Януш Зайдель

Предел

Предел

Еще не поздно

Лучший мир искать…

Альфред Теннисон

Над водой висел прозрачный туман – тонкая вуаль, придающая мягкость очертаниям города, который отсюда казался узкой серой лентой, изрезанной поверху фантастическими зубчиками и выгнутой вдоль границы воды и неба.

Лодка слабо покачивалась на небольших волнах, мерно бьющих о борт. Ритм колебаний и плеск воды действовали расслабляюще.

«Люди слишком многого требуют от жизни, – размышлял Снеер, растянувшись на носу лодки. – Почти все в поте лица и, как правило, безрезультатно пытаются добиться того, что в принципе можно получить проще и легче. Ищут счастья и удовлетворения, не пытаясь вначале понять, что же вообще-то означают сии слова… Я, например, чувствую себя почти счастливым, когда вот так лежу на волнах, подставив грудь лучам солнца… и действительно чувствую уходящее время. Ритм волн создает иллюзию, будто единственное движение в окружающем пространстве – это движение времени, чистого, рафинированного времени, не замутненного ничем, кроме плеска волн о борт. Если можешь позволить себе не считать ударов волн и убегающих минут, если течение времени не повергает тебя в панику – ты действительно счастлив».

Он приоткрыл глаза и, не поворачивая головы, повел взглядом по озеру. Похоже, лишь немногие из миллионов обитателей Арголанда разделяли его взгляд на проблему счастья. В поле зрения Снеера покачивалось всего несколько парусников и две моторки, лениво дрейфующих с заглушенными двигателями. Остальные ловцы счастья толкутся, не вылезая за пределы рваной серой полоски, отделяющей темную голубизну озера Тибиган от светлой голубизны безоблачного неба над западным горизонтом.

«Как все-таки хорошо, когда человек может не считать уходящих минут», – подумал Снеер.

Когда всем хватает питания, одежды, жилища и даже увеселений – время само по себе становится ценностью и уже не образует только лишь подвижный фон жизни, второй план, безвозвратно убегающий за окном мчащегося поезда. Время – основной элемент действительности, неотъемлемое составляющее бытия. И однако люди словно не замечают этого, не могут оценить значения и значимости времени. Живут все еще по древней максиме: «Время – деньги». «Деньги» стали пустым звуком, умерли в процессе общественных преобразований, а бездумный, примитивный подход к проблеме времени продолжает бытовать во всеобщем сознании. Почему? Вероятно, потому, – отметил себе Снеер, – что подавляющее большинство людей – по сути дела, бездумные и примитивные существа. Ибо неужели так уж трудно заметить очевидную истину, которую он, Снеер, уразумел уже давным-давно, еще будучи студентом: время – это просто-напросто жизнь. А жизнь – конечный отрезок времени, подаренный тебе, словно чистый листок, который можно закрасить либо испачкать, смять и выкинуть в мусорную корзинку. Если время – это жизнь, то жизнь для отдельного человека – ценность столь большая и уникальная, что глупо пересчитывать ее на какие бы то ни было другие материальные блага…

Ну, а коли эти понятия – время и жизнь – связаны столь неразрывно, что в масштабах одной человеческой жизни означают абсолютно одно и то же, следовательно, «свободное время» и есть «свободная жизнь».

Свободное время – это то время, которым мы можем распоряжаться по собственному усмотрению. Самым большим богатством человека является то время, которое остается от жизни за вычетом часов, заполненных выполнением обязанностей перед обществом и неизбежными заботами по обеспечению себе возможности материального существования.

Стало быть, идеалом свободы следует считать ситуацию, при которой человек распоряжается всем своим временем. Снеер последовательно приближался к этому идеалу: обязанностями перед обществом он не был обременен в силу существующей в Арголанде обстановки. Его разряд не обеспечивал, да и не требовал от него обязательной работы, собственные же склонности и талант позволяли свести до минимума суету, связанную с добыванием средств, необходимых для приятного препровождения свободного времени, то есть, иначе говоря, свободной жизни.

Для него не было зазорным считать, что в этом мире ему везет больше и живет он значительно комфортабельней, нежели другие обладатели того же разряда – основная конечная цель общественной системы, в которой ему довелось родиться и существовать, выражалась словами: «максимум удобств и свободы при минимуме усилий и обязанностей».

Снеер считал, что он лишь на шаг… ну, может, на два опережает развитие общественной ситуации, несколько обогнав среднестатистического «четверяка», двигающегося – правда, медленнее – но в том же направлении. А ведь, как известно, история возвышает людей, опережающих свое время, даже если их и не признают современники.

Боковой порыв ветра сильнее качнул лодку. Снеер, лежа навзничь, непроизвольно раскинул руки, чтобы не очутиться в холодной воде озера. Рука натолкнулась на разогретое солнцем тело девушки, о которой он почти забыл, занимаясь своими размышлениями.

В принципе эта девица была излишним реквизитом на яхте. Снеер не собирался никого приглашать на сегодняшнюю прогулку. Течение свободного времени иногда хочется воспринимать в одиночестве.

Общества людей, а в особенности девушек, у Снеера было предостаточно – там, на берегу, в кричаще-цветастых джунглях Арголанда, в переполненных барах, на улицах, в гостиничных кабинах…

Снеер просто по привычке махнул рукой, поймав взгляды девушки, следившей за его движениями, когда сегодня в полдень он отваливал от буя в яхт-бассейне.

Он тут же пожалел, но было уже поздно: девушка быстро сунула пляжную сумку в багажную секцию, скользнула с набережной в воду и через несколько секунд вынырнула у борта лодки.

Она была вполне привлекательна – юная, самое большее лет двадцати, с красивым загаром и в меру полными формами, – но Снеер знал достаточно много подобных экземпляров, чтобы воспылать именно сейчас, при виде девицы, в одиночестве прогуливающейся по пристани. К счастью, пассажирка оказалась необременительной. Правда, не дожидаясь приглашения, стянула верхнюю часть костюма, как только лодка вышла за волнолом, – видимо, считая это минимальной платой, причитающейся организатору прогулки, – но потом, загорая на носу яхты, рядом со Снеером, она не затуманила хода его мыслей, разве что привлекательной формой бюста.

Из немногих фраз, которыми они обменялись за несколько часов ленивого покачивания на воде, Снеер узнал, что девушку зовут Грация, что она изучает исторические науки и специализируется на истории этических идей новейшего периода.

Девушка была раза в два моложе его, и ее оригинальные, достаточно смелые суждения на этические темы казались Снееру не соответствующими моменту.

Разговор на другие темы как-то не клеился, и Снеер вновь погрузился в размышления. Наслаждение чистым, ничем не замутненным временем настолько поглотило его, что лишь случайное прикосновение к руке девушки напомнило, что он на яхте не один.

Девушка сочла его прикосновение как нечто вроде приглашения к дальнейшей близости и ответила пожатием руки, однако Снеер игры не продолжил.

– Возвращаемся, – холодно сказал он. – Я немного проголодался.

Уже в следующий момент он пожалел о сказанном, потому что девушка без всякого смущения спросила – куда они пойдут перекусить.

Снеер не был скупцом, порой даже любил переплатить в хорошем ресторане за обед с хорошенькой девушкой – это возвышало его в глазах коллег из его круга и списывалось по статье расходов на рекламу. Однако он знал, чем это кончится: у девушки были прекрасные манеры, и она прямо-таки горела желанием отплатить ему услугой за отлично проведенный день, причем – учитывая студенческие доходы, это могло быть выражено лишь одним-единственным, вполне определенным образом. А как раз сегодня Снеер не был расположен к дамскому обществу в гостиничной кабине.

– Ну, что ж… – буркнул он, словно случайно держа Ключ так, чтобы она могла увидеть символ разряда. – Забежим где-нибудь на бульваре…

Его четверка не смутила Грацию. Совсем наоборот.

– Я думала, ты по меньшей мере двояк. В жизни не встречала четверяка, который нанимает яхту на шесть часов, – улыбнулась она, а Снеер только теперь заметил, что у нее красивые серо-зеленые глаза. – Видно, ты здорово изобретательный четверяк, если можешь так шиковать!

Судя по всему, она была готова к любым вариантам знакомства со случайно встретившимися мужчинами, потому что, когда на берегу вытащила из сумки потертые джинсы и дешевенькую трикотажную блузку, изнутри выпала зубная щетка.

– Для меня, – продолжала она, одеваясь, – разряд не имеет значения. При моей специальности я могла бы стать учительницей… Ну, может, тележурналисткой, но это уже требовало бы разряда повыше… Так что охотнее всего я хотела бы получить четверку и располагать временем…

– Хм, – насмешливо проворчал Снеер. – Ежели человек молод и хорош собой, достаточно четверки и немного самоуверенности.

– У меня никогда не было слишком высоких запросов, – сказала она, пожав плечами, а потом, внимательно взглянув в лицо Снеера, добавила: – Что-то мне сдается, я не очень тебе нравлюсь? Наверно, предпочитаешь интеллектуалок.

Снеер уловил в ее голосе нотку растерянности, а поскольку у него было мягкое сердце, он обнял девушку, и они направились к центру.

Будучи четверяком, он не мог сослаться на необходимость вставать рано, чтобы отправиться на работу… Девушка была в общем-то вполне приятна, и, быть может, у нее действительно не было пунктов на обед. Снеер прекрасно помнил свои финансовые проблемы студенческих лет, а к молодежи – особенно женской ее половине – всегда относился доброжелательно.

Филип проснулся значительно позже обычного, привычно взглянул на часы и мгновенно покрылся холодным потом. Так было всякий раз, когда он убеждался, что опоздания на работу, а значит и очередного объяснения с начальством, не избежать. Мысль эта всегда сопровождалась слабой тошнотой. Положение Филипа было не из лучших, все чаще шли разговоры об увольнении, о сложностях с работой у таких, как он. Когда он окончил курсы, все было проще: даже некоторых четверяков привлекали к работе. Теперь и тройка не давала никакой гарантии.

Внутренний голос говорил ему, что сегодня не выходной. Голова работала как бы на малых оборотах и подозрительно отяжелела. Лишь спустя довольно много времени, когда в воображении он уже пугливо пробирался мимо комнаты начальника и почти до конца продумал оригинальное объяснение своему опозданию… он неожиданно вспомнил, что может спокойно повернуться лицом к стене и вздремнуть еще несколько минут – тех самых лучших минут, когда можно, стиснув веки, закрепить в памяти эпизоды виденного сна…

Филип вот уже несколько дней был в отпуске. Правда, проводил он его здесь, в Арголанде, потому что выезд куда-либо превышал его финансовые возможности, но и так было приятно: спи, сколько влезет, потом весь день мотайся по агломерации, посещая районы, в которых не бывал годами, гуляй в полдень вдоль берега озера Тибиган и с некоторой завистью поглядывай на тех, кто нанимает прекрасные парусники и моторки, чтобы плавать в обществе загоревших девушек.

Сознание, что сегодня его не ждет встреча с шефом, позволило Филипу вновь спокойно углубиться в полусонные мечтания. Неприятные физические ощущения отступили, мышцы желудка ослабли, и только легкое давление в висках нарушало приятность минуты.

Что могла означать эта легкая головная боль? – Филип пытался было припомнить события вчерашнего вечера, но сон охватил его вновь, заполняя пробел в памяти фантастическими картинами.

Кажется, было какое-то пиво. Много пива, – пронеслось у него в голове, прежде чем он полностью погрузился в дрему.

Около девяти он проснулся окончательно, перескочив из сна в явь так же резко, как погруженный в воду мячик выскакивает на поверхность. Он еще пытался силой воли удержаться за краешек сновидения, но сон выдавливал его из себя решительно и бесповоротно.

Очнулся он со странным чувством разочарования и обиды: не удалось досмотреть до конца прекрасную историю, которую он переживал необычайно реалистично, будучи ее главным героем.

«Всегда так! – подумал он, лежа с закрытыми глазами. – Сон уходит на самом интересном месте, а человек хоть и знает, что это только сон, безуспешно пытается продлить его хотя бы на минутку… и это никогда не удается. А потом, даже если и заснешь, то видишь уже нечто совершенно другое».

Сон был действительно прекрасен. Филип воспроизводил его сейчас, упиваясь содержанием так, что даже перестал чувствовать все еще не отступившую головную боль.

Вдруг он открыл глаза и осознанно оглядел комнату. Одежда была чрезвычайно аккуратно уложена на стуле, туфли стояли ровненько… Да, видно, пива было предостаточно. Оно-то и вызывало у Филипа такой приступ педантизма. Привычка студенческих лет, когда отец укорял его за пивные посиделки с дружками и поздние возвращения домой. Ровненько уложенная одежда должна была свидетельствовать о том, что Филип абсолютно трезв…

Теперь отец уже не обращал внимания на эти, впрочем, довольно редкие, поздние возвращения сына из бара, но рефлекс остался, тем более сильный, чем больше кружек опорожнял Филип.

«Но ведь это было в действительности! – Филип приподнялся на локте и, потирая лоб рукой, пытался отделить истину от сонных видений. – Тот человек, тот автомат…»

Мгновенно он вспомнил все. Какой же чудесной была явь, повторившаяся во сне.

Вчера… Вчера… Да. Он, стало быть, возвращался домой после целого дня, проведенного на пляже, где украдкой из-под прикрытых век рассматривал стройные фигурки проходивших мимо девушек. Начались институтские каникулы, пляж был полон студенток – радостных, расслабленных после напряженной летней сессии, подставляющих солнцу и ветру все, что можно было открыть…

Филип, прикрывая сорочкой свои белые, веснушчатые плечи, подернутые розоватым загаром, мечтал о том, чтобы быть одним из тех высоких смуглых, темноволосых парней, которые бороздили своими яхтами озеро. Либо хотя бы иметь возможность нанимать лодки, по крайней мере раз в два-три дня на час, два…

Он знал, что это совершенно нереально – при его заработках, на его скромной должности… В воображении он то разрабатывал способы получения более высокой должности, а стало быть, и доходов, то выдумывал различного рода чрезвычайные события, приносящие ему неожиданные блага… но при этом отлично знал, что ничего подобного случиться не может. Во-первых, потому, что еще никто не добивался успеха, валяясь на пляже и придумывая самые что ни на есть нереальные варианты своего будущего… а во-вторых, – он прекрасно понимал это, – ему, как правило, недоставало храбрости, чтобы осуществить хотя бы самый малый из своих замыслов.

Филип боялся всего – даже того, что приносила обыденщина. В этом, как ни говори, безопасном мире он боялся громко говорить, чтобы никто случайно не услышал его голоса, выделяющегося над средним уровнем шума толпы. Он боялся шефа, и это было причиной утренних тошнот, когда ему приходилось мысленно составлять убедительную историю, объясняющую причину небольшого опоздания на работу, историю, совершенно не похожую на все придуманные раньше…

Филип частенько ненавидел себя за свою трусость. Он не раз давал себе слово когда-нибудь бесстрашно признаться, что попросту проспал… но продолжал трусить…

Там, на пляже, он тоже постоянно ощущал недостаток отваги. Он не смог бы присоединиться к студентам, играющим в мяч, заговорить с какой-либо из девушек… Он чувствовал себя маленьким, слабым, недостойным чьего-либо внимания…

«Вот если б заиметь единицу! Ну, пусть хотя бы двойку!» – думал он, в мечтах видя себя за рулем моторки, с Ключом, небрежно висящим на ленточке, пристегнутой к плавкам, чтобы все могли видеть, с кем имеют дело…

Он верил, что даже двойка создает впечатление, которого он со своей тройкой был не в состоянии произвести…

Когда солнце скрылось за стеной высотных зданий, дугой огораживавших пляж, он оделся и потащился по улицам, не надеясь, что случится одна из тех необычных историй, которые он выдумал, – приключение, несущее перемены в его жизни.

Пиво было эрзацем такой перемены. Принятое в большом количестве, оно позволяло ненадолго забыть о страхе. После нескольких кружек Филип чувствовал себя как в студенческие годы. Растроганно вспоминал свой студенческий убогий Ключ, содержащий только скромную стипендию… которую выплачивали одними красными…

Ключ этот, на котором пока еще не был обозначен разряд, казался ключом от настоящей, счастливой жизни: он сулил потенциально неограниченные возможности… Пустое место могло – теоретически – заполниться символом высшего разряда, а пустые в то время реестры – кругленькими суммами зеленых и желтых пунктов…

В студенчестве он недооценивал столь чудесного свойства своего Ключа. Мечтал поскорее разделаться с учебой, получить разряд (разумеется, высокий – в те времена это казалось реальным), обладать множеством пунктов столь милого сердцу зеленого и желтого цвета. Многое бы он сегодня отдал, чтобы вернуть то благостное ощущение уверенности в себе…

На экзаменах он едва натянул третий разряд, и это было началом его комплексов… Остальное докончило сознание постоянного балансирования на грани, отделяющей работающих от резервных. Сегодня тройка уже не гарантировала получения работы, а покупательная способность зеленых пунктов падала от года к году… Исчезающе малое количество желтых, которые он получал ежемесячно, таяло молниеносно…

«Я сказал бы шефу, что думаю о нем, – оправдывался он перед собой, проходя мимо витрины бара, – но тогда он наверняка воспользуется первой же оказией, чтобы отделаться от меня… И значит…»

Он знал, что это означает. У неработающих не бывает желтых пунктов. А на одних зеленых и красных далеко не уедешь. Последнее время даже автоматы с пивом перевели на желтые. За зеленые можно получить только какую-то отвратную горьковатую бурду, скорее всего, синтетик…

Не говоря уж о такой роскоши, как бутерброд с ветчиной или, наконец, восхитительные парусники на озере Тибиган, без желтых невозможно было пользоваться нормальными человеческими удовольствиями, которые Арголанд предлагал жителям, зарабатывающим желтые пункты. Ну, а как пригласить девушку в бар, коли у тебя нет желтых? А вдруг она пожелает что-нибудь съесть, выпить? Ведь не предложишь же ей лишь сандвич с сыром или мятный чай – единственное, что было доступно за зеленые пункты в барах для избранных на пристани… Это была бы первая и последняя встреча…

Да, второй разряд давал бы Филипу столь желанный для хорошего самочувствия уровень безопасности. Двойка гарантировала стабильность, и еще нескоро могло наступить то время, когда перед двойками замаячил бы призрак безработицы.

Эти невеселые рассуждения привели Филипа в бар к автомату с имбирным пивом. Он решительно подставил кружку под раструб дозатора и сунул Ключ в прорезь.

«Черт с ними, несколькими желтыми. Все равно и за сто лет не накопить на самое малое из того, о чем мечтаю…» – проворчал он, глядя, как коричневая жидкость наполняет стеклянный сосуд.

Быстро выпил, снова наполнил кружку и присел неподалеку от стойки рядом с игральным автоматом.

Маленький, круглолицый и сильно полысевший человечек стоял перед автоматом и глядел на мигающие световые надписи, приглашающие сыграть.

«Испытай счастье – умножь свои пункты», – прочел Филип.

Лысый искоса зыркнул на Филипа, явно ища предлога, чтобы начать разговор.

– Тридцать за один! – произнес он как бы про себя. – Будь у меня несколько желтых… Сегодня один тип поставил десятку и забрал три сотни… Сам видел.

– Желтых? – заинтересовался Филип.

– Ставил желтые, значит, и выиграл желтые. Такое случается редко, но и я бы поставил, если б у меня были…

– Сыграйте зелеными, – посоветовал Филип, понемногу потягивая пиво.

– Э! Чего ради искушать судьбу? Подожду, пока заведутся несколько желтых.

«Десять желтых! – подумал Филип. – Столько я получаю за месяц работы…»

Он неуверенно коснулся указательным пальцем желтой точки на пластинке Ключа. В окошечке загорелись желтые циферки.

– Ну, ну! А вы много накопили! – сказал лысый, глянув Филипу через плечо. – Пятьдесят желтых – не фунт изюму!

Он внимательно посмотрел на Ключ и добавил:

– А вы экономный. С тройкой нелегко насобирать полсотни желтых. Я б на вашем месте рискнул. Пункты к пунктам, как говорится.

– Попытаюсь, – промямлил Филип, хотя и побаивался рисковать. – Но не больше чем на один пункт.

Он вложил Ключ в прорезь автомата, нажал клавишу и потянул за ручку.

– Ну вот, извольте! – обрадовался лысый. – Выиграли три за один. Тоже недурно. Стоит поставить еще разок.

– Ладно! – проворчал Филип и сыграл на три пункта.

Дальше все шло как в мечте! Автомат раззвонился, разгорелся огнями.

– Сто за один! – захлебнулся от восторга случайный болельщик, а остальные посетители бара повернули к ним головы.

Филип уставился в желтые циферки на счетчике, словно хотел удостовериться, не исчезают ли они, как это частенько бывало в снах о великом приключении.

«Триста желтых! – лихорадочно повторял он про себя. – Два с половиной года работы!» За последние пять лет ему едва удалось наскрести пятьдесят… Триста желтых – целое состояние для такого молодого человека. Однако Филип прекрасно понимал, что даже самая большая сумма исчезнет бесследно, если ее периодически не пополнять. Раза два ему уже доводилось без особых трудов выдать по десятке за вечер. Это вовсе не так уж сложно.

Несколько человек, присутствовавших в баре, теперь стояли рядом, с удивлением и завистью глядя то на него, то на автомат, который все еще продолжал бренчать и подмигивать надписью: «Смелому везет – ты поверил и пытайся чаще!» – Ну, друг… Я, пожалуй, заслужил по крайней мере одну кружку! – проговорил лысый, забираясь на табурет у стойки.

– И даже две! – улыбнулся Филип, а потом подумал, что следовало бы как-то отметить такое событие, и, подойдя к автомату, наполнил сразу десятка полтора кружек.

– На всех! – бросил он зрителям, окружавшим игральный автомат. – Пиво для всех!

Ответом был гул одобрения, пили за удачливого игрока, Филипу было весьма приятно, тем более что угощение обошлось ему всего в один желтый пункт – как раз тот, который был обречен на потерю, когда он начинал игру…

При третьей кружке они уже были на «ты» с лысым субъектом, который назвался Карпом, к Филипу относился сердечно и вовсе не выглядел вымогателем. Скорее Филип уговаривал Карла взять очередную кружку, пока наконец тот не стал просить его умерить свою щедрость.

Все, что было позже, Филип вспоминал с трудом. Сидя на кровати, он пытался упорядочить факты. Наконец вытащил из кармана висевшей на спинке стула куртки Ключ.

Все верно. До трехсот пятидесяти четырех желтых пунктов, которые были у него в начале игры, недоставало неполных семи. Почти два он истратил в баре, на остальные пять…

Он еще раз полез в карман и нащупал листок плотной бумаги:

«Карл Прон, отель „Космос“, Арголанд, Т1». На обороте визитной карточки нетвердым почерком было написано: «Вторник, 14 часов».

Он машинально взглянул на Ключ. Был вторник, девять часов десять минут.

«Значит, все правда, – подумал он. – Разве что Карл обычный мошенник. Но даже если так… то я потратил немного. Велико дело – пять желтых!»

Еще вчера, примеряя эту сумму к прогулке на моторке или найму автомобиля, он бы так не подумал.

«Теперь все изменится», – припомнил он задержавшиеся в памяти обрывки беседы с Карлом.

Кто таков этот невзрачный человечек, достаточно обходительный и гладкий, но «смотревшийся» самое большее на четверяка? И действительно ли он может помочь? Надо быть неплохим психологом, чтобы так точно угадать запросы Филипа, проведя с ним едва три часа за пивом.

– Я знаю одного человека, – начал Карл с места в карьер, когда они уже познакомились, – который может организовать любой разряд.

Филип слегка удивился, хотя и слышал, что такие типы существуют. Однако, с другой стороны, было известно, что разрядизаторы находятся под особым контролем Сискома и ни один человек не может оказать на них влияния.

– Как это делается? – спросил он полушепотом, наклонившись к Карлу.

– Профессиональная тайна, – улыбнулся тот. – Но если хочешь… можно попробовать.

– Не помешало бы… – пробормотал Филип, покраснев, и отхлебнул два глотка.

– С тройкой далеко не уедешь.

– Знаю, черт побери.

– Подумай.

– О чем тут думать?

– А и верно. Не о чем. Только надо хорошо заплатить…

– Сколько?

– Ну… я думаю, мастер взял бы сотни две…

– Желтых?

– Хороший специалист охотнее работает за желтые. Разве что… пересчитать по высшему курсу, то есть… ну, пятнадцать к одному… Получится… три тысячи красных. Или восемьсот зеленых.

– Чертовски много… – задумался Филип, но тут же вспомнил о выигрыше, повеселел и снова наполнил кружки.

– Две сотни. Но поймать хорошего спеца трудно. Они очень осторожны, не рискуют. Сам до такого не доберешься, он не станет с тобой говорить, если кто-нибудь не порекомендует. А с кем попало не стоит и связываться. Таких сейчас полным-полно у Станций Тестов: расхваливают свои услуги, а потом исчезают, прихватив аванс… Или пальцем не пошевелят, только прикидываются, будто что-то делают, а если кому-нибудь случайно посчастливится, тут же тянут лапу за гонораром… Нет, не советую.

– А ты мог бы меня… связать?

– Можно попробовать. Но ничего не обещаю. Такие редко берутся за малую работу. Ожидают потруднее. Это в их силах. Поднимут одного-двух в месяц, и довольно. Риск одинаков при любой работе, так что они предпочитают ту, за которую лучше платят…

– Организуй мне… встречу с настоящим мастером, – сказал Филип, уже достаточно взвинченный.

– Если хочешь… Но и мне тоже причитаются…

– Ясно. Ты тоже должен заработать, – согласился Филип.

– Само собой. На что-то надо жить, если нет приличного разряда. Обычно я беру двадцать процентов за контакт. Если дашь пятерку на расходы, завтра постараюсь ответить.

Именно тогда-то Карл и вручил Филипу визитную карточку. Она вызывала уважение. Такие визитки можно было получить только в том случае, если номер в отеле был оплачен на месяц вперед. В «Космосе» это должно было обойтись примерно в пятьдесят желтых. Карл не походил на человека, способного на подобную роскошь, он не скрывал отсутствия пунктов и все время намекал, что едва сводит концы с концами, но, видимо, иногда у него были крупные поступления. Филип, разумеется, не расспрашивал, чем он промышляет, кроме посредничества между рейзерами[1] и их клиентами.

Может, Карл сам был рейзером – из тех, что поменьше, по более легким делам. Таких именовали чекерами[2].

«Все едино, – решил Филип. – Не думаю, что он просто собирался выудить у меня эти несчастные пять пунктов».

Карл действительно не был нахальным и оставлял неплохое впечатление. Пять пунктов, которые Филип перевел на его Ключ, когда они выходили из бара, он считал авансом, остальное должен был получить после окончания операции.

Все выглядело достаточно ясно, по крайней море вчера вечером, когда пиво шумело в голове и мир казался проще и веселее. Теперь, утром, мысленно возвращаясь к вчерашнему разговору с Карпом, Филип опять ловил себя на том, что снова проснулись его обычные ежедневные страхи, несколько смягченные сознанием того, что на Ключе появились триста с лишним желтых пунктов.

«Двести плюс сорок для Карла, – подсчитывал он, уже стоя в ванной под душем. – Страшная сумма… Но все равно разошлась бы бесследно».

Он еще раз припомнил слова отца, которые тот неоднократно повторял, когда Филип был еще школьником и, позже, когда уже стал студентом:

«Единственное, что дает уверенность в жизни в теперешнем мире, это высокий разряд. Не важно, сколько пунктов у тебя на Ключе. Самое главное, чтобы ты работал, к тому же работал хорошо, ибо учитывается прежде всего то, что ты получаешь ежемесячно».

Филип не со всем соглашался с отцом в оценке проблемы. Очень часто действительность вступала в противоречие с отцовской максимой. Филип знал многих молодых людей, которым низкий разряд и отсутствие работы не мешали транжирить желтые сотнями. Однако он понимал, что доходы «желтой молодежи», как их называли, проистекают из дотаций высокопоставленных родителей-нулевиков либо из других, неясных источников.

Родители Филипа были всего лишь трояками, а это не позволяло особо роскошествовать. Будучи студентом, Филип получал от них самое большее один, иногда два желтых в месяц, и этого ему должно было хватить на все удовольствия, недоступные за красные из студенческой стипендии и те несколько зеленых, которые иногда удавалось случайно подзаработать.

Мираж более высокого разряда, лучшего положения и по меньшей мере тридцати желтых в месяц повышал его настроение и придавал храбрости. Вскоре он перестал думать о расходах, связанных с задуманной операцией. В конце концов эти пункты все равно как бы свалились с неба…

Сможет ли он справляться с работой, получив двойку, Филип вовсе не думал, убежденный, что вполне заслуживает второго интеллектуального разряда.

Карл поднялся много позже девяти. Девушки уже не было, видимо, сбежала по-тихому, пока он спал. Заплатил он ей еще вчера, перед тем как пойти в кабину. Обошлась она ровно в те пять пунктов, которые он получил от юного счастливчика из бара.

Он встал и окинул взглядом гостиничную кабину.

«А здорово, что я оплатил жилье заранее», – подумал он и вздохнул. Проверил Ключ. Оставалось еще немного зеленых – достаточно, чтобы прожить несколько дней. Красных не было вообще. Обычно он сразу же обменивал их у менял на зеленые по действующему курсу черного рынка. В его кругу считалось дурным тоном обедать во второразрядных забегаловках и жить в дешевых домах.

Занимаясь до сих пор мелким рейзерством, он не знал материальных проблем. Однако с того момента, как дал уговорить себя на некое достаточно подозрительное дело, пришлось забросить привычные занятия.

«Дьявольщина! – выругался он, пряча Ключ. – Кто меня заставлял ввязываться в эту аферу?»

Его подмывало попытаться втихаря подзаработать на чекерстве, и он с удовольствием поднял бы какого-нибудь четверяка или даже пятиряка за несколько десятков желтых… Во всяком случае – лучше, чем ничего… Однако знал, что сейчас рисковать нельзя. Следовало выглядеть добропорядочным гражданином и не позволять себе никакой подозрительной деятельности. Ведь именно за это он взял двести желтых и намерен был получить еще гораздо больше…

Пункты разошлись за неполную неделю. Шикарный отель, приличные рестораны, девушки за пять и более желтых… Того требовали люди, планы которых он даже не пытался узнать. Решаясь на сотрудничество с ними, он знал, что дело это здорово отдает дерьмом, но утешался мыслью, что то, чем он занимался до сих пор, тоже попахивает преступлением, хотя риск был связан с гораздо меньшими выгодами. Ему пообещали тысячу, и он согласился без долгих размышлений. Со своим истинным разрядом он не мог рассчитывать на большие доходы в чекерстве. Пятиряки и шестиряки – не те клиенты, на которых можно сколотить капиталец. Они собирают свои желтые, скупая их по варварскому курсу, а потом со скрипом расстаются с каждым пунктом.

Особенно теперь, когда четверка не гарантирует получения работы, мало кто вкладывал желтые в возможность подняться до этого разряда ради нескольких дополнительных зеленых.

«Мелкое чекерство на низком уровне неизбежно кончится, – сказал он себе, зачесывая перед зеркалом жиденькие прядки на лысеющую макушку шарообразной головы. – Останутся только крупные акулы, специалисты высокого класса… „Организация“ нулевика стоит, я думаю, не меньше тысячи желтых, на такую сумму можно беззаботно прожить добрый кус времени… И конкуренция невелика… Ну, сколько может быть в Арголанде рейзеров с настоящим нулем? Три, четыре?»

Он вспомнил о Филипе, пятерке желтых, потраченных на девку, и возможности заработать еще тридцать пять. Взглянул на часы. Почти десять.

«Самое время поймать кого-нибудь в городе», – подумал он, заканчивая туалет.

Звякнул телефон. Карл поднял трубку и некоторое время слушал последние инструкции, которые зачитывал женский голос.

– Лады. Буду в час, – сказал он и положил трубку.

Итак – уже! Надо браться за дело, иными словами, подставлять свою шею за тех, кто обещал платить тысячи…

Он почувствовал слабость, присел на стул около столика с телефоном и, не поднимая трубки, нервно перебирал пальцами клавиши аппарата. Ему страшно хотелось позвонить по условному номеру и сказать, что он отказывается от участия в их афере. Однако он чувствовал, что это бесполезно. Он слишком много знал, а кроме того, у него уже не осталось ни пункта из тех, что ему выплатили авансом.

Возврата не было. Карл достал из кармана Ключ и принялся внимательно рассматривать его, словно впервые видел тонкую, заканчивающуюся колечком прямоугольную пластмассовую пластинку, в оконце которой помигивали циферки уходящего времени.

До сих пор он даже не пытался понять, как действует Ключ, – как никогда не раздумывал над работой телефона или калькулятора. Он предполагал, что никто в этом государстве – за исключением нескольких яйцеголовых нулевиков – не знает и не понимает, что происходит внутри тефлоновой пластинки, которая одновременно была удостоверением личности, кредитной карточкой, часами, калькулятором, дипломом, сертификатом интеллектуального разряда и бог знает чем еще.

Он непроизвольно начал припоминать, что слышал когда-либо о конструкции и свойствах Ключа. Какие-то полупроводники, интегральные схемы, цилиндрические домены, диполи, жидкие кристаллы… Нет, чересчур мудрено для Карла.

А однако ведь нашлись хитрецы – надо думать, тоже нулевики, – которые разгрызли это сложнейшее устройство… Карл знал, что вскрывать Ключ не положено. Уничтоженный либо поврежденный Ключ – всегда уйма хлопот и полная потеря личного запаса пунктов… А порой и необходимость подтверждать разряд заново…

Потеря пунктов ему не грозила; свой формальный невысокий разряд он тоже наверняка защитил бы без труда – многолетние занятия рейзерством позволяли ему запросто сдать любой тест на четверяка, но у Карла никогда не было ни намерения, ни желания заглядывать внутрь Ключа, так как он знал, что не увидит там ничего интересного.

Он с некоторой обидой смотрел на тефлоновую пластинку с круглым диском идентификатора папиллярных линий, который превращал Ключ в абсолютно индивидуальный предмет. Он знал, что пришла пора расстаться с этим почтенным предметом и получить взамен другой, изготовленный таинственными комбинаторами, которые сами не хотели рисковать, испытывая собственное изделие.

– Изумительная штука! – захлебывался от восторга тип, который неделю назад втянул Карла в эту историю. – Помнишь сказку «Столик, накройся!» или другую, об этаком мешочке, в котором рождались дукаты, стоило только им потрясти? Ну, так это именно такая штука!

Карл не мог представить себе, как такое возможно. Фальшивый Ключ? Да, попадались вполне приличные подделки, но обычно они годились лишь на то, чтобы включить автомат с пивом или пройти через турникет метро. Но изготовить нормальный Ключ, со всем, что положено?

Он хорошо помнил эксперименты, которые, еще будучи студентом, проводил с дружками, когда они получили свои первые студенческие Ключи. Чужой Ключ, вложенный в автомат, сразу вызывал дикий вой сигнализации, а уж о том, чтобы добыть что-нибудь превышающее по стоимости состояние счета, нечего было и думать: автомат всегда отвечал красной надписью, извещающей, сколько и каких пунктов недостает, дабы исполнилось пожелание клиента…

Карл в общих чертах был знаком с принципами пунктовых расчетов. Он изучал даже, хоть и не особенно прилежно, экономику торговли. Поэтому знал, что существуют автоматы разного рода: торговые, кассовые, расчетные. Все они действовали в ответ на Ключи. Автомат включался в том случае, если закодированные на Ключе папиллярные линии соответствовали линиям владельца, ну и, разумеется, если на Ключе были необходимые для операции пункты.

Карлу никогда не доводилось обманывать автомат, и он свято верил, что это невозможно. Некоторые пытались – иногда удавалось, но всегда оставался риск здорово влипнуть из-за какой-нибудь идиотской пачки сигарет…

«Но ведь должен же быть какой-то слабый пункт в системе контроля, какая-то ахиллесова пята, позволяющая обмануть Банк, – размышлял Карл, задумчиво глядя на мигающие циферки часов. – А эти ловкачи, видимо, нашли способ вписывать что-то дополнительное на банковский счет и на Ключ…»

Он прекрасно знал, что само по себе изменение записи на Ключе – если б это даже было возможно – ничего не решает. Сиском достаточно мудр, чтобы допустить столь наивные обманы. Впрочем, кто бы отважился экспериментировать с собственным Ключом? Ведь для этого необходимо знать внутренний код автоматов, а тот время от времени самопроизвольно изменяется. Один неверный магнитный импульс может полностью деформировать запись в памяти Ключа, он выдаст какую-нибудь глупость, и ты попался!

Карл вспомнил своего давнего дружка, «мастера – золотые руки», который, пытаясь что-то ошельмовать, подмагничивал Ключ и таким путем накомбинировал себе весьма приятное общение с полицией. Карл глубоко вздохнул и лениво поднялся с кресла.

«Итак, будем надеяться, что это мастера, а не какие-то любители-портачи», – сказал он себе.

В половине одиннадцатого он вышел из кабины. Захлопывая за собой дверь, вдруг остановился.

«А, черт! Ведь замок в двери срабатывает в ответ на Ключ, с которого взяты наличные на оплату кабины! А новый Ключ… может не подойти», – подумал он, но тут же вспомнил, что новый Ключ будет набит желтыми, стало быть, сейчас можно частично отказаться от резервации и получить в административном автомате оставшиеся пункты за вычетом стоимости операции. Он обрадовался: таким образом получал больше тридцати желтых, что, между прочим, означало возможность пообедать в автоматическом баре отеля высшего разряда, где шли только желтые!

Перед дверью бара он заметил зеленый мундир и тут же свернул к креслам, расставленным в холле. Сев спиной к полицейскому, некоторое время наблюдал за ним, поглядывая в зеркальную обшивку стены. Чувствовал, как пульс бьется в висках, слышал его в ушах, ладони вспотели.

«Нервишки!» – зло отметил он.

Полицейский смотрел в глубь бара, где перед автоматами крутились девушки – те, что всегда болтаются в поисках достойных гостей. Полицейский стоял здесь явно затем, чтобы зорким оком отцедить постоянных посетительниц гостиничного бара от тех, кто пришел случайно в поисках любителей заплатить за обед.

Карл увидел, как страж порядка на минуту скрылся в глубине ресторана и вывел двух молоденьких девиц, явно малолеток. Они послушно вышли. Полицейский еще раз осмотрелся вокруг и медленно направился к выходу.

«Вероятно, подзарабатывает у здешних дамочек за изгнание наглых конкуренток, – подумал Карл, входя в бар. – Каждый пашет, как может».

«Чего ты боишься, старый дурень! – обругал он себя. – Пока еще нет причин. В кармане у тебя собственный, настоящий, легальный Ключ. Вдобавок с минимальной суммой пунктов, что в здешнем обществе считается наивернейшим доводом твоей лояльности!» Он встал с кресла и лениво прошел в бар. За высокими столиками вдоль стен сидели девицы, выряженные в цветастые платья, словно манекены из магазина одежды высшего класса. Некоторые повернули головы, окидывая Карла быстрым, оценивающим взглядом, по, видимо, решили, что он недостаточно туго набит желтыми.

«Надо будет одеться как-то… подороже, – подумал он мимоходом, – если собираюсь пожить здесь подольше!..»

Он понимал намерения людей, которые должны были вручить ему для эксперимента фальшивый Ключ… Здесь, в приличном, достаточно дорогом отеле, люди, тратящие значительные суммы желтых пунктов, не вызывали подозрений. Трудно было бы проверять неограниченные возможности Ключа в отелях средней руки и дешевых забегаловках, где большинство автоматов настроено на зеленые.

Карл осмотрел бар. Кроме шумливых и пестрых, словно попугаи, девиц здесь, как обычно в эту пору дня, сидело множество субъектов, профессии которых можно было сразу и безошибочно причислить к нелегальным. Он заметил двух рейзеров, правда, знал их лишь в лицо, а этого было недостаточно, чтобы заводить разговор о деле Филипа. В углу сидел знакомый пожилой кимейкер[3], но Карл подумал, что с людьми этой профессии сейчас лучше не якшаться. Поэтому направился в противоположный угол, сунул Ключ в автомат, взял с выдвинувшегося податчика несколько бутербродов, взглянул на желтые циферки, появившиеся в оконце, и тихо выругался. Четыре бутерброда стоили почти один желтый. Он повнимательнее присмотрелся. Бутерброды были с черной икрой.

«Надо привыкать, – подумал он. – А лучше вообще не смотреть на цену…»

Он услышал, вернее, почувствовал кого-то у себя за спиной. Осторожно повернул голову, чтобы краем глаза оценить ситуацию. Всего лишь одна из девиц.

– Любишь икру? – начала она.

Он внимательно взглянул на нее и слегка усмехнулся.

– Хочешь? Мне уже приелась.

Она присела рядом и некоторое время молча жевала. Потом сказала:

– Соленая.

Когда он спустя минуту вернулся с двумя банками двойного пива, она уже доканчивала второй бутерброд.

– Мне что-нибудь оставишь? – спросил он резко.

– Угу. Ешь! – Она указала на поднос. – Ищешь кого-то? Может, я ее заменю?

– Не думаю. Мне нужен хороший рейзер.

– Не знаю, – осторожно буркнула она и открыла банку.

– Положим… Я тут вижу двоих, но они меня не знают…

– Что хочешь себе организовать? Пятерку? – насмешливо спросила она, щуря глаза.

– Ты должна мне за два бутерброда, – холодно сказал он.

– Прости, глупая шутка.

– Именно. Неужто я похож на шестиряка?

– Ну, так что ты хочешь получить?

– Двойку, но не для себя.

– Снеера знаешь?

– Знаю, – оживился Карл. – Он бы подошел!

– Был тут полчаса назад, с одной…

– Куда пошел?

– Не знаю. Заплатил за нее, а вышел один. Наверно, здесь живет. Видимо, решил прогуляться до центра. Он обычно в это время гуляет.

– Благодарю. Пойду поищу. Еще что-нибудь хочешь?

– Я бы выпила. Что сказать, если он вернется?

– Ничего. Найду сам.

Карл соскочил со стула и принес девушке рюмку коньяка. Это обошлось ему в полжелтого, но информация стоила того.

«Только б найти… и уговорить», – подумал он, выходя на улицу.

На Ключе было пять минут двенадцатого. Он вспомнил о назначенной встрече и ускорил шаг, не переставая высматривать Снеера. Сейчас ему были важны даже не остальные тридцать пять желтых от Филипа. В ближайшее время он обойдется и без них, а потом… Потом их будет сколько душе угодно… Если, конечно, все пройдет нормально. Сейчас дело было в обыкновенной профессиональной порядочности. Кроме того, он чувствовал некоторую симпатию к тому молодому немного затюканному парню.

Как обычно, перед полуднем в баре была толкучка и гомон, но почти никто не засиживался дольше чем требовалось, чтобы выпить кофе или кружку пива. Снеер подождал несколько минут, пока освободится его постоянное место в углу, потом уселся на высоком стуле и погрузил усы в пену. Хлебнув первый сегодня глоток хорошего пльзеньского, постепенно успокаивался. Учащенный пульс приходил в норму. Немного алкоголя придавало ясность мыслям. Именно здесь, в шуме множества накладывающихся один на другой разговоров, звоне бокалов и бульканье дозаторов, отмеряющих напитки, он чувствовал себя прекрасно. Здесь он был в безопасности, надежно укрытый среди десятков постоянно сменяющихся лиц, в самом центре города. Как маленький мудрый змей в тропических джунглях, пользующийся данной ему способностью к мимикрии, он скользил, не замечаемый ни врагами, ни теми, благодаря которым мог существовать.

Он всегда выпивал свое предполуденное пиво, зная, что, если захочет, может получить и вторую, и третью, и даже четвертую кружку. Однако обычно он брал не больше двух. Он слишком ценил свой ясный, быстрый ум (которому, между прочим, был обязан и этим пивом), чтобы затуманивать его чрезмерной дозой алкоголя. Однако то, что он мог бы ограничивать себя в случае необходимости, давало ему особое удовлетворение. Сознание это было одним из основных элементов, от которых зависело ощущение безопасности в этом баре, в этом городе и вообще в этом мире.

С тщательно отмеренной медлительностью он время от времени поворачивал голову, когда звонок оповещал кого-либо из клиентов, что его месячный лимит пива или чего-то там еще истек на предыдущей порции. Порой, когда он был в особо хорошем настроении, а посетитель ему нравился, Снеер как бы нехотя сползал с высокого стула в углу (постоянное место в углу тоже относилось к элементам, придающим ощущение безопасности: он любил, чтобы у него были защищены тылы и один из флангов) и слегка отодвигал в сторону незадачливого потребителя, который обычно с глуповатой миной таращился на автомат. Потом вкладывал свой Ключ в прорезь и получал две большие кружки пива. Получал он их безотказно – безразлично, в понедельник или субботу – и небрежно пододвигал одну под нос изумленному гостю либо, слегка ударив кружкой о кружку, произносил какой-нибудь тост, как правило, ни к селу ни к городу.

Сегодня его такие номера не интересовали. На четвертой кружке он отметил, что даже пиво не доставляет удовольствия. В голове слегка шумело, а голоса вокруг начинали сливаться в монотонный гул.

Снеер отставил недопитую кружку и бездумно глядел сквозь витрину на людской поток, льющийся мимо бара. Он был раздражен и взъярен самым скверным из возможных способов, разъярен безнадежно, ибо виною всему был сам… Гораздо легче перенести любое разочарование, когда можно обвинить в этом кого угодно, только не себя…

«Как последний идиот! Как законченный шестиряк! – с отвращением думал он о себе. – Позволил поймать себя столь примитивным образом, клюнул на такой трюк!» С тех пор как он стал заниматься рейзерством, он прекрасно знал, что время от времени кто-то попадается по той или иной причине. Но до сих пор это были случаи довольно редкие. Среди коллег по делу относительно этого кружили разнообразнейшие легенды и анекдоты. Подобный провал – всегда нечто такое, о чем потом долго рассказывают. А тут – извольте! Глупое, идиотское дело…

Снеер еще раз пробежал мысленно все сегодняшнее утро (если так можно назвать время между десятью, когда он выбрался из постели, и двенадцатью).

День начался нормально. Он проснулся в ночевочной кабине средней руки (при его занятиях было нежелательно иметь постоянное место жительства, а пользоваться лучшими отелями значило вызывать подозрения), потом бесцельно направился в центр города, рассматривая магазинные витрины и девичьи ножки. Зашел в парикмахерскую, побрился в автомате и принял электромассаж, чтобы придать физиономии сорокалетнего мужчины вид тридцатилетнего.

Собственно, сегодня делать было нечего. Последний клиент вполне прилично расплатился с ним. Это давало возможность по меньшей мере месяц не утруждать себя, но Снеер не любил слишком долго бездельничать. Отнюдь не из жадности. Просто такой род занятий давал ему – кроме средств к удобной и в меру вольготной жизни – особый вид эмоций, неподдельную дрожь возбуждения, что было редкостью в его упорядоченном и почти идеально организованном мире.

Короче говоря, он вышел прогуляться перед обедом, выпить свое ежедневное пиво на углу Северной и площади Сатурна; потом предстояла встреча с человеком, который должен был ему несколько десятков желтых. Словом, ничего серьезного, никаких опасных операций. Он шел расслабившись, спокойный, чистый как слеза, и вдруг неожиданно этот субъект…

Виноват был, несомненно, Снеер. Просто слишком уж расслабился, чересчур дружественно настроился, к миру и людям – и на минуту забыл, что среди этих дружелюбных людей всегда может затесаться какой-нибудь шпик, этакий филер, инспекторишко, тьфу!

И вообще, неведомо зачем он остановился перед витриной, в которой были выставлены новейшие модели информационных микросхем…

Какое ему, четверяку, дело до микро… чего-то там? На одно это злосчастное мгновение он задумался, зазевался, не проконтролировал собственное подсознание, позволил ему выбраться на поверхность, пробулькнуться сквозь спокойную, плотную оболочку, которой окружил себя и с которой ему было так хорошо!

Каким образом этот сопляк уловил момент его рассеянности? Неужто идеально отработанная, среднетуповатая мина оказалась слишком умной? Это могло быть чистой случайностью, но Снеер знал, что такие случайности почти никогда не происходят сами по себе. В конце концов, никто не задевает первого встречного прохожего, чтобы с глупым видом задать невинный вроде бы вопросик…

Это, несомненно, была провокация, только почему нацеленная именно в него? Или он совершил какую-то ошибку? Может, донес кто-то из клиентов? Нет! Снеер всегда был очень осторожен, клиентов выбирал серьезно и никогда не брался за сомнительные дела. Никогда не угрожал, не шантажировал, не принуждал… Самое большее – не брался за дело, иногда тянул с получением гонорара или даже отказывался от каких-нибудь небольших доходов.

Трудно предположить, чтобы кто-то из клиентов заложил его из личных побуждений. Он всех держал в кулаке, кроме того, каждый из них прекрасно понимал, что рано или поздно ему может вновь понадобиться однажды установленная связь с мастером высокого класса. Такие знакомства весьма ценились теми, кто благодаря спецам вроде Снеера взбирался выше собственной макушки.

И все же был, видимо, какой-то донос, анонимка или что-то в этом роде. Может, кто-то из своих? Конкурент? Маловероятно. Конкуренции практически нет: клиентов достаточно, можно выбирать. Снеер относил себя в принципе к профессиональной элите: брал только высокие заказы, на это он был способен. Небольшая переработка, высокие гонорары, никогда никакой массовой дешевки, халтуры, чекерства для убогих. Он не брался за легкие дела, никаких «пятерка» на «четверку» или даже «четверка» на «тройку». Обычно он действовал между тройкой и единицей. Одно, два дела в месяц – не больше. Не следовало рисковать слишком часто, выставлять себя напоказ, впадать в рутину. Снеер предпочитал отрабатывать каждое дело индивидуально, понемногу, обдуманно и изобретательно. Он гордился тем, что редко повторял одни и те же приемы. Чувствовал себя артистом, а не каким-нибудь ремесленником.

Сегодняшний случай расстроил его вконец. Он не пошел на встречу с должником, не допил последнюю кружку пива.

«Черт его знает, что из этого получится, – думал он, все еще вспоминая случившееся несколько часов назад. – Что он может сделать? Не сказал ни слова, только осмотрел Ключ, что-то записал, вежливо поблагодарил и ушел… Может, надо было пойти следом, что-нибудь предложить…»

Снеер в состоянии был купить целую кошелку подобных субчиков-агентишек, но любая попытка дать такому на Ключ была равносильна признанию в чем-то… И тогда-то уж совсем неизвестно, какой фортель этот тип выкинет. Может, лучше официальный ход дела, нежели шантаж…

«Слишком мне было хорошо, слишком хорошо шли дела, – думал он, выходя из бара. – Подобное всегда случается с человеком в совершенно неожиданный момент и с самой, казалось бы, неожиданной стороны».

