувствовал.

— И чем же отличается мир живых от мира мертвых? — спросил я.

— Ничем, — уверенно ответил Дэгэ, — но слушай дальше. Когда мы стали выбираться из каньона наверх, случилось странное. Там, на кладбище, на пригорке — какой-то обелиск. И к нему вдруг походит какая-то молодая, прилично одетая женщина, Носов ее первым заметил. А она обращает голову к небу и начинает кричать:

«Отец!»

Громко так, с надрывом. Мы замерли. Жуть…

А она снова:

«Отец!»

Странный молебен. Впрочем, на берегах такой реки…. «Сумасшедшая», — говорю я Носову. А он: «Смотри, это секта, там еще народ идёт». И действительно, к обелиску еще несколько человек подошли.

А девица эта не унимается: «Отец!» И потом, еще громче, сложив рупором руки и приложив к лицу: «Напиши письмо!» Я смотрю на небо, а там, в низких облаках вдруг голубой просвет появился.

— Чудо, — сказала Настя, выбивая пепел из трубочки.

— У этой истории есть реальное объяснение. — Дэгэ, похоже, снова улыбнулся, — Как я уже говорил, на противоположном берегу находится тюрьма. И лишь с холма, где обелиск, видны ее верхние окна. Так что девушка кричала не небесному, а вполне телесному отцу.

— Однако же появился просвет, — добавил Андрей.

— Да. И удивляться тут нечему. Обычное дело, — закончил свой рассказ Дэгэ.

Андрей Филимонов

ОБЪЕКТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Мы с вами люди образованные — знаем, что мир это фикция. Даже участковый — не что иное, как проекция наших вытесненных страхов. Но, пожалуйста, давайте не будем разрушать магию условности. Тыкать деревянным носом в очаг, нарисованный на холсте, и глумливо прикуривать от мраморных факелов. Это все дурное воспитание. Я имею в виду желание выпытывать «как все было на самом деле».

Потому что пустое это дело. Скажем, участковый, если уж он пришелся к разговору, вовсе не интересуется правдой жизни. Ему что надо? Составить по всей форме протокол, а не выяснять, какая она из себя, вещь-в-себе.

Приведу только один пример для назидания. Курил недавно поэт Филимонов траву-коноплю в компании некоего Пьера, русскоговорящего бельгийскоподанного. Этот чувак уехал в Сибирь, потому что ему надоела Европа. Случается и такое. Редко, но бывает обратное, с Запада на Восток, движение одиночек, рассекающих волны колбасной эмиграции, которые накрывают Старый сытый свет, потому что уж очень красива загробная жизнь на Елисейских полях и обворожительна игра теней в туманах Альбиона.

С этим у нас все соглашаются, а когда наоборот — не понимают. Зачем он в наш колхоз приехал? — бьются в корчах параноики. Зачем покинул пляс Пигаль? Не иначе — шпион. Сидит тут, понимаешь, долгими зимними вечерами, слушает рэггей и курит гидропонику, которая во всем мире одинакова. Ну да ладно, мы-то с вами не патриоты. Не о том речь.

Зависают, стало быть, поэт с бельгийцем на кухне, смолят джойнт, шутят, что у них тут joint venture, наслаждаются жизнью, как вдруг раздается звонок в дверь. Бельгийский подданный идет открывать. А Филимонов расслабился, не проконтролировал. Заслушался Бобом Марли. Сидит на табуретке, как попугай, и подпевает, несмотря на вопиющее отсутствие слуха:

babylon system is the vampire, yeah!

Потом все же заинтересовался, куда ушел китайчонок Ли, то есть, Пьер? Выглянул из кухни — матерь божья! Праздник в нашем доме. На пороге мент стоит. Как живой. А бельгиец наоборот — краше в гроб кладут. Потому что состав преступления налицо. В квартире Марли голосит, и марихуаной накурено — хоть топор вешай, хоть сам вешайся из-за того, что спалились так по-идиотски. Вздыхает Филимонов и невеселыми ногами идет навстречу злой судьбе. И слышит вдруг такой разговор:

— У вас во дворе ночью «девятку» разули. Вы что-нибудь видели? — пытает участковый Пьера.

А тот, хоть и русскоговорящий, но не настолько, чтобы уразуметь метафорический сдвиг значений в словах «разуть» и «девятка». Опять же — шугань. Поэтому мычит и блеет.