Снеер машинально оглянулся, словно опасаясь, что за ним уже пришли, хотя прекрасно знал, что это невозможно.

«Теперь наверняка возьмут на проверку, – рассуждал он, идя по тротуару и не глядя даже на ноги проходивших мимо девушек. – Привет, сладкая жизнь! Влепят тройку, будь здрав… Куда там тройку! – тут же спохватился он. – Хорошо, если не пронюхают всей правды…»

Он слишком хорошо знал методы обследований, чтобы думать, будто сможет скрыть свою тайну. Одно дело – нормальный тест, совсем другое – проверка при подозрении.

«Интересно, что мне прикажут делать?» – раздумывал он, рассматривая худшую из возможных ситуаций. Он представил себе это весьма рельефно. Скривился при одной мысли, что ежедневно придется вставать в семь часов, бежать на полдня в один из этих паскудных домов… или того хуже…

Вкалывал бы как ишак, не зарабатывая даже половины того, что имел сейчас. Нет, не может быть и речи! Этого допустить нельзя!

Он вышагивал по улице, не видя и не слыша ничего вокруг. Выискивал в памяти ту единственную, разнесчастную минуту, когда совершил ошибку – а теперь он уже не сомневался, что эту ошибку совершил. Тот филер, конечно, ждал именно его. Несомненно, устроил засаду на обычной ежедневной трассе Снеера, как древний охотник на тропинке, по которой зверь привык ходить на водопой.

Снеер вынужден был признать, что приемчик оказался удачным, хотя и идиотски простым. Неужто полиция решила взяться наконец за рейзеров и Снеер пал жертвой новых методов?

«Почему именно я? – спрашивал он себя и, чтобы утешиться, отвечал: – Потому что я тот, с кем считаются, а не какой-нибудь мелкий рейзеришко. Чекер. Начав снизу, они, возможно, достигли бы количественного успеха, но наловили бы плотвичек, а рыбы покрупнее насторожились бы. Хватая таких, как я, они рассчитывают запугать остальных…»

Кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся, может быть, немного нервно, но не сбавил шаг.

– У меня для тебя кое-что есть, – полушепотом произнес полный лысоватый человечек, следуя в одном шаге позади Снеера.

Снеер знал его. Тот, ну, как его, Пром. Нет, Прон. Мелкий рейзер из чекеров, вытягивающий каких-нибудь шестиряков в пятиряки. Мелюзга. Снеер в принципе не знался с такими. Но этот иногда поставлял хороших клиентов.

– У меня работа три на два. Я взялся бы сам, но для меня это высоковато, а для тебя – в самый раз. Обещающий тип.

– Сколько? – машинально спросил Снеер, но тут же вспомнил, что это его не интересует, по крайней мере сейчас.

– Две сотни.

– В желтых?

– В желтеньких.

– Недурно. Но не возьму.

Две сотни – действительно много, и даже очень много, особенно если все в желтых. Снеер представил себе бесконечный ряд кружек с янтарным содержимым, которые можно было бы получить.

– Не понял? – Прон даже остановился, потом догнал Снеера и вцепился ему в локоть. – Ты что?.. Отпуск взял, что ли?

– Отстань, черт побери… – Снеер колебался, но тут же добавил: – Накрыли меня. Могут забрать в любой момент.

– Тебя?!

Тон, которым это было сказано, и вытаращенные глазенки Прона пощекотали самолюбие Снеера. Несколько мгновений он чувствовал благодарность к облезлому типу за это изумление, свидетельствовавшее о том, что провал Снеера был в его понимании чем-то совершенно невероятным.

– Меня! – подтвердил Снеер, сопроводив это слово жестом, говорившим: «Ну и что тут особенного? Даже с лучшими случается!»

– За работой?

– Если б! Совсем по-глупому, на улице. Один чересчур умный ответ на глупый вопрос.

– И ты называешь это провалом? – Прон беззаботно махнул рукой.

– Он меня записал.

– Ну и что?

– Как «что»? Ясно же: когда я обращусь на перекодировку Ключа, меня пошлют на проверку и так перекодируют, что…

– До конца месяца еще уйма времени. Что-нибудь сообразишь.

– Ничего не сообразишь. Поздно, – вздохнул Снеер.

– Поздновато, но не поздно. Бывает хуже, – весело сказал Прон. – Со мной тоже бывало то да се, а ничего – преуспеваю. Слава богу, седьмой год в деле. Кто тебя записал?

– Какой-то парень. Филер.

– Самый эффективный способ уже того… упущен.

– Какой?

– Стукнуть. Ты небось даже не пошел за ним?

Вот оно. Именно в этом различие между рейзяками из низших разрядов и элитой, к которой принадлежал Снеер. Для тех «стукнуть» было само собой разумеющимся выходом, который Снееру даже и в голову бы не пришел. Впрочем, так было всегда. Раньше, в эпоху банков и бронированных сейфов, ни один серьезный, уважающий себя медвежатник не шел на «мокрое» дело, а какой-нибудь карманник без принципов сразу хватался за бритву.

– Две недели – прорва времени, – продолжал Прон. – Что-нибудь для тебя придумаю, а ты мне взамен сделай одолжение: возьми моего за две сотни. Честно говоря, он отвалил мне несколько желтых в задаток, потому как я пообещал уговорить самого лучшего спеца. Рассчитывал на тебя. Ты же меня знаешь. Я тебя никогда не подводил, а? Ну, как, согласен?

– Уговорил. Давай его. Через час в вестибюле отеля «Космос», – согласился Снеер.

– Благодарен. Он там будет в два. А о твоем деле я подумаю. Надо помогать друг другу, если начинают у нас по тылам шебуршить.

«Думай, думай, братец. Своей головешкой четвертого разряда много не надумаешь. А мне не помешает немного сбережений на черные времена. Что на Ключе – то мое. Даже если проверят и перекодируют, в любом случае обязаны все перевести до пункта. Разве что пришьют рейзинг… Тогда хуже, гораздо хуже. Но у них нет доказательств. Самое большее – накажут за сознательное и умышленное сокрытие истинного разряда. Да и то нет, кажется, такого параграфа не существует…»

Прон свернул в первую поперечную улицу. Глядя ему вслед, Снеер задумался, какой разряд у этого зазнайки в действительности. В тесном кругу рейзеров вопросы на сей счет считались бестактными. Снеер понемногу двигался в сторону отеля «Космос». С клиентом он должен был встретиться только через час. Это входило в профессиональный ритуал: клиент не должен думать, будто рейзер в любой момент готов к услугам. В результате он еще не очень-то знал, куда девать свободный час.

Шатаясь по боковым улицам центра, он вдруг заметил знакомое лицо. Матт, дружок, пожалуй, еще по институту. И даже неплохой дружок. Тот начал было отнекиваться, но все равно спустя несколько минут они уже сидели в небольшом бистро на углу. Снеер чувствовал потребность поболтать с кем-нибудь, оторваться от скверных мыслей сегодняшнего дня.

– У меня нет желтых, – откровенно признался Матт перед автоматом с пивом.

– Ерунда. Я приглашаю, – улыбнулся Снеер.

Они присели за столик в углу. Снеер дружески смотрел на товарища, вспоминая добрые времена, канувшие в Лету годков двадцать назад.

– Как дела, Матт? – начал он, но тут же пожалел. Такие вопросы не задают человеку, у которого нет желтых на пиво.

– Как видишь. Средне! – при этом Матт не изображал трагических мин, что настроило Снеера еще дружелюбнее. – Я как раз возвращаюсь с проверки. Не прошло.

– Что ты хотел получить?

– Шел на тройку, но…

– На кой тебе тройка?

– Чтобы получить работу. Я хочу наконец что-то делать!

Снеер молча покачал головой. Можно подумать, что у людей нет проблем посерьезней!

– Стало быть, ты ничего не делаешь?

– Нет. А ты?

– У меня тоже четверка. Но, как видишь, я не жалуюсь.

Матт глядел в кружку.

– Ты что-нибудь во всем этом понимаешь? – неожиданно спросил он полушепотом и при этом настороженно оглянулся. – Я, например, уже растерялся вконец.

Снеер не любил разговоров о политике, тем более в общественном месте. Однако товарищ явно требовал поддержки. Может, больше, чем он, Снеер, сегодня.

– Все в порядке, Матт, – сказал он. – Так должно быть, и так оно и есть. В соответствии с исходными принципами.

– То, что большинство ничего не делает?

– Но ведь во все века люди пытались переложить физические усилия на животных, на машины… Потом умственные усилия на компьютеры, на информационные системы… Ну и почти получилось! Если кто-то еще должен управлять, улучшать, то ведь это должны делать лучшие. Другим никакой работы не остается.

– Идиотская разрядизация… – проворчал Матт. – Неужели так необходимо?

– Послушай, – Снеер устроился поудобнее, закурил. – Если тебе ни о чем не говорят официальные статьи в прессе, я тебе объясню это проще. Есть несколько основных признаков, которыми должно обладать идеальное общество. Ясно, идеала достигнуть невозможно. Но следует максимально приближаться к нему. Первое – равные возможности. А значит, всеобщая доступность образования. Это условие мы выполнили. У нас всеобщее высшее образование. Раньше говорили: надо иметь бумажку, остальное приложится! У кого была такая «бумажка», тот имел большие шансы. У кого не было, тот считал ее отсутствие виной всех своих неудач. Этот источник общественного недовольства ликвидировали. Ввели всеобщее высшее образование. Обязательное! А коли оно стало обязательным, надо было обеспечить каждому окончание института. Обеспечить же – значит подстроить уровень требований к уровню студентов. Теперь уже никто не может сказать, что ему не дали шанса. Что же дальше? Вторым серьезным вопросом стали заработки. Пытались по-разному. Снабжение «по потребностям» – недостижимый идеал. Потребности неограниченны и возрастают по мере их удовлетворения. А средства для этого всегда конечны и ограничены. Снабжение «по труду», верно, – отличный принцип! Но осуществить его во всей полноте можно только тогда, когда у всех есть работа. Можно еще давать всем поровну. Тоже неплохо, но не совсем справедливо, да, кроме того, приводит к возникновению всяческих антираздражителей. В нашем обществе реализуется некий своеобразный «коктейль» из различных принципов распределения благ при одновременной дифференциации требований. Мы требуем от гражданина тем больше, чем выше уровень его умственных возможностей, способностей, интеллектуальной активности. Когда у всех одинаковое образование, единственным способом установить уровень интеллектуальной пригодности является всеобщая разрядизация с помощью системы тестов. Отсюда семь классов пригодности, от нуля до шестерки. Любой может быть призван на работу, хотя, как мы знаем, на практике потребны только те, кто размещается между нулем и тройкой. С разделением благ дело гораздо сложнее, но, согласись, проблему разрешили довольно удачно. По принципу «каждому поровну» любой, независимо от разряда, получает ежемесячно одинаковое количество красных пунктов. Безразлично, работает он или нет, ибо это от него не зависит. По принципу «каждому по способностям» гражданин дополнительно получает зеленые пункты. И тем больше, чем выше его интеллектуальный разряд. Это дает импульс к повышению своих способностей, достижению более высокого разряда, иначе говоря, к повышению своей потенциальной общественной значимости, пригодности. И, наконец, работающие вознаграждаются дополнительно, по принципу «каждому по его труду», желтыми пунктами. Ведь у них должен быть какой-то побудительный стимул для производительного труда. Вот тебе вкратце наша идеальная общественно-экономическая система. Никто не остается без средств к существованию, если даже для него нет работы, а природа не наделила его интеллектом высокого полета…

– Недурно ты это нарисовал, – язвительно заметил Матт. – Надо только добавить, что за красные можно получить лишь основные предметы, необходимые для жизни: одежду, самое простое питание и скромное жилье…

– Согласен, и это вполне справедливо, – иронически вставил Снеер. – Кроме того, каждый, в зависимости от разряда, получает больше или меньше зеленых пунктов, за которые имеет право приобрести более изысканные предметы: естественные материалы, настоящую ветчину… А те, кто производительно работают, могут за свои желтые пункты получить вещи пороскошнее, например, хорошее пиво… Тебе это не нравится?

Матт глядел на Снеера, все еще не в силах угадать, искренне ли тот защищает существующую общественную систему, или же посмеивается над ней.

– А ты как считаешь? – спросил он напрямик.

– Мне в такой системе удобно, – сказал Снеер, допивая пиво.

– Не понимаю, откуда ты берешь на пиво, если не работаешь, – вдруг заметил Матт.

Такие вопросы допускались только между очень близкими друзьями, но Снеер не думал обижаться.

– Ты же знаешь, что в частном порядке можно обменять зеленые на желтые…

– По курсу черного рынка?

– Разумеется. Даже красные на желтые иногда удается, хотя выходит дороговато.

– Но… это не разрешено…

– И не запрещено. До этого просто никому нет дела. Есть легальные расчетные автоматы, в которых можно переписать любое количество любых пунктов с Ключа на Ключ.

– Но… – Матт на мгновение замялся, потом понизил голос… – ты-то не покупаешь желтые на черном рынке?

– Угадал! – рассмеялся Снеер. – Надо иметь здесь нуль, – указал он на свою голову. – А здесь, – добавил, вынимая Ключ, – самое большее четверку. Это я могу тебе сказать, потому что ты не стукач.

– Откуда ты знаешь? – усмехнулся Матт.

– Оттуда, что у тебя нет на пиво.

– Ты прав. Достаточно убедительный показатель, – горько усмехнулся Матт. – Только у стукачей всегда найдется занятие, независимо от имеющегося разряда.

– Полиции необходимы информаторы. Но иногда такой шпик только прикидывается шестиряком. У него даже Ключ с шестеркой, а в действительности он гораздо выше.

– У тебя четверка, – проворчал Матт.

– Нет, нет! – Снеер похлопал его по плечу. – Будь спокоен. Я-то уж точно по другую сторону. У меня тоже свои заботы. Но когда я из них выкарабкаюсь, что-нибудь сделаю для тебя.

– Что ты можешь сделать? С четверкой я не получу никакой должности.

– Это уж мои заботы, Матт.

– Лады. Если дело чистое, буду тебе благодарен. Только чтобы никаких фигли-мигли с полицией.

– Я же сказал, что я по другую сторону. Верю, что ты заслуживаешь более высокого разряда, чем четверка, стало быть, если исходить из моих принципов, дело будет чистое.

– Я тебе кое-что скажу… – Матт замялся и долго молчал, глядя на крышку стола. – У меня действительно по меньшей мере двойка. Даже была. Только… было такое дело… Попросту мне кое-что предложили, а я отказался, и теперь вот… Сам видишь.

– Короче говоря, не захотел ни на кого капать? Когда это было?

– Три года назад. У меня украли Ключ. Я сообщил о потере, спустя какое-то время Ключ нашелся, но разобранный. Меня обвинили в попытке узнать его устройство и дали понять, что замнут дело при определенных условиях. Обещали даже дать на разряд выше. Я сказал, что не хочу ни единицы, ни ихней работы. Тогда они устроили мне проверку, и я упал до четверки.

– Интересно! – Снеер недоверчиво покачал головой. – Ничего подобного я не встречал. Тесты обычно осуществляются машиной. Обслуживающий персонал не вмешивается…

– В нормальных условиях да…

Снеер задумался. Если случаются подобные истории, значит, не все ладно в Арголанде…

– Мне всегда казалось, что в нашем мире царит образцовый, компьютерно-объективный порядок. Власти не занимаются отдельными гражданами. Управлению подлежат процессы, касающиеся общества, а не единиц. Все говорило за это. Я уже многие годы пользуюсь таким положением. Но видимо, порой бывает и так, как получилось с тобой… Это означает нарушение свободы личности. Установленный общественный порядок, царящий в Арголанде, всегда гарантировал индивидуумам свободу…

– Свободу? – прыснул Матт, поперхнувшись пивом. – Это ты называешь свободой? Слушай, в каком мире ты живешь? Желтые пункты тебе глаза застят или как? Не знаю, чем ты занимаешься ежедневно, но, пожалуй, должен бы замечать элементарную взаимозависимость порядка и свободы: они не могут сосуществовать. Если свобода – реальный факт, то порядок – только кажущийся, и vice versa![4] Та же самая картина, как в случае равенства и справедливости, о которых ты упоминал: равный раздел благ никогда не будет справедливым, и наоборот. Подумай над этим.

– В этом что-то есть, Матт… Я же сказал, мне удобно в существующей ситуации. Во всяком случае, так было до сих пор. Я понимаю, что такое положение удовлетворяет не всех… Это очевидно. У меня особые занятия. Можно сказать, моя профессия – болезненный налет на социальной системе Арголанда. Либо… возможно, логическая неизбежность подобной системы…

Снеер замолчал, осматривая небольшое помещение пивной. За соседним столиком трое подвыпивших мужчин вели оживленную беседу. Незачем было их долго слушать, чтобы понять, что это шестиряки. По другую сторону в одиночестве клевал носом над кружкой пива какой-то молодой человек. Снеер поймал его быстрый взгляд, слишком острый для пьяного.

– Чем ты занимаешься? – вполголоса спросил Матт. – Если можешь сказать.

– Могу. Но не здесь, – буркнул Снеер, не спуская глаз с типа за соседним столиком. – Как только я урегулирую свои дела, что-нибудь сделаю для тебя! Три года – большой срок. Может, уже не станут цепляться.

– Я пытался сегодня сделать тройку. Мне казалось, что тест был специально подработан. Либо результаты оценивали по более строгим критериям.

– Подумаем, что можно будет сделать. У меня кое-где есть серьезные ребята, которые мне кое-чем обязаны. Если не убедим машину, то попытаемся убедить операторов… Запиши мне свой телефон.

Магазин санитарии и гигиены размещался на боковой улице, пустой и затененной стенами небоскребов.

За стеклом входной двери висела табличка: «Просим извинить. Неполадки с электропитанием». Карл толкнул дверь. Она была не заперта. В глубине магазина стояли двое: девушка, копавшаяся в автомате с открытой передней стенкой, и мужчина, прислонившийся к другому автомату.

– Не работает! – буркнула девушка, мимолетно взглянув на Карла и не прекращая своего занятия.

– Мне необходимы лезвия для бритвы «Атра Супер Дубль Эдж», – сказал Карл.

– Порядок! – девушка подошла к входной двери, закрыла ее на засов, опустила жалюзи витрины и скрылась в помещении за прилавком магазина.

Только теперь мужчина, стоявший около автомата с косметикой, повернулся к Карлу. Верхнюю часть его лица прикрывали огромные противосолнечные очки, а нижнюю – обильная, густая растительность.

– Привет, Прон! – сказал он, подняв руку. – Садись и послушай.

Карл присел на стул, бородач продолжал стоять, опершись спиной об автомат, забитый разноцветными баночками и флаконами, поблескивавшими за оконцами подачи. Он помолчал с минуту, изучая Карла из-за очков.

– Все очень просто, Прон, – сказал наконец, улыбнувшись одними губами, что было едва заметно за густой бородой и обвислыми усами. – У нас здесь Ключ, персонифицированный на тебя. На нем твой номер и все персональные данные, а оптиметр папиллярных линий подогнан под твои пальцы. Это дубликат твоего легального Ключа, и ты можешь пользоваться им как своим собственным. Однако с определенными условиями. Слушай внимательно и запоминай, а прежде всего постарайся понять принцип нашего… хм… эксперимента.

Карл сглотнул и дважды кивнул головой в знак того, что готов слушать с полным вниманием.

– Не стану объяснять технических деталей, все равно не поймешь, да и… ни к чему тебе их знать. По образованию ты экономист, так что термины из области банковского дела и финансов тебе должны быть знакомы. Как известно, существуют две группы автоматов, предназначенных для производства операций с пунктами при помощи Ключа: в первую входят автоматы для мелких операций – продающие газеты, сигареты, входные жетоны метро, кино и так далее. Словом, те, в которых расходуют небольшие суммы пунктов, не позволяющие серьезно мошенничать. К этой группе относятся также автоматы расчетные, то есть те, в которых пункты с Ключа одного гражданина могут быть переведены на Ключ другого. Здесь тоже невозможно нанести вред обществу, поскольку ни один товар не передается в частные руки. Все автоматы этой группы действуют чрезвычайно просто. При закупке, когда ты вводишь свой Ключ в отверстие автомата, он считывает состояние пунктовых реестров, записанных на Ключе, то есть проверяет, располагаешь ли ты достаточной суммой, чтобы осуществить операцию. В момент, когда ты касаешься нужного сенсора на панели автомата, требуя выдать определенный товар, автомат вычитает из суммы, фигурирующей в соответствующем, предположим желтом, реестре Ключа, величину стоимости товара, записывает эту стоимость в другом, вспомогательном реестре текущих оборотов твоего Ключа и добавляет к той позиции, все еще только на твоем Ключе, номер автомата, в котором совершена покупка. Запомни, ибо это очень важно: автомат не контактирует с Банком, не проверяет соответствия пунктов на Ключе состоянию твоего счета в Банке. Он как бы принимает «на веру», что состояние Ключа правдиво. Также – и это тоже очень важно – автомат не записывает «у себя» номер Ключа, с которым осуществлена операция. Таким образом, единственный след данной покупки остается на твоем Ключе и сводится к переброске части пунктов с главного реестра на реестр текущих расходов, а также к записи номера автомата, на котором ты произвел закупку. Так же обстоит дело при личных расчетах: на Ключе дающего уменьшается показание главного реестра, в реестре текущих расходов появляется переданная сумма, а также помер Ключа, на который совершена передача. Ключ берущего регистрирует соответствующий приход и номер дающего. Тебе ясно?

– Конечно, все это давно известно! – с раздражением сказал Карл.

– Прекрасно. Посему скажи, как осуществляются подобные действия в другой группе автоматов, совершающих операции с более дорогими товарами? Прости, что экзаменую, но дело требует знания основных принципов, так что… понимаешь…

– Хм… – Карл откашлялся. – У них есть непосредственная связь с Банком. Когда я ввожу Ключ в прорезь, автомат считывает показание главного реестра и проверяет, соответствует ли оно записи в Банке. Если за время, прошедшее после последней такой проверки, на Ключе произошли изменения, поскольку я, например, получил от кого-то частным путем несколько пунктов или купил сигареты, о чем Банк еще не знал, тогда компьютер Банка проверяет вспомогательный реестр моего Ключа, записывает операцию на моем счете и отмечает у себя новое состояние счета. Если же на мой счет в Банке поступила какая-то сумма, которая еще не записана на моем Ключе (например, месячная выплата), тогда Банк записывает ее на моем Ключе, находящемся в прорези автомата. Таким образом, состояние Ключа и счета в Банке согласовываются и подтверждаются. Лишь тогда я могу выбрать и получить товар из автомата.

– Прекрасно! – похвалил бородач. – И ты – четверяк?

– Ну, вообще-то… мой разряд ближе к тройке… – усмехнулся Карл.

– А! Понимаю. Чекеришь?

– Помаленьку… Но последнее время, в соответствии с вашей инструкцией, ничего такого не делал…

– Порядок. Итак, возвращаемся к нашим ключебанковским операциям. Когда ты уже совершил покупку, торговый автомат… обрати внимание на эту деталь: сам автомат, не Банк, снимает с главного реестра твоего Ключа сумму наличности и записывает ее в реестр текущих операций Ключа вместе со своим идентификационным номером. Так делается потому, что операция покупки может содержать несколько позиций. Из одного и того же автомата ты можешь иногда брать несколько различных вещей либо одну и ту же вещь в нескольких экземплярах. Связи перегружены, поэтому нецелесообразно передавать Банку по каждой позиции. И теперь наступает последний этап операции: ты вынимаешь Ключ из прорези автомата. Лишь в этот момент, при этом движении Ключа в прорези, новое состояние твоего счета, израсходованные суммы, а также номер автомата, в котором совершена покупка, передаются в Банк! Вынув Ключ, ты имеешь некую новую сумму на главном реестре Ключа, и та же самая запись фигурирует в Банке, а реестр текущих расходов на Ключе освобождается. Так все выглядит в случае с твоим легальным Ключом. В том же, который мы сделали для тебя, – бородач широко улыбнулся, – введена небольшая модификация. Правда, состояние главного реестра изменяется при каждой платежной операции, а сумма расходов и номер автомата записываются в текущем реестре, но такое положение не стабильно!

Спустя несколько микросекунд, и это-то и есть наше изобретение, состояние реестра текущих оборотов стирается, а состояние главного реестра возвращается к некой постоянной, предварительно запрограммированной величине. Конечно, исчезает с Ключа и номер автомата, в котором совершена покупка! Понимаешь? Мы добавили в Ключ крохотный элементик, микрокалькуляторчик, который сам выполняет эту дополнительную операцию в промежутке между регистрацией наличной суммы торговым автоматом и извлечением Ключа из прорези! Таким образом в Банк поступает сообщение, что клиент… раздумал, ничего не купил и вынул Ключ из автомата! Если ты проследишь все операции поочередно с учетом этого маленького изменения, то заметишь, какие чудесные, прямо-таки сказочные свойства имеет наш изумительный Ключ: мало того, что он сам содержит постоянное количество пунктов, так он еще удерживает банковскую запись в одном и том же состоянии независимо от произведенных закупок. Расходные операции и номера автоматов, в которых ты покупал, нигде не зарегистрированы. Можешь черпать сколько угодно!

– И верно, как в сказке с неразменным пятаком! – изумленно поддакнул Карл.

– Аналогия еще полнее, чем ты думаешь. Если помнишь, владелец пятака мог им пользоваться сколько угодно, но не мог передавать ни гроша никому другому, потому что тогда пятак переставал бы одаривать своего хозяина! Тут та же история. Если ты захочешь, например, дать кому-нибудь сто желтых в подарок, тогда…

– Понимаю! – покачал головой Карл. – Правда, расчетный автомат запишет подарок вместе с номером моего Ключа на Ключ того, кому я дарю, но… на моем Ключе запись подарка и номера того человека исчезнут прежде, чем я выну Ключ из автомата! При первом же использовании обоих Ключей в торговых автоматах Банк сравнит счета и усечет, что у одного прибыло, а у другого… не убыло!

– Пожалуй, ты действительно трояк! – засмеялся бородач. – Ловкий тип! Конечно же, нельзя никому дарить пункты, которых… не существует! Такая операция повлечет за собой немедленное закрытие обоих счетов и контроль Ключей. А этого допустить нельзя. Впрочем, то же самое получилось бы и в случае, если б ты брал пункты от кого-то другого. Тогда у него убыло бы, а у тебя не прибыло, и Банк тоже рано или поздно выявил несоответствие…

– А как… с вкладами, производимыми непосредственно на банковский счет?

– Не может быть никаких вкладов! Именно поэтому нам потребовался человек, который не работает и не получает желтых. Наша модификация касается только желтых реестров Ключа. Состояние желтых в Банке и на Ключе должно быть постоянным и одинаковым.

– Каким?

– Это зависит исключительно от нас. Например, тысяча желтых… Можешь пользоваться своим Ключом совершенно спокойно как легальным, когда дело касается красных и зеленых пунктов. Наши запреты распространяются только на желтые пункты!

– Стало быть, покупай что и сколько хочешь, но никому ни одного желтого и ни от кого никаких желтых. Ну и, упаси боже, нельзя работать и зарабатывать желтые пункты.

– Совершенно верно. Притом самая дорогая одноразовая покупка не может превышать суммы, на которую настроен главный реестр Ключа.

– А… сколько это будет? – робко спросил Карл.

В мечтах он уже видел себя за рулем собственной яхты или личного автомобиля. Правда, и то и другое можно бы – имея желтые – брать ежедневно в прокат без ограничений во времени, но это совсем не то что собственные. Собственные могли иметь лишь немногие. Цены были умышленно завышены, чтобы избежать чрезмерной толчеи на шоссе и озере, особенно – на автостоянках и у пирсов.

– Тебе наверняка хватит! – усмехнулся бородатый. – Увидишь, когда получишь. А теперь бери свой Ключ и иди сюда.

Карл прошел вслед за бородачом к маленькому расчетному автомату в углу.

– Сначала надо полностью опорожнить твой счет в Банке. У твоего нового Ключа всюду одни нули, за исключением, разумеется, главного реестра желтых, где намертво вписана некая сумма, которая, наподобие того множество раз продаваемого пса из старого анекдота, всегда возвращается к хозяину. Надо сделать, чтобы точно такая же сумма желтых оказалась на твоем счету в Банке. Для этого мы воспользуемся твоим легальным Ключом. Вставь его сначала сюда, в прорезь расходов. Лучше всего, если ты отдашь мне пункты со всех реестров, зеленые и красные тоже.

Бородач вложил свой Ключ в прорезь поступлений. Карл на мгновение заколебался. Глупо отдавать все до последнего пункта. Однако он быстро взял себя в руки. Ведь они дали ему столько желтых, что трудно заподозрить, чтобы они польстились на те несколько желтых, которые у него остались. Он быстро проверил состояние реестров Ключа и отбил соответствующие суммы на красной, зеленой и желтой клавиатурах автомата.

– Вот и все. Теперь ты голенький, как новорожденный, – добродушно сказал бородач. – Проверь еще, не добавили ли тебе чего-нибудь в Банке, а то могут быть неприятности. Но сначала я подтвержу получение.

Они поочередно сунули свои Ключи в первый с краю торговый автомат, который на Ключ Карла отреагировал тремя – красным, зеленым и желтым – рядами нулей в оконцах.

– Эй, Сэнди! – крикнул бородач. – Иди-ка сюда с Ключом!

Девушка вынырнула из-за автоматов в глубине магазина, подошла к расчетному автомату, сунула Ключ в прорезь и отстукала что-то на желтой клавиатуре. Карл взглянул и вытаращил глаза от изумления. Потом замер с Ключом в руке.

– Ну, давай Ключ! – громко рассмеялась девушка. – Что, заело?

Он сунул Ключ в автомат и спустя минуту убедился, что ему не померещилось: десять тысяч желтых!

– Теперь еще раз вложи Ключ в торговый автомат, чтобы Банк записал это на твой счет, – сказал бородач. – А это… твой новый. На нем тоже записаны десять тысяч желтых.

– Те пункты… были настоящие? – спросил Карл шепотом, глядя вслед Сэнди, выходящей из магазина.

– А ты как думаешь? Разумеется, настоящие. Нам не до шулерства! – засмеялся бородач. – Банк должен знать, откуда на твоем счету появились десять тысяч. Эта девица – проститутка. У них бывают такие суммы, и это никого не удивляет. Десять тысяч мы вносили на ее счет небольшими суммами весь последний год. Они идут со счетов многих разных мужчин, так что все выглядит легально. А ты… можешь быть, например, ее дружком, которому она дала на сохранение свои сбережения. Последнее время участились случаи принуждения к закупкам. Банды подростков, шестиряков и студентов! Ловят набитую пунктами одинокую женщину и, угрожая бритвой, уводят на безлюдье, к какому-нибудь автомату с алкоголем, а там заставляют купить им много вина. Проститутки бывают их частыми жертвами и поэтому обычно предпочитают не держать на своем Ключе значительные суммы. Так что, как видишь, все выглядит вполне правдоподобно.

– А я стал «альфонсом по случаю»?! – скривился Карл.

– За десять тысяч.

– То есть?

– Очень просто. Это твой гонорар. Когда мы окончим наш эксперимент, ты получишь обратно свой легальный Ключ, а десять тысяч останутся на твоем счету в Банке. Сможешь использовать их по своему усмотрению. Не считая того, что возьмешь с нашего вечного Ключа за время действия эксперимента.

– Стало быть… – задумался Карл, – при таком Ключе надо для начала иметь много желтых?

– А как же? Не знаешь, что ли: пункты любят пункты. Если б ты подарил такой Ключ бедняку, он ничего бы с него не имел! Может, насобирал бы немного красных и зеленых, заменил их на несколько желтых, ну и что? Мог бы, самое большее, оперировать в пределах нескольких десятков желтых. Делать мелкие покупки, пить хорошие вина, но никогда не смог бы купить яхту или виллу, потому что для этого надо иметь на счету тысячи.

– Пункты, конечно, к пунктам… – согласился Прон, – но тогда, если у вас столько желтых, на… кой вам ляд Ключи? Будете продавать?

– Глупости! Зачем их продавать? Распространение таких Ключей быстро привело бы к раскрытию аферы. Мы делаем их исключительно для своих людей. Организовали коллектив для изготовления таких Ключей. Потом расстанемся, каждый пойдет своим путем и будет жить припеваючи.

– Пока не влипнет! – буркнул Карл.

Бородач направил на него темные кружки очков.

– Именно за это мы и платим тебе. Столько пунктов за красивые глазки не дают. Ты будешь нашим пробным шаром. Если где-то обнаружится ошибка, если чего-то мы до конца не предвидели, влипнешь ты, а не мы. Выбираться придется самому. До нас не дойдут, даже если обнаружат свойства Ключа.

– Понял, – кивнул Карл.

Они обменялись Ключами. Бородач спрятал в карман Ключ Карла.

– А теперь испытай.

– Где?

– Да хоть бы в этом автомате. Купи лезвия «Атра Супер». И побрейся. Владелец такого сокровища должен выглядеть элегантно.

Карл купил пачку лезвий, станок и крем для бритья. Потом проверил наличие желтых пунктов на новом Ключе.

Было по-прежнему десять тысяч.

«Десять лет роскошной жизни! – подумал он. – Либо десять лет тюрьмы за мошенничество. Параграф 784».

– Что я должен делать теперь? – спросил он, видя, что бородач снимает с двери табличку, извещающую о закрытии магазина.

– Жить. Нормально, как каждый состоятельный человек. Без всяких обманов и комбинаций. Только помни, ты не должен ни брать, ни давать желтых. Девкам плати зелеными или дари подарки.

– И долго?

– Посмотрим. Мы свяжемся с тобой.

Бородач вышел первым, оставив Карла с новым, волшебным Ключом в руках.

«Они держат меня в кулаке. В любой момент могут сделать какой-нибудь номер с моим настоящим Ключом, и полиция станет меня искать. Но и они у меня в руках…» – подумал Прон.

Впрочем, это было неправдой. Уже спустя минуту он понял, что не держит в руках ничего, кроме шулерского Ключа. «Благодетели» растаяли как в тумане, и теперь, не желая сдохнуть в джунглях Арголанда, он вынужден будет пользоваться этим Ключом. Без Ключа трудно прожить даже сутки, уж это-то он знал.

«Джунгли, дьявольщина!» – подумал он об Арголанде и его обитателях.

Он вспомнил – ни с того ни с сего – известный из приключенческих фильмов способ охоты на тигров: к дереву привязывают беззащитного блеющего ягненка. А охотники поджидают жертву, прячась в кустах.

Возможно, с ним было не так плохо, как с ягненком, но он чувствовал, что, прежде чем они поймают своего тигра, он, Карл Прон, может быть съеден совершенно походя и никто этим даже не заинтересуется.

«Как хорошо, – думал Снеер, когда, распрощавшись с Маттом, шел на условленную встречу, – что еще есть такие, у которых существует понятие чести и болезненное желание работать».

Когда он остался наедине со своими мыслями, всплыло то дело. Вернулись нервозность, неуверенность…

Жизнь рейзера только кажется сладкой и беззаботной. Для осуществления рейзинга желательней всего иметь четвертый разряд, который гарантирует достаточно приличные доходы, да к тому же не заставляет искать постоянную работу. Другое дело – истинный уровень интеллекта. Самое лучшее, конечно, быть нулевиком. Снеер имел и то и другое. Нулевиком он был несомненно, и знал об этом. Четвертый разряд он обеспечил себе уже давно и предусмотрительно не взбирался выше.

Занижение разряда не было преступлением. Трудно доказать, что кто-то обманул экзаменующий компьютер. Самое большее – можно потребовать пройти повторное испытание под усиленным контролем. Впрочем, властям нет особой нужды вскрывать такие случаи (в конце концов, даже не у каждого трояка есть работа), да и вообще немного найдется людей, старающихся скрыть свой более высокий разряд. Скорее наоборот, каждый стремился выглядеть во время теста как можно лучше, поскольку это давало осязаемые блага.

Для Снеера отнесение к соответствующему разряду означало необходимость работать и окончательно порвать с рейзерством. Однако не это было самым худшим.

Если бы властям удалось доказать, что он занимается такими делишками, то ситуация была бы незавидной. Рейзерство считалось преступлением крупного калибра.

«Нет, невозможно. Этого нельзя доказать, на этом можно только поймать», – утешал он себя, входя в вестибюль гостиницы.

Здесь было прохладно и приятно. Снеер развалился в кресле у окна и наблюдал за входящими и выходящими. Сунул руку в карман и достал Ключ. Вертел в руках пластиковую пластинку, бездумно рассматривая белую цифру «4», высвечивающуюся в оконце, когда палец касался соответствующего сенсора.

– Простите, – услышал он робкий голос.

Он поднял голову. Перед ним стоял юноша, блондин с коротко подстриженными волосами и розовой кожей. Своими голубыми глазами он с интересом рассматривал Снеера. В нескольких шагах позади ожидал Прон. Когда Снеер взглянул на него, он слегка наклонил голову и удалился в сторону лифта.

«Неужели этот чекер живет в таком отеле? – подумал Снеер, неприязненно глядя вослед Прону. – Ошибка. Впрочем, его дело».

– Ну, хорошо, – буркнул он все еще стоявшему юноше и указал на соседнее кресло. – Садись.

Немного пренебрежения в голосе, быстрый переход на «ты» с клиентом – все это входило в хорошо отработанный ритуал – должны были сразу создать определенную дистанцию и вызвать уважение. Кроме того, это было определенной моральной компенсацией, дополнительным гонораром за торговлю собственной индивидуальностью.

– Я пытался на двойку, но… – начал паренек, опуская глаза.

Он замер в кресле, стиснув руки на подлокотниках.

– Чем ты занимаешься? – равнодушно спросил Снеер.

– Я ассистент программиста. С тройкой ни на что больше не надейся.

– Хочешь быть программистом?

– Ну… возможно… – Блондин покраснел до корней волос.

– Одним словом, как можно выше. А у тебя амбиции, парень. Стыдиться нечего.

Снеер шлепнул его ладонью по колену.

– Я помогу тебе переступить этот порог. Дальше будешь управляться сам.

Блондин поднял глаза. Робко улыбнулся. Было видно, что он благодарен уже сейчас, за одно только обещание.

«Неужто кто-нибудь из них мог меня засыпать? – подумал Снеер. – Они же во мне души не чают!» – Пошли наверх. В кабине можно поговорить спокойно. Да, еще одна мелочь…

Он остановился перед расчетным автоматом и сунул свой Ключ в прорезь приема. Отстукал на клавише число «100» и нажал желтую кнопку.

– Половина – сейчас, остальное – после операции, – сказал он.

Парень потянулся за своим Ключом. Короткое, едва заметное колебание… Снеер улыбнулся. Известное дело. Почти все клиенты так переживают этот момент. Парень сунул Ключ в отверстие выдачи. Цифры в оконце подтвердили перевод ста желтых пунктов на Ключ Снеера.

– Хочешь о чем-то спросить? – Снеер позволил вопросу прозвучать иронично.

– Н…нет, – промямлил парень.

– Ну, так я тебе сам скажу, – рассмеялся Снеер. – Мы играем честно. В случае неудачи я возвращаю все до пункта. Но этого не случается, по крайней мере у меня!

Двести желтых могли показаться слишком большой ценой; но осуществление хорошего рейзинга требует немалых усилий и связано с риском. Для артиста, а Снеер, несомненно, был таковым, операция «три на два» не представляла сложности. Он несколько раз делал даже «один на нуль». Правда, как правило, он избегал столь высоких разрядов, но порой его заносило. Ведь игра с тестером – рискованный поединок законспирированного нулевика с другим, равным ему по интеллекту, но действующим явно и активно противодействующим завышению чьего бы то ни было разряда. Честолюбивый рейзер, зажавший в кулаке скромный (хотя и набитый желтыми пунктами) Ключ с четверкой, время от времени стремился сам себе подтвердить свой истинный разряд. «Организация» нулевика как раз была таким подтверждением, тестом для рейзера, ежедневно «одалживающего» свой высший разряд интеллекта менее способным клиентам. Но нельзя перетягивать струну. Кроме того, операции «один на нуль» случаются редко. Впрочем, и стоят немало. Одна такая операция обеспечивает рейзеру финансовое благополучие на полгода. Клиенты тоже не внакладе: с нулем можно пробиваться на самые высокие должности. Если человек любит работать, разумеется. Либо – если у него есть, так сказать, «рука, где надо». Снеер верил, что «рука, где надо» тоже имеет значение. Ничего, что вопросы о выделении работы объективно решает компьютер. У Снеера на счету было уже несколько побед над объективными экзаменующими компьютерами.

«Вроде бы раньше, – припомнил он, вытянувшись на диване в гостиничной кабине после того, как клиент ушел, – таких, как я, называли „неграми“. Они сдавали за других экзамены, писали кандидатские диссертации и научные труды. Почему они не могли или не хотели делать этого для себя, а поднимали в гору других? Видимо, это лучше оплачивалось. Как и мне».

Установив таким образом генеалогию своей профессии и поместив ее корни в давних временах, он почувствовал себя немного увереннее: не погибнет рейзерство, коль у него столь давние и богатые традиции.

Он пришел к выводу, что слишком обеспокоился инцидентом со шпиком. Ведь провокация, на которую он клюнул, не могла быть направлена на него как на рейзера. С таким же успехом это могла быть обычная проверка Ключа, последнее время ходили слухи о появлении фальшивых. Не исключен и выборочный контроль случайных прохожих. Вот только… тот вопрос! Вопрос был на уровне по меньшей мере двойки, словно извлеченный из контрольного теста. А он, Снеер, не раздумывая, машинально, с профессиональной легкостью ответил на него случайному прохожему! Он, известный всем как четверяк!

А может, всему виной Ключ? Проверяют их подлинность. У Снеера Ключ был самый что ни на есть настоящий, без каких-либо переделок, подмагничивания, ничего такого. Обычный легальный Ключ гражданина четвертого разряда, ежемесячно представляемый для перекодирования и никогда не вызывавший сомнения ни у властей, ни у торговых, кассовых или расчетных автоматов. А то, что на нем было много желтых пунктов, так за это еще никому головы не снимали. Дело личное. Можно, черт побери, иногда получить в качестве презента от хороших друзей.

Он поймал себя на том, что мысленно подготавливает оправдания, поэтому поскорее переключился на другую тему. Требовалось составить какой-то план для того паренька.

В ситуации малопонятной, когда неизвестно было, чего хочет от него полиция, Снеер решил не рисковать. С юношей он договорился на сегодняшний вечер в одной из Станций Тестов на окраине города. Он знал, что лучше действовать в поздние часы, когда техники утомлены, смотрят телевизор и не обращают особого внимания на посетителей. Он мысленно пробежал все уже испробованные на практике известные способы рейзинга и решил, что наиболее подходящим в данном случае будет метод «пилюли». Достал из кармана куртки, висевшей на стуле, аппараты и проверил их действие.

Было пятнадцать с минутами. До встречи оставалось еще много времени. Снеер лежал, подложив руки под голову. Однако для полного удовольствия чего-то недоставало. Не сразу он сообразил, что с тех пор как позавтракал в гостиничном баре, он ничего, кроме пива, не брал в рот. Он встал, накинул на плечи куртку и оглядел кабину. Он никогда ничего не оставлял в гостиничных комнатах, даже если выходил ненадолго. Профессиональная привычка. Все нужное оборудование рейзер носит в кармане. Кроме головы, разумеется, которую предпочитает держать на плечах.

Он спустился в бар, сунул Ключ в автомат и заказал сандвичи с икрой и апельсиновый сок. Немного постоял, дожидаясь выполнения заказа. Глянул на табло автомата и обмер.

В оконце горела надпись: «Ключ недействителен».

Уже десять лет, как с ним не случалось ничего подобного: когда-то он пропустил срок перекодировки, но это была чистая формальность, и за полчаса все было улажено. Он вынул Ключ из автомата и стал вертеть его в руке. Его Ключ. С его номером. Что такое? Неужели тот субъект? Нет, он только записал его номер. К тому же потом весь день Ключ был в порядке.

Могло быть только одно объяснение: Ключ зафиксирован в Централи, и с этого момента Снеер не получит ни капли пива, ни горбушки хлеба, пока не явится в ближайшую контрольную станцию. Таким образом его заставляют обратиться туда немедленно. Сколько можно выдержать без Ключа в центре города?

«Черт побери! Я же не могу туда явиться!» – подумал он, пряча Ключ в карман. Вспомнил о Проне. Подошел к пульту администрации и спросил о Карле. Да, Прон снимает здесь кабину и находится у себя.

Снеер позвонил ему и попросил спуститься.

– Мне заблокировали Ключ, – сказал он. – Одолжи несколько желтых.

– О чем речь! Благодарю за того парня. Что хочешь заказать?

Снеер повторил заказ, забрал все на поднос и направился к лифту. Его бесило, что он, король рейзеров, вынужден одалживаться у такой мелюзги. Но приходилось терпеть. Уже в лифте он сообразил, что с недействующим Ключом не попадет в снятую раньше кабину. Снова надо было просить Прона.

– Хорошо, идем, – пригласил его маленький жулик. – Постараюсь узнать что-нибудь о твоем деле. Однажды уже приходилось.

Снеер присел на краешек дивана и пережевывал бутерброды, а Прон звонил по телефону.

– Порядок, – сказал он, закончив краткий разговор. – В восемь вечера пойдешь на станцию на площади Астронавтов. Там будет ждать нужный спец. Он поможет. Это обойдется не очень дорого.

– Понятно, – согласился Снеер. – А кто он?

– Наш парень. Молодой, но толковый.

– Как он это сделает?

– Не бойся, дело чистое. Будет у тебя проверенный четвертый разряд и перекодированный Ключ. Достаточно?

– Вполне.

– Ну и славно. И живи себе спокойно до следующего провала.

– Тьфу, тьфу, – рассмеялся Снеер и постучал по крышке стола. – Думаешь, если появлюсь я сам, они проэкзаменуют меня, прежде чем продлить действие Ключа?

– Вполне возможно.

– Полагаешь, я не смог бы симулировать? Прикинуться идиотом?

– О, нет, дорогуша! – Прон широко улыбнулся. – Теперь уже нет. Они малость подучились. Знают, что некоторым очень важно занизить разряд. Таких, как ты, они подвергают испытаниям в состоянии электрогипноза. Перетряхнут подсознание и вылущат оттуда твой нуль, как ты его ни прячь. Рисковать нельзя.

– Пойду. Как выглядит твой человек?

– Он тебя узнает и подойдет сам, – заверил Прон. – А мне пора. Есть небольшое дельце. Можешь остаться здесь. Выходя, захлопни дверь.

Снеер поблагодарил. У него все еще оставалось много времени до встречи с клиентом. Он хотел немного передохнуть, расслабиться перед предстоящей работой. Когда Прон вышел, Снеер поудобнее расположился на диване.

Из дремы его вырвало мерное постукивание в дверь. Он взглянул на часы. Половина шестого. Через сорок пять минут – встреча.

«Кто бы это мог быть?» – подумал он, открывая. За дверью не было никого. Он хотел закрыть ее, и тут услышал тонкий голосок, идущий откуда-то снизу. Не успел он сообразить, что происходит, как почувствовал холодное прикосновение металла к запястью руки и услышал металлический звук. Попятился, захлопывая дверь, но прежде чем она замкнулась, в комнату вползло нечто, по форме и размеру напоминающее футбольный мяч на тонких паучьих ножках. Запястье Снеера было охвачено металлическим браслетом, соединенным тонкой цепочкой с этим странным творением. Только теперь до сознания Снеера дошла суть того, что говорил шарообразный уродец.

– Вы – задержаны. Прошу – подчиниться. Прошу – слушаться – распоряжений. Неподчинение – будет – наказано – электрошоком.

– Что за дьявольщина! – проворчал Снеер, пытаясь освободиться от браслета, но тут же получил предупредительный электрический удар и сразу же отказался от своего намерения.

– Я – арестомат – служебный – номер – ноль – ноль – один, – продолжал робот писклявым, прерывистым голоском. – Я – новая – форма – задержания – подозреваемого – до – времени – отдачи – приказа – об – аресте. Я – не – ограничиваю – свободу – задержанного – а – лишь – не – позволяю – укрыться – от – следственных – органов.

– Значит, я могу отсюда выйти? – Снеер глядел на робота, лихорадочно соображая, как поступить дальше.

«Какая-то адова модель. Ну и денек, черт побери. Чего им от меня надо?»

– Конечно – но – вместе – со – мной, – ответил робот.

Снеер взял куртку, перекинул ее через плечо и направился к двери. Арестомат, словно пес на поводке, последовал за ним на своих восьми паучьих ножках. Он шел вполне нормально и не затруднял движений задержанного.

«Каким чудом они отыскали меня? – подумал Снеер, выходя из кабины. – Неужели… О, дьявольщина, сейчас!» – Эй ты, легавый на спицах, или как там тебя! – Снеер не выбирал слов. Никто ведь не может его обвинить в оскорблении представителя власти в образе этого уродца. – Кого ты должен был задержать?

– Гражданина – Карла – Прона, – выговорил арестомат.

Снеер облегченно вздохнул:

– Тогда пусти меня. Я не Прон.

– Номер – комнаты – совпадает. Прошу – ввести – свой – Ключ – в – мое – контрольное – отверстие.

Снеер быстро вынул Ключ из кармана.

– Этот – Ключ – недействителен, – отметил робот.

– Но ведь на нем закодирован мой учетный номер. Мой, а не твоего Прона.

– На – такой – случай – у – меня – нет – инструкций. Прошу – следовать – за – мной – в – центр.

Снеер уже чувствовал, что эту скотину не переиграть. А время поджимало. Он оценил на глаз длину цепочки. В ней было метра полтора.

«Что бы я ни сделал, они не смогут обвинить меня. Прона тоже, потому что его здесь не было», – подумал он.

Он спустился лифтом вниз и боковыми улицами двинулся к Станции Тестов, где должен был встретиться с сегодняшним клиентом. Немногочисленные в эту пору дня прохожие, странно улыбаясь, оглядывались на него. Арестомат трусил у ноги. Какой-то ребенок объяснил матери:

– Мама, видишь, сумасшедший ведет робота на поводке!

Снеер уже знал, как поступить. Он медленно спустился по лестнице на перрон подземки. Там было пусто. Информационная таблица показывала, что ближайший поезд будет через три минуты. Снеер со своим электронным «грузом» встал на краю низкой платформы…

Через три минуты только метр цепочки свисал у него с запястья. Он надел курточку как следует, ради безопасности пробежал несколько улочек и только потом пошел на станцию обслуживания машин и попросил кусачки. Теперь лишь выполненный со вкусом браслет украшал его правое запястье. Цепочка была не слишком солидная. Конструкторы рассчитывали на электрошоки. Рейзеры же специализировались на том, чтобы перехитрять конструкторов.

С Филипом они встретились у Станции Тестов.

Парень был бледный и растерянный. Снеер дал ему последние указания, и Филип прошел в Станцию.

Не дожидаясь его, чтобы получить остаток гонорара (недействующий Ключ не позволял переписать пункты), Снеер направился к площади Астронавтов. Тамошней Станции он не знал, никогда в ней не работал, а перезапись своего Ключа обычно проводил в центре города.

Перед зданием крутилось – как обычно в таких местах – множество удивительнейших типов. Осведомители и комбинаторы, примерно в равном отношении, прекрасно сосуществующие и не перебегающие друг другу дороги. Пока ничего не происходило. Мелкие колорчейнджеры[5], чекеры, кимейкеры.

Мимо него проходил детина.

– Двенадцать красных за один желтый! – бросил он хрипло.

– За такую цену сам бы купил, – буркнул Снеер, не поворачивая головы. Он знал, что последнее время желтые шли по пятнадцать красных.

– За сто зеленых сделаю «четыре на три» с гарантией. Новый метод! – заверял какой-то чекеришко, не отрывая глаз от столба с объявлениями. Сам он выглядел не больше чем на пятерку.

– Ключик уважаемому? Четверочка, троечка? Отличная работа, подгоним под любой пальчик. Дешевле некуда, – нагло рекламировал свой товар какой-то кимейкер. – А может, отмычечку для винных автоматов?

– Снеер? – полувопросительно шепнул парень в бирюзовой ветровке.

– Да, – Снеер поднял глаза и замедлил шаги.

– От Прона? Хочешь удержать свою четверку, да?

Тот же покровительственный тон и чувство превосходства, которые Снеер так часто демонстрировал при встречах с клиентами.

– Сделаем, – продолжал бирюзовый. – Будь спок!

Снеер поморщился.

«Надо же, до чего докатился: быть клиентом такой вонючки», – подумал он, но тут же вымученно улыбнулся:

– Сколько?

– Пятьсот желтых. Или три куска зеленых.

– Ты что, рехнулся? – буркнул Снеер, но тут же добавил: – Дружок.

– Таков тариф. А что – не подходит?

– Какой у тебя разряд?

– Честная четверка. Ни на полразряда выше.

– У меня нуль, ясно? А за «три на два» я беру сто пятьдесят.

– Но я-то делаю «ноль на четыре». Тоже нелегко. Если кому-то нужна формальная четверка, без меня не обойтись. Твоему нулю тут нуль цена, хе-хе! А я даже под гипнозом не буду лучше чем на четверку!

– Но, черт побери, – не выдержал Снеер, – ведь одно дело рейзинг, и совсем другое этакий…

– Теперь это называется «даунинг»[6]. Новая специальность. С тех пор как начали проверять подозреваемых в рейзерстве, даунеры в цене. Ежели тебя разок накроют, то хана. Погонят на работу за парочку желтых, и уж тут тебе будет ни до рейзерства, ни до сладкой жизни.

Даунер замолчал, видя, что какой-то шпик заинтересовался их затянувшимся разговором. Они отошли в сторону.

– Так как? – спросил даунер. – Решайся. Время – пункты.

– Как ты это сделаешь? На подставку? Или…

– Не твоя забота. У каждого свои секреты.

– Четыреста.

– Для тебя пусть так. Ты дружок Прона.

«Черт возьми, тоже мне дружок! – Снеер закусил губу. – В хорошенькое общество попал».

Он был взбешен. Столько пунктов! И он, Снеер, вынужден покорно торговаться с этаким дерьмом!

– Прона вот-вот возьмут. Если уже не взяли, – бросил он мимоходом.

– Откуда знаешь?

– Меня поймали в его кабине. По ошибке.

– Фараоны?

– Нет, какая-то маленькая электрическая скотина.

Снеер отвернул манжет и показал браслет:

– Вот все, что от нее осталось.

– Видел я уже это новое изобретение, – сказал даунер. – Не приживется. Да, еще только небольшой авансик. Две сотни, остальное потом.

– Но у меня же Ключ того… Разве Прон не сказал? Ни один автомат не перепишет, все предупреждены по силовой линии.

– Ерунда. Я знаю тут одного скупщика, недалеко. У него в малине собственный расчетный автомат, домашней работы, на батарейках. За десятку сделает. Ну как? Идем?

Снеер молча кивнул. Даунер пошел первым.

– Здесь, – сказал он, останавливаясь перед дверью высокого жилого дома. – Подожди минутку.

Снеер оглянулся. Улица была застроена угрюмыми бетонными блоками с однообразными фасадами. На остатках вытоптанных газонов между домами играли дети, хотя время было уже довольно позднее. Видимо, родители были заняты более важными делами, чем присмотр за чадами.

«По статистике, – подумал Снеер, – работает только восемнадцать процентов взрослого населения. Остальные – это четверяки, пятиряки и шестиряки, для которых нет соответствующих занятий. Теоретически ни у кого нет серьезных материальных проблем. Даже у многодетных. И однако все резервные неустанно чем-то заняты. Чаще всего – подозрительными услугами в пользу более высоких разрядов, за желтые, разумеется».

Спустя несколько минут бирюзовая ветровка появилась в темном проеме двери. Снеер вошел следом в коридор, стены которого были покрыты всяческими каракулями. Вдоль одной бежала большая надпись: «Не трать желтых впустую. Дрянь можешь купить за красные!» На другой стороне Снеер прочел: «Даже если у тебя высший разряд, без пунктов ты…» Последнее слово было замазано.

Скупщик жил в двойной кабине на первом этаже. Когда они вошли, он заканчивал какое-то дельце с двумя прилично одетыми юношами. Снеер заметил, что у каждого было по несколько Ключей.

– Опорожняют чужие Ключи, – шепнул даунер. – Этой машинке начхать на сигнал идентификатора папиллярных линий. Можешь перевести все пункты с чужого Ключа на свой.

– Как? – удивился Снеер. – Ведь известно, с чьего Ключа идут пункты. Достаточно, чтобы владелец заявил о краже…

– Не заявит. Он уже в морге. Эти парни – больничные мародеры. Сотрудничают с медперсоналом. Когда пациент умирает, они сгоняют пункты с его Ключа, прежде чем больница заявит о смерти. Знаешь, какая это процедура? Когда пациент умирает, Сиском блокирует его счет в Банке и ждет распоряжений Отдела Наследований. После установления прав пункты умершего переходят на счет наследников. Пока нет сообщения, счет действует, но субъект уже мертв. Если в это время перевести пункты на чей-нибудь счет, то он уже не опротестует перевода, и действует юридическое правило, что он совершил перевод теплой рукой. Ты же знаешь, что датчики папиллярных линий проверяют температуру кожи и пульс в большом пальце.

Снеер прекрасно знал об этом, так как и сам неоднократно применял метод «на подмену», состоящий в использовании тоненьких, почти невидимых перчаток с искусственными папиллярными линиями, соответствующими линиям клиента. Они позволяли подделаться под другого человека во время проверки идентичности в тестовом автомате. Тогда бывает важно, чтобы температура внешней поверхности перчатки была в пределах средней температуры кожи ладони. Поэтому перед тем как войти в Станцию Тестов, следовало держать в руке нагреватель с термостатом, который снимали перед идентификацией.

Однако же способ этот требовал предварительного изготовления перчаток с согласия и при участии клиента, который должен был отправиться к специалисту, именуемому «перчаточником», чтобы снять мерку. Это стоило много желтых, обычно около пятидесяти, и сказывалось на гонораре рейзера, поэтому Снеер прибегал к такому методу лишь в крайнем случае.

Мародеры как раз кончили свои махинации с Ключами покойников, временно пребывающих между небом и землей. За Снеером уже ожидали трое следующих клиентов.

– Две сотни и десятка для тебя, – сказал даунер, втыкая Ключ в примитивно выглядевший аппарат.

Снеер вложил свой Ключ в другое отверстие. Машинка действовала безотказно. Переписка прошла прекрасно, в чем Снеер тут же убедился, взглянув на счетчик своего Ключа.

– Толковый парень, – сказал даунер, когда они вышли. – Видимо, нулевик, и уж никак не меньше единичника. Но официально – на пенсии. Ребята из больницы что-то подкрутили в медицинском компьютере, и тот объявил его непригодным к работе. За эту услугу он время от времени организует им перезаписи с покойничков.

– А с живых? Не случается?

– Почему ж. Только мародеры этим не занимаются, и вообще персонал больницы в такие дела не лезет. Это работа вампиров. Они пробираются в больничные палаты, симулируя тяжелое состояние с помощью соответствующих наборов химических средств и лекарств. Выкрадывают Ключи у пациентов и передают сообщникам, которые их опорожняют, а потом незаметно возвращают владельцам. Но это большой риск и малая выгода. В городских больницах лежат в основном пятиряки и шестиряки. Сколько из такого высосешь? Ну, несколько зеленых…

Снеер слушал объяснения со все возрастающим отвращением. Если до сих пор он занимался своим делом с некоторым старательно скрываемым от самого себя неприятным чувством, то теперь начинал убеждаться, что рейзерство по сравнению с махинациями, осуществляемыми в нижнем слое преступного мира Арголанда, – прямо-таки благородная игра.

Даунер забрал Ключ Снеера и скрылся в дверях Станции Тестов. Снеер присел на скамейке неподалеку от входа и наблюдал за кружащими поблизости людьми, забавляясь угадыванием их профессий.

Филеров распознать было проще всего. Они двигались довольно нервозно, внимательно посматривая по сторонам и избегая неосвещенных фонарями мест. Торговцы пунктами двигались медленно, как бы равнодушно приближались к прохожим и голосами чревовещателей бросали несколько коротких фраз, вроде: «Может, желтые на зеленые?» или «Могу кое-что уступить». Чекеры, или, как презрительно называли низкоквалифицированных представителей этой профессии, «рейзяки», искушали потенциальных клиентов цветастыми обещаниями сделать им пятый разряд вместо шестого.

Даунера не было уже добрых сорок минут, когда вдруг – словно их сдули – из сквера при Станции Тестов исчезли все лениво прогуливавшиеся комбинаторы, оставив растерявшихся тайных шпиков, мгновенно ставших явными. Вскоре Снеер обнаружил причину паники: из боковой улицы, направляясь к Станции, выехал небольшой серый фургон с сеткой в окнах и остановился перед входом. Двое гражданских и один полицейский в форме вошли в Станцию. Спустя буквально две минуты они вышли. Между ними мелькнула бирюзовая ветровка даунера.

– Чтоб ты провалился! – выругался Снеер, с бешенством плюнув на тротуар. – Ну и денек выдался!

Он машинально потянулся к карману, где обычно носил Ключ.

«Надо немедленно заявить о пропаже! – Подумал он, поднимаясь со скамейки. – Надеюсь, этот болван знает, что говорить в таких случаях!» Он двинулся к телефонной будке, чтобы позвонить в полицейский участок. Это было единственное, что он мог теперь сделать… даром.

Звонок не предвещал ничего хорошего. Банн недовольно поднял трубку:

– Наблюдение. Слушаю.

– Это я слушаю! – Говорил сам шеф.

– Видите ли, шеф…

– Вы наконец взяли кого-нибудь?

– Взяли… то есть… он, понимаете… исчез… – Заикаясь и нервно крутя шнур телефонного аппарата свободной рукой, сказал Банн.

– Что значит «исчез»?

– Пока не знаю. В шестнадцать еще был, и с этого времени ни следа.

– Ко мне, рысью!

Банн тяжело вздохнул и положил трубку. Кивнул технику, который прислушивался к разговору:

– Давай записи. Все со вчерашнего дня.

Техник сгреб со стола четыре кипы широкой бумажной ленты, уложив их гармошкой в картонную коробку, Банн взял ее под мышку и побрел к шефу.

– Я совершенно не понимаю… – Начал он с порога.

– Хорошо, хорошо. Покажи его!

– Кого?

– Ну, того, который исчез.

Банн вынул соответствующую ленту из коробки и развернул перед шефом на столе.

– Здесь, в десять ноль шесть, он брал четыре бутерброда с ветчиной и два кофе в баре отеля «Космос». Потом перевел восемь желтых на чей-то Ключ. Какая-то бабешка. Студентка. Впервые имел с ней дело. Мы проверили, на ее счету не было других переводов в этого Ключа.

– Неважно. Дальше! – Торопил шеф, передвигая ленту с записью.

– В десять пятьдесят покупал сигареты в автомате на углу аллеи Тибиган и Сороковой улицы, – бормотал Банн, – потом… да, зашел в бар… два пива… другой бар… опять два пива… Но он был один, пиво брал с перерывами в несколько минут… Сидел довольно долго, потому что следующая запись уже из турникета метро на станции рядом с баром… Потом… Несколько мелких покупок, все время в центре, опять пиво, но уже с кем-то, потому что брал по две кружки сразу… Не знаем, кто это был. Во всяком случае не из тех, за которыми мы следим… Они в то время находились совершенно в другом месте. Ну и наконец перевод… Не подтвержденный на его счету, потому что он не воспользовался Ключом ни разу после того, как… этот парень переписал ему сотню…

– Вероятно, задаток?

– Пожалуй. Потому что потом, около семи вечера, Ключ того парня был переделан на двойку.

– Где?

– На седьмой Станции. Но, повторяю, первый перевод не был подтвержден. Наш объект не пользовался Ключом с шестнадцати часов.

– Невероятно! Сейчас девять вечера! А что в отеле?

– Не вернулся. За комнату заплачено вперед, но там никого нет. Или его прикончили, или он потерял Ключ, или же…

– Блокада! – Шеф обрадовался собственной прозорливости. – Ты проверял, не заблокирован ли его Ключ?

– В записи нет такой информации.

– Я не о блокаде счета, а о блокаде Ключа! В таком случае блокирующий сигнал идет во все автоматы по силовой линии. Надо бы об этом знать! Банк тут совершенно ни при чем. Блокаду Ключей осуществляет служба Контроля Разрядов, а блокаду счетов – Банковская служба. Два разных отдела. Проверь немедленно!

Банн вернулся через несколько минут.

– Ну, видишь! – Возликовал шеф. – Обо всем приходится думать! У баранов из Контроля Разрядов было к нему что-то! Они устроили ему блокаду Ключа и испоганили нам дело. Теперь ищи ветра в поле.

– Может, он обратится в Контроль, чтобы разблокировали?

– Тогда чего ж ты ждешь? Уведоми все Станции Тестов!

Банн опять выбежал и вернулся через четверть часа.

– Ну, все! Теперь он наш! – Радостно завопил он, так что шеф подпрыгнул в кресле. – Он обратился за проверкой. Я велел продержать его как можно дольше, хотя контроль он уже прошел. Они обещали тянуть с выдачей Ключа до прибытия полицейского патруля. Они просто иногда проверяют, нет ли у кого заниженного разряда. На него наткнулись совершенно случайно.

– Нам наука на будущее, – заметил шеф. – Надо предвидеть и такие случаи. Как его зовут?

– Эд Черрисон. Известный также как Снеер. Четверяк, неопределенные занятия, большие доходы от частных лиц. Теперь ясно, что это рейзер высокого разряда. Получал большие переводы от нескольких человек, у которых сейчас нулевой разряд и высокие посты.

– Это уже не наш отдел! – Напомнил шеф. – Просто мне нужен хороший нулевик. Чтобы у него был настоящий нуль, а не какое-то многогранное колечко!

– Такого легче всего найти среди рейзеров. Дьявольски хитромудрые ребята. Наверняка будет то, что надо, шеф.

На столе забренчал телефон. Шеф поднял трубку. Банн видел, как его лицо постепенно наливается кровью, что у шефа было признаком бешенства. Спустя минуту трубка со звоном упала на вилку, а кулак шефа опустился на крышку стола.

– Идиоты! – прорычал он. – Его установили. Никакой это не нулевик и вообще не этот… Снеер. У него только Ключ Снеера. Он делал тому четвертый разряд. Обычный четверяк, даунер.

– Даунер? – Удивился Банн.

– Что? Не знаешь, что это такое? Что же ты вообще знаешь? Переведу в городскую полицию, ей-богу!

Банн плелся в свой кабинет, полон черных мыслей.

«Опять все сначала, – подумал он с горечью. – И кто напортачил? Друзья из другого отдела. Но ничего. Шеф почему-то торопится добыть нулевика, наверно, получил приказ сверху. Достанем другого, и снова будет тишь и гладь…»

Метод ловли «на живца» был разработан детально и обычно действовал безотказно. Не мог не действовать, ибо опирался на статистику. Желая обнаружить и сцапать хорошего рейзера с утаенным нулевым разрядом, достаточно было выявить несколько сотен молодых, честолюбивых людей с запросами по меньшей мере на двойку. Потом выделить несколько сотен мелких комбинаторов, действующих в том же районе. Затем передать соответствующие инструкции в Сиском и банковский контроль автоматов с пивом во всех барах района, имеющих игровые автоматы; если в том же самом баре с коротким промежутком времени заказал пиво один из юных честолюбцев и один из комбинаторов и если к тому же честолюбец стал играть на автомате – Сиском давал ему выиграть. Комбинатор не упускал случая заработать, а юный рассудительный молодой человек не пропивает несколько сотен желтых, а старается использовать их с выгодой для своего будущего. В девяноста случаях из ста встреч с организованным выигрышем юноша находит подход к хорошему рейзеру через случайного мошенника. Достаточно следить за движениями счастливчика, и – рано или поздно – его желтые пункты перекочуют на счет того, кто нужен Отделу.

Общество автоматизированной эпохи само становится единым огромным автоматом, действующим почти безошибочно. Бросаешь триста желтых – выскакивает рейзер с нулевым разрядом. Не нужны тщательный розыск, ведение картотек, слежка за каждым в отдельности. Каждый шаг гражданина обозначается цветными пунктами, остающимися на его пути: в магазине, автомате бара, кино, турникете метро… Достаточно посмотреть банковскую запись расходов искомого гражданина: ежели тратит, значит – живет. Ежели живет – должен тратить, оставляя пунктовые следы, словно раненый зверь, пока из него не вытечет вся кровь. Важно одно: у него всегда должно быть хоть немного, пусть даже красных, иначе его теряешь из вида.

Именно здесь скрывался ответ на сомнения Снеера, посеянные Маттом в его высокоинтеллектуальном, но ленивом мозгу: существование рейзеров и даунеров, четверяковых нулевиков и нулевых четверяков, разумнейших девок и интеллектуалов, продающих, как проститутки, свою порядочность и честь, – все было нормальными составляющими здешней действительности и даже – можно сказать – составляющими, необходимыми для ее функционирования, для существования этого полностью контролируемого Порядка. Ибо в мире Арголанда реальным был именно Порядок. Видимостью же была Свобода.

Выходя из отеля «Космос», Прон ощущал нечто вроде восхищения своим благородным характером. Он чувствовал себя добродеем, самаритянином, ангелом-хранителем и вообще святой фигурой в вонючем болоте всеобщей похотливости и беспощадности, которым считал сейчас Арголанд с его окраинами.

«Если б не чистые глубины озера Тибиган, ты не нашел бы во всем Арголанде ни одного квадратного метра, на котором не расцветала бы какая-нибудь погань», – припомнил он отрывок из речи какого-то проповедника, которого иногда слушал утром по воскресеньям.

Отношение Карла Прона к религии было – можно сказать – осторожным. Он был из числа тех, которых тот же проповедник назвал «верующими на всякий случай». Кроме таких, как Карл, священник еще различал искренне верующих, неверующих или атеистов, а также «антитеистов». Характерной чертой последних было – по мнению пастыря – то, что они почитают своей святой обязанностью по пятницам непременно съедать свиную котлету (даже если врач прописал им диету), дабы своим поведением противиться тому, в существование которого не верят.

При своем перестраховочном мировоззрении Карл не упускал случая совершить добрый поступок, тем более ежели это не стоило ему ни пунктов, ни особых трудов. Он не без основания считал, что всегда не вредно иметь рядом людей, которые ему чем-то обязаны. Правда, у него хватало ума не очень уж доверять человеческой благодарности, тем не менее – будучи экономистом по образованию – он нерушимо верил в статистику. Совершая мелкие услуги по возможности более широкому кругу лиц, он рассчитывал на то, что среди них найдутся – статистически рассеянные, как изюминки в тесте, – такие, которые, приняв услугу, чувствуют себя морально обязанными ответить взаимностью. Остальных он заранее списал в издержки производства, не жалея о совершенном им добре и не обижаясь на них. Определенный процент тех, к кому он отнесся доброжелательно, время от времени оправдывал себя, и этих он зачислял в близкие знакомые.

Метод не был изобретением Карла. Изучая историю торговли, он почитывал старые учебники по психологии клиента времен, когда еще существовали магазины с живыми продавцами. Железное правило, гласившее, что каждый входящий в магазин – даже если он просто хотел укрыться от дождя – есть потенциальный покупатель и с ним следует обращаться так же, как с совершающим крупные покупки, сейчас приносило плоды в бизнесе Карла. Вот почему он недурно существовал, принимаясь за разные занятия.

Правда, последние семь лет рейзерства подорвали его некогда значительные финансовые резервы, но это проистекало из объективных обстоятельств и специфики профессии: рейзинг требовал театральных декораций – дорогих отелей, первоклассных ресторанов, элегантной внешности. Когда у тебя – как у Карла Прона – низкий истинный разряд, расходы поглощают львиную долю не очень-то высоких гонораров. Но эта профессия дает в обществе позицию, какой не может дать никакая другая: рейзера не спрашивают, почему у него только четвертый разряд. Считается, что фактически его разряд гораздо выше, но из профессиональных соображений он это скрывает. Для честолюбивого трояка весьма ценное свойство.

Карл не верил в ад. По его мнению, существо, столь добродетельное, как Творец, не может оказаться скрупулезным, мелочным бухгалтером, регистрирующим каждую человеческую оплошность, уподобляясь в этом Сискому, регистрирующему каждый пункт, истраченный гражданином. По правилам существования, которые Карл для себя разработал, важен только конечный баланс плохих и добрых дел, которые – ежели они пребывают в равновесии – создают вовсе недурное «общее впечатление» в глазах Творца.

Уже давно (так, по крайней мере, ему казалось сейчас) он чувствовал в себе необычайную склонность к добрым свершениям. Беда в том, что до сих пор у него не было никогда для этого нужных средств. Все пункты – и получаемые законно и зарабатываемые на стороне – уплывали сразу, просачивались сквозь пальцы, прежде чем он успевал встретить нужного дружка. В результате он, Карл, частенько сам требовал поддержки в виде нескольких пунктов в долг.

Но сегодня утром все как-то изменилось, обернулось по-иному. Совершенно бескорыстное (если не считать полученной при этом информации) угощение для девушки, «организация» Филипу – практически даром – лучшего в городе рейзера и наконец бутерброды для голодного Снеера – вся сегодняшняя деятельность Карла складывалась в единую весьма похвальную полосу добрых дел.

Он старался забыть, что не мог бы – даже если б хотел – ни переписать себе остаток гонорара от Филипа, ни получить со Снеера за бутерброды, ибо того не позволял его новый Ключ. В свете данного факта филантропия Карла оказывалась в определенной степени вынужденной, однако же… разве не делал он всего этого исключительно по доброте сердечной?

Он решил еще раз утвердиться в чувстве собственной доброты, которое вполне однозначно смягчало, да что там – затушевывало в его совести факт участия в мошенничестве, какого еще не ведали уголовные хроники Арголанда. Оказия подвернулась сразу же за углом Седьмой улицы: двое малышей – темнокожий мальчуган и маленькая светловолосая девочка – с вожделением поглядывали на автомат с конфетами и жевательной резинкой.

Карл сунул в автомат Ключ и сыпанул пригоршню цветных пакетиков под ноги ошалевшим от восторга ребятишкам.

Преступная махинация с Ключом, направленная против анонимной серой массы, таинственно именуемой «толпой», не имела в виду конкретную личность. Эта разница в объекте позволяла Карлу вывести положительное сальдо своих действий.

Он прекрасно понимал, что где-то там, на верхних этажах управления хозяйством, словно шило из мешка вылезет эта мелкая в общехозяйственном масштабе нехватка товара по сравнению с наличием пунктов. Но прежде чем это случится, он, Карл Прон, будет уже нормальным порядочным гражданином с четвертым разрядом интеллекта и массой желтых пунктов на своем легальном Ключе.

Полный столь оптимистических мыслей, гордый своей искренней любовью к ближним, готовый и дальше оказывать услуги исключительно из чистого к ним расположения, Карл задержался перед банковским павильоном на аллее Тибиган, сразу за пересечением с Девятой улицей, для совершения операции, которую арголандец в здравом уме проводит, только когда уже нет иного выхода: замены определенного количества желтых пунктов на зеленые.

Такая замена легально была возможна лишь по номинальной стоимости: пункт за пункт. Можно было получить зеленые и красные за желтые, а также красные за зеленые. В обратном направлении банковские автоматы не действовали.

Учитывая весьма значительную разницу в стоимости пунктов различного цвета на черном рынке, банковский обмен был, разумеется, полнейшей бессмыслицей, и никто им никогда не пользовался. Однако же официальный курс, равный для пунктов всех цветов, имел определенное общественно-идеологическое обоснование, доходы нулевика, выраженные в количестве пунктов (без уточнения цвета), были в среднем лишь вчетверо выше, нежели доходы шестиряка. Это отлично маскировало истинный разброс доходов различных интеллектуальных разрядов, поддерживая – во всяком случае в статистике – миф об относительном материальном равенстве граждан.

В действительности же, с учетом рыночной стоимости желтых и зеленых, нулевик имел в несколько раз больше шестиряка. Правда, последний получал достаточно много, чтобы спокойно существовать на довольно приличном уровне, не будучи вынужденным искать источники дополнительных заработков – однако же сознание, что другие живут еще гораздо лучше, лишало покоя многих.

Замена желтых на зеленые либо красные – если уж кто-то вынужден был это делать, например, из-за отсутствия красных для оплаты квартиры в дешевом жилом блоке – обычно осуществлялась не в Банке, а рядом с Банком у одного из постоянно толкущихся там колорчейнджеров, или попросту хамелеонов.

В связи с ограничениями, действующими в отношении его нового Ключа, Карл не мог проделать операцию с профессиональным хамелеоном. Не мог он произвести и обычную – один за один – замену желтых на зеленые в банковском автомате, поскольку – как он сообразил – такая операция вызвала бы «рождение» определенного количества зеленых на его счету без уменьшения количества желтых. Такие пункты неведомого происхождения изобличали бы «левый» Ключ.

Карл придумал другой способ. У Банка – кроме торгашей – бывали люди, желающие получить немного желтых на конкретную покупку. Уже через несколько минут он нашел молодую женщину, пытающуюся приобрести две сотни желтых. Карл недолго побеседовал с ней, и они вместе пошли в ближайший магазин, похваляющийся ярко-желтыми драпри в витринах.

Вышли оттуда взаимно довольные: Карл с восьмьюстами зелеными на Ключе, а женщина с прекрасной шубкой из натуральной норки. Восьми сотен было недостаточно, поэтому Карлу пришлось еще дважды повторить подобную операцию, под злыми взглядами колорчейнджеров, у которых он отбивал клиентуру, предлагая более выгодные условия обмена.

Насобирав полторы тысячи зеленых, он потихоньку скрылся с глаз уже явно разъяренных хамелеонов.

Пункты ему требовались для урегулирования некоего частного долга. В принципе дело было довольно паскудное, и Карл, как говорится, плевал себе в бороду, сожалея, что дал себя уломать.

При одном воспоминании о сомнительном бизнесе, который он провернул, оказавшись в тот момент «на мели», он теперь краснел и покрывался гусиной кожей.

Он, Карл Прон, приличный рейзер – правда, невысокого полета, – две недели назад вошел в компанию – стыдно признаться! – с вампиром. Такое случилось с ним в первый и, как он себе клятвенно пообещал, последний раз…

Жалкий шестиряк подцепил его за пивом и совершенно выбил из колеи, пообещав пятьсот зеленых за мелкую услугу. Прон знал этого типа в лицо, но, упаси боже, понятия не имел, чем подлец занимается! Будучи по натуре человеком добрым, Карл пообещал свою помощь, кроме того… когда у тебя нет пунктов, любое предложение хорошо. Карл поверил, что дело легкое, а его роль – безопасна. В условленный день он отправился в больницу, получил от вампира сворованный Ключ, затем перевел у менялы две тысячи зеленых на свой счет, вернул вампиру ключ.

Шестиряку положено было подождать еще с недельку, чтобы присмотреть за дельцем. Потом они должны были встретиться и рассчитаться. Однако вампир не подавал признаков жизни еще десять дней, и пункты у Карла как-то разошлись.

«А если тот тип не помер?» – целую неделю занимался самоедством Карл.

И вот сегодня вампир позвонил. Требовал встречи, говорил намеками и был чем-то взвинчен. Карл предпочитал не думать, что бы случилось, если б ограбленный пациент неожиданно выздоровел и разобрался в состоянии своего Ключа.

Первое, что полиция делает в таких случаях, это устанавливает, кто выиграл от переписи пунктов…

«Надеюсь, этот идиот выбрал соответствующего пациента!» – утешал себя Карл, направляясь к станции метро, чтобы встретиться с вампиром.

Два штатских агента стояли перед комиссаром в позе полного отчаяния. Шеф был разъярен, и трудно ему было отказать в правоте.

– Не наша вина, комиссар… – мямлил один из шпиков. – Отдел Следственной Техники всучил нам этот чертов аппарат для опробования.

– Не надо было спускать с него глаз! – проворчал комиссар.

– Они уверяли, что задержанный не может сбежать. Арестомат излучает контрольный сигнал.

– Чтоб он сквозь землю провалился! – Комиссар бросил злой взгляд на валявшиеся на полу останки арестомата. – Не предвидеть такого простого трюка!

– Попытка отделаться от арестомата – нарушение, грозящее высоким штрафом или арестом, – сказал второй агент. – Но в данном случае нет даже доказательств. Произошла ошибка. Арестомат не идентифицировал того типа. Вероятнее всего, это был не Карл Прон.

– То есть? – нахмурился комиссар. – А кто же?

– Кто-то с недействительным Ключом. Арестомат не был запрограммирован на такие обстоятельства и не записал номера.

– Ну вот, извольте! Еще одна ошибка конструкторов. Упомяните об этом в рапорте. А Прон, насколько я понимаю, скрылся?

– Увы. Но, повторяю, мы тут ни при чем. Мы послали арестомат в отель, а сами отправились в больницу. Нам нельзя было лично задерживать подозреваемого, не имея доказательств. Арестомат же представляет собой юридический фортель, позволяющий держать человека в руках, не ограничивая его свободы.

– Но вампира вы не схватили.

– У нас есть несколько подозреваемых.

– Без всяких доказательств? Известно только, что кто-то отравил пациента, предварительно вытянув пункты с его Ключа. Единственным конкретным следом был ваш Прон. Необходимо его сейчас же найти и посадить! – злился комиссар.

– Все еще нет оснований, шеф! Владелец Ключа мертв. Перевод был сделан за десять дней до его смерти. В больнице стоит доступный всем расчетный автомат. Любой адвокат без труда докажет, что Прон мог совершить операцию легально с участием Бриски. Часто бывает, что пациент переводит свои пункты на счет знакомого или члена семьи с просьбой произвести какие-то операции. В данном случае у пациента не было близких родственников, значит…

– Ну да… – Комиссар почесал затылок. – Что известно о Проне?

– Тут у нас выборки из его банковского счета за последние две недели, – один из агентов разложил на столе бумажные ленты. – Семь дней назад он получил две сотни желтых от какого-то трояка, истратил их почти до последнего пункта. Жил в «Космосе», не скрывался, а даже, можно сказать, афишировал свои желтые. Сегодня утром, например, заказывал бутерброды с икрой и дорогой коньяк. Около полудня… вот здесь, отдал остатки пунктов тому, от кого получил те двести. А потом переписал десять тысяч с Ключа преуспевающей девицы…

– Можно предполагать, что это своего рода сберкасса. Они часто так делают, – добавил второй агент.

– А потом, около семнадцати, получил еще несколько сотен зеленых от одной женщины.

– Словом, никакой зацепки! – съехидничал комиссар.

– Ну… разве что то, что после получения большой суммы он не истратил ни пункта за весь день. Это, видимо, действительно сбережения той девицы. Отель оплачен вперед, но и оттуда он исчез.

– Еще один вампир выскальзывает из рук. Что делать, ребята? Организуйте постоянное наблюдение за счетом Прона. В конце концов он должен дать о себе знать, истратить несколько пунктов, вернуться в отель.

– А если… – начал было один из агентов.

– Ты думаешь, вампир, с которым он снюхался, постарался замести следы? – догадался комиссар.

– Вполне возможно. Только Прон, если он действительно соучастник, мог бы выдать вампира. А дело серьезное, так что…

– Ты, пожалуй, прав. Если не будет никаких операций со счетом Прона в ближайшую неделю, придется поставить на нем крест и начать поиски трупа, – согласился комиссар.

– Думаю, не будет. У него зафиксировано десять тысяч на Ключе! Чтобы убийца не попытался их присвоить?!

– Каким образом?

– Об их методах мы еще и понятия не имеем. Сумма стоит того, чтобы пошевелить мозгами. Например, можно снять кожу с пальцев покойника либо сделать папиллярную перчатку. А потом переписать пункты на десяток Ключей, принадлежащих разным людям с железным алиби. А еще лучше – на Ключи проституток или законопослушных на первый взгляд граждан. След размоется, разветвится и… ищи ветра в поле.

– Как бы там ни было, – решил комиссар, – не теряйте времени даром. Надо схватить еще нескольких стервецов, промышляющих в городских больницах. А с Проном подождем. Если не вынырнет за неделю, передадим дело в Секцию Исчезновений.

Зазвонил телефон. Комиссар долго слушал, потом беспомощно сказал:

– А что я могу сделать? Если он даже врет, этого не докажешь. Разве что отыщется вампир, и мы выбьем из него признания, но это еще сложнее. Отравить мог любой: больной, медсестра, какой-нибудь посетитель. Да, вот еще что: кого в таком случае пытался задержать этот идиотский арестомат? Да, понимаю… С Проном? Да пусть катится он к дьяволу.

Комиссар положил трубку и взглянул на агентов:

– Получайте своего «покойничка». Объявился. Старая лиса! Если он даже и был замешан в больничной афере, то теперь его ни в чем не обвинишь. Разумеется, он знал Бриски и, разумеется, взял его сбережения на сохранность. Покойник боялся, что его обкрадут.

– Звучит вполне правдоподобно. Последнее время в городских больницах творится черт знает что.

– А парня, который за несколько дней тратит две сотни желтых и держит десять тысяч на счету, трудно обвинить в намерении стащить у старичка несколько зеленых, – добавил второй агент. – Другое дело, что следовало бы проверить, откуда у четверяка такие доходы.

– Это уж забота Отдела Контроля Доходов. Незачем их подменять, у нас своих дел невпроворот, – обрезал комиссар. – Кстати, теперь мы знаем, кто обработал арестомат. Его зовут Снеер. Если Прон не путает. Но не думаю, чтобы он врал, зная, что его подозревают. Проверьте-ка Снеера.

Тени высотных домов, стоящих вдоль аллеи Тибиган, уже касались берега озера. От воды веял слабый, но прохладный ветерок, покачивавший разноцветные паруса на мелкой волне залива. Карл смотрел на озеро, опершись руками о парапет, отделяющий прогулочный бульвар от пляжа.

Он стоял так уже полчаса, боясь повернуться лицом к городу. Ему казалось, что именно с той стороны грозит опасность, что его узнают, раскроют, поймают… Озеро было чем-то нейтральным, не впутанным в темные махинации. Оно было чистым, спокойным, радостным.

Правда, порой в его водах обнаруживали жертвы расчетов преступного подполья. Но в большинстве случаев озеро само выбрасывало трупы на сушу либо на отмели неподалеку от пляжа, словно стремилось откреститься от грязных делишек, разыгрывающихся на берегу.

Карл впервые в жизни по-настоящему боялся города. Направляясь к озеру, где в эту пору уже не толпились отдыхающие, он крался вдоль стен, пряча лицо от случайных прохожих. Никогда раньше он не чувствовал такого страха. Толпа была для него безымянной, текущей массой. Он не различал в ней отдельных людей – за исключением хорошо знакомых, да и то лишь тогда, когда хотел их заметить.

Он не мог простить себе собственной глупости – входить в дело с таким типом! Что за кретин! Не мог выдержать еще нескольких дней на больничной жратве? Уж очень спешил получить свои зеленые! Сразу видно – портач и новичок. Старый спец переждал бы терпеливо, в крайнем случае тонко помогая предначертанию. А этот – сыпанул какой-то дряни, дающей характерные признаки.

Нет, такого Карл не ожидал! Дело было ясное и чистое, как слеза невинной девицы: пациент был человеком одиноким и неизлечимо больным. Его пункты все равно пошли бы в общественную кассу.

Но чтобы сразу убивать? Карл вздрогнул при одной мысли о следствии, в котором он будет первым подозреваемым, хотя даже пальцем не тронул покойного!

Располагая неисчерпаемым источником пунктов, Карл мог в любой момент попасть в крупные неприятности из-за глупых пятисот зеленых, на которые позарился в минуту слабости. Перспектива попасться именно теперь, когда перед ним раскрывались врата рая, повергала Карла на дно мрачного отчаяния.

«Семь лет рейзерства – и никаких серьезных неприятностей с властями. Чистая картотека в полиции, а тут – извольте присесть! – с отчаянием думал он, вбирая голову в плечи всякий раз, когда за спиной звучали шаги прохожего, гуляющего по бульвару. – Интересно, что грозит за соучастие? Да… но чтобы они считали меня всего лишь помощником, сначала надо найти действительного виновника!» Карл боялся допроса. Он знал, что грозит в Арголанде тому, кто завалил соучастника. Выдача вампира могла обернуться тем, что рано или поздно труп Карла отыщется в каком-нибудь канале или на пляже.

С другой стороны, он отчетливо представлял себе, что сделают изготовители фальшивых Ключей, когда поймут, что чудотворная машинка может вместе с Карлом попасть в руки властей. Тогда и он мог вполне рассчитывать на тихие похороны в озере Тибиган.

«Что ни говори, а мое положение все же получше, чем у Снеера. Мой Ключ действует, да к тому же не оставляет следов на банковском счете. У полиции нет в руках никаких фактов. Перевод на мой Ключ с Ключа покойника – не более чем косвенная улика. Минуточку… Но ведь я знаю имя того больного, я его видел, знаю о нем кое-что… Почему бы не сблефовать? Или… Лучше это, чем ожидать, прятаться и трястись несколько дней. Потому что, даже если я спрячусь, меня найдут, а тогда разговор будет совсем другой».

Он почувствовал себя совершенно свободным от обязательств перед той свиньей, которая не задумываясь сунула его в кабалу. «Если кому-то из нас и полагаются неприятности, то уж никак не мне!» – решил Карл и повернулся лицом к городу.

Обходя прохожих, двинулся вдоль бульвара, потом свернул в Шестую улицу и вышел на аллею Тибиган точно в девятнадцать ноль ноль, когда большие часы на здании Управления Автоматики стали наигрывать певучую мелодию. В это время уличное движение было уже слабее, люди заполняли увеселительные заведения, бары, видеозалы. Здесь, в центре, скапливалось по вечерам все лучшее общество Арголанда: «желтые разряды» – от нулевиков до трояков, а также граждане других разрядов, позволявшие себе истратить немного желтых.

Карл на минутку задержался перед входом в здание, известное как «Башня Арголанда». Это здание – одно из самых высоких строений мира – вмещало в себя, кроме многочисленных баров, сверхуниверсальный торговый центр, а также – почти на самом верху – изысканный ресторан. Проходя мимо «Башни», Карл припомнил, что сегодня еще не обедал.

«Всегда собирался устроить себе дорогой обед в „Башне“, как только насобираю тысячу желтых, – вспомнил он и вздохнул. – Никогда не думал, что можно еще о чем-то беспокоиться, когда у тебя неограниченный кредит!» Он миновал «Башню» с твердым намерением вернуться сразу же, как только исполнится его отчаянный план.

Когда он входил в приемную Комендатуры, там сидели несколько человек. Карл пробежал взглядом по лицам. К счастью, никого знакомого. Он подошел к дежурному полицейскому и сказал, что хочет дать показания. Спустя минуту его пригласили в небольшую кабину в глубине бюро.

– Присаживайтесь, – улыбнулся сидевший за перегородкой полный полицейский в небрежно расстегнутом мундире.

– Я Карл Прон. Четвертый разряд, – сказал Карл, положив на пульт свой Ключ.

Инспектор машинально сунул Ключ в идентификатор и взглянул на экран компьютерной системы, скрытый от глаз посетителя. Потом перевел взгляд на лицо Прона.

– Коллеги из Следственной Бригады ищут вас, – сказал он, не переставая вежливо улыбаться.

– Догадываюсь, в чем дело, – Карл старался говорить спокойно, но внутренне немного заволновался. – Как раз сегодня я узнал, что в больнице умер пожилой человек по имени Бриски.

Правая рука инспектора что-то отстучала на клавиатуре компьютерной системы.

– Да, да, говорите, я слушаю, – сказал он поощрительно, посматривая на экран. – Бен Бриски, правильно.

– Я немного знал его. То есть мы несколько раз встречались на северном пирсе, за полуостровом. Там прекрасное место для рыбалки, а я порой люблю посидеть у воды. Этакое шапочное знакомство, понимаете.

Инспектор кивнул и одобрительно улыбнулся. Возможно, сам был рыбаком.

– Так вот, недели две назад, когда я был на рыбалке, кто-то сказал, что Бриски лежит в Третьей больнице. Я подумал, что надо бы его навестить. Кто знает, есть ли у него родные. Человек был, понимаете, весьма симпатичный. Но я как-то все не мог выбраться. Наконец забежал в больницу спустя два дня. Бриски был в скверном состоянии. Вдобавок убедил себя, будто кто-то из больных охотится за его сбережениями. Он просил, чтобы я взял у него все зеленые. Я согласился, чтобы его успокоить. Ну а теперь я хотел бы вернуть эти пункты. Только не знаю кому.

– Хм… – Инспектор некоторое время задумчиво глядел на экран. – Можно внести на счет полиции. Дежурный покажет вам соответствующий приходный автомат. Кроме того, прошу сообщить место жительства. Вы можете понадобиться как свидетель.

– Свидетель? – Карл довольно естественно разыграл удивление.

– Да. Сегодня вас искал Отдел Убийств. Ваш приход частично снимает сомнения, но…

– Что случилось?

– Бриски отравили.

– В больнице? Невероятно! Это ж надо! – возмутился Карл. – Переборщили с лекарствами!

– Эээ… нет… – усмехнулся полицейский. – Впрочем, следствие идет, скоро мы выясним, в чем дело. Итак, где вы живете?

– Сейчас в отеле «Космос». Если сменю адрес – сообщу.

– Прекрасно. Благодарю за содействие.

«Можете поцеловать меня в зад, – подумал Карл, вставая. – Я сообщил все, больше ничего не знаю. Пункты отдал, и никто ни в чем меня не обвинит. Могу спать спокойно!» – Да, еще одно, – задержал его инспектор. – Когда пытались… хм… найти вас в отеле, кто-то чужой был в вашем номере. Кто такой?

– В моей комнате? – Карл сделал вид, будто задумался, и это дало ему минуту времени на молниеносный анализ ситуации. Если полиция застала там кого-то, значит, известно кого. – У меня сегодня было несколько человек. Может, та девушка, которую я оставил, выходя утром в город?

– Это было после обеда, – подсказал полицейский.

– Ага. Это мог быть только…

«Вместо меня сцапали Снеера. Вот невезуха! Надеюсь, он не подумал, что я его заложил?» – забеспокоился Карл.

– …один знакомый. Он был утомлен и вздремнул у меня.

– Имя.

– Господи. Откуда мне знать. Его называют Снеер.

– Ну, хорошо. – Полицейский снова пробежал пальцами по клавиатуре и взглянул на экран. – Да. Это все. Благодарю вас.

– Можно попросить мой Ключ?

– О, конечно. Простите. – Полицейский подал Карлу Ключ, выключил магнитофон и приветливо улыбнулся на прощанье.

Только на улице Карл вдохнул полной грудью.

«Если тот кретин не засыплет, можно спать спокойно, – подумал он. – Будь у них хотя бы признаки доказательств, меня б не выпустили так легко».

Он нащупал в кармане Ключ и двинулся к «Башне».

Уже давно пробило одиннадцать, когда Снеер встал со скамейки и направился к центру города. Холод проникал сквозь модную блузу и наимоднейшую белую сорочку, несколько уже помрачневшую после многочасового мотания в жару по улицам запыленного города.

Турникет подземки был неумолим, хоть Снеер использовал все трюки, испробованные еще в студенчестве. Видимо, с тех пор усовершенствовали контрольные механизмы так, чтобы никто не мог воспользоваться городскими коммуникациями бесплатно. Пришлось пешком добираться до тех районов, где он имел шансы встретить кого-нибудь из знакомых.

– Дорогуша! – пытался убедить его беспомощный полицейский, дежуривший у телефона в Комендатуре, которому Снеер заявил о пропаже. – Ничем не могу помочь! У меня уже десяток подобных заявлений. Завтра получу список всех Ключей, найденных за ночь. Позвоните утром.

«Ну, до утра я как-нибудь дотяну, а что будет, если они не пожелают отдать? – размышлял Снеер, проходя мимо открытых круглые сутки магазинов с продовольственными автоматами и автоматических столовых. – Черт знает, что показал тот юный идиот?»

Он утешал себя тем, что даунер попался всего лишь на использовании чужого Ключа. Такой вариант был бы наиболее удачным. Профессиональная этика требовала – во всяком случае у рейзеров, – чтобы незадачливый спец защищал клиента, принимая всю вину на себя. Даунер обязан был заявить, что нашел Ключ и пытался пустить его в ход для собственных нужд. В таком случае трудно что-либо вменить в вину клиенту, тем более если он не замедлил заявить о потере. А если даунера случайно задержали вместо него, Снеера, так же как Снеера – вместо Прона?

«Что за паршивое стечение обстоятельств! – зло думал Снеер, касаясь ладонью металлического браслета, который все еще охватывал его запястье. – Однако чего-то ведь они от меня хотели. Станция Тестов получила приказ задержать меня, когда я обращусь в Контроль. Хуже всего, что им совершенно безразлична история с арестоматом. Он, кажется, даже не зарегистрировал мой номер. Видимо, заблокированный Ключ не позволяет обычному автомату прочесть данные. Лишь идентификатор на Станции Тестов может добраться до данных на таком Ключе. Вот он и добрался, сравнил с реестром запретов, и получилось, что надо уведомить полицию. Парень влип из-за меня, а не наоборот. Что делать – профессиональный риск. За это он берет свои четыре сотни. Плохо, что так и неизвестно, что им от меня надо. Как бы там ни было, они „предъявят к оплате“ также и мою попытку воспользоваться услугами даунера, и еще неизвестно, не свяжут ли с моими занятиями. Надо быть дураками, чтобы не знать, кому даунеры потребны в первую очередь. А если я не освобожусь от этого идиотского браслета, то получу еще и за того полицейского дьявола».

Снеер прекрасно понимал, чем пахнет потеря Ключа. Однако, не попадая до сих пор в такое положение, он не предполагал, сколь это может быть неприятно в реальной жизни.

«Что за поганая система принуждения! – повторял он, пробираясь боковыми улицами к центру города. – Как легко призвать к порядку каждого, кто хоть на дюйм высунется за пределы предписанных ему рамок. Пока ты одобряешь все глупые и мудрые распоряжения администрации, не бунтуешь, не протестуешь, пока остаешься послушным бараном в ее овчарне, ты получаешь по крайней мере минимум того, что необходимо для существования. Но только попытайся выставить рога! Без Ключа ты сдохнешь, одинокий в миллионной толпе людей, гоняющихся за собственными выгодами».

Мир Арголанда теперь являл ему свое второе обличье, точнее, свое «дно», о существовании которого он знал, но которого никогда не видел, всегда оставаясь в верхних слоях здешнего общества.

Все более голодный и усталый, он затосковал о давних, известных из истории, добрых временах, когда можно было вытащить у кого-нибудь из кармана кошелек, набитый банкнотами, либо срезать болтающийся на поясе мешочек, полный дукатов. Или хотя бы стащить несколько яблок с прилавка!

Сегодня все стережет неошибающаяся чуткая электроника и автоматика. Можно украсть у ближнего Ключ, но пользы от того будет немного. При первой же попытке воспользоваться им любой автомат обзовет тебя грабителем.

За пределами центра улицы в это время суток были почти пусты. Снеер слабо знал район, поэтому наугад брел между жилыми блоками-близнецами, нацеливаясь – как на морской маяк – на ярко освещенную вершину «Башни Арголанда», мелькающую в просвете улиц, ведущих к центру.

Там, на сто двадцать пятом этаже, рассиживают разные субъекты, жрут сочные бифштексы… – он вздохнул, вспоминая прекрасную ресторанную кухню на вершине небоскреба.

На перекрестке улиц, перед входом в небольшой пустой бар он почти столкнулся с какой-то тощей растрепанной девчонкой. Она быстро отскочила к стене дома, скрывшись в тени между двумя освещенными окнами бистро. Снеер вошел внутрь.

За толстыми стеклами витрины буфета красовались аппетитные холодные и горячие закуски. Автоматы с напитками приглашали яркими зазывными рекламами. Он сглотнул и машинально потянулся к карману, хотя прекрасно знал, что сделать ничего не сможет. Гастрономические автоматы были не по его части…

Он провел кончиками пальцев вдоль края дверцы одного из подающих устройств. Щель была слишком узкой, чтобы удалось чем-нибудь подцепить дверцу, отгораживающую изголодавшегося человека от аппетитных блюд. Самым слабым местом было стекло, но Снееру не улыбалось выбирать из тарелки стеклянные осколки. Он со злостью ударил кулаком по стеклу.

– Осторожней! – Послышался у него за спиной хрипловатый голос.

Он оглянулся. В дверях стояла девушка. В ярком свете он видел ее худое, бледное лицо и лихорадочно блестевшие глаза.

– Даже не пытайся, – сказала она, указывая на автоматы. – Они установили предохранители. Смотри!

Она протянула Снееру узкую костлявую руку, покрытую множеством шрамов. Он вопросительно взглянул на нее.

– Они вмонтировали баллоны с аэрозолем. Как только разобьешь стекло, автомат опрыскивает тебя разъедающей кожу дрянью, и потом часа три чешешься. Аж до крови. Это проникает даже сквозь перчатки и одежду. Мне повезло, что только ладони…

Они стояли друг против друга. Потом девушка сказала:

– Я думала, у тебя есть пункты. Такой моднющий парень – здесь. В этой забегаловке дают на зеленые и красные. Желтяки сюда не заходят. Но ты… у тебя тоже нет?

– Потерял Ключ.