— Здравствуйте. — говорит Филимонов.

— Здравствуйте. — отвечает участковый. — Он у вас что, больной? — показывая на Пьера.

— Иностранец.

— То-то я и смотрю. — огорчается страж порядка. — Не везет мне сегодня. Во всем подъезде никто не открывает. А объяснения нужно собрать к вечеру.

Соображает прокуренными извилинами Филимонов, что несчастный полицай озабочен только выполнением задания по составлению протоколов. А все остальное ему фиолетово.

— Пишите. — говорит поэт. — Иностранец ночью ничего не видел, потому что спал.

Мент радостно записывает эту ценную информацию, потом спрашивает:

— Как его зовут?

— Пьер. Пьер Боскет.

— Еще отчество нужно.

— Гы. кхе-кхм..- давится смехом Филимонов. — Пьер, как зовут твоего папу?

— Жорж-Жером. — отвечает бельгийскоподданный в полном недоумении.

— Жор-же-ро-мо-вич. — корябает на бумажке участковый.

Вот так в полицейских архивах одного далекого сибирского города поселилось чудовище Поль Жоржжеромович Боскет, о котором известно только то, что оно крепко спит по ночам.

По-моему, чудесный урок для охотников, которые желают знать, как все было на самом деле?

Дмитрий Григорьев

ДОВЛАТОВ

(отрывок из повести)

Два куба — это нормально. Но обещанного Филом космоса не было. Не было ничего необычного. Энди вышел в коридор и почему-то решил позвонить Светке. Хотя до начала опыта не собирался. Светке по прозвищу Светофор. Почему светофор? Объяснить невозможно. Прозвища прилипают внезапно, порой из случайно брошенной фразы. Она не боялась контрастов и одевалась в яркие цвета: красный, желтый, зеленый — так что на фоне серой питерской улицы сразу привлекала к себе внимание. Кто-нибудь, наверное, сказал: «Ну ты и светофор». Это лишь одна из версий.

Светка говорила, что с утра будет дома, потом в институт.

Энди вышел в коридор — длинную кишку, протянутую от одного конца дома в другой. На небольшой полке под тусклой, но резкой лампочкой (Рембрандт, блин) — черная лягушка телефона. Большая лягушка, готовая укусить тебя за руку. Не суй пальцы в диск — он ворует твое время. Энди сунул четыре пальца в четыре отверстия диска. Вынул. Пальцы вдруг отделились и стали жить отдельно от Энди. Да, совсем не собранный человек. Такую фразу о себе он часто слышал в школе. А потом читал про несобранного человека в каких-то африканских сказках. В темноте стены на него грустно смотрели лики рембрандтовских стариков.

«Чего пялитесь» — мысленно сказал им Энди, и старики закрыли глаза. Он достал из кармана записную книжку… Точнее, книжечку, маленькую, в аккуратном кожаном переплете — подарок Билли. На каждой странице с трудом могли уместиться десять телефонов. Впрочем, книжка была почти пуста…

Энди попытался пытался поймать взглядом гусеницу из цифр номера Светки. Гусеница ловко выскользнула из поля зрения, а затем и вовсе переползла на следующую страницу. «Не уйдешь». Он придавил строчку пальцем, точнее мысленно потребовал, чтобы палец придавил ее и палец это сделал, а другой рукой начал набирать номер.

Занято.

Он набрал еще раз.

Наконец, линия освободилась, кто-то снял трубку и низким мужским голосом произнес:

— Ты можешь набрать номер ноль ноль пять пять или ноль ноль пять ноль или просто четыре ноля.

Энди набрал четыре ноля и с той стороны подошел его приятель, Миша.

— Ее позвать не могу, а вот её мужа, пожалуйста.

— Нет, спасибо.

«Что он гонит! Какой у Светки может быть муж?» Энди повесил трубку, и вдруг понял, что если бы набрал ноль ноль пять ноль, не было бы Миши, может, подошла бы она сама, или кто то еще, каждый из номеров был одним из путей, можно было бы по проводу пройти как по коридору и оказаться у нее в квартире… «ноль ноль пять пять, ноль ноль… Каждая комбинация приводила к разному».