– Жаль. Я думала, подзаработаю. Не могу попасть в свою кабину. Не заплатила за предыдущий месяц, и мне заблокировали двери. Теперь плачу каждый день, понемногу, сколько удастся добыть. Когда долг небольшой, иногда удается открыть дверь и переспать дома. Но когда-то ведь надо выходить, иначе с голоду умрешь. А при возвращении опять платить, чтобы дверь открылась. И так изо дня в день. А на Ключе у меня нуль.

– До конца месяца еще далеко, – заметил Снеер.

Он никак не думал, чтобы кто-то в этом городе мог оказаться в столь плачевном положении. Месячная выдача худо-бедно обеспечивала существование даже шестирякам.

– В начале каждого месяца приходит один мерзавец и отбирает все до последнего красного, – вздохнула девушка.

– Муж?

– Не совсем. Но все равно бьет, если я не хочу переводить пункты на его Ключ.

– Ты пыталась подать жалобу в полицию?

– А какой толк? Он на них работает. Они пользуются его услугами, он им нужен, и они никогда не поступят с ним плохо. Его целыми ночами не бывает дома, он почти не живет со мной, ему наплевать, что квартирные не уплачены.

– Ничем не могу тебе помочь, – развел руками Снеер. – Сам не знаю, где буду спать сегодня.

– Ничего, обойдется, – улыбнулась девушка. – Не сегодня, так завтра вынырнет кто-нибудь с несколькими пунктами. Как говорится, пока Ключ в руке – в сердце надежда. Хуже, когда даже Ключа нет. Вот тогда-то и разверзается геенна огненная. Я знаю, у меня однажды украли. Последнее время, кажется, все чаще воруют. Пока человек получит новый, сдохнуть можно из-за ихней бюрократии.

Еще более удрученный жалобами девушки, Снеер ускорил шаги, чтобы поскорее попасть в знакомые, дружественные районы центральной части города. Сокращая путь, он свернул с главной магистрали, проходящей широкой эстакадой над низкими домами древней застройки. Забрался в узенькие улочки старого района и уже спустя минуту пожалел, что не держался хорошо освещенной артерии.

– Эй, мистер! – услышал он за спиной тонкий детский голосок.

Он обернулся. Паренек лет десяти, не больше, шел следом на расстоянии нескольких шагов.

– Чего тебе? – Снеер украдкой огляделся по сторонам.

– Купи шоколадку. За углом есть автомат.

– Понимаешь, – Снеер дружелюбно улыбнулся мальцу, – так получилось, что у меня стащили Ключ.

Обескураженный мальчонка молча стоял перед ним. Видимо, на такой случай его не проинструктировали.

– Ну почему ты не хочешь купить ребенку шоколадку? – произнес чей-то голос из мрачного подъезда дома. – Научить тебя вежливости?

Из темного проема вышел высокий, широкоплечий парень. За ним еще двое, пониже ростом и не такие видные. Зато в руках у них были металлические прутья.

– Я же сказал, что у меня нет Ключа, – буркнул Снеер, делая шаг им навстречу. – Не веришь? На, ищи!

Дылда нерешительно приблизился.

– Только без фокусов! – неуверенно предупредил он.

Чувствовалось, что у него нет навыка. Он ощупал спокойно стоявшего Снеера, проверил все карманы и кинул дружкам:

– Нету!

– Брось, – посоветовал один из них. – Может, фараон.

– Я знаю тут всех стукачей, – проворчал высокий. – Ты кто такой?

– Пожалуй, лучше тебе не знать, сынок, – процедил Снеер, – а то еще помрешь со страха.

Парень мгновение колебался, потом отступил шага на два.

– Ну, лады, лады, – примирительно сказал он. – Дела не было.

Снеер развернулся на пятках и, не оглядываясь, не очень быстро пошел в сторону ближайшей поперечной улицы. Лишь за углом, приметив вдалеке стоящую у тротуара полицейскую машину, облегченно вздохнул.

Номер прошел. Начинающий «выжимала» прекрасно знал, кто – кроме некоторых тайных функционеров полиции – может ходить ночами по улицам Арголанда без Ключа. Будь у Снеера при себе Ключ, приключение неизбежно закончилось бы принудительными покупками.

«Выжималы» обычно не наносили телесных повреждений прохожему, оплачивающему в автоматах заказанные ими товары. Как правило, они ограничивались несколькими бутылками спиртного, двумя-тремя банками пива, какой-нибудь небольшой закуской. Учитывали состояние счета жертвы и не опустошали его до конца. На умеренности требований они строили свою безопасность и ненаказуемость. Клиент, «ощипанный» в меру мягко, как правило, не обращался в полицию, понимая бесполезность жалобы. Разумеется, выжимала никогда не требовал никаких переписей на свой Ключ, и его след обрывался за углом улицы.

Только если жертва отказывалась удовлетворить требование выжималы, дело обычно заканчивалось белее или менее сильными побоями в целях предупреждения потенциальных клиентов. Но и в этом случае установить личность нападавших было чрезвычайно сложно, так как они действовали вдали от мест своего постоянного жительства, где обычно пользовались неплохой репутацией у соседей и тамошних полицейских.

«Уж лучше бы потерять несколько пунктов, только б иметь Ключ! – подумал Снеер. – Хорошо, что они отцепились. Могли бы меня порядком отделать!» Он сыграл рискованно, но эффективно. Внушение подействовало, в их шестиряковых мозгах взыграл страх. Элегантно одетый субъект, прогуливающийся без Ключа по боковым улицам, мог быть обдиралой. Снеер почувствовал озноб, подумав о встрече с настоящим бандитом. Он не знал никого, кто вышел бы невредимым после такой встречи. Об обдиралах иногда говорилось в полицейских сообщениях, поэтому их действия были известны многим.

Обдиральство – процедура, которую не одобряли даже самые дегенерировавшие преступники Арголанда. Обдирала – это вконец выродившийся бандюга, который одним ударом кулака ухитряется убить человека, а потом, пользуясь специальной, только ему известной техникой, тонко содрать кожу с руки покойного – как снимают перчатку.

Обдирала не носит собственного Ключа. На дело идет, принарядившись в приличный вечерний костюм. Обычно в его распоряжении всего одна ночь на то, чтобы опорожнить Ключ жертвы, прежде чем полиция узнает об убийстве и заблокирует счет. Поэтому он не успевает подготовить папиллярную перчатку. Впрочем, ни один уважающий себя «перчаточник» не изготовляет перчаток с мертвой руки, а обдирала никого не берет в компанию. Используя кожу жертвы в качестве перчатки, он до утра ведет активную ночную жизнь в лучших ресторанах, ни у кого не вызывая подозрений.

Возможность использовать чужой Ключ обычно заканчивается на следующее утро, но тогда обдирала уже спит в своей самой надежной малине, набираясь сил для очередной ночной вылазки. Преступник до такой степени анонимен, что в Арголанде не удалось еще ни разу схватить ни одного обдиралы.

Снеер слышал, что порой жертвами обдирал оказывались люди с мизерным содержанием счета. Ведь преступник не проверяет Ключа перед нападением, а жертву выбирает скорее всего по внешнему виду. Поэтому отсутствие Ключа не является защитой от такого негодяя.

Приближаясь к южной части центра города, где полицейские патрули тщательно очищали улицы от подозрительных личностей, Снеер почувствовал себя безопаснее. Сейчас полицейские были его сообщниками и опекунами. Он, как положено, заявил о пропаже Ключа, это можно было в любой момент проверить в Комендатуре. А доказательство его идентичности – папиллярные линии руки – были, как и у каждого гражданина, зарегистрированы в центральной картотеке Сискома. Он облегченно вздохнул, оказавшись в знакомом районе, где с ним не могло приключиться ничего плохого ни днем, ни ночью. Здесь он прожил почти всю сознательную жизнь, здесь чувствовал себя уверенно и безопасно.

Он плелся на гудящих от усталости ногах, проклиная размеры агломерации. Арголанд, раскинувшись вдоль западного и юго-западного берегов озера Тибиган, постепенно поглотил бывшие пригороды и несколько старых, обнищавших городков в радиусе десятков километров. Теперь это было огромное скопище старых городских районов, пригородов с низкой застройкой и кольцом окружающих центр многочисленных микрорайонов с мрачными однотипными жилыми блоками.

Дальше, за границей агломерации, уже не было ничего… То есть ничего – с точки зрения прямых интересов обитателей города. Там на сотни километров вширь раскинулись сельскохозяйственные угодья и скотоводческие фермы, в которых хозяйничали устройства, требующие лишь надзора немногочисленных специалистов. Кое-где среди культурных полей можно было встретить странные строения – полностью автоматизированные перерабатывающие центры, фабрики, почтя целиком упрятанные в глубь земли, чтобы они не занимали ценной поверхности полей и пашен. Для среднего арголандца внегородские территории как бы и не существовали. Мало кто задумывался над тем, откуда берется все то, чем он пользуется ежедневно, хотя каждый в свое время все это изучал. Однако знания эти, для большинства бесполезные в жизни, быстро выветривались из памяти, и многие люди, опрошенные о происхождении предметов питания или повседневного употребления, не смогли бы сказать ничего сверх того, что происходят они из соответствующего автомата или склада.

В ситуации, когда почти каждый арголандец всю свою жизнь не вылезал за пределы агломерации, поглощенный легальным либо нелегальным приумножением пунктов, трудно было удивляться такому положению. Проблемы созидания благ могли интересовать самое большее каких-нибудь наимудрейших нулевиков – тех, что напридумывали все эти смешные машины, отлучающие человека от земли и фабрики. Важнее было то, что за свои пункты каждый мог получить все, что ему необходимо, да еще и оставалось на экспорт в другие агломерации, откуда взамен поступали разные импортные деликатесы и предметы роскоши, доступные за желтые тем, кто умел их добывать.

Шоссе и железные дороги служили исключительно подвозу товаров в город и вывозу скапливающихся в нем отходов для переработки или уничтожения на предприятиях, производящих энергию. Агломерация была огромным живым организмом, полипом, развалившимся среди гигантского простора и высасывающим из него все, что удавалось. Где-то далеко, разбросанные по большому континенту, существовали подобные. Столь подобные, что ни у кого, собственно, не было достаточно серьезных поводов наведываться туда. Тем более что это обошлось бы в головокружительную сумму пунктов.

Давние исторические причины миграции населения – желание обрести более легкую жизнь, высокие заработки – перестали действовать с момента повсеместной унификации принципов хозяйствования и введения единой интеллектуальной разрядизации. Теоретически можно было зарегистрироваться в любой агломерации, но связанные с этим формальности и расходы оказывались эффективной преградой против перемещения людей. Мировая хозяйственная система выровняла уровень жизни обитателей планеты столь тщательно и результативно, что граждане одного и того же разряда чувствовали себя одинаково в любой точке земного шара.

С того момента, когда промышленность и сельское хозяйство подверглись полной механизации, исчезли мелкие центры – города, села, поселки вокруг больших промышленных предприятий. За пределами агломерации люди оказались совершенно излишними, площади были необходимы под поля. Бывшие жители небольших населенных пунктов были поглощены огромными агломерациями, увеличив тем самым массу «резервных», которым не находилось занятий в городах. Но здесь можно было жить, даже не работая. Здесь же находились автоматы, склады, культурно-увеселительные заведения, жилища.

Для некоторых неработающих – таких, например, как Снеер, – агломерация была благодатным полем для развития в нелегальной, но прибыльной деятельности по оказанию услуг, умножающих сравнительно скромные доходы из фонда общественных дотаций. Но чтобы получить такие дополнительные доходы, надо было иметь соответствующий разряд. Не на Ключе, а в голове, как говаривал Снеер. Большинство неработающих с разрядом от четвертого до шестого, а также некоторые трояки, обладающие не слишком потребными профессиями, без протеста принимали материальный статус, следующий из их положения на интеллектуальной лестнице. Одинаковое для всех разрядов количество красных пунктов гарантировало удовлетворение ежедневных потребностей, а определенное количество давало возможность пользоваться дополнительными утехами, представляемыми городом.

Таким образом, каждый был не только материально обеспечен, но и имел возможность улучшить свое положение путем совершенствования собственного интеллекта. Это давало каждому столь потребную в жизни надежду на «нечто лучшее».

Надежда эта была – откровенно говоря – достаточно иллюзорной, однако понимали это только те, кто взобрался немного выше других, получив средний разряд. Уровень требований, которые ставились перед кандидатами на работу, убегал от людей быстрее, чем они были в состоянии поднимать свой интеллектуальный разряд. Большинство всю жизнь буксовало на месте, столкнувшись с непреодолимым пределом собственных возможностей. Иные – для которых даже стена официальной этики не была преградой – преодолевали барьер возможностей с помощью спецов, подобных Снееру.

Было трудно разобраться, то ли степень сложности технических комплексов и общественных проблем возрастала так резко, что все меньше людей удовлетворяли требованиям, предъявляемым к управлению и контролю, то ли слишком быстро понижался интеллектуальный уровень всего общества, и власти ради поддержания хорошего тонуса вынуждены были втихую занижать разрядификационный барьер, вследствие чего теперешний трояк или двояк был уже не столь интеллектуален, как прежний.

В принципе все в этой системе действовало в согласии с первоначальными замыслами: автоматизация производственных процессов и торговых операций для того и была осуществлена, чтобы освободить людей от физических и умственных усилий и тем самым обеспечить им нормальный быт и блага. Стало быть, пределом такого процесса было бы состояние, при котором никто не работает, но все получают продукты автоматизированных процессов по потребностям. Первоначально считалось, что сей предел будет достигнут в некоем невообразимо далеком будущем. Урбанизацию восприняли как неотъемлемый побочный продукт проводимой программы. Проблему занятости предполагали разрешить путем постепенного сокращения времени ежедневной работы и повышения сменности.

Однако очень скоро выяснилось, что это не более чем утопия. В теоретических выкладках перепутали реальность с благими пожеланиями: слишком прямолинейно трактовали аксиому о равенстве всех людей. Ибо что означает фраза: один человек равен другому? Человек – можно сказать – существо многомерное, так которое же из его свойств следует признать наиболее представительным для целей сравнения? В конце концов ни возможности, ни потребности людей не унифицированы и унификации не поддаются.

Введение всеобщего высшего образования, имеющего целью сравнять возможности, обнажило лишь неоспоримую разницу умственных уровней и способностей. Система разрядизации стала необходимой для определения, кто и в какой степени способен выполнять требования, предъявляемые сложной системой. Заполнение должностей людьми с низкими способностями было бы абсурдом. Гораздо проще и дешевле обеспечить им жизнь без работы, нежели создавать фиктивные рабочие места!

В ходе введения повой экономической системы пали многие неточные либо вообще ошибочные понятия, издавна бытовавшие в человеческом каноне социальных воззрений. Оказалось, например, что вопреки убеждению, имевшему хождение со времен раннего капитализма, люди вовсе не жаждут работы ради нее самой. «Работа» всегда была неким лозунгом, условным символом, означавшим по существу то же, что и другой условный символ – «деньги». Оба эти понятия обозначали одно и то же: объем благ, которые работник ожидает получить в свое распоряжение. Требуя работы, работник намерен получить – что вполне понятно – оплату. В те времена, когда подавляющие массы в основном честных и осознающих свои общественные обязанности людей не имели иных путей для получения денег, то есть в конечном счете благ, оторванные от жизни теоретики создали доктрину, согласно которой работающий люд нуждается только в работе, ибо жить без нее не может.

Но по сути дела, каждый человек в определенной степени – более или менее – ленив, так же как каждый бывает лучше или хуже, глупее или умнее других; это его естественное человеческое состояние, свидетельствующее о его принадлежности к роду людскому. Можно даже – как хотят некоторые – приписать лени творческую роль в формировании человеческой цивилизации. Ибо, говорят они, если б не лень наших предков, стремившихся достичь того же результата меньшими усилиями, сегодня у нас не было б даже простых машин.

В долгой истории человечества можно отыскать упоминания об экспериментах различных реформаторов, направленных на то, чтобы обеспечить людям работу, минуя оплату. Однако такие опыты в принципе оканчивались плачевно, причем обычно становилось ясно, что работающий человек не считает достаточным вознаграждением то, что использует для простого воспроизводства собственных физических сил, расходует на жилище, одежду и другие потребности своего «единоличного предприятия».

Зато обратный эксперимент не ведет к катастрофе: обеспечив человеку только лишь оплату, мы видим, что работу он находит себе сам в соответствующей области и соответственно степени собственной лености. При этом активность, как правило, оказывается пропорциональна умственному уровню индивидуума. В крайнем проявлении – человекообразная обезьяна, которую кормят досыта, не проявит никаких склонностей к организации себе какого-либо занятия, давая выход своей энергии в делах, ничего общего с трудом не имеющих.

Следует заметить, что история продемонстрировала также легковесность другой точки зрения, имеющей корни в древности и гласящей, что народ требует якобы только хлеба и зрелищ. Самые различные правители и владыки более поздних времен имели возможность не раз убедиться, что, получив хлеб, народ неизбежно тут же начинает требовать масла и колбасы, бойкотируя самые увлекательные зрелища.

Система, царившая в обществе Арголанда, не противоречила естественным законам: работой занимались самые разумные – по необходимости либо по выбору действуя в легальных и нелегальных отраслях общественной и хозяйственной жизни – и в принципе не чувствовали себя обойденными; люди с более низким уровнем интеллекта, живущие на дотации, также отнюдь не домогались возможности отрабатывать получаемые блага. Одним словом, система выглядела вполне стабильной и в меру справедливой.

Так, по крайней мере, оценивал ситуацию Снеер, стоявший несколько в стороне от основного течения жизни подавляющего большинства арголандцев. До сегодняшнего несчастливого дня, обычно располагая крупной суммой пунктов на Ключе, он нечасто вдавался в рассуждения, касающиеся оценки действительности, позволяющей ему вполне сносно существовать в среде хорошо знакомых явлений и процессов.

Подумав, Снеер счел случайным свое теперешнее положение и решил, что из него надо с большими или меньшими потерями, но выбираться. Это еще не катастрофа. В конце концов и у других тоже время от времени пропадают Ключи.

Хуже было с ближайшим будущим. Снеер сразу вычеркнул Прона из перечня людей, у которых можно было бы поискать крыши на сегодняшнюю ночь. Если даже полиция его до сих пор не задержала, что вполне вероятно, он, несомненно, постарался бесследно исчезнуть, во всяком случае на какое-то время.

Однако оказавшись перед отелем «Космос», Снеер все же вошел в вестибюль и на всякий случай проверил список гостей. Да. Кабина Прона все еще была зарезервирована и оплачена, но в данный момент пустовала. По крайней мере так сообщал информационный монитор гостиничного компьютера.

Комната Снеера тоже была оплачена на очередные трое суток, что в теперешней ситуации выглядело как насмешка. Вдобавок ко всему из гостиничного ресторана долетали звуки музыки и запахи горячих блюд.

Снеер присел на диванчике в вестибюле и лакомо поглядывал на стеклянные двери, за которыми веселящиеся мужчины ели и пили под аккомпанемент радостного щебетанья женщин, основную часть которых составляли здешние «дамочки». Снеер видывал их тут каждую ночь. У некоторых, тех, что преуспевали лучше других, в отеле были постоянные кабины, другие приходили из города.

«Еще одна профессия, при которой высокий разряд только мешает, – подумал он, рассматривая танцующих на паркете. – Ведь трудно работать и день и ночь; к тому же избыток интеллекта тоже, вероятно, не к месту в данной профессии. Мужчины предпочитают брать умом даже в постели».

Мысль о постели вызвала у него вполне определенные ассоциации, тепло гостиничного вестибюля мягко охватило его. Откинув голову на спинку диванчика, он прикрыл глаза.

– Одинокий? – вдруг услышал он глуховатый голос за спиной, одновременно чувствуя на плече чью-то легкую руку.

Осторожно обернулся. За спинкой диванчика стояла девушка. Немного наклонившись, в легком платьице, застегнутом почти до шеи, она не походила на ночную «приживалку» гостиничного кабака. Однако ему показалось, что он ее уже где-то видел: эти большие голубые глаза, светлое лицо, обрамленное золотистыми, довольно коротко подстриженными вьющимися волосами.

– Осечка, – улыбнулся он. – Сегодня фирма не работает.

– Знаю. У тебя неприятности, – ответила она, прищурившись.

– Откуда знаешь?

– Видела сегодня после обеда. Тебя отпустил этот… механический легавый?

– Стало быть, видела, – буркнул Снеер. – Ну, так уже знаешь и понимаешь, что…

– Сегодня утром, – прервала она шепотом, – один тип, этакий небольшого роста и лысоватый, спрашивал о тебе. Вернее, не о тебе конкретно, а о спеце по твоей профессии. Я сказала, что был здесь такой, и спросила, знает ли он тебя. Он обрадовался и пошел искать. Не знаю, правильно ли я поступила?

– Откуда ты знаешь, чем я занимаюсь? – Снеер уже совсем пришел в себя. Изучающе смотрел на девушку, еще раз пытаясь припомнить, при каких обстоятельствах мог ее видеть.

– Не нервничай. Если в твоих неприятностях виновата я – скажи. Я действительно ничего о тебе не сказала. Он тебя знал.

– Порядок. Мы встретились. Может, лучше б нам с ним не встречаться, но все это в общем ерунда. Не истязай себя.

Снеер слабо улыбнулся и прикрыл глаза. На него снова накатилась сонливость, которая была сильнее чувства голода и жажды.

– Ты скверно выглядишь. Тебе надо выспаться, – сказала девушка.

– Надо. Поужинать, выспаться… Но ничего не получится, – буркнул он. – У меня нет Ключа.

Она некоторое время молчала, словно не понимая.

– То есть? Вообще нет? Впрочем, это не имеет значения. Пошли, у меня здесь кабина. Правда, утром придет один тип… который…

Снеер спал. Она тряхнула его за плечо, потом на минуту отошла к бару. Вернулась с пластиковой коробкой.

– Пошли. Я взяла малость перекусить. У меня не очень много желтых, но я не могу видеть, как ты мучаешься.

Он встал и безвольно дал затащить себя в кабину лифта, а потом в спальную кабину. Только здесь он проснулся совершенно. Цыпленок был что надо, а бокал вина полностью привел его в чувство.

Кажется, девушку по-настоящему мучила совесть. Она считала, что по ее вине Снеер попал в переделку, и хотела это как-то загладить. Его умилила заботливость совершенно чужой девушки, которую он не знал даже по имени.

– Я случайно проведала, как тебя зовут и чем ты занимаешься, – объясняла она быстро и беспорядочно. – Этот тип искал хорошего рейзера. Понимаешь, здешние девочки кое-что знают о всех, кто проживет несколько дней. Сплетничают в баре. А этот лысый угостил меня закуской, так что… я хотела как-то отплатить… Это был кто-нибудь из полиции?

– Нет. У него и у самого какие-то неприятности, – сказал Снеер, не переставая жевать, – а я случайно впутался в его дела. Но ты тут ни при чем, да и он тоже.

Он заметил, что девушка смотрит на его правое запястье.

– О, видишь, – усмехнулся он. – С этим покончено. Осталось кое-что похуже. Но это уж совсем особое дело.

Он положил ей руку на ладонь:

– Во всяком случае благодарю тебя. Как тебя зовут?

– Алиса.

– Я мешаю тебе работать, Алиса. Сейчас уйду.

– Не мешаешь. Утром должен прийти один парень, который хранит мои пункты. Знаешь, я не держу их на собственном Ключе. Сегодня я не хотела бы работать… за пункты, и вообще охотно занялась бы чем-нибудь другим. Если б можно было честно зарабатывать хотя бы две сотни желтых в месяц, я не стала бы терять здоровье в этом кабаке.

– Две сотни? – Снеер удивленно взглянул на нее. – Столько не получает даже нулевик на руководящем посту.

Она загадочно улыбнулась:

– Разные есть нулевики. Ты даже не подозреваешь, до какой степени они отличаются друг от друга. Я знаю многих из них. Они разговаривают со мной. Некоторым я не дала бы даже двойки; не нулевики, а истинные нули!

– Знаю. Сам сделал несколько таких.

– У тебя ноль?

– Что-то вроде этого.

– Почему не работаешь?

– За сто желтых в месяц? – поморщился Снеер. – От рейзинга я имею в четыре-пять раз больше. А если попадается кандидат на ноль, то даже больше.

Он вытер губы салфеткой и вытянулся на диване. Алиса присела рядом. Темное окно очерчивало ее профиль с маленьким носом и аппетитными губами. Снеер посматривал на нее с удовольствием.

«Нажрался, – подумал он с неприязнью, – и уже начинаешь лакомо разглядывать девочек».

– Подвинься, – сказала она. – Занял весь диван.

– Напоминаю, у меня нет Ключа, – буркнул он, когда она укладывалась рядом.

– Люблю поболтать с настоящим нулевиком. Но сначала ты должен выспаться, – сказала она и прижалась к нему.

Снеер не был бы собой, если б сумел уснуть при таких обстоятельствах, близость Алисы расслабила его окончательно.

– Ты говорила о нулевиках. Что среди них много подрейзерованных. Откуда ты знаешь? – спросил он, глядя ей в глаза. – Когда ты открывала дверь кабины, я заметил четверку на твоем Ключе.

Она немного смутилась, но тут же виновато улыбнулась:

– Я солгала. То, что я делаю здесь, среди девушек из бара, не единственное мое занятие. Это… что-то вроде ширмы для крупных сумм, поступающих на мой Ключ. Мной начали интересоваться инспекторы из Контроля Доходов, пришлось прикинуться девицей легкого поведения. Но вскоре я убедилась, что это занятие оплачивается лучше, чем предыдущее, и… сменила профессию.

– А чем ты занималась до того?

– У меня тоже ноль. Я делала то же, что и ты…

– Ты – рейзерка? – Снеер аж приподнялся на локтях, чтобы получше присмотреться. – Не может быть!

Первый раз в жизни он видел девушку-рейзерку на нулевом уровне.

– Надеюсь, на этот раз ты не выдумываешь?

– Поэтому-то я и знаю тебя и еще нескольких других. Кто же из рейзеров Арголанда не знает Снеера, мастера своего дела? – сказала она, прикрывая огромные глаза с радужницами цвета неба над Тибиганом в ясный июльский день.

Снеер не мог оторвать взгляда от ее глаз, казалось, таких наивных, но удивительно притягательных и обессиливающих. Ему вдруг показалось, что девушка могла бы сделать с ним все, что захочет. Такого с ним еще не случалось. Ее взгляд мгновенно растопил прочный ледяной панцирь, которым он, словно щитом, отгородил свою душу от проникновения посторонних раздражителей. Душу – как он считал – слишком впечатлительную, чтобы существовать в этом беспощадном механизированном мире без достаточной защиты.

Оболочка цинизма, натянутая на душу и совесть, защищала Снеера от избытка сочувствия к другим людям, от искусов со стороны предприимчивых девиц, которые – после успешного наступления на органы чувств – ожидали столь же легких побед над телом и кошельком. Кроме того – и это уже было побочным эффектом, – такая оболочка заслоняла от Снеера его собственное Я, позволяла не задумываться слишком глубоко над собственными поступками, не анализировать собственных эмоций и истинного отношения к окружающему.

Сейчас, один на один с Алисой, Снеер чувствовал себя все более обнаженным, беззащитным, мягким, словно устрица, извлеченная из раковины.

– Скажи мне сразу, чем ты еще занимаешься, – выдавил он хриплым полушепотом, пытаясь поцеловать ее в щеку. – Гипнотизируешь? Обольщаешь? Околдовываешь?

– Нет! – рассмеялась она, отстраняясь от поцелуя. – Но могу ворожить. Дай левую руку!

Она некоторое время смотрела на его ладонь.

– Вижу большие перемены! – сказала наконец утробным голосом хиромантки. – Вижу ноль на твоем Ключе!

– Ты имеешь в виду состояние моего счета? – рассмеялся он. – Так со мной уже бывало не раз. Нет ничего проще, как истратить все до пункта.

– Я говорю о твоем разряде. Ты станешь нулевиком, очень весомым нулевиком… На твои плечи ляжет огромный груз. Ты узнаешь правду. А когда увидишь, что для мира нет спасения, когда не будешь знать, что делать, когда поймешь, что во всей вселенной нет существа, способного помочь тебе, подумай об Алисе. Никогда не забывай об Алисе! – Она сжала ему руку и добавила уже своим обычным шутливым тоном: – За ворожбу не благодарят, но разрешается поцеловать гадалку.

Снеер незамедлительно воспользовался разрешением.

– Знаешь ли ты песенку, которую когда-то исполняла Дони Белл? – спросила она, когда они лежали рядом в темноте кабины, то и дело освещаемой цветными розблесками неоновой рекламы за окном. – Балладу о звездах над Тибиганом?

– Не припоминаю… Дони Белл? Это которой запретили выступать по телевидению?

– Да. Обязательно когда-нибудь послушай. Обязательно. Запомни!

– Угу! – сонно буркнул он. – Запиши мне название.

– Я помню номер записи. Запишу тебе. Помни, ты должен это послушать!

За окном было уже совсем светло, когда Снеер открыл глаза, разбуженный легким прикосновением к волосам.

– Вставай. Тебе надо идти, – сказала Алиса мягко. – Будет лучше, если тебя никто здесь не увидит.

– Почему? – пробормотал он спросонья.

– Встань, пожалуйста! – Алиса подтолкнула его к ванной.

Он ополоснул лицо, взглянул в зеркало на свои небритые щеки и покрасневшие глаза. Быстро оделся. Алиса открыла ему дверь и на прощанье провела рукой по его лицу.

– Я вернусь, – сказал он, глядя ей в глаза.

Она едва заметно кивнула, закрывая дверь кабины.

Он осторожно спускался по лестнице. Спал он слишком мало и чувствовал себя отвратительно. В вестибюле взглянул на часы. Было семь тридцать четыре.

«Варварская пора, чтобы выкидывать человека из постели», – подумал он и упал на мягкий диван у стены напротив замкнутых дверей ночного ресторана.

Очнулся он без четверти девять.

«Какая девушка! – была первая мысль, пришедшая ему в голову. – Нулевичка, рейзерка, к тому же еще и…»

Он не мог отыскать нужного определения. Алиса понравилась ему, как никто раньше. Покорила холодным безразличием, и уже одного этого было достаточно, чтобы он решил, что она исключительная девушка.

«Мы были бы неплохой парой! Конечно, ей пришлось бы отказаться от своего ночного… камуфляжа», – думал он, выходя из гостиницы. И неожиданно остановился.

«Черт побери! Да я ведь ревную ее! – отметил он с беспокойством. – Что с тобой, старик?»

Из ближайшей телефонной кабины позвонил в полицию и узнал, что его Ключ нашелся и его можно получить в Комендатуре Города.

Он помчался к ближайшему полицейскому участку, по по дороге опомнился и начал размышлять над ситуацией.

«Может, лучше сначала отыскать даунера и узнать, как он разыграл дело?» – подумал он, но почти тут же отбросил эту мысль. Даунера могли задержать в участке. К тому же без помощи Прона его не отыскать. А Прон тоже, наверно, сидит или скрывается.

Снеер чувствовал себя неуютно: утром, в несвежей сорочке и небритый, в том районе города, где в любой момент мог встретиться коллега по профессии… Суток жизни без Ключа, без собственной кабины, без возможности позавтракать и выпить утренний кофе – было предостаточно.

«Все едино, – решился он. – Если это ловушка, то меня так и так сцапают, не сегодня, так завтра».

Часы на Управлении Автоматики пробили девять. Арголанд только еще начинал жить нормальной дневной жизнью. Снеер редко бывал на улицах в эту пору.

Между восемью и девятью движение было небольшое. Граждане желтых разрядов уже по меньшей мере час торчали на своих рабочих местах либо отсыпались после ночных увеселений, если сегодня у них была вторая смена. Резервники и такие симулянты, как Снеер, только-только выбирались из постелей и еще не успели заполнить бары и пивные.

Снеер вообразил себя в толпе людей, направляющихся на работу перед восемью часами, поспешно глотающих бутерброды в автоматических буфетах, покрывающихся потом при одной мысли об опоздании. Сейчас, прожив неполные сутки без Ключа, он им не удивлялся, по тем более жуткой казалась ему возможность оказаться в подобной ситуации.

«Что за кретинский парадокс! – размышлял он. – Если ты родился слишком умным или тебе захотелось совершенствовать свой ум, ты вынужден вкалывать как осел, иначе тебе заблокируют Ключ, и ты фигу с маслом что получишь. Но достаточно быть глупым или прикидываться дураком, и общество тут же берет тебя на содержание. А ежели к тому же ты еще проделываешь что-то нелегально, то живешь себе припеваючи, даже если ты шестиряк. Алиса права: этот мир катится вниз, что-то здесь не в порядке. И однако это его падение настолько затянулось, что уже обладает свойствами устоявшегося. Стабильного.

Если мы здесь, изнутри, замечаем, что не все у нас в порядке, то не может быть, чтобы еще лучше этого не видели нулевики из высших уровней иерархии, бдящие над всей этой трухой. Пожалуй, они только прикидываются, будто в соответствии с разработанным планом все здесь идет напрямик к намеченной цели!

Но почему они так поступают, терпят такое положение? Может, забрели слишком далеко и уже не могут вернуться? Ведь немало доказательств тому, что идеальный план общественного устройства и тотального осчастливливания человечества приводит к возникновению побочных эффектов, которых никто не предвидел. Так почему же авторы и исполнители этого плана стараются любой ценой удержать видимость, будто все здесь реализуется при их одобрении и точно в соответствии с первоначальными предпосылками?»

Снеер был убежден, что хорошо знает законы функционирования арголандского общества. И он действительно знал их, правда, лишь в такой степени, которая позволяла ему безошибочно использовать их в своей деятельности. Сейчас – он и сам не знал почему – он чувствовал, что перед ним разверзается пропасть неведения, возникают вопросы, которых он никогда раньше себе не задавал и – естественно – не искал на них ответа. До сих пор в его сознании размещалось нечто вроде модели этого общества, феноменологическая теория, позволяющая уяснить взаимозависимость вещей и явлений, не вникая в их сущность, причины и цели. Он принимал этот мир таким, каким он был, изучал его и черпал лишь «позитивное знание», которое было необходимо – непосредственно либо косвенно – для «выколачивания» пунктов.

Почему вдруг разум Снеера начинал требовать более глубоких решений, откуда взялись сомнения и проблемы? Неужели несколько минут беседы со случайно встретившейся девушкой, – беседы, которую утомленный ум не был даже в состоянии полностью зафиксировать, – вызвали это странное интеллектуальное беспокойство? А может, попросту суточное выключение из жизни общества («выключение – какой удачный каламбур!» – подумал Снеер) вынудило его пересмотреть укоренившиеся взгляды? Этого он решить не мог. Засунув руки в карманы, он брел по тротуару в сторону Комендатуры, непроизвольно разглядывая улицу, словно надеясь встретить одного из тех, кто был ему сейчас нужен: даунера или Прона.

«Ерунда! – обругал он сам себя. – Мы не верим в чудеса. Оба сидят, это уж точно». Перед тем как войти в полицию, он вовремя вспомнил о браслете и натянул рукав. Вошел решительно, направляясь прямо к дежурному, зевающему за перегородкой. Через минуту он уже держал в руках свой Ключ. Внимательно посмотрел на него. Все совпадало: номер, состояние счета… ну, и это было самое главное – четвертый разряд!

Полицейский даже словом не обмолвился, только кивнул в ответ на вежливую благодарность Снеера.

«Прямо-таки невероятно, – подумал тот уже на улице, вводя Ключ в автомат с сигаретами. – Действует! Провались я на этом месте, если я что-нибудь понимаю…» После стольких перипетий, комбинаций, нервотрепки, неуверенности ему отдают, словно ничего не произошло, действующий Ключ! Из большой тучи малый дождь. Много шума из ничего. Гора родила мышь. Невольно напрашивались истрепанные поговорки.

«Либо этот мир компьютерного порядка в действительности один неописуемо огромный бордель, либо… это еще не конец неприятностям», – подумал он, пряча Ключ и распечатывая полученную пачку сигарет. Когда закуривал, украдкой осмотрелся. Никого подозрительного в пределах видимости не заметил, но на всякий случай обошел несколько боковых улиц, останавливаясь перед автоматами, заходя в магазины и подъезды. Нет. Пожалуй, за ним никто не следил.

Он повернул к отелю. Минуя один из небольших павильонов на боковой улице, увидел группку развеселившихся мужчин, выходивших из магазина. Он задержался перед витриной, забитой цветными рекламами, приглашающими войти.

«Какой-то новый секс-шоп»[7], – подумал он и хотел пройти дальше, но его заинтересовали взрывы смеха, долетающие изнутри.

Внутри стоял полумрак, играла тихая музыка. Группка лодырей, привыкших в это время шляться по ближним пивным, окружала расположенное посредине возвышение, покрытое красным плюшем. Люди потягивали пиво из банок и вполголоса обменивались замечаниями и шутками. Снеер подошел поближе и заглянул между головами зрителей.

На возвышении в лежачем положении двигались две человеческие фигуры. Красный свет придавал неестественный оттенок коже нагих тел. Снеер некоторое время смотрел на два тела, выделывающие какие-то немыслимые выкрутасы, больше напоминающие акробатические приемы, нежели нормальные человеческие сексуальные действия.

«Неужто отменили даже этот параграф Кодекса поведения? Раньше нельзя было показывать такое в общедоступных торговых местах», – подумал он и отступил на шаг к выходу.

Музыка резко оборвалась, потоки ослепительного белого света залили возвышение. Фигуры замерли в неподвижности, сплетенные в странной, неестественной позе. Снеер увидел, что опадающие длинные волосы женщины, наклонившейся над лежащим мужчиной, прикрывают только гладкую розовую выпуклость, перерезанную внизу красной щелью рта.

– Просим осмотреть наше последнее изделие, – произнес динамик над возвышением. – Представляем вам новую модель универсального идеального сексомата в двух версиях – мужской и женской, в зависимости от потребностей. Наша безотказная человекообразная машина удовлетворяет любые требования клиента. Она более совершенна, нежели самый идеальный живой партнер. Она неисчерпаема в идеях, что гарантируется богатым набором программ, бесплатно прилагаемых к каждому экземпляру. За дополнительную плату можно получить по абонементу сменные подобия лиц популярных в настоящее время и широко известных по фильмам и телевидению особ. Наши автоматы питаются от собственных микроаккумуляторов большой емкости и низкого напряжения, гарантирующих непрерывное действие в течение восьми часов, а также полную электробезопасность. Зарядка аккумуляторов от городской сети с помощью выпрямителя, включенного в стоимость комплекта. Затраты на эксплуатацию минимальные, безотказность гарантирована, цена удивительно низкая. Удовлетворение – полное!

– А теперь, – после недолгой паузы продолжал динамик, – просим лично убедиться в достоинствах наших изделий. Просим оценить несравненную качественность действия, а также точность программирования наших сексоматов. Обращаем внимание на беспрецедентный факт, что оба экземпляра – мужской и женский – абсолютно синхронно выполняют общие действия, для которых они сконструированы, совершенно без участия живых партнеров!

Из динамика вновь полилась музыка, а две розовые пластичные куклы начали свои механические выкрутасы, издавая при этом серию соответствующих звуков и посапываний.

Снеер постоял еще немного, чувствуя, как в нем поднимается истерический хохот, которого он не в силах сдержать, язвительный хохот какого-то отчаянного радостного удовлетворения. Он выбежал, давясь этим внутренним пароксизмом смеха. Несколько минут стоял согнувшись, оперев лоб о холодную стену здания и держась руками за живот. Тело сотрясали конвульсии дикого хохота, по щекам текли слезы.

– Вот оно! – прохрипел он, с трудом сдерживая спазм диафрагмы. – Это и есть полный синтез, вершина всего, первый признак окончательного конца. Вот куда мы мчимся в нашем безнадежном, слепом, бараньем беге. Автоматы для всего! Все автоматизировано! И неожиданно мы оказываемся перед дилеммой: если один автомат может совокупляться с другим столь совершенно и столькими способами, то что еще, черт побери, делают люди на этой планете?

Фред Банфи, сотрудник Отдела Контроля Доходов, сидел в буфете над второй чашечкой кофе и с приятностью рассматривал округлости Салли, склонившейся к автомату с газированными напитками.

Девушка была новым программистом пищевых автоматов в столовой Правления агломерацией. Она работала здесь едва две недели, и все шептали, что это девушка одного из Высоких Шефов, по неведомо которого. Мнения на сей счет разделились, но сам факт не вызывал сомнения. У девушки был третий разряд, однако же количество неисправных автоматов в столовой свидетельствовало о ее истинной квалификации наилучшим образом. Предполагалось, что она вовсе не электроник и не точный механик. Зато у нее была идеальная фигурка и сама она была чрезвычайно привлекательна.

«Если б ее друг был Высоким Шефом из Управления Массовых Развлечений, он наверняка без труда устроил бы ее на штатную должность диктора телевидения, – подумал Банфи саркастически. – Она гораздо больше подходила бы для такой работы, а получала бы максимально возможное количество желтых. Собственно, можно бы установить, чья она подружка. Достаточно проверить, кто из зарегистрированных рейзеров последнее время получил сто желтых от кого-нибудь из шефов».

Это дело Банфи мог без труда провернуть в собственном отделе, так как имел доступ к счетам всех жителей Арголанда, имеющих частные доходы за некие услуги, предоставляемые другим гражданам. Однако сделать это он мог бы лишь ради удовлетворения собственного любопытства, потому что было бы самоубийством вступать в контры с кем бы то ни было из Высоких Шефов, то есть важным нулевиком из высшего эшелона администрации.

Да и что мог сделать такой персоне он, обычный двояк? Ведь не пойти же и не спросить попросту, почему эта сопливка сразу после института получает почти столько же желтых, как и он, старый работник на ответственной должности, вдобавок стоящий на разряд выше нее?

– Чем-то обеспокоен? – услышал он за спиной и узнал голос Бастона, инспектора из Отдела Контроля Разрядов.

– Совсем наоборот. Ублажаю очи свои, – ответил Фред, не поворачивая головы, и указал подбородком на выдающийся зад девушки.

– Ну-ну! – усмехнулся Бастон. – Не нагоняй себе аппетит. Не для тебя кусочек.

– Знаю, и именно это вызывает у меня скрежет зубовный. У человека просто руки опускаются при виде некоторых… действий в нашей фирме, – сказал Банфи, понизив голос.

– Дорогой мой! Не думай об этом, наживешь гастрит, – посоветовал коллега, присаживаясь со своим кофе рядом с Банфи, чтобы тоже держать в поле зрения округлости Салли. – Знаешь, что ничего здесь не изменишь, не исправишь. У меня на душе тоже кошки скребут. Человек бессилен против нулевиков сверху. Делаешь что тебе положено, набегаешься как последний идиот, чтобы выполнить свои обязанности, все законы на твоей стороне, а тут вдруг в последний момент звонят тебе из Централи и говорят: «Прекратить все действия, оставить человека в покое, никаких выяснений». Вот хотя бы только что. У меня в руках был Ключ одного типа. Зарегистрированного. Из тех, что рейзерят или того хуже. Похоже, у него занижен разряд, он проводил какие-то махинации с даунером. Я хотел его допросить, а тут вдруг телефон: никаких допросов, отдать Ключ так, словно он действительно был потерян.

– Что за тип?

– Есть тут один из центрального района. Снеер или как-то так.

У Банфи еле заметно дрогнули веки.

– Что-то не припоминаю, – сказал он с притворным безразличием.

– У него значительные поступления с разных Ключей.

– Будете его раскалывать?

– Зачем? Верх его защищает. Может, у него есть кто-то свой среди начальства?

– Думаешь, некоторые из них предпочитают парней вместо девчат? – рассмеялся Банфи, уже совершенно успокоившийся.

Было бы скверно, если б начали обрабатывать этого Снеера. Запросто нашли бы на его счету в Банке запись о передаче ста пятидесяти желтых с Ключа жены Банфи. Теперь он жалел, что не попросил об услуге кого-нибудь из дальних родственников. Трюк с оплатой через Ключ жены был очень примитивным и, собственно, ничего не скрывал. Однако тогда, два года назад, он предпочитал, чтобы дело осталось в семье.

– Наша правовая система совершенно связывает нам руки, – Бастону не терпелось порассуждать на профессиональные темы. – Даже когда у тебя в руках тип, чуть ли не схваченный за руки на рейзерстве, мало что можешь ему предъявить. Вчера разведчик привел мне одного. Номинально четверяк, но по разговору сразу видно, что хитрая бестия. Прикидывается примитивным дурачком, но законы знает наизусть. Ни в чем не хотел признаваться. Тогда я воспроизвел ему запись его разговора с нашим человеком. У Станции Тестов он предлагал тому «четыре на три» с гарантией. А он мне в ответ: «Не понял? Разве нельзя давать частные уроки? Ведь власти одобряют повышение интеллектуального уровня граждан». Тогда я спрашиваю, знает ли он, что для частной практики требуется разрешение городской администрации. Разумеется – знает. «Но, – говорит, – правила не запрещают общественную деятельность и действия в порядке любезности». Я расхохотался ему в лицо и говорю: «Не станешь же ты, братец, убеждать меня, что хочешь кого-то задаром поднять на тройку?» А он, понимаешь, с этакой ухмылочкой: «Что это ты, братец названый, собираешься мне пришить? Я имел в виду репетиторство, а не рейзинг. Кроме того, нет закона, запрещающего кому бы то ни было выражать и принимать благодарность в любой форме. Или, по-вашему, если б девушка предложила мне несколько приятных минут взамен подъема ее интеллектуального уровня, то это тоже была бы нелегальная деятельность по предоставлению услуг?» Ну, вижу, типчик тот еще, тогда начинаю с другого конца: «У вас лишь четверка, – говорю. – Как же вы собираетесь помогать получить тройку?» А он: «Я считаю себя трояком. Кажется, не преступление иметь о себе хорошее мнение? А то, что ваши тесты годятся на помойку, так это не моя вина. Можете мне повысить разряд, не имею ничего против. Никогда не мешает иметь парочку зеленых. Но предупреждаю – найти для меня работу нелегко, и Отдел Трудоустройства вряд ли поблагодарит вас! По образованию я археолог. А вообще-то, убедительно прошу отцепиться». Буквально так он мне и сказал – и пошел, а я даже не мог его задержать.

– Что значит « пришить»? – заинтересовался Банфи.

– Понятия не имею, – проворчал Бастон, и оба принялись обозревать стройную фигурку девушки, беспомощно копавшейся в испорченном автомате.

Ни посещение кабинета биорегенерации, где он принял ванну, массаж, побрился и переоделся в чистое белье, ни даже обильный обед в «желтом» баре на аллее Тибиган не стерли из памяти Снеера неприятные воспоминания о прошедших сутках. Он усиленно старался привести все в норму, даже – как ежедневно полчаса прогуливался по центральным улицам, но оказалось, что не так-то легко забыть о том нагромождении событий, которые так неожиданно сгустились вокруг него. Вроде бы все закончилось благополучно, теперешнее положение ничем не отличалось от того, которое было сутки назад, перед тем, когда какой-то странный шпик, а может, контролер посеял беспокойство в его душе, потребовав показать Ключ и записав его личный номер. И однако…

Остановившись на том же месте, перед той же витриной большого магазина с электронным оборудованием, Снеер пытался воспроизвести вчерашнюю ситуацию. Сегодня в витрине стояли уже другие новинки – дорогие игрушки для взрослых: какие-то приспособления для регистрации и воспроизведения цветного и подвижного топографического изображения. Вчера здесь предлагали компьютерную микросистему, в которой Снеер разбирался гораздо лучше, чем следовало нормальному четверяку, презирающему извращенные фортели нулевиков.

«Прямо-таки не верится, что они так легко отпустили меня», – подумал Снеер, осматриваясь, словно ожидая опять увидеть того молодого человека, который вчера спросил его о каких-то нюансах в области структуры компьютерных систем.

Инстинкт подсказывал ему, что тут что-то не так, что недостает какого-то звена в цепи событий, в которые его впутал… случай или целенаправленные действия каких-то неведомых сил.

История с Ключом, арестоматом и полицией требовала иного, более логичного финала. Этот же был каким-то искусственным хэппи-эндом, как в хорошем фильме ужасов или детективе, когда героя – уже уверенного, что окончились леденящие кровь в жилах переживания, – подстерегают еще несколько неожиданностей, разрушающих кажущийся покой и порядок.

К тому же еще девушка. Снееру не требовалось даже закрывать глаза, чтобы увидеть лицо Алисы; ее голос звучал у него в ушах на фоне уличного шума, проникая сквозь визг надземки – археологической древности прошлого века, курсирующей по эстакаде над улицами центра Арголанда.

Кто такая Алиса? Только ли случай вплел ее в ход событий, в которые был замешан Снеер? А может, она появилась именно для того, чтобы впутать его в эти события? Нет, ерунда! Ведь началось все со шпика. Тем не менее Прон отыскал Снеера благодаря указаниям Алисы. Если б не это, события потекли бы иначе. Впрочем, кто знает?

«В нашем автоматизированном мире человек тоже становится этаким маленьким автоматиком, не замечающим даже, до какой степени он подчиняется управлению со стороны вышестоящей системы контроля», – вздохнул Снеер, все смелее вышагивая по главной улице Арголанда.

Он пытался думать о своих обычных ежедневных занятиях, разрабатывать какие-то планы, обдумывать новые, более тонкие рейзерские приемы, которые можно будет использовать при ближайшей оказии, но непослушное воображение все время подсовывало ему образ девушки, явившейся в тот момент, когда у него было по горло забот, и – словно этого было недостаточно – совершенно отуманившей его своими голубыми глазами, которые невозможно забыть.

Он почувствовал крайнюю необходимость немедленно увидеться с Алисой. Ускорил шаги, но вскоре остановился и свернул в поперечную улицу. Вошел в магазин с товарами для женщин и набил полную сумку разными мелочами, которые – как ему казалось – могли бы обрадовать любую девушку. Ему неоднократно доводилось удовлетворять капризы своих мимолетных партнерш, так что он неплохо разбирался в таких делах.

Кассовый датчик на выходе из магазина, обнюхав сумку, переписал с Ключа Снеера сорок с небольшим желтых, что показалось тому совершенно мизерной суммой, потраченной на подарки такой изумительной девушке, поэтому он еще раз зашел в магазин с импортной косметикой и бижутерией и округлил потраченную сумму до сотни. Теперь все выглядело вполне достойно. Две сумки с покупками за сто желтых не могли не убедить даже самую требовательную арголандку в искренности чувств и намерений дарителя.

«Совсем поглупел, – обругал он себя. – В жизни не тратил ни на одну девку больше десятки за раз…»

Но сегодня был особенный день, а Алиса ему представлялась чем-то из ряда вон выходящим. Кроме того, Снеер все еще не был уверен, не потеряет ли неожиданно полученный Ключ свои нормальные свойства. Может, его вернули только по недосмотру не выспавшегося после ночного дежурства полицейского? При каждой покупке он убеждался, что Ключ действует.

«Алиса! Только б застать ее в отеле!» – Снеер почувствовал неожиданное беспокойство. Сердце начало биться сильнее, когда он вбегал в вестибюль гостиницы.

«Что со мной происходит?» – повторял он, напрасно стараясь отогнать сам собой напрашивающийся ответ. Он не хотел признавать ту простую истину, тот очевидный факт, что Алиса взломала его до сих пор железное правило: не придавать значения такого рода связям.

Он положил на пульт администрации сумки с покупками и тут же сообразил, что не знает номера кабины, в которой провел ночь. Не знал он и фамилии Алисы, даже не помнил, на котором этаже она живет.

На каждом из шестидесяти этажей отеля располагалось по меньшей мере сто жилых кабин.

Дрожащей рукой он набрал на клавиатуре информатора «Алиса». На экране загорелось несколько строчек. В отеле жили полтора десятка Алис.

«Четвертый разряд», – дописал Снеер.

Надписи словно сдуло с экрана. На их месте появилась строчка, информирующая, что среди обитательниц отеля нет – и не было в течение недели – ни одной четверячки с таким именем.

«Это просто невозможно, – лихорадочно думал Снеер. – Ведь она открывала дверь собственным Ключом, комната явно была снята на ее имя». Он не сразу сообразил, что девушка могла воспользоваться псевдонимом либо вообще выдуманной фамилией.

Вопрос о молодой женщине с четвертым разрядом, живущей в отеле, породил на экране свыше сотни фамилий и номеров. Компьютер был терпелив, но Снеер сдался, оказавшись перед перспективой проверки всех кабин.

«Если она живет здесь… – подумал он, забирая сумки и направляясь к лифту, – я ее в конце концов встречу, хотя бы в баре на завтраке. Разве что…»

Он резко остановился у входа в лифт, блокируя механизм двери.

– Вы входите или нет? – шикнул на него какой-то нетерпеливый пассажир, поэтому Снеер вошел в кабину и нажал кнопку восемнадцатого этажа, где была его кабина, в которой он не был со вчерашнего полудня.

«Неужели всего этого вообще не было? – раздумывал он, в то время как кабина давно уже миновала его восемнадцатый этаж и задержалась на шестидесятом. – Приснилось или как? Там, в холле, на диване?»

Немного подумав, он не обнаружил никакого противоречия в своей гипотезе. Ни один материальный довод не подтверждал реальности встречи с Алисой. Это его обеспокоило. Неужто его мозг, утомленный столькими событиями, в сновидениях создал образ чувственной ласковой девушки – единственного в городе человека, которого искренне интересовала судьба Снеера в ту фатальную ночь? Он нуждался в таком человеке и… увидел его во сне?

«Если это был сон, значит, я начинаю постепенно сходить с ума! – подумал Снеер и со злостью вновь нажал кнопку лифта, чтобы попасть на свой этаж. – Истратить целую сотню из-за сонных галлюцинаций!» Однако поверить, что Алиса в действительности не существовала, он не мог. Слишком хорошо он помнил ее слова, слишком реально представлял себе ее лицо. Почему она назвала себя вымышленным именем, замела следы? Ведь она же сама вбивала ему в голову это имя, настойчиво убеждая помнить о ней.

Все было слишком реально даже для самого что ни на есть реалистичного сна.

«Я ее найду! Если она существует, я должен ее найти!» – решил он, бросая сумки с покупками на диван.

Очередного напоминания о вчерашней истории долго ждать не пришлось: в коктейль-баре, куда он зашел в поисках Алисы, его ждала новая неожиданность.

У автомата с пивом как ни в чем не бывало сидели те, кого Снеер предполагал увидеть в полицейском изоляторе. Карл Прон и даунер в бирюзовой ветровке весело болтали и казались вполне довольными жизнью. Когда Снеер остановился в дверях, Прон поднял руку, словно именно здесь и сейчас они договорились встретиться.

– Сдается, я тебе кое-что должен за вчерашнее, – начал Снеер, доставая Ключ, но Прон замахал руками:

– Упаси боже! Дружеская услуга. Никаких расплат. Ставлю пиво за вчерашние неприятности в моей кабине.

Он подал Снееру полную кружку, пододвинул стул и добавил беззаботно:

– Надо обмыть нашу милую встречу! Еще немного, и мы встретились бы в таком же составе, но там, где пива не подают.

– Да-а, – протянул даунер. – Все хорошо, что хорошо кончается. Мне полагается двести.

– То есть? – Снеер искоса взглянул на него.

– А вот так. Ключ при тебе?

– Да.

– Действует?

– Действует.

– Я свое сделал. Гони пункты.

Снеер даже растерялся, настолько неожиданной была наглость парня. Однако рассуждал он вполне логично, хоть и прямолинейно.

– Лады. От фактов не уйдешь, – наконец сказал Снеер. – Дело ты сделал, хотя, провалиться мне на этом месте, если я что-нибудь понимаю… Каким чудом тебя отпустили?

– Очень просто! – рассмеялся даунер. – Никого нельзя арестовывать без оснований. Я был чист как хрусталь.

– Выплачу тебе двести желтых и добавлю еще пятьдесят, если ты объяснишь, как это сделал.

– Профессиональные секреты не продаю. Могу сказать задаром, все равно ты не воспользуешься таким трюком в своей практике, а для даунера у тебя слишком хороший разряд. Только не проболтайся.

– Договорились! – сказал Снеер. – Но сначала рассчитаемся.

Очередные двести пунктов уплыли с Ключа Снеера.

«Триста за один день, – мысленно подытожил он. – Не считая мелких расходов. Сейчас десять тридцать. Если и дальше так пойдет, к вечеру я стану бедняком».

– Значит, тебя все-таки не взяли? – спросил он Прона, когда они снова уселись рядом.

– Я сам заявил. Это производит хорошее впечатление.

– И конечно, тоже оказался чист как стеклышко? – усмехнулся Снеер.

– Само собой. Как хрусталь.

– А если серьезно?

– Когда-нибудь расскажу, – Прон прищурился. – Если все хорошо закончится.

– Да, вот еще что! – вспомнил Снеер. – Вчера утром ты разговаривал обо мне с девушкой из бара.

– Точно. Блондинка, большие голубые глаза.

– Сегодня не встречал?

Прон ненадолго задумался:

– Нет. Сегодня ее не было. Во всяком случае после девяти. Ищешь?

– Да. Если встретишь…

– То что?

– Скажи, что я просил ее телефон. Я живу здесь, в «Космосе».

Прон вертелся на стуле, словно хотел еще что-то сказать, и не решался.

– Слушай, Снеер… – выдавил он наконец. – Должен тебя честно предупредить, что полиция знает, кто разделался с арестоматом. Они меня прижали, я не мог отвертеться. Понимаешь, я думал, в кабине тебя застали полицейские… Только Абер сказал мне… о приключении с арестоматом.

– Мда… – приуныл Снеер. – Знал, что это может скверно кончиться. Надо поскорее отделаться от браслета.

– Он все еще у тебя?

– Не могу открыть. Придется идти в «Рай мастерового» на Четвертую улицу и попытаться распилить ножовкой.

– Покажи, как он выглядит? – заинтересовался Прон.

– Здесь показывать не стану, – Снеер оглянулся по сторонам. В баре по углам сидело несколько человек. – Мою фамилию сообщил?

– Да ты что! – обиделся Прон. – Я тебя знаю только как Снеера.

– Ну, тогда еще полбеды. Ничего они мне не сделают. Псевдоним на Ключе не закодирован. А их глупое устройство даже не могло установить, кто я такой. Ну, так как же там было на Станции Тестов?

Даунер, которого Прон назвал Абером, отставил пустую кружку.

– Вы, рейзеры, – начал он, ухмыльнувшись, – в работе используете свой интеллект и чужую тупость. Мы же стараемся использовать свою тупость и чужую лень. Ну, может, я немного переборщил с тупостью, но четверяк официально не считается орлом интеллекта, и именно это помогает нам объегорить гордых своим разрядом двояков и трояков, обслуживающих Станции. Есть разные методы даунинга. Не стану объяснять, ты и сам применяешь индивидуальный подход к каждому делу. Расскажу, как я сделал твою четверку. Довольно просто. Компьютер, который выпытывает просителя под электрогипнозом, не обманешь. Поэтому надо обмануть операторов. Первым делом надо выбрать нужный момент. Я выбрал тот час, когда по ТВ передавали интересный матч: команда «Медведи Арголанда» против «Зеленых Касок». Как я и думал, в тот момент, когда я вошел в Станцию, оба дежурных техника сидели с «гляделками» на глазах и в наушниках, следя за очередной комбинацией нашей прославленной команды. Один из техников глянул из-под «гляделки» и чуть слышно спросил, чего мне надо. Я подал ему твой Ключ, он сунул его в контрольную щель, взглянул на экран и буркнул: «Проверка разряда в срочном порядке. В кабину!» Теперь я уже знал, в чем дело. Попросту на твоем Ключе было закодировано распоряжение Отдела Контроля Разрядов проверить, действительно ли у тебя четверка. Техник отдал мне твой Ключ и перестал мной интересоваться, уставившись на экран. Я пошел в кабину, надел каску и сунул в тестер мой собственный Ключ, правда незаблокированный, но это не имеет значения для испытательного автомата, в задачу которого входит, во-первых, проверить соответствие папиллярных линий их изображению на Ключе, а во-вторых, испытать просителя и оценить его интеллектуальный уровень.

Поскольку техник нажал на своем пульте клавишу «срочный контроль», тестер дал мне электрогипноз и задал тест, который показал мою истинную четверку. Когда я вышел из кабины, на пульте оператора светилась цифра «4», означающая положительный результат.

Я снова подал оператору твой Ключ, он проверил, есть ли на нем «четверка», сунул в щель трансмиттера и передал в главный реестр сообщение, что определение разряда окончено и Ключ можно разблокировать.

– Чертовски просто! – проворчал Снеер.

– Конечно. Только это надо придумать… самому имея четверку! – Даунер гордо стукнул себя в грудь. – Кто бы ожидал такого от четверяка!

– А почему оператор прохлопал?

– Потому что смотрел игру, – засмеялся даунер. – Кроме того, дело в лени и рутине. Заметь, как это выглядит со стороны: приходит человек и показывает Ключ с четверкой; оператор связывается с Сискомом и узнает, что Ключ заблокирован. Теперь он должен удостовериться, что Ключ принадлежит тому, кто его принес. Но зачем, думает оператор, которому не терпится смотреть матч, коли все равно через минуту испытательный автомат проверит тождественность клиента и не станет проверять не того человека? После теста, когда субъект отдает Ключ, на нем стоит «четверка», как и на контрольном пульте. Значит, все в порядке: тест окончен, проверяемый подтвердил четверку. Ключ можно разблокировать. Техник разблокирует Ключ, который только что проверяли в тестере, хотя должен был бы вначале уточнить, тот ли это Ключ. Но, во-первых, коль он уже однажды решил пропустить контроль на тождественность, то у него нет причин ни с того ни с сего начинать подозревать клиента. А во-вторых, он все время одним глазом смотрит телевизор. Сидит удобно в кресле, на расстоянии вытянутой руки у него только пульт Сискома, а чтобы дотянуться до контрольного щитка, надобно оторвать зад и проделать три шага. Ставлю сто против одного, что он этого не сделает! Отблокирует Ключ и отдаст клиенту, втихую кляня типа, которого черт принес как раз во время передачи матча!

– Ну, а если он все-таки проверит?

– Бывает и такое. Тогда я запускаю спасательный вариант: «Ах, простите великодушно! Конечно, это же не тот Ключ! Знаете, так нервничаешь, так нервничаешь, когда идешь на этот тест. Совсем забыл, что этот Ключ я только что нашел здесь, перед домом. Видимо, какая-то растеряха посеяла, а теперь волнуется. Я хотел отдать и, чтобы не забыть, все время держу его в руке. А мой-то Ключ, простите, у меня в другой руке. Конечно, он же только что был в аппарате!» И подаю свой настоящий Ключ, а техник, уже вконец обозленный, потому что прозевал несколько интересных стычек у ворот, теперь, однако, проверяет все как следует. Ну и, конечно, клиент не лжет. Он проверял свой Ключ, а второй, видимо, действительно нашел. Техник разблокирует мой Ключ, хотя он вовсе не заблокирован (но простым глазом этого не видно). Излишнее «разблокирование» попросту ничего не изменяет на действующем Ключе. Но чтобы проверить, действительно ли мой Ключ был заблокирован, оператору пришлось бы снова пересаживаться к другому пульту, который в нормальных условиях должен был бы обслуживать третий техник, в данный момент отсутствующий, потому что пошел за пивом. А вообще-то, зачем бы клиенту приходить разблокировать незаблокированный Ключ? Кроме того, вначале, когда оператор проверял Ключ, до теста, он был заблокирован (о том, якобы найденном, оператор забыл тотчас, как только отложил его в сторону, к тому же «Медведи» как раз забили гол).

Да и вообще, какой смысл забивать себе голову проблемой найденного Ключа? Если ты явишься через час и спросишь о потере, тебе выдадут твой Ключ, не проверяя ничего, кроме тождественности папиллярных линий.

– Только в таком случае не я тебе, а ты мне должен был бы двести, – вздохнул Снеер. – Ну, ладно. А теперь скажи, за что тебя сцапали?

– Странное дело. Когда у меня в руках уже снова был твой Ключ и все прошло без сучка без задоринки, влетели полицейские и, не сказав ни слова, отвезли меня в Комендатуру. В кармане у меня были оба Ключа, но это никакая не трагедия. Я сказал, что второй нашел, а проверял собственный. Они посмотрели в тестере, все совпадало. Немного попридержали меня, порасспрашивали, но, в конце концов, что они могли сделать? Выпустили, не сочтя виновным!

– А мой Ключ? Не удивились, что он разблокирован?

– Может, и удивились, но это уж не мое дело! Думаешь, техник признался бы, что отблокировал твой Ключ, не проверив тождественность хозяина? Будь спок! Он отрицал бы даже, что вообще держал его в руках!

Снеер удивленно качал головой. Четверяку трудно было отказать в смышлености. Но с другой стороны, все вместе взятое еще не объясняло, почему полиция так легко оставила Снеера в покое. Блокада, арестомат, афера с даунером – и ничего, никаких последствий! Слишком хорошо, чтобы быть окончанием серии неприятностей.

«Как получается, что в столь идеально заорганизованном мире могут свободно и безнаказанно действовать такие паразиты, как Прон или этот, как его, Абер?» – размышлял Снеер по дороге в «Рай мастерового».

Большой склад инструментов и материалов кроме торговых отделов предоставлял в распоряжение клиентов многочисленные мастерские и лаборатории, где любители помастерить могли за несколько пунктов предаваться любимому занятию. Здесь были механические, электротехнические, химические мастерские, студии записей, фотолаборатории. Посетители были преимущественно молодыми, но встречалось довольно много людей и в возрасте. Было секретом Полишинеля, что именно здесь создается большинство инструментов, которыми пользуются люди, занимающиеся нелегальным промыслом. Здесь конструировались хитроумные отмычки для автоматов, самые разнообразные устройства и аппараты для махинаций с пунктами, химические композиции – симуляторы, которыми пользовались подозрительные личности для того, чтобы попасть в городскую больницу или психиатрическую клинику.

Снеер также довольно часто пользовался кабинами «Рая». Укрывшись от нежелательных взглядов в снятой на время кабине, он реализовал здесь свои задумки: микроскопические трансмиссионные приспособления, уникальные микросхемы из суперминиатюрных кристаллических элементов. Идеи и схемы ложились на бумажные салфетки в кафе во время его многодневных шаганий по кабакам Арголанда. Здесь же они превращались в готовый продукт одноразового пользования.

Снеер был специалистом по микроэлектронным системам. Эту дисциплину он изучал с истинной любовью, не ограничиваясь узкой специализацией, требовавшейся в училищах. Благодаря этому он мог свободно соперничать с профессионалами из нескольких смежных областей, присматривающими за различными сторонами работы Всеобщей Компьютерной Системы, сокращенно именуемой Сиском.

Благородная идея развития технических способностей молодежи, оправдывающая существование «Рая мастеровых», как и множество других не менее благородных идей, порождала побочные общественные эффекты, ускользающие из-под контроля властей агломерации.

«Действительно ли? – задумался Снеер, входя в „Рай“. – Действительно ли власти не ведают, что здесь творится? А может, сознательно оправдывают такое положение? Ведь каждый пользующийся инструментами мастерских платит за это со своего Ключа. Банк регистрирует его расходы на материалы, аренду мастерской. При необходимости нетрудно воспроизвести по банковским записям, чем занимается хозяин Ключа».

Снеер давно понимал это и был не столь наивным, чтобы нужные материалы покупать в автоматах. Электронные микроэлементы он приобретал у работников, занимающихся ремонтом и программированием автоматов, и даже особо не вникал в происхождение таких мелочей.

Сегодня он не намеревался ничего конструировать. Просто ему нужна была хорошая ножовка по металлу. Он поискал свободную кабину, заплатил с Ключа и тщательно заперся изнутри. Из комплекта инструментов выбрал соответствующую ножовку, поискал кусочек жести для защиты кожи от повреждения и отвернул манжет блузы.

– О, черт побери! – вырвалось у него, когда он взглянул на запястье правой руки.

Вместо стального кольца, являющегося частью полицейского автомата, руку охватывал медный браслет с гладкой полированной поверхностью, снабженный обычным, легко открывающимся замком-защелкой.

Снеер отложил ножовку, некоторое время рассматривал браслет, потом открыл защелку и снял браслет с запястья. Браслет был выполнен в виде тора, состоящего из двух полукруглых частей, соединенных шарниром.

«Когда? – лихорадочно думал он, стараясь уразуметь, как это произошло. – Вчера вечером я показывал даунеру… А потом… Да! Конечно! Алиса!» Только Алиса могла заменить браслет, когда он спал в ее кабине. Но каким образом она открыла секретный полицейский замок? И зачем? Или она работала на полицию? Что означает это медное кольцо?

Снеер внимательно осмотрел браслет. На его внутренней стороне, приклеенный кусочком липкой прозрачной ленты, виднелся обрывок бумаги с шестицифровым номером. Рядом, на гладкой поверхности металла, была выгравирована надпись: «Помни обо мне».

Он задумчиво защелкнул браслет. Значит, все-таки Алиса. Что, собственно, имела в виду девушка, столь странным образом старающаяся напоминать о себе?

Подсознательно он чувствовал, что тут есть какая-то связь с ночным разговором. О чем они говорили? Он поочередно вспоминал ее слова.

– Есть! – обрадовался он наконец. – Запись! Она говорила о какой-то песенке, балладе. Номер диска! Она обещала записать… Оригинальный способ, но это надо проверить!

По пути на третий этаж, где размещалась студия звукозаписи, он купил в автомате чистый акустический диск – тонкую пластинку размером с небольшую пуговицу, на которой можно было поместить запись полуторачасовой программы.

Вложил диск в автомат и набрал на клавиатуре номер. Спустя несколько секунд кружок выпал в подставленную ладонь. Снеер поискал свободное место для прослушивания, но все были заняты молодыми людьми, подрыгивающимися в такт модным шлягерам.

– Снеер! – услышал он знакомый голос и оглянулся. Около устройства для копирования записей стоял Матт с каким-то незнакомым пареньком.

– Привет, Матт! Я обещал позвонить, но, прости, у меня были неприятности.

– Не беда! – улыбнулся Матт. – Справляюсь понемногу.

– Играешь в записи?

– Не совсем, – Матт вроде бы смутился.

Его спутник собрал в коробочку кучку акустических кружков и вопросительно поднял глаза на Матта.

– Иди, встретимся вечером, – сказал тот и выудил из коробочки один из кружков.

Юноша забрал коробочку с оставшимися кружочками, а Матт взял Снеера под руку и повел в угол зала, где стояло несколько столиков и ряд автоматов с напитками.

– Сегодня угощаю я, – сказал Матт, ставя перед Снеером пластмассовую кружку.

– Получил работу?

– У меня к тебе просьба, – ответил Матт тихо, оглянувшись. – Если тебя кто-нибудь спросит обо мне, ты меня здесь не видел.

– Грязная работенка? – догадался Снеер.

– Прослушай дома, – Матт сунул ему в руку звуковой кружок.

– Что это?

– Несколько вопросов для тех, кто отучился их задавать. Противовес ежедневной порции информационной жвачки, которой нас кормят.

– Забавляешься конспирацией, Матт? – скорее отметил, чем спросил Снеер. – Раньше это называлось «нелегалка».

– Увы, – вздохнул Матт. – С тех пор как изобрели саморазлагающуюся бумагу, невозможно делать листовки. Настоящая, стойкая бумага совершенно недоступна. На ней печатают только учебники и произведения, которые считаются классикой.

– Нестойкая бумага – прекрасное изобретение. Не надо убирать с улиц старые упаковки, не накапливаются старые газеты.

– Вот именно. Очень удобно для администрации: через неделю не остается ни одного официального следа от высказываний властей, и можно не краснея излагать нечто прямо противоположное. Акустическая запись вытесняет другие способы записи информации, но люди так привыкли к информационному шуму, что тут же выпускают через правое ухо то, что вошло в левое. Им гораздо эффективнее можно что-либо сообщить в письменном виде. Но из-за отсутствия бумаги нам приходится записывать эти кружочки.

– С кем воюешь, Матт? – покровительственно усмехнулся Снеер.

– Что значит с кем? Разумеется, с администрацией, с теми нулевиками из Правления, которые превращают нас в дураков, разыгрывая этот сумасшедший цирк.

– Это все равно что воевать со мной.

– А ты работаешь на Правление?

– Нет. Но живу благодаря тому, что ты называешь цирком.

– Не знаю, чем ты занимаешься. Но если используешь ситуацию, которую создали нулевики из Правления агломерацией, то ты просто паразитируешь на тех, кому живется в этом городе хуже, нежели тебе.

– Я им нужен.

– Пока существует эта выродившаяся общественная система.

– Именно поэтому я и сказал, что ты воюешь со мной, – рассмеялся Снеер. – Хочешь разорить мои охотничьи угодья и разогнать дичь.

– Ты паршивый циник.

– Мои клиенты иного мнения. Все до единого благодарят меня.

– Чем ты занимаешься? Ключики, перчаточки, даунинг?

– Рейзерую помаленьку. Могу соорудить тебе самый лучший разряд, если захочешь.

– Ты говорил, что находишься «по другую сторону». Я думал – по ту же, что и я.

– Возможно, я по третью, – пожал плечами Снеер. – Я не могу подрубать ветку, на которой сижу и с которой собираю вполне приличные плоды.

– Ты ничего не понимаешь! – Матт сжал кулаки, и было видно, что он теряет терпение. – Этот мир падет, завалится! Сидя на своей ветке, ты не видишь, что корни твоего дерева гниют на глазах. Мало кто понимает ситуацию, все ослепли, у всех перед глазами только разноцветные пункты. Мы должны как-то противодействовать созданной здесь телевизионно-пивной псевдокультуре. Ты не задумывался, почему они поят нас пивом и кормят дешевыми массовыми увеселениями? И то и другое содержит в своей основе одно и то же – оглупление! Посмотри на окружающих тебя людей! Что они видят? Жизнь, заполненную пивом и бессмысленными увеселительными программками. Изучают то, к чему их принуждают. Мастерят, потому что скучают. Но постоянно сознают, что их знания и приобретенные мыслительные способности никогда не будут использованы для дела. Человек перестал быть необходимой составляющей мира.

– Отнюдь, – вставил Снеер. – Он по-прежнему необходим. Как потребитель. Без него все теряет смысл.

– Уже давно потеряло. Все, что ты видишь вокруг, – один огромный цирк, комедия, которой дирижирует группа нулевиков на потребу не сознающей этого толпы. Все это один гигантский блеф!

– Преувеличиваешь!

– Ничуть. Вскоре убедишься сам. Убедятся все, даже самые тупые в этом городе поймут, что являются объектами бессмысленных манипуляций.

– Послушай, Матт! – не сдержался Снеер. – Наша администрация достаточно мягка. Сносит бог знает что, порой прикрывает глаза на крупные махинации и не очень чистый бизнес. Однако, боюсь, она не доймет тех, кто хочет вызвать всеобщее замешательство или недовольство. А именно на это, насколько я понял, направлена ваша конспирация.

– Не в том дело, Снеер. Забудем о нашем разговоре, – вздохнул Матт. – Знаешь новый анекдот о нулевиках? Их еще называют «кругляками».

– Не слышал.

– Их… собираются перекрестить в эллиптиков.

– Почему?

– Потому что они понемногу расплющиваются[8].

– Перед кем?

– Ну, знаешь! – Матт недоверчиво покрутил пальцем у виска. – Ты что, и вправду не улавливаешь сути?

Снеер действительно не понимал ни анекдота, ни смысла всех этих намеков.

«Матт влип в какую-то глупую детскую аферу, – думал он, уже возвращаясь в отель. – Не удивительно, что его переразрядизировали. Надо парня вытаскивать. В принципе он неглупый человек. Сделаю ему хотя бы тройку и какую-нибудь приличную работу».

Снеер знал, что может рассчитывать на некоторых довольно влиятельных чиновников, благодаря ему занимавших неплохое положение в администрации Арголанда. Организовать работу для трояка не было для них проблемой.

«При условии, что этот кретин перестанет заниматься заговорами против порядков в агломерации!» – раздраженно подумал он о друге.

По сути дела Снеер вовсе не был на сто процентов уверен, что в Арголанде все обстоит так уж благополучно. Пожалуй, Матт в определенной степени прав: либо свобода, либо строго регламентированный порядок. А может, и то и другое – ненастоящее?

Снеера осенило в тот момент, когда, направляясь к отелю, он стал случайным свидетелем происшествия у здания Банка.

Среди болтающихся там, как обычно, торгашей и хамелеонов крутился невзрачный маленький человечек. Снеер заметил, что, как и другие местные комбинаторы, он тоже незаметно задевал прохожих. Подошел он и к Снееру, держа в полураскрытой ладони маленький пластмассовый кружочек для акустических записей.

– Почти даром! – тихо произнес он хриплым шепотом. – Платишь как за чистый диск.

– Благодарю, – буркнул Снеер, не задерживаясь.

Не успел он пройти и двух десятков шагов, как услышал позади топот и звуки борьбы. Оглянулся. Двое гражданских тащили маленького торгаша к стоявшему в боковой улице автомобилю. Остальные махинаторы – как ни в чем не бывало – продолжали свою деятельность.

«Понимаю! – хмыкнул Снеер, наблюдая за случившимся. – Понимаю, что за порядок в Арголанде. У нас попросту тщательно контролируемый балаган, в котором создается видимость и порядка и свободы».

Сформулированный таким образом – парадоксальный на первый взгляд – алгоритм функционирования Арголанда неожиданно оказался плодотворным для объяснения многих явлений – как тех, с которыми Снеер уже сталкивался в городе, так и тех, с которыми ему еще предстояло познакомиться в ближайшем будущем.

«Таково единственное логичное объяснение многих кажущихся несообразностей, с которыми человек сталкивается в повседневной жизни, – продолжал он свои рассуждения, оказавшись в жилой кабине. – Просто трудно поверить, чтобы администрация, располагающая столь тонкой системой контроля и управления людьми, не могла справиться с отрицательными явлениями и нелегальной деятельностью всяческих комбинаторов и жуликов».

Сцена у Банка свидетельствовала о том, что служба порядка намеренно не замечает одних, но немедленно реагирует на появление других подозрительных типов. Вывод отсюда напрашивался сам собой: некоторые мошенники властям просто необходимы, их деятельность вкалькулирована в схему функционирования системы, быть может, даже играет на руку администрации, в чем-то помогает, создает какие-то специфические общественные либо хозяйственные ситуации.

Многие явления выглядят совершенно иначе, если взглянуть на них сквозь призму этого принципа. Взять хотя бы рейзерство: может быть, не столь уж важно, имеет ли высокий чиновник администрации либо директор какой-то организации нулевой или же, скажем, второй разряд. Однако коли выдвигаются требования, касающиеся разряда, – значит, кандидат на данное место должен любой ценой добиться требуемого нуля. Если б не рейзеры, многие из таких кандидатов не имели бы шансов пробиться. А ведь среди них есть, например, сыновья или братья высокопоставленных особ, важных «кругляков»! Формально никому нельзя делать исключений, перекладина установлена одинаково высоко для всех. Подрейзеренный нулевик – фактически двояк – справляется лучше или хуже со своими обязанностями, но никто – формально – не может упрекнуть его в несоответствии разряду. С другой стороны, если б компетентным контрольным органам пришла охота покопаться в банковских записях, они б запросто выявили, кто и когда пользовался услугами рейзера. Поэтому рейзерованный чиновник послушен и не противоречит начальству, им легко управлять, оказывать на него необходимое давление, ибо он сделает все, чтобы только не копались в его прошлом и не проверяли разрядизации.

Настоящий нулевик, у которого интеллект в мозгах, а не на Ключе, чихал на все давления и персональные системы. Он справится сам, никто не упрекнет его в интеллектуальной импотенции, а контрольное тестирование не грозит деразрядизацией. Такой работник, действительно способный и самостоятельный, оказывается нежелательным элементом в иерархии общественных институтов либо научных центров.

Как и рейзеры, другие «спецы» тоже должны выполнять какую-то – позитивную с точки зрения властей – роль в Арголанде. К примеру, хамелеон: если б не он, откуда неработающему четверяку взять желтые пункты для выплаты гонорара рейзеру либо чекеру? И так далее… Вся эта подкожная общественная инфраструктура действует при негласном одобрении администрации, то есть так или иначе – в интересах властей. Как знать, не полезны ли для чего-то выжималы, вампиры, обдиралы? Может, для функционирования данного общества необходимо, чтобы наряду с сознанием физической и социальной безопасности люди временами ощущали некую угрозу? Определенное количество бандитов – заранее запланированное и поддерживаемое на нужном уровне – может выполнять роль щуки, запущенной в пруд с карасями. Такая щука убирает слабых, больных индивидуумов, а остальных принуждает к внимательности, осторожности, движению, бегству, заставляя развивать мускулы вместо того, чтобы обрастать жиром.

«Отличная аналогия! – решил Снеер, лежа на кушетке. – Наш Арголанд – именно такой пруд с карасями. Есть в нем рыбы покрупнее и поменьше, более важные и менее значительные. Система разрядизации с одной стороны и неформальная структура – с другой принуждают нас постоянно двигаться, чтобы мы не слишком зажирели телом и не застоялись духом. Меня тоже погоняли немного, принципа ради. Видимо, я слишком разленился последнее время, и кто-то решил, что мне полезно движение».

Он вспомнил о дисках с записями, которые лежали в кармане куртки, встал, сунул капсюли наушников в уши, вложил один из дисков в воспроизводитель, купленный по дороге в отель, и включил аппарат.

«Мы обращаемся к тебе, гражданин Арголанда, независимо от того, какой у тебя разряд и сколько пунктов на Ключе! – говорил голос с диска. – Мы хотим задать несколько вопросов, которых сам ты себе не задашь из-за умственной лености или врожденного нежелания думать. Мы хотим нарушить сонный покой твоего разума. Не замечал ли ты до сих пор, что тебя систематически оглупляют? Не чувствуешь ли, не замечаешь ли, что с каждым днем все больше уподобляешься автоматам, которые тебя окружают?

Почему ты не спрашиваешь, кому надо, чтобы ты был послушной пешкой, позволяющей переставлять себя на шахматной доске жизни? Почему разрешаешь самозваным силам манипулировать твоей судьбой во имя целей, которые тебе не дано познать?

Разве ты не видишь, что тебя обманывают и принуждают к обманам, что ты участвуешь в трагическом фарсе, в недостойной человека пародии на общественную жизнь? Неужели тебе достаточно того, что просто существуешь, ведешь жизнь растения, отданного на милость неведомым садовникам?

Почему ты позволяешь держать себя в путах вырожденной социальной модели, не находящей обоснования во всей достойной уважения истории нашей цивилизации, – модели, не соответствующей человеческим существам, созданным для жизни на свободе? Зачем уничтожены достижения веков культуры и цивилизации? Люди, которые управляют нашим городом, континентом, всем миром, должны ответить на эти вопросы. Почему они молчат? Почему затыкают рты вопрошающим, вместо того чтобы дать ответы?

Спрашивайте все. Громко! Ваши объединенные голоса не удастся заглушить и игнорировать. Спрашивайте и не позволяйте отделаться общими словами! Спрашивайте и требуйте ответа».

– Мда… – проворчал про себя Снеер. – Уж если начнут спрашивать, то скорее о причинах повышения цены на пиво.

Он сменил диск, но вместо ожидаемой баллады в исполнении Дони Белл мужской голос оповестил:

«Нам чрезвычайно неприятно, но запись, которую ты хотел бы услышать, запрещена Отделом Массовых Развлечений распоряжением от третьего июля текущего года. Ее распространение задержано в связи с низким артистическим уровнем исполнения и отсутствием общественно-воспитательных качеств. Просим выбрать другую позицию из каталога записей».

– Черт побери! – Снеер выключил аппарат. – Такого еще не бывало. Запрещенная песенка?

В сочетании с содержанием первой записи этот факт выглядел интригующе. Снеер ненадолго задумался, потом поднял трубку телефона.

– Бенни? У меня к тебе дело, – сказал он. – Ты мог бы отыскать запись номер 378245?

– Это ты, Снеер? – послышалось в трубке. – А что за запись?

– Дони Белл.

– Послушай, старик! – Голос Бенни зазвучал официально. – Я – приличная фирма. Выискиваю разные удивительные вещи, и мне безразлично, зачем они потребовались клиенту. Но таких дел я не веду. Дони Белл запрещена. Официально она нигде не выступает, не записывается, на телевидении не воспроизводят даже ее старых шлягеров. Это что-то значит. Не знаю что. Я в политике не разбираюсь. Ходят слухи, будто она отказалась назвать автора текста одной из своих песенок. Упорно твердит, что его не знает, а текст был ей подброшен. Это все, что мне известно. Да, некоторые говорят, будто она выступает в каком-то кабаре. Этакая завалящая забегаловка, где собираются разные отбросы. Ну, понимаешь? Те, кого выкинули из массовых развлечений, этакие… ну… артисты. Третья улица налево за магазином обуви на Семидесятой улице, считая от озера. Страшно трещит телефон, словно кто-то что-то исправляет на линии.

– Благодарю, Бенни! – Снеер положил трубку, поняв намек. Телефон мог быть подключен к полицейским регистрирующим устройствам, а Бенни, видимо, решил, что разговор не совсем безопасный.

На мнение Бенни можно было положиться. Старый спец по отысканию всяческих потребных предметов и информации уже не раз помогал Снееру добыть разные мелочи или получить нужные адреса. Официально он занимался посредничеством в торговле коллекционными предметами: старыми монетами времен денежного обращения, мелкими безделушками. По образованию он был историком искусства, разряд у него был достаточно высокий – Снеер никогда не спрашивал какой, но ввиду отсутствия соответствующей должности власти охотно отделались от забот, выдав Бенни разрешение на мелкую торговлю старьем. Под таким покрывалом Бенни многие годы промышлял дигерством[9] – одним из наиболее доходных нелегальных занятий.

Снеер прекрасно понял ответ дигера – Бенни принял заказ, но одновременно уведомлял, что об этом больше не следует говорить по телефону. Последние фразы могли быть информацией, где можно услышать запретную балладу, но с таким же успехом могли быть просто маскирующим трепом для тех, кто подслушивал разговор.

Снеер взглянул на Ключ. Было только шесть часов вечера. Рано начатый день тянулся немилосердно, а Снеер как-то подсознательно старался сегодня не показываться в многолюдных местах и охотнее всего вообще не выходил бы из кабины. Однако сейчас он почувствовал небольшой голод и усталость от безделья.

«Надо отправляться в город, – подумал он. – Переломить пассивность, делать что-то, заработать несколько пунктов. Жизнь продолжается!» Когда он подошел к двери, кто-то в нее постучал. Снеер попятился, памятуя вчерашний опыт с арестоматом, потом все же открыл, быстро отступив назад.

На пороге стоял мужчина в светлом костюме из натуральной шерсти, какие продают только в самых лучших центральных магазинах.

– Можно? – спросил мужчина, смущенно улыбаясь.

«Не полицейский, – подумал Снеер. – Те в одиночку не ходят и не так вежливы».

– Прошу! – сказал он, приглядываясь к посетителю в свете, падающем из окна кабины. Пришедший был немного старше Снеера, ему было что-нибудь около пятидесяти. Он сел в кресло, не осматривая кабину, что тоже произвело на хозяина хорошее впечатление.

– Я сотрудник администрации, – представился посетитель, показывая Ключ, на котором Снеер увидел символ нулевого разряда, – и хотел бы прежде всего извиниться за некоторые неприятности, которые вы испытали за последние сутки.

– Вероятно, какая-то ошибка? – проговорил Снеер, присаживаясь на краешек дивана напротив гостя.

– Мистер Эд Черрисон, или Снеер, неправда ли? – удостоверился посетитель и, не ожидая подтверждения, продолжал: – Чтобы облегчить нашу беседу, условимся, что я буду говорить, вы же не станете ни подтверждать, ни отрицать. Прошу учесть, что я знаю о вас достаточно много, но не имею ничего общего с отделениями, занимающимися разрядизацией, доходами, трудоустройством, общественным порядком и всеми теми административными органами, с которыми гражданин вообще, а гражданин вашей… хм… профессии в частности, не любит иметь дела. Так вот, прежде всего поясню, что мы намерены обратиться к вам с неким предложением и одновременно просьбой, мистер Снеер, если позволите воспользоваться тем неформальным именем, под которым вы известны также и у нас.

– Это значит где? – насторожился Снеер.

– Скажем, в Правлении агломерацией. Так вот, зная определенные ваши достоинства, в особенности же ваш высокий разряд…

– У меня четверка, – холодно заметил Снеер.

– Прошу выслушать до конца, – терпеливо улыбнулся чиновник из Правления. – Мы знаем, что вы – нулевик, к тому же не из рядовых. Нам известно несколько нулевиков, которые лишь вам обязаны своим разрядом и положением. Я мог бы представить перечень, но, в конце концов, это не имеет никакого отношения к делу. Более того, вы – человек не только высокого интеллекта, но наделены сметкой и изобретательностью. Надо быть гением в рейзерском искусстве, чтобы сделать нулевика из такого… например… ну, не стану называть имени, ибо теперь это директор серьезной организации, хотя, между нами говоря, совершенный кретин.

Итак, как видите, мы отдаем должное вашей квалификации и достоинствам. Открою карты: нам необходим такой человек, как вы. Формально имеющий четвертый разряд, не обращающий на себя внимания, я бы даже сказал, прошу не обижаться, прикрывающийся туповатым, но в то же время имеющий острый и быстрый ум и притом хорошо разбирающийся в микроэлектронике. В Арголанде таких немного, поэтому не удивительно, что Сиском указал именно на вас. Сегодня каждый кто как может взбирается на высокие посты, но все труднее найти настоящего нулевика. Наши конфиденциальные исследования показывают, что среди граждан с формальным нулем, занимающих ведущее положение в Правлении, опасно растет процент таких, кто уже с трудом прикидывается нулевиком. Это, разумеется, результат вмешательства таких, как вы. Но мы не занимаемся регулированием такого рода деятельности. Для нас вы в данный момент не рейзер, а человек, который нам нужен. Задание же, которое мы хотели бы вам поручить, чрезвычайно важно в интересах всей агломерации.

Незнакомец на минуту замолчал, внимательно взглянув на Снеера, тот с каменным лицом бросил на него изучающий взгляд.

– Одним словом, мы предлагаем вам работу на должности, соответствующей четверяку, однако с вознаграждением в желтых пунктах, как было принято говорить, «по штатному расписанию». Но чтобы компенсировать убытки, которые вы понесете, дав согласие на такую работу, мы, кроме того, намерены дополнительно выплачивать вам средний ежемесячный размер ваших доходов от… хм… теперешней деятельности.

– Четыреста желтых в месяц, – буркнул Снеер как бы про себя.

– Ну, скажем, пятьсот, – усмехнулся посетитель. – Если же вам понравится сотрудничество с нами, вы сможете получать еще и дополнительные блага.

– А другие занятия? Я должен буду их прекратить?

– Чего ради! Нас интересует только то время, за которое мы платим. Вне его вы можете делать что вам заблагорассудится. Мы даже постараемся, чтобы вас никто не беспокоил, разумеется, при условии, что вы будете придерживаться определенных правил игры.

– Что я должен буду делать?

– Вы станете чем-то вроде сторожа или вахтера в одном научном учреждении. Мы хотим знать, что там творится. Нам необходим у них свой человек.

– Доносительство – не моя профессия! – возмутился Снеер.

– Вы плохо меня поняли! – Чиновник покачал головой и снова улыбнулся. Его тонкие нежные пальцы играли золотой зажигалкой, которую он вынул из кармана. – Мы имеем в виду не доносы. Мы хотим, чтобы кто-то тонко и профессионально присматривал за деятельностью этого научного учреждения. Вы понимаете, мы не можем послать туда человека с формальным нулем. Все должно быть сделано скрытно, с соблюдением обычной процедуры. Отдел Трудоустройства должен направить туда «истинного» четверяка. Нулевиков нам постоянно недостает, тем более таких, как вы, закамуфлированных. А среди этих… ученых… попадаются всякие. Порой трудно установить, кто настоящий, а кто рейзованный. Необходимо смотреть им на руки. Детали вы узнаете после того, как дадите согласие. Дело это секретное. Мы, разумеется, не можем вас заставить, но от имени Правления прошу нам помочь. Обещаем нашу глубокую благодарность и дальнейшее сотрудничество с интересными перспективами, если мы взаимно понравимся друг другу.

– Неудобства, которые я испытывал до сего времени, были увертюрой к нашей сегодняшней беседе? – Снеер быстро взглянул в лицо посетителя, но тот снова только улыбнулся.

– Я начал с извинений, – напомнил он. – Частично это была неприятная случайность, частично же результат чрезмерной прыти либо неловкости низшего административного персонала. Понятно, надо было проверить кое-что касающееся вашей особы, и не удалось обойтись без помощи соответствующих отделов. Сами знаете, кто работает в некоторых конторах. Чем ниже разряд, тем более значительным хочет показать себя такой чиновник. Поэтому порой случаются незапланированные эффекты. Но это наверняка не повторится. Вы находитесь под нашей специальной опекой, и не скрою – нам чрезвычайно нужна ваша помощь.

– Можно подумать?

– Конечно. Вот мой номер, прошу позвонить через два, три дня. Наш разговор, вы понимаете, был доверительным.

– Само собой. – Снеер сунул в карман визитную карточку посетителя. – Еще один вопрос. Женщина, назвавшая себя Алисой, ваша сотрудница или имеет какое-то отношение к моему делу?

– Алиса? – Чиновник Правления задумался. – Нет. Наверняка нет. Какие-то сложности?

– Э, вероятно, простая случайность, – улыбнулся Снеер. – В суматохе последних суток я готов был приписывать значение любой мелочи.

Он проводил гостя до двери, потом на минутку присел, чтобы подумать.

«Хороша случайность. Если Алиса не от них, то откуда, черт побери, она знала о предложении, которое еще только будет мне сделано? Ведь не вычитала же она этого взаправду по моей руке!» Снеер был закоренелым рационалистом и ни в какую ворожбу не верил.

После ухода представителя Правления он долго собирался с мыслями, разбегавшимися в поисках ответа на несколько вопросов, возникших во время беседы. Предложение было чрезвычайно заманчивым с финансовой точки зрения, но Снеер прекрасно понимал, что нигде и никогда в этом мире, а тем более в Арголанде, никто никому за мелочевку не станет платить так высоко. Значит, если только в предложении не было какого-то подвоха, если оно не было попыткой уничтожить Снеера с помощью соответствующих органов, созданных для того, чтобы призывать к порядку таких, как он, – то речь должна была идти о деле большого значения.

Предложение было очередным звеном в цепи необычных событий, происходивших последнее время вокруг Снеера, но было ли это их естественным продолжением? А может, все предыдущие факты следует интерпретировать как психологическую подготовку к посещению незнакомого нулевика?

Вполне даже вероятно. Вначале Снееру показали, как неприятно потерять, даже ненадолго, возможность пользоваться Ключом. Потом продемонстрировали, что при желании со стороны властей они могут свести на нет все попытки выкрутиться с помощью широко известных способов. Одним словом, ему дали понять, что отсутствием осложнений он обязан только тому, что кто-то милостиво прикрывал глаза на его деятельность. А деятельность эта – как следовало из разговора – была прекрасно известна соответствующим органам.

В конце концов, отдавая ему Ключ, они показали, что власти могут закрыть глаза на все его предыдущие делишки – разумеется, на определенных условиях. Именно эти условия были обрисованы неизвестным, выдающим себя за представителя Контрольного Правления.

Несмотря на все это, Снеер был убежден, что ни один приличный орган юстиции не нашел бы достаточных поводов, чтобы его покарать легально. Но одновременно он прекрасно знал, сколь сильно могут осложнить и даже сделать невыносимой жизнь постоянные стычки с полицией. В его профессии избыточный интерес со стороны властей был бы катастрофой.

Так что предложение, изложенное в форме просьбы, могло быть в действительности обычным шантажом.

«Неужто, черт побери, я и вправду настолько гениальный нулевик, что именно меня им пришлось вылущивать из массы других? – вздохнул он, выходя из кабины. – Если настоящего нулевика теперь можно отыскать только среди рейзеров, то, значит, весь Арголанд со всеми его потрохами и вправду один гигантский обман и блеф, как утверждает Матт. Только вопрос – кто кого здесь обманывает?»

Он, задумавшись, спускался по лестнице с восемнадцатого этажа. Он любил проделывать этот путь пешком, особенно когда хотел на чем-то сосредоточиться и остаться наедине со своими мыслями. Лестницы – в отличие от жилой кабины, кабины лифта или бара – имели то ценное свойство, что давали возможность выбирать два направления бегства – вверх либо вниз. Снеер, конечно, прекрасно знал, что как это ни печально, но в Арголанде в принципе невозможно никуда убежать, ибо рано или поздно человек вынужден будет подойти к какому-либо автомату, воткнуть Ключ в прорезь и тем самым раскрыть свое теперешнее местоположение. Однако лестничная клетка была для него местом, где человек находится между двумя контролируемыми пунктами в пространстве, то есть как бы нигде. Это давало, по крайней мере теоретически, ощущение некоторой независимости. Его удивляли люди, предпочитающие давиться в лифтах, даже когда надобно было спуститься всего на два-три этажа.

«Кто кого здесь обманывает, если каждый понимает, что его обманывают? – продолжал он рассуждать, перепрыгивая на одной ноге сразу по две ступеньки. – Нулевики из Правления прекрасно знают, что на многих важных должностях работают учтенные, подрейзованные люди, но прикидываются, будто верят в их разряд. Так что если весь Арголанд – фарс, в котором участвуют все его жители, то для кого – дьявольщина! – в таком случае разыгрывается это представление?»

Еще не спустившись в холл, он уже почти решил принять предложение, сочтя его отличной оказией познакомиться с закулисной стороной фарса. Взяться за предложенную роль – значит узнать много поучительного; Снеер никогда не упускал случая узнать что-нибудь новое о мире и жизни. Такие знания обычно приносили солидные проценты в дальнейшей деятельности, а в данном случае само «обучение» могло дать немалую пользу в виде кругленькой суммы желтых пунктов.

С того времени, как он подсознательно начал ревизовать свою феноменологическую теорию мира, он обнаружил множество деталей, на которые раньше не обращал внимания. Уже давно он достаточно хорошо знал, как функционирует общество, составляющей которого он был. Очередной вопрос, напрашивающийся сейчас с вызывающей тревогу силой, звучал: почему? Почему именно так?

В общей атмосфере города он улавливал нечто странное – хоть не новое, а как бы издавна знакомое, но воспринимавшееся ранее спокойно, как нормальная часть реальности, – и эта странность требовала неожиданного ответа на вопрос. Он инстинктивно чувствовал, что для полной картины мира ему недостает еще какого-то элемента, информации, факта, позволяющего рационально прояснить ситуацию, в которой все перед всеми притворяются, будто не происходит ничего особенного, будто все здесь в порядке. Такой парадокс не содержал ответа в самом себе, он требовал расшифровки, ключа.

Может, этот ключ лежал на поверхности, возможно, его знали многие из актеров ежедневно разыгрываемой комедии, а может, он был старательно укрыт? Снеер все явственнее ощущал потребность отыскать этот ключ, чтобы пополнить свои знания об окружающей действительности. Его раздражали непонятные намеки, неясные иносказания анекдотов, злило то, что, используя свои способности исключительно ради того, чтобы извлекать блага из объективно существующей ситуации, он до сих пор не попытался обрести более глубокие знания о мире.

«Как знать, не такой ли и я самоуверенный дурак, как те вознесенные мною наверх псевдонулевики, которые, достигнув высоких служебных уровнен, забывают, чем являются в действительности?» – подумал он и решил проверить, подтвердить свои возможности, посвятив себя познанию истины.

Окружение нулевиков, связанных с Правлением, могло быть очень полезным, а возможно, и просто необходимым для достижения этой цели.

За остекленными дверями ресторанного зала, куда он заглянул в поисках Алисы, он заметил знакомую лысину Прона, окруженного хороводом размалеванных девиц.

«Откуда он берет пункты на такую жизнь? – подумал Снеер, окидывая взглядом уставленный снедью столик. – Высиживает здесь с утра до ночи!» Прон заметил его, окликнул и, привстав, широким жестом пригласил к себе. Он был навеселе и тут же упал на стул, с трудом удержав равновесие. Снеер неохотно подошел к столику.

– Эт-то мой сер-рдечный друг! – представил его Прон девушкам, а потом, указывая на них, жалобно сказал: – Помоги, старик. Эти девки изничтожат меня вконец!

– Нисколько не сомневаюсь! – Снеер поднял со стола пустую бутылку и некоторое время демонстративно рассматривал наклейку. – Тебя ждет финансовый крах. Кассовые автоматы доконают тебя.

– Это-то мне как раз не грозит, – пробормотал Прон, размахивая Ключом. – Это никому не удастся, пока Ключ… Эх, Снеер! Если б где-нибудь был такой автомат, чтобы человек мог… ну… в общем, отступить лет на двадцать… и еще немного здоровья… А! Выпьешь? Заказывай. Я плачу! «Четверяком я смог родиться! Никто не гонит нас трудиться!» – пропел он, сильно фальшивя, и свалился на пол под дружный смех девчонок.

Снеер наклонился над ним и, воспользовавшись тем, что Прон держит Ключ в зажатом кулаке, проверил состояние его реестров. С трудом удержался, чтобы не свистнуть:

«Десять тысяч! Откуда столько желтых у этого бездельника? За одно только обладание такой суммой его следовало бы засадить. Разве что работает на полицию».

– Присмотрите за моим… коллегой, – бросил он развеселившимся девушкам и вышел из зала.

«Определенно надо сменить отель. Слишком долго я здесь сижу и завел ненужные знакомства», – отметил он, идя по улице и поглядывая в поисках какого-нибудь местечка потише, чтобы можно было перекусить.