Он захотел об этом рассказать Филу, побежал по коридору, открыл дверь. Филова комната странно изменилась. В ней почти не было мебели, висели ковры, а в углу сидела узбечка.

— А где Фил? — спросил Энди.

— Какой Фил?

— Ну, который тут живет…

— Вы, наверное, перепутали комнату, — сказала узбечка и улыбнулась.

Зубы у нее были золотые. Может не узбечка она вовсе, а цыганка. Фил говорил, что у них узбеки живут.

Энди развернулся и увидел перед собой Фила.

Ты чего, — сказал Фил, — совсем? Это же не моя комната.

— Какая разница. Они здесь все одинаковые.

Энди бросил взгляд в коридор, тёмный, освещенный под высоким потолком лампочками без абажуров — он тянулся на километры, и вдоль всего коридора были двери, двери, двери… И в конце — тупик, дверь в туалет. Темнота.

— Давай, не свети здесь, — сказал Фил.

— Тогда где свет в конце тоннеля? — продолжил свою мысль Энди.

Он пошел по коридору вслед за Филом, точнее, пошли его ноги.

— Останови их… — сказал он Филу, — быстрее, я упаду…

— Кого?

— Тормози. Дай мне догнать ноги.

Фил в ответ лишь рассмеялся.

Энди вошел в Филову комнату и упал на диван.

Над ним на сквозняке шелестели крыльями Филовы дадзыбао — листочки с надписями. Точнее, со стихами. Одно стихотворение на листочке. Энди поймал одно рукой, и оно легко отделилось от стены.

«Критика Готской программы»,

мне говорит мама.

Мне говорит мама:

— «Критика Готской программы» —

важная вещь.

Так говорит мама

— Ты, настоящий лапоть,

мне говорит папа.

Мне говорит папа:

— Ты, настоящий лапоть —

ни черта не умеешь

Так говорит папа

Я не слышу ни мамы, ни папы,

потому что слушаю Фрэнка Заппу[1].

— Я вешал не для того чтобы обрывали — сказал Фил.

— Watch out where the huskies go, and don`t you eat that yellow snow — запел Фрэнк Заппа.

— Дурак, кто же будет есть этот обоссанный снег, — пробормотал Энди и сам провалился в желтую толщу.

— Уходим, — сказал Фил, — ты как?

Энди вышел из небытия.

— Никак. Я просто вырубился. Сколько сейчас?

— Два — сказал Фил. Что означало «Два» Энди переспрашивать не стал.

Впрочем, разговоры с Филом часто можно было свести к анекдоту о Чапаеве и Петьке:

— Петька, прибры… — кричит Чапаев, сидя за штурвалом самолета.

— Двести!

— Что двести?

— А что прибры?

Энди натянул свитер и куртку. Последняя была предметом Эндиной гордости. Ее оставил Юрка, цивильный и правильный брат Энди, вернувшийся из стройотряда. Светка отодрала все нашивки на рукавах, заменив их на бисерные узоры. И с той и с другой стороны красовались пацифики. На спине — белая трафаретная надпись: вместо названия отряда две перекрещенных флейты и надпись Aqualung — вообще-то Энди не очень любил Джетро Талл, любила Светка, она и вырезала трафарет, и лепила Эти акваланги и флейты на куртки и футболки друзей.

На груди над левым карманом вместо стандартной кожаной нашивки с аббревиатурой ВССО (Всесоюзный Студенческий Строительный Отряд — прим. авт.) и мастерком, отражающим восходящее солнце, красовалось две: чуть выше «ОТ» и под ним «СОСИ». Как-то, досужий мент, разглядывая Эндин студенческий, спросил, что за неприличное слово: СОСИ.

Энди с совершенно серьезным выражением лица объяснил, что ОТ — это отряд, а СОСИ — Советский Объединенный Студенческого Интернационала.

— Не я придумал, — добавил Энди, — наше руководство.

— Понятно, — сказал мент.

Энди подымало добавить, «Вот и получается, отсоси, чувак» но последствия этого добавления были весьма предсказуемыми.

Ноги давно вернулись к Энди. Но кеды не налезали.

— Блин, что за ферня, — сказал он Филу, — ноги распухли.

Фил снова рассмеялся.

Энди вдруг стало до слез обидно.

— У меня ноги распухли, а ты!