Немного погодя вспомнил, что основной причиной его пребывания в отеле «Космос» сейчас является Алиса. Неизвестно почему, он ждал ее появления или хотя бы весточки от нее.

Стемнело. На улицах зажглись фонари и цветные рекламы. Прохожие, заполнившие шумные улицы центра, выбирали из сотен возможностей какой-нибудь увлекательный способ провести вечер. Рекламы приглашали в зрелищные залы, кино, кабаре, дансинги.

У Снеера сегодня не было охоты на шумные сборища веселящихся людей. Хотелось сесть и спокойно подумать либо поговорить с кем-нибудь, кому можно бы довериться. Посещение нулевика из Правления сплелось в его воображении с личностью Алисы. Отбросив веру в ее вещие способности, приходилось принять, что она знала планы Правления. Проще всего было бы считать, что она сознательно и преднамеренно участвовала в цепи событий, разыгранных специально для Снеера. Однако если организаторы дела хорошо знали свойства его натуры, то не могли не знать и о его скептическом отношении к ворожбе и предсказаниям. Снеер, например, никогда не пользовался столь популярными в Арголанде автоматами, выдающими гороскопы. Поэтому трудно было предположить, чтобы Правление подставило Алису в качестве человека, долженствовавшего убедить его в том, что его будущее – неизбежность, изначально записанная в скрижалях судеб.

Стало быть, оставалась другая возможность. Алиса знала о предстоящем предложении, не имея в то же время ничего общего с Правлением. Она информировала Снеера о будущем, представляя его как свершившийся факт, и при этом предлагала свою помощь или же поддержку в случае возникновения неуточненных трудностей. Что же это могло означать? От чьего имени она обращалась к нему, избрав для этого шутливую форму ворожбы, которая уже начинала исполняться. Если она не была связана с Правлением, не действовала от его имени, то, может быть… вела какую-то игру против него?

Таинственное исчезновение девушки, странный презент в виде медного браслета, песенка, как оказалось, изъятая из обращения, – все вместе взятое укладывалось в такую гипотезу. А может, Алиса намеревалась использовать Снеера для чего-то еще до того, как он окажется в кругу нулевиков, связанных с высшими властями агломерации? Может быть, ей – или некой группе, которую она представляла, – нужен на столь высоком уровне «свой» человек?

Либо все это просто-напросто случайное стечение обстоятельств, – пытался он упростить проблему, потому что так легче было убедить себя в том, что Алиса – обыкновенная девица, проявившая к нему благосклонность без каких-либо тайных намерений.

Однако на дне сознания притаилось подозрение, что вокруг его особы идет какая-то странная игра скрытых сил, которую он не в состоянии уразуметь. Он подумал, что – быть может – браслет и песенка Дони Беля могут содержать недостающие элементы головоломки, которую следовало разгадать.

Несколько секунд он постоял перед витриной огромного продуктового магазина, бездумно рассматривая полки, заставленные различными упаковками, корзины с овощами, ряды банок и бутылок. Эта картина пробудила в памяти воспоминание о давно минувшем времени, неопределенную, вызывающую спазм в горле тоску. Снеер вошел в магазин, выбрал из кучи пластиковых корзин самую большую и, двигаясь вдоль полок, наполнил ее по края. Подольше задержался у небольшого автомата, искушающего цветастыми коробочками со сладостями и пачками жевательной резинки. Улыбнулся своим воспоминаниям, долго выбирая нужную кнопку. Спрятал в карман полученную пачку, положил сумку на пульт и сунул Ключ в кассовый автомат.

Сумма, показанная кассой, поразила его размерами. Почти все шло на желтые. Питаясь в ресторанах, он не представлял себе, что цены на основные продукты питания так сильно возросли с того времени, когда он но поручению матери совершал домашние закупки.

Он заплатил, забрал корзину и подземкой поехал в Северный район.

Он знал здесь каждый закоулок, хотя последнее время нечасто навещал эти места. Здесь стояли старые дома, помнящие еще дореформенные времена. Они все еще держались, окруженные новыми постройками, хотя их состояние было уже явно безнадежным. Нетиповые, строившиеся по старой технологии, они не подлежали ремонту с использованием современных машин и материалов, поэтому их бросили на произвол судьбы и опеку жителей – в основном пожилых людей, пенсионеров, которые не хотели перебираться в новые районы, упрямо оставаясь в своих понемногу разваливающихся жилищах.

Снеер вошел в один из таких домов. Лестничная клетка стыдливо скрывала во мраке свои обшарпанные стены. Он шел, по привычке нащупывая ногами ступеньки лестницы, подсознательно пересчитывая их и избегая выщербины на их краях. На площадке третьего этажа остановился перед окрашенной коричневой краской деревянной дверью. Несколько секунд колебался, прежде чем нажать кнопку звонка.

За дверью медленно приближались тяжелые шаги. Низкий тихий голос спросил: «Кто там?», потом дверь широко распахнулась.

Снеер переступил порог и оказался в объятиях старика.

– Пошли, сынок! Мама лежит, чувствует себя неважно, но страшно обрадуется. Мы часто говорим о тебе. Давненько ты не заглядывал!

– Дела, заботы, – улыбнулся Снеер. – Знаешь, как бывает, когда у человека четвертый разряд.

– Эх, ты! – погрозил пальцем отец. – Пора бы уж перестать играть! Жить по-другому.

Они вошли в небольшую кабину, где на кровати лежала мать Снеера. Она сильно сдала с того времени, когда он был здесь последний раз. Уже тогда она болела, но сейчас ей, видимо, стало хуже.

– Я кое-что принес, мама! А на остаток купил себе жевательной резинки! – сказал он, подражая голосу ребенка. – Здравствуй, мама! Ты совсем не меняешься, сколько я тебя помню!

– Ах ты, лгунишка! Ну, иди сюда, покажись! – улыбнулась она, протягивая к нему руки. – Зато ты стареешь.

– Но не становлюсь серьезней, мама! – сказал он, наклоняясь.

Она обняла его и поцеловала, а он, сидя на краю кровати, почувствовал себя странно далеко от всего, что совсем недавно занимало его мысли.

– По-прежнему не работаешь? – спросила она, держа его руку.

– Да что ты! Работаю. Я – артист! – рассмеялся он.

– Ты лентяй без гордости. Всегда был способным мальчиком, но лень родилась раньше тебя.

– Мама! Я действительно артист. Согласись, разве не искусство – делать гения из осла? Впрочем, вероятно, вскоре я займусь кое-чем другим. Мне сделали интересное предложение. Буду зарабатывать столько, что и мне хватит, и вам смогу организовать приличную квартиру.

– Нам ничего не надо, – сказал отец. – У нас есть все.

– Но маме необходим хороший врач. Я пришлю одного знакомого. Кроме того, я хотел бы поговорить с тобой, папа.

– Поговорите на кухне. Ты, наверно, не завтракал, возьми себе что-нибудь, – сказала мать.

Они перешли в небольшую кухоньку. Отец заварил чай, нарезал хлеб. У Снеера было такое ощущение, будто время отступило лет на тридцать. Он снова был маленьким мальчиком, не понимающим многого, то и дело сталкивающимся с новыми проблемами, выраставшими перед ним в этом сложном мире.

Еще несколько дней назад он был убежден, что знает мир во всех его проявлениях. Сегодня же он снова чувствовал себя как тот десятилетний маленький Эди, расспрашивающий отца о разнице между желтыми и красными пунктами.

– Папа, – сказал он, глядя в серые глаза отца, который помешивал чай древней серебряной ложечкой и улыбался ему из-под очков. – Ты помнишь, как все выглядело до того…

– До чего?

– Ну, прежде чем начали повсеместно вводить автоматизацию. Это произошло как-то так… неожиданно. В школе, на уроках истории, мне всегда казалось, что слишком много серьезных событий втиснулось в чересчур малый промежуток времени. Международные соглашения, открытие способа аннигиляции материи, унификация экономического уровня, разрядизация, урбанизация, автоматизация – все произошло почти одновременно.

– В том-то и состояла комплексная программа Великой Реформы, – улыбнулся отец. – Исходные позиции были разработаны очень детально.

– Кто их разрабатывал?

– Ну, разумеется, ученые. Со всего света.

– Вот именно! Как получилось, что великие державы, до того столь осторожные в отношении друг друга, нагромоздившие невероятное количество вооружений, вдруг приступили к образцовому сотрудничеству? Каким чудом политики и дипломаты, обычно неуступчивые, так легко пришли к согласию?

– Победил рассудок.

– Нет, папа. Не в том дело. Конечно, в нашем Арголанде и, надо думать, в других агломерациях, случается, что заржавевший двояк вдруг мудреет и становится единичником. Но за этим всегда стоит рейзер! Не верю, что политические руководители вдруг все одновременно в одночасье поумнели!

– Не все, не все, сынок! Только немногие! Те, кто не хотел умнеть, – сошли с политической арены.

– Этому меня на уроках истории не учили.

– Но так было. Честно говоря, в созданном тогда Контрольном Совете Мира очень немного оказалось бывших руководителей из отдельных стран. Появились новые люди, мыслящие по-новому, иначе. Было немало столкновений, конфликтов, но в конце концов… победил разум, люди поумнели.

– Что-то у меня не укладывается в голове такая метаморфоза. Иногда политики изменяют взгляды, но толчком к тому редко бывает рациональный довод или интересы народа. Гораздо чаще раздражителем оказывается попросту страх за собственное положение либо собственную шкуру… Чего же могли бояться те, кто тогда так неожиданно поумнел? Кто и чем их напугал, чтобы заставить работать сообща в разобщенном мире?

Отец усмехнулся. Некоторое время смотрел в глаза сыну, потом сказал со странной, иронической ноткой в голосе:

– Не забивай себе голову. Это было давно, сынок. Если современность желает что-то скрыть от людей, история спустя десятки лет почти наверняка не сможет докопаться до истины. Вместо правды она находит только артефакты, мастерски сотканные легенды, модифицирующие правду, препарированные соответствующим образом и столь глубоко укоренившиеся в сознании поколений, что они становятся заменителями правды, разрушение которых спустя годы зачастую не нужно никому, поскольку это может разрушить фундаменты много лет создававшейся реальности.

– Значит, ты все-таки думаешь, что история не сообщает нам полных знаний о событиях, предшествовавших Великой Реформе?

– Я родился до Реформы, но с самого начала, насколько помню, никто не знал наверняка, что, собственно, произошло, что было причиной неожиданного поворота в мировой политике и экономике. Официально, ты, конечно, знаешь, это объясняли изобретением способа получения дешевой энергии в практически неограниченных количествах. Но уже тогда ходили сплетни и слухи. Говорили о какой-то мафии, о группе ученых-террористов, шантажирующих политических деятелей и принуждавших их договориться под угрозой всеобщей гибели. Но до сего дня никто этого официально не подтвердил. Однако же факт, что некоторые известные политики в те годы неожиданно сошли со сцены. Позже такое тоже случалось, особенно с теми, кто критиковал принятые направления и решения. Мне тоже не все нравилось. Больше того, теперь я вижу, что люди, мыслившие подобно мне, во многом были правы. Но что они могли сделать? Я сам, всю жизнь будучи лишь трояком, честно работал на порученном мне скромном участке, веря, что за нас думают более пригодные к тому нулевики. На критику реформ смотрели косо. Бесследно исчезали не только известные политики. Их судьбу разделило много простых граждан, слишком смело указывавших на ошибки либо подвергавших сомнению результаты предпринятых социальных либо технических мероприятий. В лучшем случае, они неожиданно спускались до шестого разряда, теряя все перспективы в жизни. Теперь редко слышно о таком. Впрочем, большинство людей, особенно молодых, рожденных после Реформы, одобрили ту модель мира, которую застали, заняв в ней те или иные позиции. Все заинтересованы, в основном, чтобы по возможности удобнее прожить свои несколько десятков лет, нежели раскапывать некую абстрактную истину. Почти никто не думает о возможности улучшить этот мир.

– Именно! Неужели наш мир – лучший из возможных? – вставил Снеер.

– Прежде всего он гомогенен, однороден с точки зрения условий жизни. А поскольку при этом он – единственный существующий, то невозможно оценить, хорош он или плох. Он таков, каков есть. Нет шкалы сравнения.

– Ты думаешь, лучше добывать пункты, нежели пытаться улучшить мир?

– Трудно сказать, что лучше. Но по своему опыту я знаю, что безопасней одобрять действительность. И наверняка опасно, даже сейчас, много лет спустя, копаться в тех историях, что случились перед Реформой.

– Считаешь, что это опасно?

– Да, сын. То, что ты говорил о факторе страха, может продолжать действовать. Нулевики, правящие миром, по только им понятным соображениям не любят тех, кто хотел бы вникнуть во все механизмы и условия их власти.

Внизу раскинулся океан света – играющий огнями, живущий беспокойной, неустанно пульсирующей жизнью. Более близкие пятна, образующие прямоугольники, разбивались на отдельные точки, и далекие облачка тянулись до самого горизонта, покрывая всю видимую площадь континента. Их пересекали шнуры ярких бусинок, вычерчивающих широкие петли на фоне правильных прямоугольников застройки центра города и выпрямляющихся в радиальные, прямые линии, выбегающие в разные стороны через погруженные в туман отдаленные районы предместий.

Ночная картина агломерации Арголанда, если на нее смотреть со сто двадцать седьмого этажа, неизменно производила на Снеера столь же сильное впечатление, как и раньше, когда родители впервые показали ему тот кусочек мира, в котором ему предстояло прожить всю жизнь. Такое ограничение жизненного пространства – так же, впрочем, как и ограничение времени самой жизни – он воспринял тогда как само собой разумеющееся. Мысль выйти за пределы агломерации была для него тогда – и еще многие годы спустя – игрой фантазии с такой же степенью реальности, как идея «эликсира жизни», гарантирующего человеку возможность переступить предначертанную границу существования во времени.

Лишь позже, когда детское восприятие времени, превращающее десятилетия в бесконечность, уступило место осознанию, что время мчится все быстрее, Снеер начал задумываться над соотношениями размеров пространственно-временного объема, в котором замкнут каждый житель агломерации. Несколько десятков лет жизни в районе радиусом в сорок километров стали казаться каким-то печальным недоразумением. Конечно, он знал все – во всяком случае, так ему казалось – о причинах и целях, ради которых несколько миллионов людей заперли на площади в пять тысяч квадратных километров. Правда, не так уж плохо, если на каждого жителя приходится сто квадратных метров поверхности – принимая во внимание, что такой ценой от этих миллионов отогнали призрак голода. Территории, окружающие агломерацию типа Арголанда, слишком ценны, чтобы их занимать под жилые постройки.

Снееру частенько приходило в голову, что жизненное пространство, в котором ему довелось существовать, весьма напоминает клетку, причем несколько перенаселенную, однако, поскольку такое положение обеспечивало сносные условия быта всем гражданам, трудно было усомниться в правильности выбранного решения, не имея в запасе лучшего.

Сейчас, стоя перед окном галереи обзора на вершине «Башни Арголанда», Снеер снова подумал об агломерации как гигантском загоне, забитом зверями, которых кормят и защищают от неприятностей, но, увы, лишают возможности куда-либо уйти.

Ассоциация с загоном имела еще один аспект, который сейчас, в свете последних событий, проявлялся со всей остротой.

«В состоянии ли звери, находящиеся в загоне, понять намерения загонщиков? Кормят ли нас лишь по доброте, или же мы предназначены для выполнения каких-то неизвестных действий? А может… – Снеер почувствовал спиной неприятный озноб. – Может, мы всего лишь подопытные животные? Может, Арголанд – что-то вроде экспериментального питомника? Или резервации, созданной для какого-то необычного, выродившегося человеческого клана, изолированного от остального нормального мира? Может, мы какая-то боковая, дегенерировавшая ветвь человечества, для которой здесь создали экологическую нишу, гуманно позволили этим квазилюдям существовать, думая, будто они точно такие же, как все остальные на целом свете?»

Конечно, это были фантастические придумки родом из научной фантастики, из фильмов ужасов, демонстрировавшихся в кинотеатрах Арголанда, на которые он хаживал в юности. Разумеется, это не могло быть правдой! Ведь Арголанд, по сути дела, не замкнут и не изолирован от мира! Имея достаточно желтых пунктов, можно – при определенной дозе терпения и выносливости – получить разрешение на выезд в другую агломерацию, купить авиабилет и полететь. Если почти никто так не поступает, то только потому, и именно потому, что везде все одинаково! Стало быть, идиотские измышления о резервате и изоляции, об особом положении Арголанда – глупость, рожденная мозгом Снеера в результате нагромождения непонятных событий и того, что он наслушался сообщений, сплетен, домыслов.

«Однако если правда, как сказал человек из Правления, – раздумывал Снеер, уставившись на клубящуюся под его ногами ночную жизнь агломерации, – что надо контролировать даже ученых, что все труднее выискивать настоящих нулевиков… то не означает ли это, что подобный цирк, фарс того же самого рода разыгрывается повсюду, во всех агломерациях этой планеты? А из этого, в частности, следовало бы, что они, нулевики из Правлений различного уровня, находятся вне игры, вне тех клеток и загонов, в которых под их чутким оком день за днем разыгрывается фиктивная действительность, прикидывающаяся, будто нормально все, что там творится».

Единственным логическим объяснением подобной ситуации было бы предположение, что все человечество по какой-то причине подверглось резкой или постепенной умственной дегенерации, а те, кто остался более или менее нормальным, стараются теперь удержать порядок, управляя несчастными, поглупевшими ближними с помощью хитрой комбинации автоматики и фикции, позволяющей не пропустить страшную правду во всеобщее сознание.

Это тоже была одна из апокалипсических картин, «открытых» уже давно авторами кинофантастических сценариев. Разум Снеера отказывался принять столь трагическое объяснение судеб человечества, хотя оно несло в себе все признаки правдоподобия. Ибо сколько же неизученных до конца факторов, связанных с новыми технологиями – агрохимией, фармакологией, радиологией и десятками других областей деятельности человека на Земле, – могло подспудно, невидимым образом повлиять на развитие – не только физическое, но и духовное – следующих одно за другим поколений.

«Идиот по природе своей не в состоянии оценить степень собственного кретинизма, даже путем сравнения с другими нормальными людьми. Что же говорить, если все неожиданно начинают превращаться в идиотов! – подумал Снеер с беспокойством. – Если именно это случилось с человечеством за последние десятилетия, то надо утешаться хотя бы тем, что я принадлежу к элите. Ведь мне предложили сотрудничать с людьми, которые, надо думать, среди всего этого сумасшествия чувствуют себя наиболее разумными. Однако же ликовать мне следует с соблюдением некоторой умеренности. Как среди слепцов одноглазый – король, так и среди идиотов мудрецом может оказаться дебил».

Его развеселило придуманное сравнение, да и собственные гипотезы тоже, но теперь он был почти уверен, что не должен игнорировать предложения Правления. Это был единственный способ взглянуть снаружи на «загон», на Арголанд и его обитателей, возможность увидеть всю жизнь агломерации, охватить взглядом происходящие в ней процессы – так, как видишь ее разбросанность и урбанистическую структуру со сто двадцать седьмого этажа «Башни».

Снеер обошел смотровую галерею вокруг, время от времени задерживая взгляд на скопище огней к югу, западу и северу от центра. Восточную часть галереи он, как всегда, оставил под конец, так как то, что он видел там, было совершенно особым, личным после слепящей ночной панорамы агломерации. Здесь, на востоке, взгляд, еще ослепленный оргией света, тянущийся к земле с ее пульсирующим огненным молохом, раскинувшимся под ногами на трех четвертях видимого пространства, неожиданно упирался в бесконечную, черную, молчаливую пустоту, отделенную от реального мира – словно лезвием серебристого клинка – ярко освещенной полосой бульвара. Взгляд сам устремлялся ввысь в поисках какой-нибудь опоры в этой мрачной молчаливой бездне. Почти физически ощущалось, что ноги теряют опору в твердом бетоне пола, а тело возносится в пространство, ничем не связанное с землей.

Только спустя некоторое время глаз привыкал к темноте, а звезды проявлялись на черном фоне маленькими серебряными остриями, нацеленными в смотрящего. Внизу – тоже черная, но без серебристых точек – широкой полосой раскинулась спокойная гладь озера Тибиган. Только там, на темном небе над озером, можно было отчетливо увидеть звезды. Над городом их забивало зарево огней, над озером же они царили безраздельно, увлекая этот мир в бесконечность.

«Мир насчитывает сорок километров в каждую сторону, за исключением этой одной», – подумал Снеер, глядя в небо над Тибиганом.

Ему вспомнился разговор с Алисой о песенке, которую она упоминала, – именно о звездах над Тибиганом. Он бессознательно кончиками пальцев левой руки коснулся медного браслета.

«Где ты, Алиса?» – вздохнуло в нем что-то помимо его воли.

К «Башне» ноги принесли его сами в силу многолетней привычки. Сейчас, около полуночи, в верхнем ресторане можно было встретить все «сливки» арголандского «профессионального подполья». Самых известных рейзеров, кимейкеров, скупщиков и других «желтых пташек», которые могли себе позволить ежедневно просиживать до поздних ночных часов в этом дорогом кабаке, доступном только обладателям желтых пунктов. Если б полиция действительно захотела очистить город от мошенников крупного пошиба, достаточно было закинуть сети здесь и в двух-трех подобных ресторанах. Богатый улов был бы гарантирован. Быть может, в сети попались бы и какие-то честно работающие граждане, но их без труда можно было отличить по разряду. Остальные, относящиеся к резервным разрядам, не подымались с постелей в семь утра, чтобы отправиться на работу, которую в большинстве случаев лишь весьма условно можно было назвать полезным трудом.

Нелегальщики же не прикидывались, будто работают. Они работали действительно – от полудня до полуночи, все время мысля и действуя, рискуя и чутко избегая ловушек. Ибо только эти – по терминологии завистников – «паразиты» были действительно единственным необходимым составляющим общества Арголанда, его бактериальной флорой, облегчающей протекание общественно-экономических процессов, смазкой, позволяющей функционировать выдуманной, искусственной системе, которая без них скрипела бы гораздо громче и катастрофически заклинивалась бы.

Именно эта их благородная роль – не запланированная проектировщиками общественной системы, но являющаяся ее вторичным продуктом, – заставляла власти прикрывать глаза на деятельность профессионального подполья. Они попросту восполняли недочеты и затушевывали просчеты и ошибки модели, которая по идее должна была быть идеальной. Очищение Арголанда от спецов вроде Снеера обнажило бы все многочисленные ошибки, а этого наверняка никто не желал.

Каждый арголандец интуитивно отличал «мастеров» от обычных преступников. Вампир, выжимала, мародер или обдирала порицались всеми без исключения. А вот, например, хамелеона принимал без особого морального сопротивления каждый, даже правовернейший из правоверных обывателей, особенно если был принужден добыть немного желтых взамен своих честно заработанных зеленых. Точно так же воспринимались рейзеры и чекеры, хотя никто из клиентов, как правило, не признавался в том, что пользовался их услугами.

К таким выводам Снеер приходил уже неоднократно, но лишь теперь в его голове все начало складываться в некое единое целое.

Стоя у входа в ресторанный зал, куда он спустился со смотровой галереи, он пренебрежительно свысока смотрел на этот зверинец, в котором отыскивал лица коллег по профессии, постоянных посетителей, как всегда окруженных вечно околачивающимися здесь юными девицами неопределенного разряда и вполне однозначной профессии.

«Как мог я годами удовольствоваться столь жалким существованием!» – повторял он, ощущая себя человеком, достигшим более высокого уровня сознания, нежели вся здешняя братия, продающая свои мозги наподобие того, как крутящиеся тут же девицы продавали свои прелести.

Предложение, полученное от Правления, возвысило его в собственных глазах. Он еще больше уверовал в свои возможности, ценность своего разума и почувствовал что-то вроде почтения к самому себе. Правда, он еще окончательно не решил, следует ли считать роль Правления положительной или же отрицательной, но это можно было сказать лишь после того, как его допустят в круг верховной власти агломерации.

Из мешанины голосов чем-то выделялся знакомый голос, покрикивающий в конце зала. Снеер взглянул туда.

– А, черт! Опять Прон.

Маленький чекер шествовал по середине зала, о чем-то рассуждая с двумя сопровождавшими его мужчинами. Он был слегка в подпитии, но хорошо держался на ногах.

«Ну и здоровый тип, – подумал Снеер. – С самого утра шляется по кабакам. Откуда у него столько желтых? Не иначе – нечистый бизнес».

Он хотел тут же повернуться и уйти, но быстрые вылупленные глазки сразу же выследили его.

– Прекрасно? – обрадовался Прон. – Пойдем вместе, если ты не имеешь ничего против.

Снеер не успел придумать отговорки, пришлось спуститься и вместе с Проном отправиться в отель.

– Не видел девушку? – спросил Снеер.

– Нет. Но она наверняка появится в «Космосе». Это одна из тамошних.

Снеер несколько минут молчал. Свернули в одну из узких боковых улочек, сокращая путь к отелю. Улицы были пустынны, только изредка попадался какой-нибудь запоздалый прохожий. Трудно было поверить, что в центре столь многолюдной агломерации почти никто не ходит по улицам после полуночи.

Сзади задуднили тяжелые шаги. Снеер оглянулся. Их догоняли двое высоких широкоплечих мужчин. Больше на улице не было ни души.

Шаги приближались. Снеер увидел длинные тени по обе стороны тротуара, словно приближавшиеся хотели обойти их с двух сторон. Неясное ощущение опасности запоздало на мгновенье. Он почувствовал, как тяжелая лапа охватывает его сзади, толстое предплечье прижало подбородок.

– Тихо, – сказал напавший. – Нужен не ты, но если пошевелишься – сверну шею!

Снеер замер. Краем глаза он видел, как второй детина, прихватив одной рукой вырывающегося Прона, а второй зажимая ему рот, тащил его к ближайшему подъезду старого каменного дома. Снеер знал, что не справится с бандюгой, державшим его в железных объятиях. Он не был умелым драчуном, наоборот, предпочитал скорее интеллектуальные, нежели боксерские поединки, и – именно поэтому – всегда старался держать свои ноги в состоянии, позволяющем молниеносно удрать.

«Только б вырваться!» – подумал он, изучая пальцы державшей его руки.

Его правая рука была свободна. Противник верил в силу своего предплечья и прочность обхвата левой руки Снеера.

Второму нападающему без особого труда удалось затащить верещащего Прона в темный подъезд. Снеер понимал, что должен что-то сделать – не столько из особой симпатии к Прону, сколько из чувства справедливости. Он всегда считал, что применение грубой силы против человека, единственным оружием которого является голова на плечах, есть свинство, и его следует карать по меньшей мере смертью, по возможности предваряя ее пытками. Всякий раз, когда кто-нибудь, используя физическое преимущество, позволял себе применить против него силу, Снеер – не располагая другими средствами – в воображении свершал над виновником изощренную экзекуцию. Это позволяло ему легче проглотить горечь бессилия и перейти к нормальному существованию. Он много раз обещал себе, что вместо электронных приборчиков когда-нибудь придумает чудесное, бесшумное и безотказное оружие, которое послужит ему для покарания всех, кто когда-либо осмелится его тронуть. Однако порой он не выдерживал напряжения и реагировал иррационально, без самоконтроля, особенно в случаях разительного свинства.

Он почувствовал, что захват немного вроде бы ослабел, напряженные до того мускулы, сжимающие шею, чуточку помягчели.

«Если успею добежать до Третьей улицы… – подумал он. – Там часто стоит полицейский».

Резким движением правой руки он схватил мизинец державшего его дылды и рванул вверх. Результат был ошеломляющий. Налетчик душераздирающе заорал, отскочил назад и, споткнувшись, уселся на тротуаре. Снеер отбежал на три шага, оглянулся и замер как вкопанный.

Грузный детина сидел, держа левой рукой запястье правой и всматриваясь в растопыренные пальцы. Так продолжалось едва несколько секунд. Мужчина на тротуаре воздел очи горе и повалился навзничь, словно потерял сознание. Снеер осторожно подошел. Правая рука лежавшего покоилась на бетоне тротуара, вокруг нее на глазах образовывалось темное пятно крови. Снеер наклонился и увидел, что на руке не хватает мизинца.

Только теперь он почувствовал, что зажал в кулаке что-то мягкое. Он медленно разжал пальцы и с отвращением отбросил то, что держал. Это был мизинец нападавшего.

Не понимая, что произошло, но полный ощущения собственной вины, Снеер побежал к подъезду, в котором скрылся второй бандит. Они столкнулись в темном проходе. Видимо спугнутый криком, тот бросил свою жертву и побежал проверить, что случилось. Снеер в последний момент отскочил в сторону, пытаясь вслепую ударить бегущего по голове.

Рука его едва задела челюсть, но, несмотря на это, бегущий покачнулся и упал на колени. Снеер повторил удар. Послышался треск ломающихся костей, противник рухнул на землю и замер.

Снеер вбежал в подъезд, второй выход из которого вел на небольшой дворик между домами. У стены, свернувшись в клубок, стонал Прон. Видимо, получил удар в желудок. Снеер наклонился.

– Вставай, быстро! – сказал он, поднимая Прона.

Тот открыл глаза, но сразу встать не смог. Снеер перекинул через плечо его руку и потащил к двери, ведущей на улицу.

– Что… с ними? – пробормотал Прон, держась свободной рукой за живот. – Ну и долбанул он меня. Не иначе сломал ребро.

– Он свое получил. Кажется, я пробил ему череп.

– А второй?

– Оторвал ему палец.

Прон взглянул Снееру в лицо. Его глаза вылупились еще больше:

– Шутишь?

– В том-то и дело, что нет, – задумчиво сказал Снеер. – Сам не знаю, как это получилось. Подробности завтра сообщат утренние газеты! – добавил он и неожиданно рассмеялся.

Правая рука Снеера несомненно обладала невероятными свойствами. Легкость, с которой он, вернувшись в свою кабину, сплющил двумя пальцами металлическую трубку кровати, убедила его в этом. Потом он провел еще несколько опытов на мелких предметах, но, не желая превращать в негодность оборудование кабины, решил прекратить эксперименты.

Сила руки была связана с браслетом. Когда он надел его на левое запястье, левая рука приобрела те же свойства, правая же потеряла их полностью.

Он заметил, что эффект не ограничивался кистью, а распространялся на все мускулы предплечья и плеча. Больше того, это не проявлялось, когда он действовал нормально, с умеренной силой, и лишь значительное напряжение мускулов и даже просто желание вызывали необычную силу.

Что же представлял собой браслет? На глаз обычный кусок металла. Снеер пробовал представить себе механизм его действия, но не мог, и это наполняло его странным страхом. Он никогда не слышал ни о чем подобном.

Кто, в таком случае, девушка, подарившая ему столь странную памятку и тем самым снабдившая инструментом, придающим невероятную силу руке? Неужели она хотела продемонстрировать возможности тех, от имени которых действовала? А Алиса несомненно представляла какую-то тайную организацию либо группу. Но где эта группа могла взять предмет, неизвестный человеческой технике?

Именно это было поразительно. Снеер чувствовал, что его затягивает механизм какой-то машины, прокатывает между могучими валами, которые в любой момент могут раздавить.

Как все это понимать? Получалось, что кто-то как бы вручил ему оружие. Против кого? Почему вместо того чтобы усиливать руку, они не помогли его уму понять, о чем, собственно, идет речь, кто и чего ожидает от него?

Или это должно было означать: «Мы даем силу твоей руке, а разума, которым ты обладаешь, достаточно, чтобы применить ее с пользой».

Или, может: «Тебе придется защищаться одному – поэтому мы усиливаем твои физические возможности».

Последней мыслью Снеера было фантастическое предположение, что ясновидящая Алиса выполнила его глубоко укрытую мечту о безотказном оружии, позволяющем незамедлительно карать мерзавцев, которые, используя свое физическое преимущество, безнаказанно измываются над теми, кто слабее их.

С этой мыслью и образом Алисы перед глазами он уснул в своей кабине на восемнадцатом этаже отеля «Космос».

Заметка в утренней газете совершенно успокоила Снеера: оба ночных налетчика числились в списках полиции. Объяснения, приведенные в больнице, куда отвез их ночной патруль, были туманными и противоречивыми, что направляло следствие на совершенно безопасный для Снеера путь. Полиция сочла происшествие результатом взаимных расчетов в преступном мире, а единственной не поддающейся объяснению деталью был оторванный палец одного из пострадавших. У второго налетчика, доставленного в больницу в тяжелом состоянии, была раздроблена височная кость и трещина в нижней челюсти. Полицейский эксперт установил, что удары были нанесены кулаком, а их последствия говорят о чрезвычайной силе. Поэтому виновного искали среди субъектов, пользующихся карате и подобной техникой борьбы, что ставило и Снеера и Прона вне круга подозреваемых.

«Если у них и были какие-то претензии к Прону или кто-то их на него науськал, то они тем более не вспомнят ни о неудачном нападении, ни о хозяевах», – подумал Снеер, просматривая газету за утренним кофе в баре отеля. Он читал только заголовки статей, которые не обещали ничего сенсационного – так, обычная ежедневная порция информационного шума, имеющего целью удовлетворить жажду среднего арголандца и на целый день зарядить его уверенностью, что он проинформирован абсолютно обо всех важных делах, случившихся в агломерации и мире. К этим квазиважным информациям обычно подбрасывали щепотку любопытных вещиц совершенно мелкого калибра, как бы давая понять, что ничего больше уже добавить не имеют, а просто заполняют оставшиеся в номере пустые колонки.

Средний шестиряк без замечаний принимал к сведению картину мира, нарисованную утренним выпуском «Зори Арголанда»; пятиряк порой сомневался, исчерпали ли газетные сообщения весь объем событий; четверяк же читал только заголовки, не теряя времени на то, чтобы углубляться в суть заметок, а потом концентрировал внимание на объявлениях, которые содержали максимум информации о том, чем в данный момент живет агломерация.

Как пристало истинному четверяку, Снеер тоже не забывал просматривать мелкие объявления. Из них можно было добыть массу полезных и поучительных сведений.

В рубрике «Купим», например, последнее время появились десятки одинаковых объявлений: «Куплю канареек». Сие отнюдь не означало какого-то особого интереса к выращиванию певчих пичужек. Каждый прекрасно знал, что слово «канарейки» в данном случае обозначает желтые пункты. Торговля пунктами официально не разрешалась, но с их помощью можно было совершать частные расчеты или преподносить в виде подарков. Так что проведение трансакции было делом совершенно простым, но, обращаясь в газеты, следовало пользоваться криптонимом, известным, впрочем, соответствующим властям также.

«Все обманывают всех и все знают, что их обманывают», – подумал Снеер, одновременно отметив, что этот вывод вызывает у него все меньше удивления. Теперь он уже понимал, что негласный всеобщий уговор образует один из столпов, на которых зиждется система.

Рубрика «Обучаем» содержала предложения такого рода: «Если хочешь добиться более высокого разряда, звони…», либо «Поднимаю интеллект ускоренным методом – специалист высокого класса, телефон…». Так поступали чекеры среднего уровня, работавшие, как правило, «пять на четыре».

В рубрике «Работа» в основном публиковались такие объявления: «Дам заработать шестиряку, желательно бывшему боксеру», либо что-нибудь похожее. Разумеется, речь шла об одноразовом мордобитии либо подобном «мероприятии». Нередко работодатель на поверку оказывался уважаемым и хорошо оплачиваемым нулевиком.

Но больше всего неожиданностей приносила рубрика «Разное». Сегодня она также не разочаровала ожиданий Снеера, как всегда оставлявшего ее «на десерт». Кроме типичных объявлений вроде «За пункты сделаю, что надо» и «Подам руку помощи, недорого», Снеер нашел здесь таинственное предложение: «Дальтоник. Телефон… Звонить вечером».

Он как раз размышлял, что бы это могло значить, когда к его столу подошел Прон. Выглядел он паршиво, но бодрился. В руках держал газету.

– Читал? – спросил он, усаживаясь напротив Снеера с кружкой пива.

– Угу. Кажется, они пошли в другую сторону. Можем спать спокойно.

– Ты – да. А у меня только еще началось.

– Во что ты влип, Карл?

– Меня хотят прикончить. – Лицо Прона выдавало внутреннее напряжение, глаза беспокойно бегали по бару. – Я думал, они ведут со мной честную игру, делал что велели. А теперь, вместо того чтобы платить, они хотят избавиться от свидетеля.

– Какое-то большое дело?

– Для них чертовски большое.

– Для тебя, кстати, тоже. Десять тысяч – не фунт изюму.

– А… ты откуда знаешь? – перепугался Прон.

– Пункты глупых не любят. Помни об этом и держи Ключ на заднице, а не размахивай перед глазами всего Арголанда.

Прон опустил глаза.

– Ты прав. Во всяком случае, благодарю за помощь. Не думал, что у тебя такая тяжелая ручища.

– Потому что я пользуюсь ею умеренно, что и тебе советую в отношении Ключа и пунктов. Я уже дважды против воли вляпался в твои паршивые делишки и больше не намерен подставлять за тебя лоб. Впрочем, я теперь буду занят.

– Нашел работу?

– В полном официальном значении этого слова.

– Ты?

– Представь себе! – Снеера забавляло изумление Прона. – Платят хорошо, почему не попробовать?

– Как нулевику?

– Нет. Как четверяку.

– Не понимаю.

– Если б только это, – буркнул Снеер.

– Ну так объясни.

– Мы не выдаем наших секретов, – резко бросил Снеер, а Прон покраснел.

– Ну, пойми, я не могу тебе сейчас ничего объяснить, – промямлил он. – Сам видел. Боюсь.

– А, брось. Что же до той девушки, то все остается по-прежнему. Через несколько дней сообщу тебе свой новый телефон. – Снеер заглянул в газету. – Кстати, вот что… Не знаешь, кто такой «Дальтоник»?

– Человек, который не различает цветов.

– Это-то и я знаю. А вот тут, взгляни.

Прон прочел указанное Снеером объявление и усмехнулся:

– Ах, это… Не слышал? Совершенно новое изобретение. Генератор электромагнитного поля. Если его приставить к расчетному либо кассовому автомату, он нарушает его функционирование. Владелец такого прибора за соответствующую оплату отправляется с клиентом на закупки. Когда тот расплачивается, этот приставляет генератор к определенному месту на корпусе кассового автомата, тот на секунду глупеет и превращается в «дальтоника»: берет с Ключа красные пункты, хотя покупка требует зеленых. Обнаружить это невозможно, потому что после выключения генератора автомат приходит в нормальное состояние, а на счет клиента в Банк идет информация об изменении реестра красных пунктов.

– Отлично! – бросил Снеер.

– Для меня без разницы. Я не пользуюсь красными! – поморщился Прон.

– Потому что глуп! – сочувственно покачал головой Снеер. – Когда этот метод распространится, зеленые упадут в цене…

– Не понял…

– Подумай! Если за красные можно купить то же, что и за зеленые, то разница в стоимости упадет до уровня комиссионных, которые берег владелец дальтонизатора. На твоем месте я сейчас же помчался бы к Банку и продал все зеленые по четыре красных, если они еще не упали ниже.

– Знаешь, – удивленно сказал Прон, – у тебя нулевиковая голова! Я б не догадался!

– Между прочим, из нас двоих экономист не я, – с ехидством проворчал Снеер.

– Филип тебя вчера искал, – сменил тему Прон. – Он тебе еще должен пункты. Придет сюда около одиннадцати.

– А и верно. Там есть несколько пунктишек. Сотня желтых, – меланхолически заметил Снеер.

– Ничего себе – пунктишки!

– Ты, Карл, никогда не соберешь большой суммы! – Снеер сочувственно покачал головой. – Если хочешь иметь много пунктов, ты должен относиться к ним легко. А ты холишь и голубишь каждый пунктик, даже если их у тебя вон сколько!

– Значит, по-твоему, десять тысяч не так уж много?

– У меня бывало и побольше. Не успеешь оглянуться, как они будут стоить половину. Пункты надо тратить!

– Верно! Еще два года назад за желтые покупали только деликатесы да товары роскоши, а сегодня уже на одних зеленых не проживешь.

– Сами виноваты! Все больше дурней с завышенным разрядом, которые получают желтые и прикидываются, будто работают. А от их «работы» товаров в магазинах не прибывает.

Прон наморщил лоб и глубоко задумался.

– Когда мы дойдем до цели, – сказал он немного погодя, глядя в окно, – тогда достигнем нашего идеала всеобщего счастья, когда все, независимо от разряда, будем получать столько желтых, сколько сейчас зарабатывает толковый нулевик. Но тогда нам их хватит ровно на то, что сегодня может иметь шестиряк за свои красные.

– Вундеркинд! – рассмеялся Снеер. – Однако ты не все растерял, кое-что еще осталось от институтской экономики.

– Чихал я на такое счастье, – буркнул Прон.

В одиннадцать Снеер встретился с Филипом. Парень был счастлив, радовался своему второму разряду и возлагал массу надежд на грядущие успехи. Сейчас он еще был в отпуске, окрашенном приятной перспективой удивить начальника, который тоже был двояком.

«Напрасно радуешься, – думал Снеер, приходуя остаток долга с Ключа Филипа. – И ведь мучают тебя угрызения совести. Ты слишком порядочен, чтобы достигнуть чего-либо в нашем мире».

В полдень он отправился в амбулаторию. В эту пору врачи принимали в основном неработающих, так что большое количество пациентов не удивило Снеера. Он терпеливо выстоял очередь к знакомому врачу.

Когда вышел предыдущий пациент, Снеер скользнул в кабинет. Не успел он прикрыть за собой дверь, как услышал:

– Разряд? На что жалуетесь?

– Четвертый, как всегда, – весело сказал он. – Как дела, Дан?

– Ах, это ты! – врач поднял голову. – Как дела, старый мошенник?

– Неплохо, клепальщик! По-прежнему пунктики клепаешь? У меня дело за желтые.

– Ну? – Врач потянулся к блокноту. – Свидетельство о смерти? Справка о здоровье? Надо думать, не бюллетень о временной нетрудоспособности?

– Ни боже мой! Я хотел, чтобы ты занялся моей матерью. У нее неважно с желудком.

– А у кого сегодня хорошо? – вздохнул врач. – Всему виной стьюпидаторы[10].

– Что-что?

– Дрянь, которую добавляют в жратву и пиво, идущие за красные. Дает непредвиденные побочные эффекты.

– Что еще за добавки? Не слышал.

– Оглупляторы. Об этом не говорят, но они уже перестали быть тайной. Придется нашим гениям придумать что-нибудь новенькое. Шестиряки начинают шуметь. Так мать, говоришь?

– Да. В Северном районе, но я покрою все издержки, если согласишься.

– Лады. Поговорим позже, только кончу с теми, за дверью. Это недолго. Сядь за ширмой и подожди.

Снеер прошел за ширму, а врач крикнул следующего пациента. Он спешил, чтобы не заставлять дружка ожидать, и прием выглядел примерно так:

– Разряд? На что жалуетесь?

– Шестой. Сильные головные боли и…

– Пьете?

– Нет.

– Курите?

– Да.

– Много?

– Двадцать в день.

– Слишком много. Когда бросите курить, зайдете снова. Пять пунктов. Следующий.

– Разряд? На что жалуетесь?

– Пятый. Болят коленные суставы.

– Пьете?

– Да.

– Курите?

– Немного.

– Перестаньте пить и курить. Пять пунктов. Следующий.

– Разряд? На что жалуетесь?

– Шестой. Желудок у меня болит.

– Пьете?

– Немного.

– Курите?

– Самую малость.

– Снотворное принимаете?

– Случается.

– Не пить, не курить, порошков не принимать. Пять пунктов. Следующий.

Через несколько минут за дверью не осталось никого.

– Это был сверхскоростной вариант, – оправдывался врач. – Обычно я разговариваю с ними немного дольше.

– И не осматриваешь? – удивился Снеер. – Я гляжу, у тебя полный набор самой лучшей диагностической аппаратуры!

– Жаль времени. Ты же слышал, каждый пьет либо курит. Думаешь, легко бросить пить и курить? Они должны верить, что сами виноваты в своих недугах. Я не могу тратить время на пациентов, которые платят по официальному прейскуранту пять красных за консультацию. Моя ставка не зависит от того, сколько я их приму. Работающие разряды считают себя обязанными вручать дополнительный гонорар в желтых, а этим, даже если они и захотят, нечем!

– Любопытно, что бы ты сделал, если б оказалось, что кто-то из них не курит и не пьет? – засмеялся Снеер.

– О, это мелочь! Велел бы вылечить или вырвать несколько зубов. Самый простой способ отделаться от пациента надолго. Они боятся дантиста как огня. И не зря. Вероятно, тебе не доводилось пользоваться услугами стоматологов за красные пункты? Вот у них – способы! Не чета нашим. Так что когда я посылаю кого-то к дантисту, то знаю наверняка, что он не вернется ко мне, пока у него зубы сами не выпадут от старости!

– И что тогда?

– Говорю, что против его болезни нет лечения. Старость – дело нормальное, в человеке все когда-нибудь кончается.

Врач был явно оживлен и в хорошем настроении, которое еще больше улучшилось, когда Снеер назвал размер аванса.

– Скажи, Дан, – спросил Снеер, прежде чем попрощаться, – возможно ли такое воздействие на мускулы человека, при котором они во много раз увеличивают свою силу?

– Тренинг или фармакология?

– Ни то, ни другое. Речь идет о каком-то биоэлектрическом стимуляторе или чем-то подобном.

– Знаю, что, например, под гипнозом человек может проявлять определенные физические свойства, не выступающие в нормальном состоянии. Стимуляция? Возможно. В определенной степени. Это, пожалуй, требовало бы довольно сложной аппаратуры, включенной в нервную систему. Ты знаешь, в человеческом организме скрывается масса неизведанных возможностей. Когда-то занимались такими исследованиями, но последнее время как-то поутихло.

Выйдя от врача, Снеер направился на Двенадцатую улицу, где дигер Бенни держал антикварный магазин. В магазине было несколько человек. Бенни явно нервничал, и Снееру показалось, что он подает незаметные знаки. Тогда он стал просматривать полки с мелочью, искоса наблюдая за остальными посетителями. Двое из них – пожилая женщина и седовласый мужчина, выглядевшие по меньшей мере на двойку, интересовались графикой, развешанной на одной из стен. Третий, молодой мужчина с туповатым выражением лица, внимательно просматривал старинные книги, стоящие на стеллаже в глубине магазина. По тому, как его тонкие руки держали и открывали том за томом, можно было сделать вывод, что нечасто он брал в руки столь необычный предмет, как книга.

Именно на него были направлены беспокойные взгляды хозяина, щуплого подвижного старичка с бледно-голубыми пронзительными глазками, бегавшего вокруг стола, заваленного старыми журналами, керамикой, древними часами и множеством иного старья.

Снеер медленно подошел к столу, Бенни бросил ему короткий, выразительный взгляд, потом, продолжая следить за мужчиной у стеллажа, немного приподнял гору старых еженедельников, показывая спрятанные там бумаги, а сам направился к полкам с книгами, вероятно, чтобы отвлечь внимание клиента.

Перекладывая еженедельники, Снеер вытащил из-под них несколько тонких брошюрок, медленным движением сунул себе под блузу и лениво направился к выходу. Эти манипуляции не ускользнули от внимания типа, копавшегося в книгах.

– Простите, – услышал Снеер за спиной, когда брался за ручку двери. – Минуточку!

Он остановился и повернул лицо к парню, стоявшему теперь на середине магазина. На лице у Бенни, оказавшегося позади него, отразилась растерянность. Остальные посетители, бросив быстрые взгляды назад, вернулись к картинкам на стене, прикинувшись, будто ничего не заметили.

– Извольте показать, – потребовал юноша, сделав два шага к Снееру.

– Что именно?

– Бумаги, которые вы спрятали.

Его вытянутые руки едва успели ухватиться за клапан кармана Снееровой блузы, как тот стиснул юноше запястье и не отпускал, пока не услышал хруст ломавшейся лучевой кости. Увидев перед собой искривленное от боли лицо, разжал пальцы, рука противника бессильно упала, а Снеер повернулся к двери и не спеша направился к подземке. Спустя мгновение до него долетел скрипучий голос Бенни, выкрикивающего что-то относительно мерзавцев, среди бела дня нападающих на мирных граждан. Снеер усмехнулся, ускорил шаги и скрылся в подземном переходе.

В отеле он просмотрел брошюры. Это были экземпляры одного и того же текста, озаглавленного «Недостающая глава», отпечатанного примитивным способом на твердой бумаге. Одну он сунул в карман, остальные спрятал в постели. Он знал, что очередной визит к Бенни придется отложить на потом. То, что он сломал руку работнику администрации, каковым, несомненно, был юный «библиофил», должно было повлечь за собой следствие и наблюдение за хозяином магазина, и без того уже подозреваемым в хранении нелегальных произведений.

Он выглянул в окно. Был ранний вечер. Арголанд высыпал на улицы, толпы разноцветных мурашек сновали по тротуарам, заполняли магазины и увеселительные заведения.

С высоты восемнадцатого этажа он смотрел на этот беззаботный и счастливый мир предвечернего города, напоминающий гулянье или луна-парк, где все в конце каждого дня забывают о дневных заботах и забавляются, как дети.

Он чувствовал себя именно таким ребенком, которого кто-то за ручку вывел в мир ярких каруселей, забавных игр, необычных увеселений. Ему казалось, что он вот-вот покинет этот мир навсегда, а если даже и вернется когда-нибудь, то уже не в состоянии будет полностью принять условия его существования.

«И однако, – думал он, вглядываясь в густеющие потеки прохожих, – несмотря на всю условность, именно этот мир оказывается самым настоящим, реальным, ведь в нем живут миллионы единиц, составляющих народ. Если даже существуют другие места, выдающиеся обители разума, то что они по сравнению с этими луна-парками, забитыми людьми, где протекает настоящая жизнь почти всего человечества?»

Взрослый человек, возвращающийся в страну детства, уже не сумеет беззаботно радоваться игрушкам, которые некогда были так привлекательны. Он уже разучился не замечать, что некогда прекрасные дворцы построены из неряшливо раскрашенного картона, а из старой куклы сыплются опилки.

Снеер прекрасно понимал это, и ему было тоскливо, когда он, взяв в одну руку визитку, положил пальцы на клавиатуру телефона.

«Почему я соглашаюсь? Что меня заставляет?» – задумался он, и в этот момент его взгляд упал на медный браслет.

В подсознании промчалась неуловимая цепь ассоциаций, которую он не мог бы сознательно, шаг за шагом, воспроизвести, но спустя секунду он уже знал ответ: так хотела она. Она ожидала этого от него. Этого и чего-то еще, неосознанного, что он узнает в свое время.

Быстрыми движениями пальцев Снеер набрал номер, отпечатанный на визитной карточке.

Дежурство, начинавшееся в три часа пополудни, было не столь неприятным. Разумеется, роль вахтера в Институте Ключа не была занятием увлекательным. С каждым днем Снеер ощущал это все сильнее. Сейчас, после нескольких недель работы, это начинало ему надоедать.

Вечернюю смену еще можно было выдержать. Гордые собой ученые, с плохо скрываемым презрением глядевшие на недалекого, по их мнению, четверяка, кончали работу в три, и тогда можно было спокойно браться за выполнение порученных обязанностей.

Снеер по опыту своему знал, что нельзя запускать дело, иначе потом придется в поте лица перелопачивать кучи глупостей, выданных на-гора этими чересчур умными и самоуверенными недоумками.

Полученные перед началом работы инструкции невероятно удивили Снеера. Уже освоившись с мыслью о фиктивности действий большинства работающих в Арголанде, он все еще верил в важную роль ученых, тем более нулевиков, на которых – как он считал – зиждется вся цивилизация современного мира.

По рейзерскому опыту он знал, что многие из них не соответствуют своему официальному разряду, но полагал, что, по крайней мере, уж люди, стоящие наиболее высоко в научной иерархии, действительно умны и полезны.

Хватило нескольких недель наблюдений, проводимых как бы «скрытой камерой» – с позиций четверяка, на которого не обращают внимания, – и Снеер полностью изменил мнение: способности, знания и результаты работы, похоже, находились в обратной зависимости от выполняемых функций. Так что жизнь всего без исключения Арголанда сверху донизу здорово смахивала на разыгрываемую по условным законам комедию абсурда: все делают вид, будто верят в значительность собственной общественной роли, при этом тщательно скрывая от окружающих тот факт, что до этой роли не доросли. И в то же время каждый понимает, что другие прикидываются тоже.

«Перед кем же, дьявольщина, разыгрывается эта комедия? – думал Снеер, часами просиживая за своим столиком вахтера во время нудных дневных дежурств. – Ведь „настоящие“ нулевики, которые меня сюда посадили, прекрасно разбираются в общей ситуации. Так что явно не они сидят в зрительном зале».

Выполняя поручение шефов, Снеер, когда ему выпадала вечерняя смена, шатался по всему зданию с универсальным Ключом в руках, отворяющим любые двери, и просматривал плоды дневных работ научных сотрудников института. Без особого труда обнаруживал их достойный сожаления уровень, вторичность, даже фиктивность. «Научные» отчеты были разбавлены ненужным многословьем, псевдонаучной болтовней, фабрикованной как бы в надежде, что ни один компетентный человек никогда не заглянет в толстенные томища документации, заполняющей шкафы. Не лучше обстояло дело и с экспериментальными работами. Фальсифицирование и подгонка результатов стали нормой, а все вместе взятое было в принципе лишено какой-либо научной ценности и познавательности.

Узловой проблемой, вокруг которой концентрировались исследования, была проблема Ключа – тончайшего инструмента, без которого не мог обойтись никто. Ключ – прибор величайшей сложности. По сути дела, это миниатюрный компьютер, входящий в систему разнообразных автоматов, применяемых во всех областях жизни современного человека. Он и кошелек, и паспорт, и сертификат, он заменяет все давние удостоверения, документы, чеки и другие бумаги. Он – элемент, включающий каждого человека во Всеобщую Компьютерную Систему, регулирующую общественную жизнь. Взаимодействие столь различных по своей природе систем требует определенной стандартизации одной из них. Ключ – как бы «трансформатор», подгоняющий естественный – а стало быть, несовершенный и индивидуализированный – продукт биологической эволюции, каковым является человек, к тончайшему творению кибернетики.

Эта важнейшая роль Ключа в жизни современного общества требует – так до сих пор казалось Снееру – неустанного совершенствования прибора в целях расширения его возможностей, предотвращения злоупотреблений, обогащения функций. Начиная работать в Институте Ключа, Снеер был уверен, что именно эти проблемы занимают умы научных сотрудников. Считал, что они совершенствуют микросистемы, конструируют хитроумные датчики и блокировки, придумывают новые области применения Ключа.

К своему удивлению, он очень скоро убедился, что даже самые высокопоставленные институтские нулевики, имена которых стоят на большинстве научных работ, имеют весьма приблизительное представление о проблеме в целом. Создавалось впечатление, что они не знают даже основной идеи связей между отдельными элементами Ключа!

Работа ученых заключалась именно в расшифровке элементов, составляющих Ключ, в обнаружении и изучении принципов его действия, отыскивании содержащихся в нем, но не использованных еще возможностей.

Поразительно! Ключ был объектом изучения, как некогда им была структура клетки, а потом молекулы для биологов; строение и действие человеческого мозга для неврологов! Ключ был – так получалось! – объектом данным, сконструированным кем-то неопределенным, неведомым, кто вдобавок забыл приложить полную документацию на изделие.

При этом исследования, проводившиеся в институте, напоминали исследовательскую деятельность ребенка, который с помощью молотка и кусачек пытается проникнуть в тайны кварцевых часов. Результаты таких исследований адекватны методам и возможностям исследователей.

Когда, проработав несколько дней, Снеер поделился своими сомнениями с Барном, сотрудником Контрольного Правления, завербовавшим его, тот усмехнулся и сказал:

– Ты попал в самое яблочко, Снеер. Изучая Ключ, они должны быть убеждены, что их работа неимоверно важна и значительна. То же относится и к ученым, работающим в других областях и занимающимся другими, но столь же мнимыми проблемами. Все же остальные должны свято верить, будто от результатов работы ученых зависит состояние хозяйства агломерации и личное благосостояние каждого гражданина. Твоя роль состоит в том, чтобы, во-первых, наши ученые ни на минуту не усомнились ни в собственной гениальности, ни в смысле и значимости своих занятий, а во-вторых, чтобы случайно им не удалось вскрыть проблему до конца, ибо тогда нам пришлось бы придумывать им новые забавы.

Лично я сомневаюсь, чтобы им удалось хотя бы частично раскрыть устройство Ключа, если ты не станешь им очень помогать. В случае чего, ты должен даже им немного мешать, путать, направлять на ошибочные пути. Словом, ты от нашего имени станешь неофициально управлять их деятельностью. Мы старательно подбирали их. Среди них, скорее всего, нет истинных нулевиков, так что, пожалуй, особых хлопот они тебе не доставят. Но ты не должен спускать с них глаз!

– Какой в этом смысл? – допытывался Снеер, не понимая цели подобных мистификаций. – Или речь идет о том, чтобы создавать видимости, в которые верят сами их создатели? Или, может, о том, чтобы, занимаясь бессмысленной, никому не нужной деятельностью, они не имели времени на решение настоящих, реальных проблем?

– К чему объяснять тебе мотивы наших действий, если постепенно ты сам раскроешь их своим нулевиковым мозгом? – рассмеялся Барн.

Таким образом, Снеер должен был придерживаться инструкции: днем он прикидывался не очень расторопным четверяком, подслушивая разговоры, которые – теоретически – не должен был понимать. Когда же выпадало послеобеденное либо ночное дежурство и он оставался в здании один, он обходил лаборатории и кабинеты ученых и просматривал результаты их работы. К счастью, это не требовало особого труда, потому что в ящиках большинства письменных столов лежали только листки бумаги, поисчерканные бессмысленными завитушками – плодами дневной симуляции научной деятельности.

«Если так выглядит деятельность ученых, то можно себе представить, что творится на более низких уровнях, где в основном сидят двояки и трояки, – с ужасом размышлял он, но ему тут же приходили в голову утешительные выводы. – Но если это явление всеобщее, а общественно-хозяйственный механизм все-таки действует, значит, труд всех работающих граждан Арголанда абсолютно никому не нужен, а представляет собой не более чем камуфляж… Но перед кем? Какова цель этой комедии? Перед кем она разыгрывается? Или все прикидываются перед всеми, что все здесь делается всерьез, все необходимо и потребно? Для кого настоящие нулевики, та неуловимая группа, которую именуют Контрольным Правлением, поддерживает в действии эту фикцию, это общественное «перпетуум-мобиле» абсурда?»

Снеер вспомнил рекламный показ сексоматов. Да, уже тогда у него родилось подозрение, что автоматизация всех отраслей жизни делает ненужным присутствие человека на этой планете. Или речь шла о том, чтобы любой ценой удержать в обществе убежденность, будто дело обстоит не так? Ведь если как следует подумать, то – учитывая мнимость и условность действий «работающих» разрядов, можно исключить из трудового процесса еще несколько процентов населения, оставив на рабочих местах только тех, кто необходим для присмотра за автоматами! По сути дела, это было бы достижение цели, коей является общество всеобщего благосостояния, занятое только потреблением благ, уже даже без необходимости создавать видимость какой-либо производственной деятельности.

И однако Контрольное Правление – по каким-то только ему ведомым причинам – оттягивает этот момент. Похоже, даже пытается поддерживать такое положение! Терпит хорошо известные и легко устранимые отрицательные социальные явления, даже преступность, дабы не ограничивать величину административно-управленческого аппарата! Поддерживает институты, которые ничего не создают, организации, которые ничему не служат.

«Принимая, что в Правлении сидят люди действительно умные, знающие, следует сделать вывод, что такое положение по каким-то причинам оказывается оптимальным. Такого рода общественная фикция должна чему-то служить, коли ее поддерживают правления всех агломераций! – размышлял Снеер, кружа по пустым коридорам института. – Невозможно, чтобы миром управляли одни сумасшедшие! А те, кто хочет помочь людям увидеть условность и искусственность существующего положения, действуют против намерений Правления, против оптимального состояния вещей и поэтому их присутствие нежелательно. Видимо, вскрывая ситуацию – а именно это они пытаются делать в своих прокламациях, – они приводят к каким-то серьезным осложнениям».

Снеер вспомнил о записи, о которой просил Бенни несколько недель назад. Занятый новыми обязанностями, он до сих пор не явился в магазинчик дигера. Поиски Алисы тоже – пока что – не увенчались успехом. Располагая достаточным количеством желтых – хозяева честно выполнили свои обязательства, – Снеер забросил «профессиональную» деятельность, реже встречался с друзьями по «делу». Несколько часов ежедневной работы в институте – несмотря на то, что она была не особо обременительной – вконец разбивали ему день, принуждая изменить распорядок жизни и привычки.

Сегодняшнюю смену, начатую в три часа, когда сотрудники покидали институт, Снеер начал с нормального обхода групп и отделов. Его «подопечные» не очень-то выкладывались. Середина лета не располагала, видимо, к творческой работе. Больше думалось об отпусках, отдыхе у озера, нежели о раскрытии тайн микроконтуров Ключа. Поэтому нечего было ни корректировать, ни затуманивать.

Закончив обход лабораторий и мастерских, Снеер, как обычно, заглянул в секретариат. Ему уже давно не терпелось ваяться за директорский сейф, в котором – судя по словам начальника отдела кадров – должны были находиться наиболее серьезные, секретные документы и результаты научных разработок. Сейф пребывал под особой опекой вахтера и был дополнительно снабжен специальными аварийными датчиками, соединенными с устройством, блокирующим выходы из здания на случай грабежа со взломом.

«Что такое особенное они могут здесь держать? – раздумывал Снеер. – Судя по содержанию ведущихся работ, ничего бы не произошло, если б кто-нибудь опорожнил этот сундук».

Учитывая роль «тайного нулевика», специально внедренного Контрольным Правлением, Снеер чувствовал себя вправе перетрясти сейф. Специальный Ключ, полученный от Барна, открывал любой замок в институте. Однако для того чтобы открыть сейф, следовало отключить аварийную сигнализацию, центральный щит которой находился на первом этаже. Всякий раз, оказавшись в секретариате на третьем этаже, Снеер откладывал осмотр сейфа на потом, уж очень не хотелось спускаться.

Однако сегодня он решил наконец покончить с этим делом. Спустился на первый этаж, отключил сигнализацию, вновь поднялся на третий, отворил стальную дверцу сейфа и вытащил на стол пухлую красную папку.

Бумаги оказались настолько интересными, что Снеер просидел над ними не меньше двух часов.

– Вот стервецы! – воскликнул он, дойдя до последнего листа. – Уж чего не ожидал, того не ожидал!

Из бумаг следовало, что ученые, ежедневно исписывающие никому не нужной чепухой кипы бумаг, тем не менее иногда ухитрялись придумать отнюдь не глупые вещи. Правда, трудно было назвать это научными достижениями, но с практической точки зрения то, что они сделали, давало им немалые личные выгоды!

– Ах, хитрецы! – ворчал Снеер, еще раз просматривая рукопись и содержащиеся в ней схемы.

Его рейзерская душа не могла не воздать должное дружкам по мошенничеству. Будучи спецом как в электронике, так и в шельмовстве, он мог должным образом оценить тонкую махинацию, артистически проведенное мошенничество.

– Отличная работа! – восхищался он, все больше удивляясь по мере того, как сейф раскрывал перед ним свои секреты. – Все-таки несколько настоящих нулевиков среди них оказалось! Может, не гениев, но с головой на плечах. Не зная схемы Ключа, они разгрызли нелегкую проблему! К тому же все время разыгрывая из себя недоумков! Усыпили бдительность Правления, которое наверняка не позволило бы им работать в этой отрасли, знай оно их истинные возможности.

Снеер еще раз заглянул внутрь сейфа и извлек оттуда Ключ. Осмотрел и записал его учетный номер. Потом поднял трубку и вызвал Бюро Учета.

– Кто?! – подскочил он в кресле, услышав ответ. – Повторите!!

Минуту он стоял неподвижно, задыхаясь от беззвучного смеха. Снова поднял трубку, набрал номер коммутатора отеля «Космос» и номер комнаты.

– Эй ты, старый мошенник! – смеясь, сказал он. – То есть как «кто говорит»? Снеер говорит. Послушай, это очень важно, прежде всего для тебя. Жди меня в отеле. Ни шага из кабины, понял?

Он переждал несколько минут и позвонил Барну:

– Есть нечто интересное. Здешние парни создали прекрасную штуку: универсальную отмычку в страну чудес. Но, видимо, чтобы туда проникнуть, надо немного везения. Им, увы, не повезло. Пришлешь кого-нибудь или коротенько передать по телефону? Да, да… Лучше, если кто-нибудь приедет. До завтра ждать нельзя, надо их всех сразу… Да, есть перечень номеров Ключей всей шайки. Они приготовили один опытный образец. Хотели его испытать, но здесь не сказано, кому его передали. Хорошо. Жду.

Снеер осмотрел комнату, потянулся за пепельницей, потом вырвал из скоросшивателя последний лист и сжег. Некоторое время вертел в руке Ключ Прона, наконец спрятал его в карман и медленно спустился по лестнице.

– Нет, ты только взгляни! – Младший из приехавших нулевиков переворачивал листки из красной папки. – Я всегда говорил, что кто-нибудь когда-нибудь это сотворит!

– Добыча хороша! – Старший улыбнулся Снееру. – Наши ученые оказались умнее, чем мы думали. Они создали Вечный Ключ. Пожалуйста, сменщику ни слова. За ваше дежурство ничего не случилось. Дверцу сейфа мы оставим приоткрытой, пусть думают, что кто-то забыл его замкнуть.

– Не велите их арестовать? – поразился Снеер.

– Арестовать? Мы не можем никого арестовывать, коллега. Это может сделать только полиция. В этой группе есть несколько нулевиков. Полицейские же в основном – трояки.

– Ведь это же преступники! Они прикидывались «сделанными» нулевиками, чтобы никто не подумал об их истинных способностях.

– Но это нулевики и фактически и формально! – сказал младший. – Мы не можем публично подрывать авторитет нулевиков, к тому же еще и ученых из серьезного института. Как бы на это посмотрели граждане других разрядов? Они должны верить не только в интеллект, но и в абсолютную порядочность нулевиков. Это основное условие доверия к нам, веры в нашу пригодность управлять агломерацией.

– Значит, все сойдет им с рук и они останутся здесь?

– Пока да. – Старший нулевик кивнул, пряча бумаги в папку. – Останутся здесь, и это будет для них наказанием.

Видя изумление ничего не понимающего Снеера, нулевики обменялись взглядами, а старший пояснил:

– Вы у нас человек новый. Позже вам станет понятно, в чем дело. Сейчас мы можем сказать лишь, что вся группа останется на своих местах, вас же мы отсюда уберем. Когда обнаружится пропажа документов, они почувствуют опасность, но не будут знать, кто в настоящее время владеет их секретом. Сначала будут предполагать, что предатель среди них. Перестанут доверять друг другу. Будут выжидать, а всякое ожидание мучительно. Повысят осторожность, лояльность к властям, пальцем не пошевелят против нас, будут во всем одобрять наши решения. Словом, будут полностью в наших руках. Теперь вы понимаете?

– А… если они подумают, что вор не разобрался в значимости документов?

– Мы посеем в их умах неуверенность, прикажем полиции задержать нескольких мелких плотвичек, имена которых нам известны. Велим начать аресты снизу, с последних агентов и посредников, действующих по приказу главарей. Они будут дрожать от неуверенности, не зная, сколь высоко пойдет полиция.

– Но нулевиков арестовывать не прикажете?

– Я уже сказал, что это могло бы испортить репутацию нашего разряда.

– Стало быть, главные аферисты останутся на своих местах?

– Ненадолго. Директора мы вскоре отправим на пенсию. Впрочем, он виновен только в том, что прикрывал глаза на аферу взамен обещанию получить Вечный Ключ. Остальных постепенно переведем на другие, более высокие посты.

– Более высокие?

– Да. Для того чтобы все время держать их под наблюдением и лучше использовать их фактические возможности. Есть такие места, где надо работать, на комбинирование времени не останется. Думаю, это понятно без объяснений, ведь вы были рейзером. У нас, в пределах континуума, то же самое.

– Простите… – вставил Снеер. – Что значит «пределы континуума»?

– Слишком долго объяснять. – Старший нулевик взял папку под мышку, скоросшиватель положил в сейф и направился к выходу. – Прошу послезавтра явиться на работу, как всегда, в девять утра. Мы пришлем связного. Остальное узнаете по другую сторону.

– По другую сторону чего?

– По другую сторону нуля, – усмехнулся нулевик, кивнул спутнику, и оба направились к выходу. Снеер пошел следом, чтобы выпустить их из здания. В голове была сумятица. Он чувствовал, что из тщательно построенной модели сложнейшей действительности, в которую он был вплетен вместе со всем окружающим миром, снова вынули несколько кирпичиков.

В девять вечера Снеер покинул институт, оставив на службе ночного сменщика. Взял на стоянке автомобиль и через несколько минут уже был в «Космосе». Прон ожидал его в кабине. Было видно, что он трясется со страха.

– Давай свой Ключ! – сказал Снеер без вступлений, протягивая руку.

Прон отступил на шаг, глядя на него выпученными глазами с таким изумлением, что Снеер невольно рассмеялся.

– Давай! – повторил он. – Я знаю правду. Если отдашь его мне, то, возможно, спасешь свою шкуру и свои десять тысяч.

Прон подал Снееру Вечный Ключ, а тот достал из кармана его оригинал.

– Получай, ловчила! – сказал он саркастически. – Ты мне ничего не должен, хотя я и вытащил тебя из больших неприятностей. Получай свои пункты и дальше действуй сам. На некоторое время тебе надо скрыться. А лучше всего – позвони завтра тому, от кого получил это чудо, и скажи, что полиция вернула тебе твой собственный Ключ. Не уверен, что такое объяснение их удовлетворит. Они захотят вернуть свои пункты. Но, возможно, их вскоре возьмут. Но крайней мере тех, с кем ты имел дело непосредственно.

– А я? Что сделают со мной?

– Понятия не имею. Думаю, до тебя добраться можно только по показаниям членов банды. Но единственной уликой может быть лишь перечисление, которое они сделали на твой Ключ.

– Это были пункты с ключа какой-то девки, – буркнул Прон. – Может, лучше отыскать ее и вернуть… Или… половину на половину…

– Это уж твои заботы. Быть может, ее не установят. В списке участников аферы не было ни тебя, ни той женщины.

– Откуда ты знаешь?

– Не важно. Будь осторожнее на будущее.

– Разрази меня гром, если я позволю себя еще во что-нибудь втянуть! – поклялся Прон. – Пропади они пропадом, эти тысячи! Черт меня попутал. С завтрашнего дня занимаюсь только честным чекерством!

– Ты прав. Тем более что я надолго исчезаю, и никто не станет вытягивать тебя из болота.

– А… та девушка? Если появится?

– Скажешь, что гадание исполнилось. И еще что я благодарю за практичный сувенир.

– Ничего больше?

– Спроси, не хочет ли она мне что-нибудь передать. Если будет возможно, я попробую связаться с тобой через некоторое время. Пока ты все равно должен как следует спрятаться. – Снеер поднялся со стула.

Прон пожал ему руку.

– Благодарю еще раз! – сказал он прочувствованно.

Снеер молча улыбнулся. По сути дела, этот лысоватый лупоглазый четверяк – а может, даже трояк – был симпатичнее, чем казалось вначале. Снеер почувствовал, что там, «по другую сторону нуля» – что бы это ни означало, – ему будет недоставать неудачника Карла Прона, как и всего того мирка, в противоречиях которого бултыхался маленький чекер.

Телефон у Бенни не отвечал. Снеер еще раз набрал номер антиквариата, переждал минуту и положил трубку. Некоторое время раздумывал, держа в руках пачку брошюр.

«Надо туда заглянуть», – решил он, засовывая бумаги в карман.

Он сбежал по лестнице и поискал глазами свободный автомобиль. Стоянка была пуста, поэтому он направился к ближайшей станции подземки.

Начав работать, он поселился в одном из старых домов в центре города. Это было неудобно, но как истинный четверяк он вынужден был соблюдать видимость. Того требовали шефы, правда, пообещав, что это ненадолго. Снеер не сожалея покинул тесную кабину в перенаселенном доме. Последнюю ночь он решил провести, как и раньше, в отеле «Космос». Он не пытался установить, тянет ли его туда привычка к удобствам, или надежда встретить Алису. Вероятно, обе причины играли здесь роль, потому что стандартное жилище четверяка уже здорово давало о себе знать, а воспоминания об Алисе не ослабли, хотя после единственной встречи с ней уже шла шестая неделя.

Около станции метро увидел свободную машину и быстро пошел к ней, опередив мужчину, приближавшегося с другой стороны. Он захлопнул дверцу, сунул Ключ в прорезь и дунул в пробник трезвости. Двигатель тихо заурчал, Снеер рванул с места и помчался по пустой улочке, мелькнув перед носом несостоявшегося пассажира.

Магазинчик Бенни был закрыт. Табличка в окне извещала, что хозяин в отпуске, но когда магазин откроется, не сообщалось. Снеер догадался, что это могло означать, и решил повременить с посещением.

Взглянул на Ключ. Было два часа дня.

«Черт побери! – подумал он. – Все время такое ощущение, будто я прощаюсь с этим городом».

С самого утра он чувствовал себя как-то странно. Сегодня у него был свободный день. Завтра утром он должен явиться на работу, но, как пообещал нулевик из Правления, это будет последний день его карьеры вахтера в Институте Ключа.

Он, не думая, свернул к отелю «Космос». Вылез из машины и захлопнул дверцу. Автомобиль медленно покатился на стоянку.

В ресторане как ни в чем не бывало сидел Прон в обществе двух девиц. Снеер подошел к столику.

– Ты все еще здесь?

Прон, пошатываясь, встал и, взяв Снеера под руку, отвел немного в сторону.

– Мне в голову пришла мысль получше! – сказал он шепотом. – Видишь двух мальчиков у автомата с пивом?

Снеер незаметно обернулся. «Мальчики» были метра по два ростом. Лица – последних шестиряков.

– Лучше, чем скрываться, – пояснил Прон. – Да и где спрятаться? Сейчас, когда у меня нормальный Ключ, я могу платить им желтыми.

– И во что же тебе это обходится?

– По желтому ежедневно плюс жратва.

– Дороговато, – заметил Снеер, окидывая критическим взглядом обоих горилл.

– Надеюсь, скоро я смогу их уволить.

– Крикни сюда одного из своих защитников, – Снеер хитро усмехнулся.

Прон махнул рукой. Подошли оба.

– Посмотрим, стоите ли вы тридцати пунктов в месяц! – Снеер поставил локоть на крышку ближайшего стола.

Через минуту оба лежали. Их мины, как и Прона, выражали совершеннейшее изумление.

– Надо вам еще потренироваться, детки! – небрежно бросил Снеер.

– Как ты это делаешь? – Прон не мог прийти в себя от удивления, а пристыженные гориллы ретировались в угол зала.

Снеер оставил вопрос без ответа. Спросил об Алисе, но Прон последнее время не видел ее ни разу. В автомате администрации Снеер узнал, что в почтовом ящике его ждет письмо. Он сунул Ключ в контрольную прорезь и спустя минуту держал в руке конверт. Фамилии отправителя не было.

На маленьком клочке неразрушающейся бумаги оказалось несколько написанных в спешке слов:

«То, что ты взял, спрячь получше. Отдашь потом. На обороте твой заказ. Б.»

На оборотной стороне карточки был отпечатан на машинке текст песенки. Снеер спрятал листок в конверт и сунул в карман, так как со стороны ресторана приближался Прон.

– У меня просьба, – сказал Снеер, вынимая пачку бумаг. – Спрячь в свой ящик. Когда-нибудь забегу.

– Нечисто?

– Пожалуй, да.

– Лады! – Прон сунул брошюры за пазуху. – Надолго исчезаешь?

– Понятия не имею. Но до утра буду здесь. А если та девушка…

– Я помню, что надо сказать, – усмехнулся Прон. – Ну, удачи, старик!

Снеер шел по пляжу, поглядывая на озеро. Ветер был крепкий, паруса яхт шныряли по заливу, какой-то женский экипаж с писком тонул у самого берега, пытаясь поставить на киль перевернувшуюся лодку.

Только что, по дороге сюда, Снеер приметил в уличной толпе девушку, которая издали показалась ему Алисой. Он погнался за ней, проскальзывая между прохожими, но догнав, убедился, что это ошибка.

Теперь он не мог отделаться от мысли о ней. Чувствовал, что где-то далеко позади остаются и этот город, и эта девушка. Ощущение было такое, будто заканчивается определенная глава в его жизни, что-то радикально изменяется, отрезая ему возможность возврата к ленивому, беззаботному существованию человека, использующего лишь частицу своих возможностей. Он предчувствовал, что именно теперь начнется «настоящая» жизнь, отличающаяся от того условного спектакля, в котором он до сих пор выполнял роль статиста. Чувствуя это, он одновременно понимал, что отступать уже не может.

Тайна, лишь уголок которой он приоткрыл, манила его самим существованием, притягивала точно так же, как та, не до конца познанная голубоглазая девушка, которая мелькнула в его жизни в одну из коротких летних ночей.

– Простите! – услышал он за спиной несмелый голос.

Он обернулся. Светловолосый юноша остановился в двух шагах. Это был Филип.

– Как дела? – протянул ему руку Снеер.

– Прон сказал, что скорее всего я найду вас здесь. Я хотел спросить… – робко затянул Филип.

– Давай присядем! – Снеер подошел к бетонному парапету, отделяющему пляж от набережной яхт-бассейна. – Как дела с твоей двойкой?

– Об этом я и хотел спросить. – Филип сотворил жалостливую мину. – Скажите, сколько надо, чтобы сделать первый разряд?

– Хо-хо! – засмеялся Снеер. – Уже? Что случилось?

– Ну, видите ли… Когда я пришел на работу со своей двойкой, то, правда, мне дали пятнадцать желтых прибавки, но… мой шеф, у которого тоже была двойка, за неделю поднялся до единицы… Поэтому, собственно… все осталось по-прежнему. Пятнадцать пунктов не так уж много. Последнее время цепы подскочили, за все надо платить желтыми, а зеленые катастрофически упали.

– Ну, зато некоторые девочки тебя больше любят? – усмехнулся Снеер. – Двояк – это уже что-то!

– А!.. – Филип покраснел до кончиков ушей. – Если человек не умеет болтать с девушками, то и нуль не поможет. Вот вы – умеете. Карл мне говорил.

– Не верь. Он хороший парень, но страшный трепач! Значит, хочешь купить себе единицу. Думаешь, поможет, будешь доволен?

– Не знаю. Наверно, есть смысл попробовать?

– Это стоит пятьсот желтых.

– Много. Но может, удастся скопить. Года через полтора, два.

– Прон подыщет тебе хорошего рейзера.

– А вы?

– Я этим больше не занимаюсь. Во всяком случае сейчас. Но есть другие. Желаю удачи.

Он глядел вслед уходящему Филипу. Хотелось крикнуть: «Успокойся, парень, все это ерунда, обман, фарс! Не трать впустую пункты! Не пыжься! Не пробуждай в себе желаний и амбиций, которых никогда не удовлетворишь. Попросту живи, ибо не успеешь оглянуться, как жизнь кончится, и ты даже не успеешь ее распробовать!» Однако он молчал, зная, что это не поможет. Ведь сам он тоже лез куда-то вверх, на скрывающуюся в облаках вершину пирамиды, в неведомую даль, туда, где обитают таинственные силы, которые неизвестно ради чего дергают за невидимые веревочки, вдыхая жизнь в безвольные толпы человеческих марионеток, именно таких, как Филип и ему подобные, играющих в бессмысленные игры, целей которых сами не понимают, зная только правила отдельных движений.

«Трагифарс, – подытожил он, ища глазами свободную лодку. – Вдобавок разыгрываемый в театре марионеток!» Он сунул Ключ в швартовый автомат и спрыгнул в небольшую моторку. По набережной приближались две длинноногие любительницы покататься за чужой счет, одна даже махнула Снееру рукой.

«Не приведи господь, знакомые!» – подумал он и на полном газу рванулся вдоль волнолома в сторону открытой поверхности озера. Только когда Арголанд превратился в узкую серую полоску, растянувшуюся на горизонте, он заглушил двигатель и взял в руки конверт. Раз и другой прочел четыре строфы текста песенки:

Когда осеннею порой

Срывает листья ураган

И снег метет полусырой,

Взгляни, мой друг, на Тибиган.

Не зная горя и забот,

В сон крепкий, сладкий погружен,

В безделья путах спит народ,

Как будто снегом занесен.

Когда развеется туман,

Взгляни на звезд далеких свет –

Их отражает Тибиган, –

И в звездах ты найдешь ответ.

Со звезд на мир сошла беда,

Но звезды и надежду шлют…

Взгляни на звезды иногда…

Там твой покой, там твой приют.

Снеер пожал плечами и спрятал карточку в карман.

– Аллегории, метафоры, – проворчал он себе под нос.

Вместо ожидаемых объяснений или указаний он находил лишь туманные, мистические бредни. Что имела в виду Алиса, когда настойчиво советовала послушать эту песенку? Может быть, дело не в тексте, а в мелодии? Вряд ли.

В другом кармане лежал Вечный Ключ, который он забрал у Прона, пачка сигарет, зажигалка и экземпляр брошюры от Бенни. Снеер прочел несколько первых фраз и решил, что это научно-фантастический рассказ.

Но зачем надо было издавать его нелегально? Видимо, старый дигер счел брошюру небезопасной, коли явно хотел спрятать от всевидящего ока властей.

Снеер закурил, осмотрел Вечный Ключ и выкинул его за борт. Потом лег поудобнее на дне лодки и взялся за брошюру.

«НЕДОСТАЮЩАЯ ГЛАВА», – прочел он название, повернулся на бок, оперся на локоть и стал читать дальше:

«Редактор утреннего выпуска „Вашингтон пост“ поморщился при виде фотографий, которые фоторепортер разложил на столе.

– За последнюю неделю у нас было, кажется, четыре снимка НЛО, – сказал он, неодобрительно глядя на репортера. – Не можешь ли ты, наконец, направить свой объектив немного ниже? На земле тоже происходят довольно любопытные вещи!

– Согласен, шеф! – защищался фотограф. – Верно, об этом последнее время пишут много, но на сей раз прошу взглянуть! Прекрасный снимок! Летающие тарелки над Белым Домом!

– Хм… Два дня назад был снимок НЛО над Пентагоном, в четверг над Капитолием, – скептически заметил редактор. – Как ты это делаешь, Билл? Раскрой секрет.

– Это честнейшие снимки, без всяких трюков, шеф! – возмутился репортер. – Если не хотите, я продам другим. Редактор с воображением сделает из этого отличный материал! У меня есть даже заголовок: «НЛО – или коммунистическая разведка?»

– Ты не в курсе, Билл. Я тебе говорил: учись по-иному смотреть на вещи. Несколько дней назад наметился явный прогресс в переговорах по снижению военной напряженности. Ну, хорошо… Дам твой снимок с Белым Домом на второй полосе.

На столе зазвонил телефон. Редактор поднял трубку, несколько секунд слушал, и выражение его лица менялось с каждым словом.

– Прекрасно! Давай немедленно! – выкрикнул он и положил трубку.

– Тебе не повезло, Билл! Твои снимки не пойдут в утреннем выпуске. У нас куча сенсаций на первые две полосы. Можешь радоваться: кроме тебя, я вынужден выкинуть из номера по меньшей мере одного сенатора и трех конгрессменов.

– Что случилось?

– Все сразу! Сенсационное сообщение Госдепартамента! Серьезные решения о разоружении, парафирование пакта о ненападении между основными военными группировками, реальная перспектива объединения мирового хозяйства! Небывалое дело! После стольких бесплодных, бесконечных конференций! Кажется, президент лично разговаривал с Москвой, Пекином, Парижем, и пахнет каким-то эпохальным совместным заявлением ядерных держав. К тому же еще Рейтер сообщает об открытии способа получения энергии практически из любого доступного сырья. Прости, Билл! Я буду страшно занят, придется перемакетировать весь номер!

Фоторепортер забрал снимки и вышел, хлопнув дверью.

……

– И не думай! – Главный редактор решительно покрутил головой. – Забирай свое хозяйство, Николай! Никогда мы не давали такого рода сенсаций, начальству это не очень нравится. Летающие тарелки над Кремлем! Вот пошли бы звонки! Из Комитета, из Совмина!

– Можно снабдить соответствующим комментарием, например, «Новая попытка империалистического шпионажа».

– Эх, Николай, Николай! Не ходишь на занятия?! Не знаешь, что последнее время мы стараемся избегать подобных эпитетов? Идут серьезные переговоры на высшем уровне.

– Тогда, может… назвать по-другому: «Гости из космоса, или Шутка фоторепортера», например.

– Не путай меня! У меня и без того нет места в номере. Не выкину же я заметку об успехах совхоза «Новая жизнь» или сообщение о межнациональных конфликтах в…

В кабинет влетела секретарша, размахивая полоской бумаги с телетайпа:

– Иван Иваныч! ТАСС только что передал!

Редактор пробежал глазами текст телетайпограммы.

– Топай, Николай, со своими НЛО! Здесь, на Земле, творится такое, что не только для тебя, но даже для товарищей из ЦК и академика Колочкина в завтрашнем номере не будет места! – возбужденно сказал он, указывая фоторепортеру на дверь.

В тот день газеты всего мира на первых полосах поместили сообщения о подписании международных соглашений, создающих основу для дальнейших интеграционных действий и чрезвычайно быстрых перемен в политике и мировом хозяйстве.

В общей эйфории и плотном потоке информации не хватило места для сообщений о замеченных над столицами многих государств многочисленных неопознанных летающих объектах. Впрочем, в то время сенсации такого рода уже приелись читателям и телезрителям».

Снеера разбудили яркие лучи солнца, светившего прямо в лицо. Он прикрыл глаза и поднялся со дна лодки. С севера сильно дуло, моторка дрейфовала на крупной волне. На воде белело несколько листков намокшей бумаги.

«Наверно, уснул, – подумал он. – Видно, чтение было не из увлекательных».

Он взглянул на плавающие листки. Брошюра была плохо сшита, и ветер разметал ее по воде. Снеер сел за руль и, запустив двигатель, направился к берегу.

День в институте проходил нормально. Если б Снеер не знал, что произошло, то даже озабоченные мины некоторых довольно значительных персон, шнырявших по коридорам, не привлекли бы его внимания.

Никто не спрашивал, как прошло последнее дежурство, полиция не появлялась. Те, кто понимал серьезность положения, явно старались любой ценой сохранять покой и видимость, будто ничего не случилось.

Около трех часов дня к столику вахтера подошел молодой человек и сказал, что ожидает Снеера в автомобиле на стоянке за институтом. Снеер без труда нашел длинную, элегантную машину, горящую отполированным лаком. Редко доводилось видеть такие машины, проносящиеся над улицами центральной части города по эстакаде, закрытой для общего движения и зарезервированной в основном для автоматических грузовиков, снабжавших агломерацию всем необходимым.

Поговаривали, будто на таких огромных автомобилях ездят только очень важные нулевики самого высокого ранга, но, по правде говоря, никто толком не знал, кому они принадлежат. Во всяком случае, автомобиль был явно крупнее и шикарнее тех маленьких городских машин, на которых за зеленые пункты ездили в границах центральных районов, а за желтые можно было выехать даже за пределы плотной застройки, в пригороды, заставленные индивидуальными виллами и домиками, в которых жили более зажиточные граждане из работающих разрядов, по сути единичники и нулевики. Для шестиряка или пятиряка экскурсия в те районы была ненужным транжирством ценных желтых пунктов, которые с большей пользой можно было истратить в городе. О том, чтобы поселиться в этих дорогих районах, ни один из них не мог и мечтать. Даже имея достаточно желтых, приобретенных в результате разного рода нелегальных операций, нельзя было высовываться за пределы стандарта своего разряда, не обратив на себя чересчур большого внимания инспекторов полиции и Отдела Контроля Доходов.

Таким образом, отсутствие желтых и определенные соображения личной безопасности оказывались действенной преградой, ограничивающей и даже сводящей на нет наплыв неработающих разрядов в пригородные районы.

Снеер иногда бывал здесь, когда-то даже собирался спять или купить собственный домик в одном из таких просторных зеленых районов. Однако характер «работы» и необходимость действовать в различных участках центра города принуждали его часто менять место жительства.

«Отыскать Алису», – пронеслось у него в голове, когда он вспомнил о давнем замысле купить домик.

Воспоминание о девушке, вызванное мыслью о собственном домике, убедило его, что он не может позволить себе подобные мысли, чтобы не впасть в меланхолию несбывшихся надежд.

– Прошу, – сказал мужчина, приехавший за ним, открывая дверцу машины. – Нам надо спешить.

– Куда поедем? – Снеер не торопился сесть.

– За город на юг. Впрочем, увидишь сам, – улыбнулся тот, обходя автомобиль и усаживаясь за баранку. – Это будет, я думаю, приятная неожиданность.

Снеер занял место рядом с ним, машина выбралась со стоянки на улицу, потом по крутому пандусу поднялась на эстакаду. Барьер, заграждающий проезд обычным городским автомашинам, поднялся сам, и спустя секунду красный лимузин мчался по левой стороне, опережая тащившиеся по правой полосе грузовики.

Снеер никогда еще не ездил с такой скоростью. Машины, которые он нанимал, двигались значительно медленнее. Теперь он видел их с эстакады – маленькие, неловкие жучки, пробирающиеся улицами с давно не ремонтированным покрытием.

За десять минут красный лимузин вынес их за пределы плотной застройки центральных районов Арголанда. Еще несколько минут они мчались по автостраде, с обеих сторон обнесенной высокими стенками. Рядом с автострадой бежали подъездные пути, время от времени с ней перекрещивались поперечные виадуки. Весь район был застроен домами разной величины, окруженными зеленью кустов и газонов. Перед многими стояли разноцветные автомашины. Снеер знал эти районы по предыдущим посещениям, но приезжал сюда всегда общедоступными городскими дорогами либо платным скоростным шоссе.

– Здесь почти ничего не изменилось за сто лет, – заметил водитель. – Те же дома, садики… Только автомобили теперь с моторами другого типа и нет проблем с горючим.

Автострада выбежала за пределы невысокой застройки, оборвались сетки по ее сторонам. Здесь Снеер не бывал никогда. Городские автомашины могли доезжать только до определенной черты, где кончались пригородные районы. Дальше двигатели просто переставали работать. Снеер вспомнил, как однажды по инерции заехал слишком далеко и потом пришлось несколько десятков метров толкать машину назад до начала зоны работы двигателей.

Следующие четверть часа они ехали среди зеленых полей, по которым курсировали огромные автоматические машины для сбора овощей. Снеер удивился, что автомобиль выезжает за пределы агломерации. Он знал, что в другие города можно попасть исключительно воздушным путем, и, кстати, обходилось такое путешествие весьма дорого. Так куда же вез его неразговорчивый юноша, представившийся связным Контрольного Правления и вручивший ему вызов от шефа Отдела «С»?

Автомашина притормозила и съехала на правую сторону автострады, потом свернула на боковую дорогу, ведущую к группе белых строений, возвышающихся среди поля кукурузы и окруженных густой живой изгородью. Въездные ворота водитель открыл своим Ключом.

Они остановились перед одним из домов в глубине огороженного участка. Сразу за ним раскинулась просторная бетонированная площадка для вертолетов. Несколько машин разной величины стояло перед огромным металлическим ангаром, вокруг них копошились несколько человек в авиационных комбинезонах.

– Сюда, – водитель указал Снееру вход в здание. – Если у тебя при себе есть еще что-нибудь, кроме Ключа, надо положить в ящик, прежде чем пройдешь контрольный пункт. Надеюсь, у тебя нет никаких искусственных органов?

– Только два пластиковых зуба в верхней челюсти. Выкрутить? – Снеер насмешливо улыбнулся. – Последнее время бомб я не заглатывал.

– Здесь не шутят, Снеер! – связник погрозил ему пальцем, но улыбнулся. – Здесь командует мозг Арголанда!

– Почему аж так далеко?

– Потому что здесь воздух здоровее, – буркнул связник, многозначительно подмигнув, и проверил время на Ключе. – Иди. Шеф ждать не любит. Комната номер шесть.

В кабинете царила приятная прохлада. Сквозь деревянные пластины оконных жалюзи проникали струйки солнечного света, рисуя светлые полоски на толстом ковре, покрывающем центр комнаты. Остальное тонуло в полумраке, и лишь спустя некоторое время, когда глаза привыкли к скупому освещению, Снеер заметил тяжелый деревянный письменный стол в глубине и седую голову сидящего за ним человека.

– Добрый день, – сказал он, обращаясь к сидевшему. – Меня вызвали сюда.

– Приветствую тебя в континууме, Снеер! – голос из-за стола был мягкий и дружелюбный. – Позволь называть тебя этим именем?

– Меня все так называют.

– Прекрасно. Меня зовут Вито Раскалли. Я руковожу Специальным Отделом.

Он вышел из-за стола и протянул руку Снееру, все еще стоявшему на краешке ковра.

– Всегда рад повидать кого-нибудь по эту сторону, – сказал Раскалли, указывая Снееру на кресло в углу рядом со столом и садясь напротив него в другое.

Снеер почти ничего не понимал из его слов, но помалкивал, надеясь, что в конце концов что-нибудь да прояснится. При этом он украдкой рассматривал комнату.

Вдоль стен стояли шкафы, забитые старыми книгами. На столе – два древних телефонных аппарата и совершенно не гармонирующий с этой обстановкой компьютерный дисплей с зеленоватым экраном; Снеер распознал на экране очерченный толстой линией контур Арголанда.

– Как тебе нравится фантастическая наука? – спросил Раскалли после долгого молчания, словно переждав, пока Снеер закончит осмотр помещения.

Снеер не понял вопроса:

– Вы имеете в виду научную фантастику?

«О брошюре он, что ли? – подумал он изумленно. – Откуда он знает?»

– Нет! – рассмеялся Раскалли. – Я имею в виду институт и фиктивные науки, которыми там занимаются.

– Я был поражен. Многое я до сих пор не могу себе объяснить.

– Постараюсь, чтобы ты знал все, что надо. Мы проверяли тебя. Твоя работа в институте, кроме всего прочего, была определенного рода испытанием. Теперь мы знаем, что ты нулевик с высоким показателем нулевости.

– Не понимаю, – бросил Снеер, глядя на улыбающегося из-под густых бровей собеседника. – Нулевик, мне думается, просто нулевик. Что еще за показатель?

– Верно. Имеешь право не понимать. Даже для интеллектуальнейшего нулевика все это чрезвычайно сложно. Охватить и понять до конца трудно даже старикам с этой стороны, а что говорить о сидящих там? Пожалуй, начну с некоторых… тонкостей номенклатуры. Видишь ли, с нулевостью дело обстоит примерно так же, как с густым лесом: когда глядишь издалека, то не различаешь отдельных деревьев, видишь только темную стену, некую монолитную массу. Чем ты ближе, тем четче она распадается на отдельные деревья. И лишь с очень малого расстояния ты замечаешь, что одни из них ближе, другие дальше, одни побольше, другие поменьше. То же и с нулевиками. Для шестиряка они одноликая масса, где-то там, на далеком горизонте. Чем ближе, однако, человек стоит к нулевому разряду, тем полнее понимает, что нулевик нулевику рознь. А когда оказывается среди нулевиков, то видит, сколь сильно разнятся.

Только наивный трояк или двояк может завистливо вздыхать: «Ах, вот быть бы нулевиком!», и при этом думать, что принадлежность к нулевому разряду решает все проблемы и обеспечивает легкую жизнь без неприятностей. В действительности же только здесь, по эту сторону нуля, начинаются настоящие, существенные различия. Однако, чтобы их заметить, надо оказаться среди настоящих нулевиков. Ты как раз здесь, но не радуйся раньше времени. Это действительно очень трудная и ответственная роль. До сих пор ты выполнял наши требования. Последнее время серьезно усложнилась проблема настоящих, нерейзованных нулевиков! Система образования не способствует развитию интеллекта у молодежи, а экономическая система не обладает необходимыми стимулами. Словом, настоящего нулевика – парадокс, характерный для нашего времени, – легче всего найти среди рейзеров, а не на должностях, требующих нулевого разряда, потому что там-то расположились всяческие карьеристы, комбинаторы и псевдоученые. Тебе кое-что уже известно относительно нашей социальной политики, поэтому ты понимаешь наши цели. Основное – удержать равновесие в арголандском обществе. В других агломерациях, естественно, то же самое. Мы не можем разрушить сказочное строение, которое создали для людей, находящихся по ту сторону нуля! Не можем в открытую сказать этакому рейзованному нулевику, что он дуб. Дело не в нем самом или его амбициях, просто это был бы взрыв, пролом в общественном мнении относительно смысла и правильности наших действий. Такого мы допустить не можем. Для тебя, вероятно, уже не секрет, что в нашем мире ценны только нулевики, настоящие нулевики. Лишь они одни необходимы для функционирования мира в том его виде, в каком он сформировался за последние десятилетия.

– Получается, что все остальные граждане могли бы перестать существовать, ибо они никому не нужны?

– Именно тут мы приходим к забавной, или, если тебе больше нравится, трагической дилемме. Ибо если бы все инертные, по сути дела, потребители перестали существовать, тогда не было бы нужды уже вообще ни в чем: ни в сельхозугодьях, ни в изготовлении чего бы то ни было, ни во всей автоматике и организации, ни, наконец, в нас, нулевиках, лишенных объектов для управления. Все они, бедные, недоученные шестиряки, благоденствующие трояки и гордые собою фальшивые псевдонулевики, являются единственным оправданием нашему существованию, единственной целью нашей деятельности. Ты достаточно хорошо знаешь правила функционирования арголандского общества. Но то, что ты о нем знаешь, лишь первая ступень посвящения. Ты здесь для того, чтобы достичь второй ступени сознания. Нам известно, что твой ум в состоянии воспринять и понять некую истину, известную лишь немногим, даже не каждому истинному нулевику. Но прежде чем я покажу тебе эту величайшую тайну нашего мира, ты должен понять свое в нем положение. Ты вступаешь на тропу, с которой нет возврата, и должен это понять! А сейчас немного информации, чтобы ты знал, в каком мире мы живем в действительности. Ты наверняка удивлялся, еще будучи ребенком, почему шестиряк – это человек с низшей степенью интеллекта, а нулевик – с высшей. Вроде бы логика подсказывает обратный порядок. Совершенно верно. Однако всему есть свое объяснение. Во-первых, шестиряков не называют «низшим» разрядом, ибо цифра, означающая их разряд, как раз наивысшая. Таким образом, мы избежали столкновения понятий «высшие» и «низшие» разряды, что имеет определенное, хоть и не решающее, значение для самочувствия тех, у кого более низкий интеллект. Во-вторых же, в действительности нам разрядизация представляется иначе, чем то видят остальные граждане. Объясню наглядно. Вспомни модель атома, простейшую, так называемую «планетарную». Электроны в ней размещены на строго определенных орбитах, более или менее удаленных от ядра. Положение электрона, связанного с данным атомом, квантовано. Это означает, что электрон не может занимать промежуточного положения. Он может принадлежать первому, второму либо более далекому слою, или «оболочке». Чем ближе к ядру расположена оболочка, тем труднее вырвать из нее электрон. Человеческое общество в агломерациях «квантовано» подобным же образом. Оболочек, или разрядов, семь. Их могло быть больше либо меньше, но семерка просто красивая цифра. Любой гражданин, мыслительные способности которого не превышают уровня, условно принятого нами за границы шестого разряда, является шестиряком, он приписан к определенной оболочке этой системы, причем ближе к пределу расположена оболочка «минус» шестая, считая от нулевой вниз. Таким образом, шестиряки расположены ниже уровня минус шесть, а так называемые нулевики, те, кого мы помещаем на разных серьезных должностях в агломерации, имеют интеллект, расположенный в пределах от минус единицы до нуля. Чтобы не вызывать ненужных комплексов у «отрицательных» граждан, в официальной номенклатуре разрядов мы опускаем знак минус! Так объясняется кажущийся парадокс: по той, отрицательной стороне нуля мы имеем семь отрицательных разрядов, отражающих скорее умственные, нежели интеллектуальные свойства граждан в сравнении с уровнем, определяемым «эталонным», или «нулевым» интеллектом. Поэтому наш «нуль» – это предел, нижняя граница интеллектуальных уровней, потребных человеческой единице для активного участия в какой-либо полезной деятельности в нашем столь сложном мире. Ниже этого уровня, увы, а может… к счастью, мы вынуждены поместить почти всех граждан города. Выше же «нуля», как и в модели атома, раскинулся континуум, или бесконечно плотная область состояний неквантованного, «положительного» интеллекта. Сюда мы можем зачислить лишь немногих, ум которых проявляет некий избыток интеллекта над необходимым минимумом. Надеюсь, теперь тебе станут яснее некоторые проблемы и понятия. Понимаешь, у нас есть две категории нулевиков: те, кто находится по «ту» сторону и которых можно было бы назвать «поднулевыми нулевиками», и находящиеся по «эту» сторону, то есть «наднулевики». О первых грубо можно сказать, что они неглупы, лишь о вторых мы можем говорить, что они умны, хоть и в различной степени, ибо их мудрость может принимать различные состояния, от условного нуля до бесконечности, которой соответствует уровень абсолютного интеллекта, гения гениальности. Такого разума, конечно, не существует, так же как не существует бесконечно большой величины. Однако можно приближаться к этому идеалу, достигать все большего показателя нулевости. Вероятно, ты встречался с загадочным, шутливым на первый взгляд выражением «квадратный нулевик». Это действительно некий словесный каламбур, но не лишенный смысла. В среде наднулевиков, которые являются людьми с большим чувством юмора, таким термином определяют человека с показателем нулевости, близким к четырем. Что, с точки зрения геометрии, есть символ нуля? Окружность. А окружность должна быть круглой. Истинная, идеальная окружность, разумеется. А не идеальная, приближенная? Как можно ее представить? Конечно, с помощью какого-то правильного многоугольника, вписанного либо описанного вокруг идеального круга. Чем больше сторон у такого многоугольника, тем больше он приближается к окружности, то есть к идеалу. Отсюда – «треугольный» нулевик менее мудр, чем «шестиугольный», а «двадцатичетырехугольный» гораздо «качественнее», нежели оба первых. Согласись, все звучит достаточно остроумно… Поэтому о нулевике с низким показателем порой презрительно говорят, что его нуль – это многоугольная окружность. Описанную систему разрядизации мы ввели для удобства, однако же она не означает квантования интеллекта наднулевиков. В случае нужды показатель, обычно выражаемый целым числом, можно определить с точностью до любого десятичного знака.