— Ну да, если ты Катькины кеды будешь пытаться надеть…

— Это не…

Действительно, кеды были чужие.

Эндины кеды нашлись в углу комнаты. Сплошные измены. И комната не та, и кеды. Все неясно, кроме одного — куда пойти. Пойти в Муху ловить Светку. Идти к свету ловить муху.

И Энди и Светка учились в Мухе, точнее Светка училась на тканях, а Энди на монументалке, но сейчас Энди не учился — взял академку, типа, по болезни.

На улице он почувствовал себя в полном адеквате. И есть захотелось. Дома у Фила кроме старых корок хлеба ничего не было. Может в Гастрит — предложил он Филу.

— Я на нуле, — сказал Фил, — Карась обещал треху подкинуть. Мы в Сайгоне в три договорились.

Энди, в отличие от Фила, не любил Сайгон. Фил готов был часами стоять за столиком и попивать кофе то с одним, то с другим. Энди не любил кофе. Ему больше нравилась «тихая беседа за ужином». Правда, во дворе котельная, где всегда можно было выпить совсем не кофе, и рядом живет Боб. Можно и к нему. Но и у него жратвы нет. Ладно, встречу Светку, а там решим.

Они с Филом расстались у Сайгона, Фил занырнул в дверь, а Энди, преодолев сомнения, отправился дальше, в сторону училища.

У пивного ларька на Моховой огромная очередь… Энди подошел ближе… Обычная серая очередь, люди в пиджаках в куртках, но посреди… Среди недопохмеленной мрачной серой публики возвышалась фигура в камзоле, бархатных штанах и со шпагой.

Петр Первый?!

Энди отвел глаза в сторону, затем снова сконцентрировался на очереди. Царь не исчез. Кроме Энди никто на него не смотрел — словно царь у пивного ларька явление самое что ни на есть обыденное.

Рядом Театралка. Видимо, чувак удрал с репетиции. Энди вгляделся в потрепанную рожу царя. Правда, давно уже не студент, препод…

Нет, кино снимают, — он вдруг увидел низенького по сравнению с царем человека с камерой и женщину, подходящих к очереди. Прикольно. И кино явно левое — ни света, и камера любительская восьмимиллиметровая, такая же как у Фила. Человек кричал что-то про мизансцену, про конфликт, про антагонизм народных масс…

Петр первый, как и подобает царю, гордо молчал. Очередь вяло огрызалась.

А ведь ему могут и навалять… — так же вяло подумал Энди, — но Петр, судя по всему, крепкий мужик, защитит.

Энди подумал о пиве. Он хотел пить… Но повторять подвиг царя и становиться хвостом змеи не хотел. Тем более, собирался дождь, точнее он уже шёл, незаметно и тихо.

— Ходят тут всякие сатирики, плять, юмористы…

Этот возглас из очереди относился не к дождю, не к Энди, а к киношнику. Но ларек уже был позади. Он продолжал наводить орудия соблазнения в спину Энди, но тот ускорился и был вне пределов досягаемости.

Энди вспомнил другого своего приятеля, Олега Павловского, тот тоже учился в Мухе, и сочинял длинные боевики про Сэнди Блека, истории, которые потом, лет через десять, стали реальностью — там была вечная криминальная война, причем танки были замаскированы под пивные ларьки… А жил Олег, тайно продавая коллекционерам фальшивых малых голландцев, картины которых рисовал с упоением настоящего мастера тех времен.

Ларек, был грязно-зеленого цвета. Как танк. А Энди шел дальше. От светофора к светофору. Но ни один из них не был Светкой.

Андрей Филимонов

ПРОЛОГ

Если бы я писал роман, то обязательно назвал бы его «Мать не рождённого». С прологом в стиле рэп, который исполняют два русских еврея из южного Бронкса, переодетые афроамериканцами. Первый должен быть похож на Данте Алигьери (a la guerre come a la guerre), второй, разумеется, на Максима Горького:

Первый:

К тридцати пяти я родился наполовину.

Доктор, не пора ли перерезать пуповину?

А то я чувствую себя, как йо-йо:

влетаю в нее и вылетаю из нее.

Второй:

Чтобы родить мужика нужно много женщин,

чувак, пятнадцать-двадцать — не меньше!

Одна начинает, другая кончает,

седьмая кормит грудью, десятая изменяет

его концепцию мироздания…

Первый:

В пизду, в пизду, в пизду такое знание!

Второй:

ты лежишь на диване типа весь такой типа гений

и чувствуешь не ценят суки не ценят

не врубаются и не втыкают

Делаем ноги тут не догоняют

Только все это блуд разума и кокетство мозга. Какой нахуй роман? Мои негры слишком литературны. Интриговать против вымышленных персонажей? Помилуйте! Вся мировая закулиса выстроилась в Давосе и ждет, когда мы с Папой разведем ее, как два хитрожопых даоса. Мы проводим гениальные многоходовки по державинскому сценарию: я раб, я царь, я червь, я бог. Ой вей, в этом кейсе много смертельных номеров — продажа души и мнимая вербовка, дружеский слив и грубый подкуп, а на сладкое — капля полония.

Но знали бы вы, какие бездари пишут об этом в прессе!

Я не понимаю почему? Почему наши наемные убийцы скромны и предпочитают не выходить из комнаты, а эти убийцы смысла из органов массовой информации выпячивают свои имена, как сиськи-письки. Чего они добиваются? Чтобы их прихлопнули? Много чести!

Пожалуй, стоит немного изменить название: «Мать не рождённого Отца». Да, вот так несомненно лучше. Но какой смысл писать роман, зная, что Папа не будет читать? А Он не будет. Бог ведь не читал Библию. Уверен, что нет.

Однажды Он сказал мне: твои литературные амбиции тянут тебя вниз! И я затрепетал, испугавшись, что могу не удержаться на Олимпе. Там невероятно скользко. При этом все ходят в отличных лаковых ботинках и улыбаются. Альпинисты в смокингах. Но, разумеется, во время каждого форума кто-то срывается. В первые секунды падения они ещё рассчитывают на свои золотые парашюты. Невежды, хуже царя Мидаса. Вам никогда не падал на голову кусок золота размером с купол небольшой часовни? Вбивает в землю до самого Коцита. Вот почему мы тут, наверху, так вежливы с адскими жителями. Знаем, что всякое может произойти.

И все-таки зачем я лишаю себя авторской воли? Ведь это я, подлинный арбитр элегантности, обтесал харизму Папы до формата Олимпа и Давоса! Раньше Папа гордился тем, что он — глыба. Пришлось объяснить, что с глыбой разговаривать не будут. По крайней мере, утонченные европейцы в лакированных тапках. Бородатые моджахеды могли бы, но у них уже есть собственная глыба, поэтому, убеждал я, нужно повернуться к Востоку задом. Опасности быть выебанным — никакой. Звучало убедительно, только я забыл о китайцах. Никогда не знаешь, чего ждать, от этих китайцев. Но я все-равно не виноват. С каждым такое может случиться, если голова у тебя на Олимпе, а жопа в семи тысячах километрах, на Дальнем Востоке.

Моя сбивчивая речь всего лишь репетиция текста. То, что кажется со стороны беспощадным гоном, через какое-то время может стать «Улиссом» или «Процессом». Дай бог, конечно, чтобы не Нюрнбергским. Ходим тут, по краешку ледяной глыбы, как пингвины-смертники перед телекамерами, и дорожки наши становятся все длиннее. Совершенно негде укрыться. Поэтому вряд ли я что-нибудь запишу. Папа любит смотреть телевизор, Папа наблюдает за мной. Когда ему не нравится моя задумчивость, он делает знак приблизиться и шепчет: «А на хуя?»

На протяжении моей карьеры Он уже дважды задавал этот вопрос, и я отлично знаю, что третьего «а на хуя» не будет. Страшно вообразить, что произойдет, если Папа заподозрит меня в сочинении романа, и — вот засада — я сочиняю роман, чтобы избыть страх.

Может быть, лучше так: «Ебена мать не рождённого Отца»? Какая, в жопу, разница, если это одно название и больше ничего?

Ничего не останется, когда Папа скормит меня ангелу бездны. Вчера я чуть было не попался — слишком долго не мигал. Но в последний момент, когда Папина левая бровь начала с усилием поднимать волну силикона на лбу, я нашелся, я тихо засмеялся и сказал, как бы самому себе: есть новый План. Это великая ложь, потому что Плана у нас никогда не было и, я уверен, не будет, но Папа ведется. Он приказал: выкладывай!

Надо засыпать Азовское море, сказал я, потом — другие моря. Мы никогда не чувствовали себя на воде, как в своей тарелке. А на хуя она нам?

Вот так, незаметно, я вернул Папе одно «а на хуя», и счет стал один-ноль в пользу ангела бездны. При этом я совершенно не хотел говорить о морях. Я не люблю моря! Я люблю горы и женщин. Только в нашем окружении, все женщины — это переодетые мужчины. А мужчины это вообще бог знает что. Поэтому хуй может оказаться в самом неожиданном месте. Таиланд сосет у Давоса. Впрочем, это не новость. Это все делают. Иногда совершенно не с кем поговорить. Все сосредоточенно сосут. Вот я и сочиняю потихоньку. А чем бы занимались вы на моем месте?

Вы, конечно, думаете, что тут медом намазано? Я тоже был мечтателем. А теперь каждая изреченная мною ложь превращается в строчку бюджета. Папа уже приказал заказать в Китае миллион поездов с землей. Китайцам все равно, что будет с родиной и с нами. Недавно один желтолицый джентльмен шепнул мне по секрету, что Китай — не страна, а отдельная планета, вроде Меркурия. Сокрытие этого факта от варваров было главной целью китайской внешней политики на протяжении последних двух тысяч. Они подсунули нам Галилея, чтобы мы наверняка не узнали правды. Я охуел. Почему вы решили открыть тайну? Джентльмен из Поднебесной улыбнулся: вы достаете очень хороший кокаин. Я немедленно побежал к Папе. Он пожевал силиконовыми губами и отрезал: мы тоже будем планетой!

Вот так все и случилось. Миллион поездов с китайской землей на нашей земле. Жопа на Дальнем Востоке. И непрерывный тяжелый отходняк на Олимпе.

Сокращу-ка я название. «Мать». Просто «Мать». Ниловна была дочерью фараона. Она знала, куда мы придем.

31.03.2015

Томск

Примечания

1

стихотворение В. Ртомера, псевд. Вячеслава Филлипова

Content

ВНУТРЕННИЕ НОВЕЛЛЫ

Андрей Полонский ПРО ЛИДОЛАНСКОГО

Андрей Филимонов ЧОРТ СТОРИ

Светлана Мартюшева ГЛУБОКИЙ ЧЕРНЫЙ

Алексей Яковлев ПРО ПРИХОДОВА

Анастасия Романова ГРАНИЦЫ

Дмитрий Григорьев ДЕЖА ВЮ

Сергей Ташевский РАССКАЗЫ

Давид Акимов ВКУСНЯШКИ

Давид Акимов ЛЯЩ ВАЛЕРА И ЛЫСАЯ БУХТА

Дмитрий Григорьев ИСКУССТВО НЕ УМИРАЕТ

Андрей Полонский БЛЮДО

Андрей Филимонов ФОТОШОП

Алексей Яковлев 2. ПРО ВОДНИК

Сергей Ташевский СЛОНОВАЯ КОСТЬ

Андрей Полонский ФАЦ388118-ый

Анастасия Харламова ТИШИНЫ НЕТ

Павел Банников КОГНИТИВНАЯ ЛИНГВИСТИКА

Татьяна Романова МИГРЕНЬ ВО БЛАГО

Андрей Филимонов ИНДИЯ. ПЕРЕЗАГРУЗКА УМА

Андрей Полонский РОССИЯ, БЛЯ

Сергей Ташевский ГЛАМУР

Анастасия Харламова РЕКИ

Андрей Филимонов SUNRISE УМА

Андрей Филимонов ГМ

Анастасия Романова КАК-ТО ТАК

Андрей Филимонов ХВЭК

Алексей Яковлев ИМЯ ДРАКУЛЫ

Алексей Яковлев «ВСТРЕТИМСЯ В ТЕЛЕПОРТЕРЕ»

Андрей Филимонов ЖУРНАЛ ПОЖАРНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В САЛОНЕ КРАСОТЫ

Дмитрий Григорьев ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ

Андрей Филимонов ОБЪЕКТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Дмитрий Григорьев ДОВЛАТОВ

Андрей Филимонов ПРОЛОГ

Примечания