– Неужели… это так важно? – Снеер был ошеломлен всем услышанным.

– Невероятно! Убедишься сам. Я думаю, не надо объяснять, что мы считаем тебя наднулевиком. От показателя нулевости зависит положение на служебной лестнице, количество голосов, которым каждый из нас располагает при голосовании в Правлении, а также – мы ведь тоже люди – количество желтых пунктов, получаемых ежемесячно. Иногда третий знак после запятой может оказаться решающим в твоей карьере!

– Какой же величиной определяется мой показатель?

– Точно еще не знаем. Это не так просто, как те наивные тесты-головоломки для пятиряков и четверяков. Там – игра, фикция, занятие для изнывающих от безделья поднулевиков. Здесь же идет речь о судьбах мира, о подборе руководящих кадров. Необходимо учитывать множество свойств. Человек – существо многопараметровое, и его показатель зависит не только от способностей, но и от психических данных и свойств характера. Тебя еще тщательно обследуют.

Снеер сидел молча, мысленно переваривая услышанное. Всего за несколько недель уже второй раз переворачивали вверх ногами всю картину мира, которую он сумел сконструировать в собственном сознании. Каким же наивным он был, когда беззаботно разгуливал по веселым улицам центра Арголанда, думая, что понимает этот мир. С каким удовольствием вернулся бы он к благодатному неведению номинального четверяка, убежденного в своем совершенстве «истинного» нулевика. «Тот» его нуль, казавшийся с «той» стороны золотистым кружочком, сиявшим в зените, здесь оказался нулем в буквальном значении этого слова.

– Наверно, я тебя утомил, – сказал Раскалли, сочувственно взглянув на Снеера. – Пойди пообедай. Буфет налево от выхода. Немного передохнешь и явишься в Персональную Секцию, корпус номер два. Позже поговорим о других, еще более важных делах.

Территория, на которой располагались постройки Правления, была в действительности более обширной, чем Снееру показалось на первый взгляд. В этом он смог убедиться, когда в поисках столовой забрался слишком далеко по одной из аллеек. Миновав маленький тихий парк, полный цветущих кустов и незнакомых, экзотических растений, он вышел к группе красиво расположенных домиков и вилл покрупнее, значительно более роскошных, чем даже самые богатые из тех, что можно увидеть в пригородах Арголанда. Все это было погружено в благостный – почти осязаемый – покой. В садиках, вокруг разноцветных бассейнов, играли дети и отдыхало множество взрослых.

По контрасту с пляжами Арголанда, забитыми людьми, с его плотной – даже в пригородах – застройкой здешний комфорт и обилие свободного, открытого пространства казались гигантской несправедливостью, чуть ли не злоупотреблением.

Снеер понимал, что урбанизация со всеми ее отрицательными последствиями в определенный момент истории стала единственным выходом из тупика. Ему неоднократно вколачивали в голову эту очевидную истину: внегородские территории кормят обитателей агломерации, каждый акр земли слишком ценен, чтобы занимать его под личное пользование малых групп людей.

Здесь этот принцип был явно отвергнут. Наднулевики исключили самих себя из сферы действия общих законов и правил, обязательных для поднулевой интеллектуальной голытьбы. Быть может, они рассматривали это как частичную компенсацию за труды, свершаемые во имя существования агломерации, однако вряд ли такая точка зрения получила бы одобрение остальных граждан.

Вот почему, вероятно, центр Правления агломерацией разместили так далеко от города и от глаз его жителей. Именно ради того, чтобы сохранить эту маленькую тайну наднулевых деятелей, города были плотно закрыты. Дорожные машины – за исключением тех, которыми распоряжались наднулевики, а также грузовиков, подвозящих продукты питания, – не могли пересекать определенной границы на окружности города: специальный электромагнитный барьер парализовал работу двигателей. Выйти из города пешком? Снеер никогда не пробовал, но сейчас начал подозревать, что скорее всего и это было невозможно. Другое дело, что никто в городе и не стремился посетить районы, покрытые полями – раскинувшейся на километры кукурузой или плантациями огурцов. За городом – с точки зрения его обитателей – не было ничего: ни одного автомата, ни одной прорези, в которую можно было бы сунуть Ключ, чтобы получить что-либо за свои пункты.

Прежде чем он отыскал здание столовой, точнее, вполне приличного ресторана, Снеер пришел к еще одному заключению. А именно, отметил, что сокрытие наднулевиками своего жизненного уровня, их изоляция от общества приводит к тому, что сами они – управляя жизнью агломерации со столь значительного расстояния, вдобавок через более или менее подрейзованных поднулевиков из городской администрации, – силой вещей неизбежно теряют ясность видения проблем миллионов людей, заселяющих города. Больше того – проблемы эти ни в коей степени не касаются их самих, безопасно укрытых в комфортабельный гнездышках. С каким же нежеланием они совершали служебные «вылазки» в гудящий улей, каковым по сравнению с их обителью был Арголанд. Отсюда, словно из-за толстого стекла, они наблюдали за творящимися там делами, чужими и не влияющими на их собственное положение в мире.

Способ, с помощью которого они восполняли потребности в кадрах – выбирая из нулевиков, обнаруженных в городе, – возводил отличную плотину против любых попыток проникновения нежелательных элементов, которые могли бы явить «городу и миру» тщательно скрываемую сущность их бытия – вроде бы сурового, полного тяжких трудов, связанных с исполнением общественно значительных обязанностей.

«Почему они высмотрели именно меня?» – задумывался Снеер с того момента, как оказался здесь. Там, в Арголанде, он худо-бедно мог сойти за гения. Однако он не терял чувства самокритичности и как-то не мог поверить, что только умственным способностям обязан их выбору.

Должно в этом быть что-то еще, какие-то дополнительные критерии, которым – не зная о том – он соответствовал.

Ответы на сомнения начали вырисовываться уже с того момента, когда, собираясь взять с податчика поднос с обедом, он не обнаружил прорези, в которую следовало бы ввести Ключ. Растерявшись, он немного отодвинулся, чтобы посмотреть, как это делают другие. Оказалось, достаточно было нажать ручку, чтобы получить еду. Здесь все было бесплатно! Каждый, кто удостоился чести попасть сюда, мог удовлетворять свой аппетит, не тратя ни пункта.

Очередной неожиданностью было качество блюд. Снеер, бывалец наилучших ресторанов Арголанда, в жизни не едал подобных деликатесов. У здешней еды действительно был вкус! С ней не могли соперничать даже самые дорогие блюда, которые можно получить за добытые тяжким трудом желтые пункты. Фирменные кушанья ресторанов в «Башне» или «Космосе» по сравнению со здешними можно было смело назвать дрянной жратвой.

«Кто любит хорошую еду и в состоянии оценить ее прелести, тот наверняка не откажется от возможности столоваться здесь, – отметил он, беря себе вторую порцию отличных вареников. – Постараюсь сделать все, чтобы меня не отправили обратно в город».

Спустя некоторое время до него дошло, что не может быть даже и речи о том, что кого-нибудь отсюда отослали в Арголанд: такой человек мог распространить среди поднулевиков нежелательную информацию! Стало быть, ежели кого-то пригласили сюда, то он наверняка соответствует критериям и условиям, позволяющим включиться в деятельность Правления.

«Значит, одной из причин выбора, – подумал он, запивая последний вареник отличным апельсиновым соком, – наверняка было мое сибаритство. Но это не все… Что еще, кроме интеллекта и сметливости? А может, интеллект здесь считается критерием второстепенным, менее значительным? Раскалли говорил о многообразии личных свойств, учитываемых при классификации наднулевиков. Во всяком случае, любовь к удобствам и хорошей пище наверняка играет роль. Что же еще? Отсутствие моральных устоев? Конформизм по отношению к произвольной системе условий, дающих личные выгоды?»

Это начинало отдавать самоанализом совести, поэтому Снеер отер губы салфеткой и, откинувшись в кресле, закурил.

«А если кто-то „выскакивает“ из схемы? Если, несмотря на тщательный отбор, проскользнет кто-то не вписывающийся в этот коллектив? Если нельзя отослать его обратно, то остается только одна возможность».

Последняя мысль пронзила его неожиданным беспокойством и, несмотря на то, что ему и в голову не пришло покинуть то прекрасное место, в котором он оказался благодаря какому-то волшебному распоряжению судьбы (старательно направляемой, как судьбы всех людей в его мире), он вдруг почувствовал себя мухой, невнимательно присевшей на привлекательную сладкую гладь густого меда. Бедной мухой, в порыве эйфории лакомо слизывающей сладость, которая спустя минуту полностью прихватывает ее лапки. Наивной мухой, которая – прежде чем попытается развернуть крылышки – еще может верить и убеждать себя, будто она торчит в этом меде исключительно по собственной воле и ей достаточно захотеть, чтобы умчаться вдаль, вернуться на свою чудесную изумительную вонючую городскую свалку, к обществу себе подобных, свободных мух! Ан – ничего подобного! Попытки освободиться только ухудшают положение мухи, ее тоненькие крылышки прилипают к меду, и мухе… конец. Трудно не измазаться, попав в баночку с медом.

Снеер с жестоких безразличием смотрел на муху, которая – пытаясь присесть на десерте одного из посетителей за его столиком – стала источником красочных параллелей в его размышлениях.

«Доиграешься и ты», – погрозил он мухе и, чтобы отогнать навязчивые мысли, стал прислушиваться к шедшим вокруг разговорам.

– Слышала, что сделал тот тип из лесного хознадзора? – похохатывая, говорил сидевший поблизости мужчина соседке, поглощавшей фрукты в креме.

– Говорят, спятил.

– Вполне возможно. Но это не все! Послушай! Сижу я сегодня у начальника территориального хознадзора, а тут влетает кто-то из воздушного патруля и кричит: «Шеф! Этот кретин – водитель вырубных машин, спятил!» Начальник ему: «Прежде всего, не кретин, ибо у него семнадцатиугольник, а у тебя только шести, и не тебе его оценивать». На это патрульный: «Но, шеф, он так запрограммировал машины, вырубающие деревья в Западной Пуще, что вместо того чтобы вырубать квадраты, они пошли по всей площади и повалили деревья по линиям, образующим огромную надпись, видимую с воздуха». Тут начальника взорвало. Он выскочил из-за стола и рявкнуло «Что? Что он написал?!» А тот в ответ, что, дескать… – Тут рассказчик наклонился к девушке и театральным шепотом сказал: – «…поцелуйте нас в задницу!» Девушка поперхнулась кремом. Разговор оборвался на время, необходимое на то, чтобы ликвидировать последствия мелкого происшествия. Спустя немного мужчина продолжил рассказ:

– Ну вот, патрульный говорит шефу, что-де не удивительно. Он бы и сам спятил, сидя в одиночестве в диспетчерском центре среди дремучего леса. Начальник отделался кратким замечанием, что, мол, тот прекрасно знает, за что оказался в изоляции, и вообще не время ахать над сумасшедшим, когда угроза нависла над всей страной и всеобщей безопасностью. «Немедленно закрыть!» – говорит, а патрульный ему: «Шеф! – говорит. – Буковки-то по два километра высотой, а вся надпись длиной тридцать!» – «Ничего не поделаешь, – бьет начальник кулаком по столу. – Валить все подряд, весь район». – «Но это шесть тысяч гектаров прекрасного старого леса! Всего нам не использовать, не хватит перерабатывающих мощностей, древесина погибнет. Это же огромные потери!» – возражает патрульный. «А ты знаешь, что будет, если они прилетят? Они же могут прочесть и понять! А ты толкуешь о потерях. Что толку, если будет лес, да не будет нас! Ты же знаешь, какие они раздражительные! Если надпись хорошо видна с большой высоты, то они ни на минуту не усомнятся, что это сделано специально для них!» – Ну и что дальше? – спросила девушка.

– Того парня, что из леса, поместили в клинику. А лес валят сплошняком.

– Начальник был прав. Прочли бы и обиделись. Хороши б мы были!

Они встали и направились к выходу. Столовая пустела, заканчивалась обеденная пора. Снеер тоже встал и пошел искать корпус номер два, где его должны были подвергнуть каким-то испытаниям. Он полагал, что это не будет походить на разрядизационные испытания для поднулевиков, в которых он неоднократно участвовал от имени своих клиентов. Однако то, что произошло в корпусе номер два, вообще не имело ничего общего с тестовыми исследованиями. Он отвечал на вопросы, исходя при этом из предположения, что ответы заранее известны вопрошающим. Они действительно знали о нем много, доказательством Чему мог быть, например, вопрос, заданный одним из собеседников:

– Когда-то ты выразился в том смысле, что общественная система, действующая в Арголанде, тебя вполне устраивает и ты вовсе не хотел бы, чтобы она в какой-либо степени изменилась. Ты по-прежнему придерживаешься этого мнения?

– Я так говорил, – ответил Снеер, – потому что мое материальное положение и доходы были обусловлены существованием именно такой системы.

– Мотивы не имеют значения, – усмехнулся спрашивающий. – Ты должен быть полностью убежден, что в Арголанде не следует и нельзя ничего изменить, ибо любое изменение может привести к всеобщему краху, а теперь, когда ты здесь, такая катастрофа самым непосредственным образом коснулась бы именно тебя. Так ты убежден или нет, что в обществе Арголанда любой ценой следует поддерживать равновесие?

– Да.

– Хорошо. Ты еще больше утвердишься в этом, работая с нами.

После беседы и последовавшего за ней электрогипноза Снееру позволили вернуться к Раскалли.

– Если ты составил себе какое-то мнение относительно нас, – сказал, добродушно улыбнувшись, шеф Отдела «С», когда Снеер снова явился к нему, – то отбрось его немедленно. Если же считаешь, будто все понимаешь, то позволь сказать, что ты ошибаешься. Впрочем, незачем заниматься догадками. Ты узнаешь все, всю правду, без прикрас и умолчаний. Эта правда слишком сложна, слишком запутана, чтобы ее мог полностью воспринять даже такой интеллектуальный наднулевик, как ты. Ты знаешь много, догадываешься еще о большем. Почти каждый, даже шестиряк, там, в городе, что-то знает, догадывается, до него доходят разные слухи. Но всю правду о нашем мире можно понять и охватить взглядом только отсюда, с позиций наднулевика. Чрезвычайно трудно сложить рассыпанную мозаику с неизвестным рисунком из маленьких камушков, которых вдобавок еще и недостает, а среди оставшихся попадаются кусочки из совершенно другого набора. А если кто-то еще, прикидываясь помощником, в действительности мешает тебе, то дело становится безнадежным. Поэтому я убежден, что ты не знаешь еще очень многого и воссозданная тобою картина мира, в котором мы живем, неполна.

Раскалли надолго замолчал, поглядывая на экран, словно ожидал сообщения. Немного погодя его губы пошевелились, видимо, он читал краткое сообщение.

– Все в порядке, – сказал он с явным облегчением. – Есть одобрение. Не возражают. Можем включить тебя в нашу группу. А теперь слушай внимательно. То, что я тебе скажу, – тайна, доступная только наднулевикам. Тебе следует ее знать, чтобы верно выполнять обязанности, которые мы намерены возложить на тебя в Правлении. Ты наверняка задаешь себе вопрос: зачем мы создали и поддерживаем в Арголанде и других агломерациях такую странную искусственную систему общественный отношений? Почему, стремясь к ее сохранению, мы тем не менее терпим хорошо известные нам негативные явления, которые могли бы без труда пресечь? Вероятно, считаешь, что, располагая лучшими умами планеты, мы могли бы придумать для человечества гораздо лучшую, более эффективную модель существования вместо этой великой мистификации. Ты заметил, сколько усилий мы прилагаем, чтобы для среднего гражданина поднулевых разрядов все выглядело как можно естественнее? Все средства массовой информации стремятся убедить их в том, что именно эта модель оптимальна, а ее реализация близка к идеалу. Большинство, притом большинство значительное, верит, что это соответствует действительности. Одних данная им реальность удовлетворяет больше, других – меньше, но и те и другие живут в ней и стараются, не выходя за рамки модели, достичь своих целей. Поскольку мы живем в мире неисчерпаемых источников энергии и полной автоматизации, постольку деятельность поднулевиков не оказывает никакого влияния на количество поставляемых благ. Существенна лишь проблема такого их разделения, при котором человек ощущал бы, что его материальное положение однозначно зависит от факторов, одобренных всем обществом: его пригодности к труду и вклада в работу. Люди должны в это верить, иначе они утратят единственную мотивацию действий, влияющих на функционирование модели как целого…

– Но наверняка ли эта модель единственная, правильная и наилучшая из возможных?

– Не знаем. Мы не пытались придумывать другой.

– Почему вы выбрали именно эту, а не другую?

– Других не было.

– Значит, разрабатывая схему функционирования нового общества эпохи автоматизации, вы не пытались обсуждать различные решения?

– Нет. Эту модель никто не обсуждал. Она была нам дана… в форме, готовой для осуществления.

– Не понимаю.

– Работая с нами, поймешь это быстрее, чем думаешь! – Раскалли непроизвольно оглянулся и, понизив голос, добавил, перегнувшись через стол к Снееру: – Эта преудивительнейшая система организации и управления обществом была нам навязана!

– Кем?

– Силой, о которой мы знаем только одно: она почти всемогуща! Именно она приказала нам организовать все таким образом, возложив на нас, наднулевиков, ответственность за осуществление программы!

– Что это за сила, способная навязать свои планы целой планете? Какая-то группа террористов, располагающая средствами глобального уничтожения? Мафия, союз спятивших ученых? Или, может, взбунтовавшийся суперкомпьютер, управляющий всей энергетикой?

– Нет, нет… Все, что ты перечислил, даже вместе взятое, давало бы хоть надежду, тень возможности вырваться из-под влияния. Увы! Сила эта пришла извне.

– Не понял.

– Она не с нашей планеты.

– Интервенция из космоса?

– Мы мало знаем о них и не сможем узнать больше того, что они пожелают сообщить. – В голосе Раскалли прозвучали меланхолия и горечь. – В противоборстве с ними у нас нет никаких перспектив на победу. В давние времена рассматривали варианты различных видов контакта с разумными пришельцами из глубин вселенной. Обсуждалась возможность вторжения, приводящего к уничтожению нашей цивилизации, вероятность помощи со стороны высокоразвитых существ, колонизация и братское сотрудничество, непонимание и дружба. Но во всех случаях исходили из наших человеческих представлений. Варианта, который был бы конгломератом всех перечисленных версий, никто не предвидел. Те, которым мы вынуждены подчиняться, не являются, sensu stricto, ничьими врагами. Они попросту фанатики, возгордившиеся собственным интеллектом, который несомненен, и убежденные в собственной непогрешимости! Они прибыли сюда, чтобы осчастливить нас придуманной ими моделью общества разумных существ, по их мнению – универсальной и наилучшей для всех существующих в космосе цивилизаций, достигших высокого уровня развития и автоматизации средств производства. Эту модель они насаждают где только могут, рассматривая свою деятельность как миссию расы, которая первой в космосе достигла наивысшего уровня развития. Считая себя мудрейшими, они не вступают в дискуссии относительно правильности своих убеждений, а действуют, как некогда крестоносцы, несшие истинную веру идолопоклонникам с фанатической преданностью своим идеям, ставшим чем-то вроде религии!!!

– А мы не… пытались противодействовать им, не принимать их советы?

– Это не были советы. Одобрение их идей любым зрелым обществом для них вопрос, не подлежащий дискуссии.

– Но… ведь каждое общество имеет собственную специфику! То, что оправдано у них, не обязательно должно быть хорошо для нас!

– Они утверждают, что как на их планете, так я на многих других, которые они одарили светом своей мудрости, разработанная система действует безотказно, принося счастье различнейшим обществам разумных существ.

– И действительно все так и есть?

– Мы не знаем даже, где находится их родная планета. Вероятнее всего, так далеко, что мы не смогли бы добраться туда без их помощи – а если б это даже удалось, то неизвестно, показали ли бы они нам свое идеальное общество.

– А другие «осчастливленные» планеты, на примеры которых они ссылаются?

– Тоже точно не установлены, но, судя по нашему опыту, можно предположить, почему они убеждены в счастливой судьбе тех планет. Позже мы к этому еще вернемся. Пока же тебе достаточно знать, что человечество вынуждено было подчиниться. Учти, что они обладают невообразимой силой, так что нечего и думать вырваться из их лап.

– Они что, грозятся погубить нашу цивилизацию?

– Нет, напрямую они этого не сказали. Их методы более дипломатичны. Нельзя не согласиться, что в первой фазе преобразования нашей цивилизации они несли весьма крупные расходы, доставляя много ценных технических средств и ничего не требуя взамен. Желали исключительно одного: чтобы мы, не сопротивляясь, применили на практике испробованную ими систему организации общества.

– И… это никому не показалось подозрительным? Их бескорыстие?

– Вначале нет. В этом видели результат их фанатизма, глубокой веры в собственные идеи, непреодолимой жажды постоянного подтверждения собственной гениальности. У человечества, вернее, у тех, кто за него отвечал, не было выбора. Однако теперь мы, наднулевики, почти убеждены, что все их действия преследуют некую далеко идущую цель. Результаты функционирования введенной ими системы совершенно четко указывают на это. За всеми ее положительными свойствами все более явно просматривается конечный эффект.

– Признание нашего общества неполноценным! – Воскликнул Снеер, сжимая кулаки. – Оглупление, лишение человеческого облика, автоматизирование, атомизирование, разделение на отдельные элементы, преследующие мелкие частные интересы. Разрушение человеческой общности, чувства принадлежности к роду человеческому.

– Да, мы не ошиблись, выуживая тебя из многих других! – Раскалли улыбнулся, с нескрываемым удивлением и удовлетворением глядя на Снеера. – Ты умен и сообразителен, ты будешь очень полезен в нашем кругу! Но при одном условии: откажись от бунта и сопротивления. Иначе они уничтожат тебя, а возможно, и нас, и весь земной шар. Каждому из нас нелегко удалось смириться с реалиями нашей действительности, заставить себя перестать биться головой о бесконечно толстую стену. Откажись и ты и прими наши методы, присоединись к нам, одобри наш путь борьбы. Даже если тебе будет казаться, что это не борьба, а оппортунизм и отказ от радикальных действий. Еще не раз случится, что ты с самыми лучшими намерениями захочешь сделать что-то доброе для нашей несчастной загубленной планеты, но ты не сделаешь того, что намеревался. Тебе помешает какой-то нечеловеческий, но явный, понятный, ох как понятный Голос, звучащий в тебе и вне тебя, который скажет тебе: «Нет!» – и ты послушаешься его, даже если и не захочешь, ибо поймешь безнадежность сопротивления. Поймешь тот простой факт, что, не подчиняясь, ты мгновенно погубишь себя самого и уже навсегда потеряешь какую-либо возможность свершить даже самую малость во имя добра жителей Земли. При этом ты будешь понимать, что всегда отыщется кто-нибудь, кто слабее тебя и кто послушно выполнит пожелания этого Голоса, а твоя жертва не принесет пользы, ничего не изменит. – Раскалли закашлялся и замолчал. Потом налил себе воды из графина и запил какую-то таблетку.

– Так что же делаете вы, нулевики, чтобы в конце концов не бросить человечество к ногам космических фанатиков? Ведь они наверняка рано или поздно спустятся сюда и поработят нас окончательно, ибо такова, вероятно, их конечная цель! Не верю, чтобы то, что они делают, было бескорыстным служением идее!

– Мы можем сделать не так уж много. Вероятнее всего, уже с самого начала, когда в своих блужданиях они наткнулись на нас и решили и здесь воплотить свои идеи, ничего нельзя было сделать. Нам не избежать своей судьбы. В конце концов, они сделают все, что захотят. По сравнению с нами они всемогущи. Единственное, что мы можем делать, это оттягивать конец. Именно этим мы занимаемся с того момента, как началось их поразительное, неожиданное «вторжение».

– Когда это случилось? Я ни разу не слышал ни о каком вторжении извне.

Раскалли громко, истерически рассмеялся:

– Конечно, не слышал! Не мог слышать! Именно мы, наследники тех, кого они принудили к повиновению, оказались хранителями тайны. Мы выкорчевали из истории человечества одну единственную деталь: контакт с чужаками. Люди должны пребывать в убеждении, что то, чем они живут теперь, создали наши предки, сами, без чьей-либо помощи и принуждения. Только мы, мудрейшие из людей, можем знать правду. Остальные, узнав ее, не в состоянии были бы оценить опасность. Начались бы выступления против нашей деятельности, но это еще не самое страшное; зато выступления против них погубили бы человечество. Пусть уж массы поднулевиков считают, что это мы, наднулевики, независимые яйцеголовые руководители земной цивилизации, сами создали эту систему, руководим его и отвечаем за ее достоинства и недостатки. Мы готовы принять на себя всю ненависть, лишь бы только массы не догадывались о существовании Внешней Силы, которой мы подчинены. Мы должны взять все на себя, быть запорной плотиной, препятствием, изолирующим правду о существовании чужаков от сознания человеческой стихии. Надеюсь, ты понимаешь, что это необходимо!

Снеер задумчиво покачал головой:

– Значит, то, что творится в Арголанде, – фарс, разыгрываемый перед пришельцами из космоса только для того, чтобы они поверили, будто их планы реализованы вами без отклонений и с положительным результатом?

– Не «вами», а «нами», – поправил Раскалли. – Теперь и ты несешь ответственность за этот мир. Наша роль напоминает своеобразный фильтр: не пропускает к человечеству правду о космических надзирателях и одновременно пропускает к ним не всю информацию о том, что фактически творится на Земле. К счастью, они ограничиваются общей картиной, то есть принимают как истину то, что мы ни преподносим. Верят, что все идет в нужном направлении, мы же всячески пытаемся утверждать их в этом, должным образом препарируя сообщения и сводки. Пока что это удавалось, хотя порой они дают понять, что мы слишком медленно продвигаемся к их идеалу. Тогда нам действительно приходится сделать что-то, разыграть, чтобы они видели прогресс. А потом мы опять ослабляем давление на общество. Чем больше оно будет сохранять человеческие свойства, тем дольше продержится, прежде чем они придут и выловят нас, как раков из садка. Однако если нам не удастся сохранить видимость, если они раскроют нашу игру – тогда они начнут действовать активно, последовательно реализуя свои планы переделки людей в телеуправляемых роботов. Осуществят свои идеалы социального равенства: сведут всех до уровня шестиряка! Вот их конечная цель! Нам с трудом удалось несколько модифицировать их планы. Мы старались сохранить некоторые элементы исторически сложившихся черт нашего общества. Хотели сохранить некоторые наши человеческие ценности и завоевания. В тот момент, когда они сюда пришли, мир был разделен на две принципиально различные социальные системы. У каждой были свои достоинства и свои недостатки. Пришельцы потребовали создания однотипной общественной системы. Мы старались сохранить максимум наилучших черт обеих систем. Увы… Каждый, кто знает общественно-экономические проблемы, стоявшие перед миром на пороге Великой Реформы, легко заметит, что сейчас в агломерациях найти можно почти одни только недостатки обеих противостоявший систем старого мира. Мы не хотим ничего трогать в существующей системе. Наша мечта – удержать существующее положение как можно дольше. Не потому, что мы считаем его хорошим, а потому, что это единственный способ защитить себя от еще более худшего. К сожалению, среди поднулевиков есть люди, которые, зная слишком много, распространяют неточные и безответственные слухи, словно не понимают, что действуют во вред всему человечеству. Эти несчастные глупцы из низших разрядов не понимают, ибо понять не в состоянии, наших условностей и мотиваций. А пришельцы постоянно наблюдают за нами. Если до их сознания дойдет вся правда о реальной ситуации, о расхождении между действительностью и придуманной ими моделью, то первыми пострадаем мы, неудачные, по их мнению, руководители операции по улучшению человеческой породы. На нас обрушится первый удар, а потом… потом уже ничто не спасет человечество… Кто знает, каковы их планы? Этого мы не узнаем до тех пор, пока они не пожелают реализовать последнюю фазу своих намерений.

– Они здесь, среди нас?

– Если б это можно было знать! Никто даже не знает, как они в действительности выглядят. С нами они общаются только по радио. Иногда мы видим в воздухе их машины. Они дают нам ощутить свое присутствие, хотя в принципе не появляются в пределах агломерации. Порой, как бы для того, чтобы напомнить о себе, демонстрируют невероятные технические возможности, наподобие тех, которые использовали, когда принуждали руководителей государств старого мира к полному послушанию в обмен на существование человечества…

– Сейчас, уже зная все, – продолжал Раскалли после небольшой паузы, – ты легко поймешь, что любое противодействие тому, что делаем мы, наднулевики, означает умерщвление человечества на Земле. Надеюсь, ты понимаешь, что все сказанное мной должно остаться в пределах континуума.

– Поднулевики распространяют… тексты, говорящие о вторжении из космоса, – сказал Снеер, припомнив не дочитанную до конца брошюру.

– Мы знаем, – Раскалли пренебрежительно махнул рукой, – то, что пишут в подрывных брошюрках, далеко от полной истины. Правда гораздо сложнее. Эти примитивные, упрощенные описания закулисных действий, сопровождавших Великую Реформу, к счастью, не очень-то убедительны даже для туповатых поднулевиков.

– Их… специально оглупляют, чтобы они не понимали ничего и были послушны?

– Неизбежная необходимость, – сказал Раскалли, опуская глаза. – Лучше… туповатое общество, нежели гибель человечества.

– Значит, правда то, что говорят об оглупителе в пиве?

– И не только в пиве, – усмехнулся Раскалли. – Во всем, с чем они сталкиваются ежедневно. Но это единственным способ держать в повиновении человеческую стихию, чтобы показать нашим «добродеям», будто мы, наднулевики, выполняем все их предписания. Ну, что ж… Теперь ты вместе с нами несешь груз ответственности. Нам надо омолаживать кадры. Кто-то должен продолжать нашу игру, лавировать, балансировать между необходимостью и возможностями, оттягивать, сколько удастся, тот печальный неизбежный конец человечества, который, надеемся, наступит уже не при нашей жизни. Хотя кто знает? Их намерения неведомы. Теперь иди в Персональную Секцию, корпус номер один. Там тобой займутся, предоставят жилье и дадут задания. Для начала станешь младшим инспектором общественного равновесия, а потом… посмотрим.

Здание, в котором Снеер получил временное пристанище, стояло немного поодаль от остальных построек. Комната была очень просторной, больше, чем даже самые дорогие, роскошные кабины в арголандских отелях. В ней было не меньше двадцати квадратных метров, вдобавок большой туалет с настоящей длинной ванной, в которой можно было удобно вытянуться. Такая роскошь встречалась только в виллах самых значительных нулевиков в кольце пригородных «желтых» районов.

Снеер пытался представить себе, как выглядят жилища в поселке, который он видел перед обедом. Вероятно, вершины комфорта, как и все здесь, в этом оазисе действительно удобной жизни.

Как же убого по сравнению со всем этим выглядели нищенские условия существования человеческих пешек, передвигаемых на гигантской доске Арголанда, в его мире миражей.

Теперь, когда перед Снеером полностью открылись все слои действительности, он уже не удивлялся ничему. Открывшаяся ему картина мира наверняка была уже окончательной версией, не могла скрывать еще более глубинных секретов, разве что какие-то детали, которые рано или поздно ему доведется узнать. Надо было принять мир таким, каким он оказался, вместе со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Теперь Снеер понял, что имел в виду Раскалли, когда говорил о необратимости перехода в этот – как здесь говорили – континуум. Такое определение, как бы увязанное с моделью атома, с которым старый наднулевик сравнивал общество агломерации, имело несколько переносных значений. Прежде всего оно означало допустимость перескоков людей-электронов с орбиты на орбиту с одновременным поглощением либо выделением энергии, во-вторых, понятие континуума предполагало наличие области свободного движения, свободы и относительной независимости в смысле чисто пространственном. Агломерации были «атомами» человечества, связывающими миллионные толпы единиц, неспособных – как и принадлежащие атому электроны-освободиться от пут потенциала, удерживающего их вокруг ядра, которым был город. Зато положение наднулевика напоминало условия существования свободного электрона, способного перемещаться вне жесткой орбиты.

«Как же бесчеловечен должен быть интеллект, который ухитрился выдумать столь бездушную модель общества, полностью пренебрегающую индивидуальными характеристиками человеческой единицы, – подумал Снеер о мифических пришельцах из неведомых глубин Галактики. – Принужденный ежедневно бессмысленно вращаться на предначертанной орбите, человек действительно уподобляется неразумной частице, отданной на милость случайной игры сил, действующих в этой сложной системе. Иллюзорное изменение собственного общественного статуса основывается лишь на смене одной орбиты на другую, где по-прежнему существует сумасшедшее вращение – интенсивное движение по замкнутой кривой, не передвигающее объект ни на шаг в сторону какой-либо реальной цели.

Несомненно, такая организация общества Земли, реализованная последовательно и до конца, должна служить определенным целям. Среди этих целей трудно было бы попытаться отыскать счастье для объектов манипуляции. Истинная цель галактических фанатиков достаточно ясно просматривалась сквозь фразеологию, утверждающую оптимализацию всех видов и типов обществ разумных существ. Если б они хотели овладеть планетой миллиардов человеческих индивидуальностей, это была бы задача столь же трудная, как слежка и надзор за каждым в отдельности электроном в многомиллиардной толпе. Гораздо легче присматривать за непослушными частичками, когда – будучи связанными в пучки, удерживаемые на своих орбитах, – они кружат в вынужденном коловороте.

Такой объект, как атом, управляется собственными законами, то есть как бы сам за собой следит. Достаточно следить за ним как за целым, управлять им глобально и не допускать распада на составляющие. Тогда не надо заботиться даже о выделении отдельных элементов, ибо они становятся чуть ли не идентичными, усредняют свои характеристики и перестают существовать как индивидуальные объекты.

Человечество скоагулировало в комочки, слепленные в кучки, которые можно отцедить и удалить в уверенности, что ни одна частичка не проскользнет сквозь сито, – вздрогнул Снеер, пораженный этим сравнением. – Они хотят получить нас в кусочках, чтобы тем легче ликвидировать, уничтожить либо использовать для каких-то неведомых целей. Вместо того чтобы выбирать по одному рассеянных по всей планете, они могут брать нас гуртом, как муравьев вместе с кусочком сахара, кинутым для приманки.

В контексте такой интерпретации их целей галактические миссионеры превращались попросту в чудовищных экспансионеров, жаждущих распространить свою власть на все планеты, до которых сумели добраться».

Наиболее оптимистичной из гипотез, с помощью которых Снеер пытался объяснить мотивы действий таинственной сверхцивилизации, было предположение, что все это они делают в порядке самообороны, глуша в зародыше развитие всех разумных обществ вокруг, оберегая себя от вырастающих под боком каких-то сил и разумов, способных со временем угрожать им.

Но даже максимально сдерживаемые в развитии общества могут выскользнуть из-под оглупляющего контроля. Если б их интересовало только очищение округи от потенциальных врагов, они попросту ликвидировали бы жизнь на таких планетах. Раскалли говорил о принуждении, о демонстрации силы и фантастических возможностях… Если они не воспользовались ими, чтобы раз и навсегда покончить с человечеством, если прилагали столько усилий и стараний, чтобы осуществить свои намерения, значит, человечество им потребно, к тому же именно в том виде, каковой они пытаются ему придать. Зачем? Вероятно, для более легкого управления миллиардами единиц, собранными в лишенные свободы, изолированные друг от друга скопления.

Когда-то уже было нечто подобное… – Снеер с трудом выскребал из памяти остатки исторических знаний. Это называлось «концентрационные лагеря». Однако там речь шла о массовом уничтожении. Кто знает, чего они хотят?

Дать ответ на этот вопрос можно будет лишь тогда, когда проявится окончательная цель действий космических демонов. Этот вывод наполнял тоской, нес в себе ощущение безнадежности. Теперь Снеер понимал точку зрения наднулевиков.

Совершенно ясно, что комфорт, которым они окружали себя, не был единственной причиной, из-за которой они оберегали тайну, возводя плотину между массами населения агломерации и Космической Силой. Неразумная стихия толпы не поняла бы их аргументов, не уверовала бы в непреодолимую мощь пришельцев. Само сознание подчиненности чуждой силе могло бы разрушить инертность человеческой массы. Разорвались бы узы общественного порядка. Наднулевики, окрещенные предателями, выслуживающимися перед налетчиками из космоса, первыми пали бы жертвой толпы. Остальное легко додумать. Это было бы всеобщее самоубийство человечества, подвигнувшегося на безнадежное неравное сопротивление.

То, что до сих пор казалось Снееру недобросовестным в поведении наднулевиков: поддержание неестественно отрежиссированного мира агломерации, дезинформация, оглупление людей, теперь, в свете полной правды о мире, в котором он жил, оказывалось единственно возможным и правильным.

Именно сознание всей опасности положения заставляло наднулевиков молчать. Создавая неправдивый мир для толп не знающих истины обывателей, глуша крохи правды о ситуации, они притворно улыбались тем, в подчинения которых оставались вместе со всей планетой. Они, наднулевики – хотя уровень их жизни мог быть объектом зависти и вожделения остальной части общества, если б оно могло увидеть это вблизи, – по сути дела находились за той же колючей проволокой лагеря всеобщей гибели, отличаясь от других только тем, что были отягощены грузом истинного знания о ситуации и добровольно взятым на себя бременем ответственности за поддержание тонкого равновесия между хрупкой тканью человечества и способной без труда уничтожить ее силой интервентов.

Высокой или низкой ценой, выплачиваемой за комфортную жизнь, является сознание угрозы и груз ответственности – трудно судить. Человек в своем индивидуальном существовании достаточно рано осваивается с неизбежностью смерти, но это не мешает ему действовать, добывать блага, стремиться к жизненным успехам. Или, может быть, неизбежность краха и неведомого конца человечества затрагивает человека сильнее, нежели собственная смерть? Скорее всего нет. Именно поэтому наднулевики больше заботились о том, чтобы удерживать равновесие сегодня, нежели о будущих, к тому же предрешенных, судьбах рода человеческого. Поэтому они не колеблясь влияли даже на психику членов осужденного на гибель общества, не заботились о морали, социальных и культурных последствиях творимых действий. Отупление, деморализация, направление мыслей только на повседневные проблемы – все способствовало поддержанию покоя, отдаляло призраки недовольства, которые, несомненно, не понравились бы космическим пришельцам и привели бы к отлучению наднулевиков от их руководящей роли. Убедившись в неэффективности действий отобранных людей, интервенты старались бы ускорить достижение запланированного общественного состояния, взяв руль в свои руки.

С другой стороны, то, что наднулевикам удалось сохранить многие человеческие – хотя несомненно отрицательные – свойства общества и отдельно взятых единиц, стабилизировало темп обесчеловечивания на минимальном уровне. Космитам можно было время от времени объяснять низкие темпы преобразований ссылками на мелкие преходящие технические трудности – не настолько сложные, чтобы требовалось их вмешательство.

Продолжая рассуждать о судьбах мира, находящегося в столь безвыходном положении, Снеер вынужден был признать правоту наднулевиков, по крайней мере, в одном: отсутствии альтернативы. То, что они делали, можно было оценивать с разных точек зрения и с различными результатами. Но, учитывая бессилие мира, над которым нависло могущество чужаков, принятая тактика была наилучшим выходом: давала надежду на жизнь еще нескольким поколениям людей. Отсрочка конца света имела такой же смысл, как отсрочка неизбежной смерти больного даже ценой определенных повреждений в его организме.

В прямоугольнике темнеющего окна был виден кусочек чистого неба, на котором уже проступили первые точечки наиболее ярких звезд. Ведомый силой подсознательных ассоциаций, Снеер коснулся левой рукой запястья правой и обнаружил отсутствие браслета. Он тут же вспомнил, что оставил его в ящичке у контрольного турникета при входе в здание Отдела «С».

«Звезды – песенка – браслет», – мысленно воспроизвел он ряд ассоциаций, сбегая по ступенькам.

По непонятной причине отсутствие браслета повергло его в легкую панику. Он бежал, чтобы вернуть его как можно скорее, словно потеря могла означать утрату последней материальной связи с девушкой, о которой он все еще не мог и не хотел забыть.

Корпус Отдела «С» был открыт и ночью. Наднулевики бдели круглые сутки, ни на минуту не прекращая усилий, направленных на поддержание шаткого статус кво. С сегодняшнего дня Снеер тоже был включен в это непрерывное бдение. В соответствии с детальными инструкциями, переданными ему в секции, к которой он был прикреплен, ему предстояло «наблюдение за равновесием», что попросту означало обнаружение и ликвидацию всех тех явлений, которые могли бы этому равновесию угрожать.

– Не занимайся мелочами, – объяснял Снееру сегодня после обеда руководитель секции, энергичный молодой мулат с добродушным взглядом. – Не подменяй полицию или администрацию. Они управятся сами, а если нет, то ничего не случится. Твоя задача состоит только в обнаружении того, что могло бы угрожать глобальному равновесию в агломерации. Злоупотребления и преступность граждан, коррупция чиновников, неспособность ученых, глупость функционеров низшего уровня – все это мелочи, не угрожающие основам существования уравновешенной системы. Скажу больше, эти явления даже во многих случаях оказываются стабилизатором, действующим в нужном направлении. У людей, занятых мелкими нарушениями, организацией собственных повседневных дел и решением индивидуальных проблем, нет времени на размышления общего характера. Если ты услышишь, что кто-то вешает лапшу на нулевика, имея в виду Правление и весь административный аппарат, не реагируй. Очень хорошо, что поднулевики видят в нас причину всех неприятностей, считают нас ответственными за недостатки созданной нами общественной системы. Пока они верят в нашу вину, ситуация не вызывает тревоги. Важно только, чтобы они ни слова не говорили о ком-то, находящемся над нами, безразлично, как они себе этого кого-то рисуют. Следует глушить всяческие высказывания относительно существования Великих Чужаков. Люди, не имеющие достаточного представления о нашей теперешней ситуации, то есть все, кроме нас, должны пребывать в убеждении, будто Земля – суверенная планета, хорошо ли, плохо ли, но управляемая людьми, только людьми.

– Некоторые кое о чем догадываются, у них возникают определенные подозрения, – заметил Снеер.

– Им-то прежде всего следует затыкать рты. Это люди безответственные. Своими выдумками, распространяемыми меж согражданами, они не делают ничего хорошего. Могут лишь вызывать нарушения, заметные для наших галактических «друзей»…

Снеер понял ситуацию уже раньше, во время разговора с шефом Отдела. Полученные от него разъяснения заполняли пустые до того места в модели, интерпретирующей механизм столь хорошо знакомого функционирования мира Арголанда. Чужаки из космоса были тем недостающим звеном, которое позволяло понять все, что творится на Земле. Даже странно, что столь немногие из жителей агломерации приходят к подобным выводам и догадкам. Или действительно они столь заняты повседневностью, что не имеют времени задуматься? Или так эффективно действуют оглупляющие снадобья? Или деятельность инспекторов равновесия, удушающих в зародыше любое проявление небезопасных рассуждений?

Теперь Снеер понимал, почему много-много лет из массовых изданий вырезали любые сообщения о появлении неизвестных объектов на небе, не пропускали гипотез, касающихся существования иных разумных цивилизаций в пределах возможного контакта. Авторов таких гипотез публично обвиняли в неразумности и безжалостно высмеивали.

И однако даже среди поднулевиков случаются люди, которые приходят к определенным выводам, строят различные предположения и гипотезы. А может быть…

Он задумался.

Ну конечно! Весьма правдоподобно! Взять хотя бы Матта! Неужели разрядизация учитывает только интеллектуальный уровень? Может, и она впряжена в общую систему превентивных акций? Может, тот, кто слишком умен, чтобы не заметить чего-то подозрительного в этом мире и при этом не желает прикидываться, будто этого не видит… автоматически объявляется шестиряком, пятиряком независимо от истинного уровня разумности? Может, одним из критериев разрядизации является отношение к предполагаемой истине?

Да, это могло быть так! Некий дотошный умник, который не может держать свои выводы при себе, просто разрядизируется как шестиряк. Шестиряк, по идее, глупее пятиряка, и даже неизвестно, насколько глупее, ибо шестой разряд не ограничен снизу. Он просто – потенциально – бесконечно глуп. Его глупость не имеет пределов. Он может болтать что угодно, но… – кто станет слушать идиота?!

«А ведь недурно придумано! – зло, но не без уважения отметил Снеер. – Трудно отказать наднулевикам в тщательности разработки методов удержания в тайне важнейшего факта существования Чуждой Силы».

Теперь и он тоже должен был участвовать в укрытии этой трагической истины. Он признавал логику вывода наднулевиков, видящих единственный выход именно в таком поведении, и знал, что обязан включиться в сизифов труд поддержания мира на наклонной, по которой он неустанно и неуклонно скользил вниз.

Доставая браслет из ящичка во входном вестибюле Отдела «С», он еще раз внимательно взглянул на него. Все, что он узнал до сих пор, необъяснимым образом связывалось в его голове с каким-то туманным воспоминанием о чем-то неуточненном – может, с каким-то сном, с чьими-то словами… Сейчас, защелкивая браслет на запястье, он мысленно возвращался к встрече с Алисой, ища ключ к шифру, записанному в подсознании.

Теперь Снеер понимал, что, увлеченный предчувствием разгадки, забрел в ловушку, из которой не было выхода. Став обладателем горького знания о механизмах, правящих человечеством, он терял возможность восстановить свою первородную, удобную и беззаботную позицию в упрощенном обществе, проблемы которого казались теперь смешными заботами дошкольника по сравнению с опасностью, нависшей над не знающим ситуации человечеством Земли.

«Кто заставлял меня, черт побери, впутываться?» – задавал он себе вопрос, то и дело возвращавшийся вместе с приливами ностальгии по бетонно-пластиковой родной среде, из которой его неожиданно вырвали и перенесли в настолько естественное окружение, что оно казалось совершенно чуждым человеку, выросшему между лабиринтом улиц и безбрежностью вод Тибигана.

Ответ напрашивался сам собой. Не наднулевики принудили его покинуть город. Во всяком случае, не только они.

«Все из-за этой девчонки! – раздраженно подумал он, машинально поворачивая браслет вокруг запястья. – Одурманила меня, воздействуй на самые глупые, иррациональные слои мужской психики… Стала объектом вожделения и тоски, исчезла, оставив надежду на исполнение чего-то прекрасного, единственного в своем роде… Я мог… И я могу быть таким дурнем, чтобы все еще оставаться под влиянием ее ворожбы?»

Однако эти мысли пришли явно с запозданием. Здесь, в главной квартире арголандских наднулевиков, опутанный и прикованный к этому месту знанием всего до конца и сознанием беспомощности перед лицом обстоятельств, он мог только ругать себя за безрассудство в момент слабости.

«Что делать дальше? – размышлял он, зная, что даже если снова окажется в агломерации, то не сумеет включиться в тамошнюю смешную игру – игру в общественную жизнь. – Неужто действительно нет никакого выхода, спасения для нашего несчастного мира?»

Он знал, что нет… Не мог отыскать ни единой бреши, щели, позволяющей усомниться в очевидности выводов Раскалли, а однако мысль все время возвращалась к этому. Неужели и вправду люди не упустили какого-нибудь шанса, какого-нибудь способа?

Он вдруг сообразил, что опять исполняется предсказание Алисы: вот она, та минута, неизбежность которой была предсказана в приоткрытом ему будущем.

«Ты узнаешь правду, – фразы приходили из глубины памяти, словно были эхом только что произнесенных Алисой слов. – А когда увидишь, что для мира нет спасения, когда не будешь знать, что делать, когда поймешь, что во всей вселенной нет существа, способного тебе помочь…»

– Во всей вселенной? – повторил он громко.

Во всей огромной вселенной не нашлось бы… еще большей… или хотя бы равной Силы?

«Никогда не забывай об Алисе», – опять эти слова, настойчиво проникающие в сознание. Тогда, в отеле, засыпая от усталости, он регистрировал их почти бессознательно. Спустя минуту уже спал мертвецким сном. Что он тогда видел во сне? Не помнил, но зная, что должен был видеть какой-то необычный сон. Сейчас он знал это наверняка…

Картины того сна вдруг накатились волной. Не только картины… Мелодия и слова должны были быть элементом, сопровождающим сонные видения. Откуда он знал эту мелодию? Потому что слова… да, это были слова песенки, которую пел голос Дони Белл… Текст, прочтенный два дня назад, возвращался из подсознания…

…со звезд на мир сошла беда,

Но звезды и надежду шлют…

Взгляни на звезды иногда…

Там твой покой, там твой приют.

Да! Это как раз и был тот пропущенный вариант, тот единственный шанс, которого засидевшиеся в своих удобных креслах наднулевики не смогли – либо, возможно, не хотели – заметить или предвидеть. Теперь он показался Снееру столь очевидным, что его просто невозможно было не увидеть.

А она, Алиса, была свидетельством реальности этого шанса. Она была здесь затем, чтобы он знал… и действовал!

Но какая роль была ему предназначена?

Защелка браслета вдруг отстегнулась, одна из частей замка отделилась от тороидальной половинки медного обруча, открыв внутреннюю полость. Оттуда выпал маленький овальный предмет, напоминающий желатиновую капсулку с каким-то лекарством. Он взял ее пальцами. Она была прозрачной, внутри переливалась капля голубоватой жидкости. На поверхности капсулки виднелись малюсенькие буковки:

«Выпей меня», – прочел Снеер.

Из глубины прошлого всплыли фразы, которые читал голос матери:

– «Если б я только знала, с чего начать…» Видишь ли, в тот день столько было всяких удивительных происшествий, что ничто не казалось ей теперь совсем невозможным»[11].

…Он стоял вместе с Алисой перед маленькими дверцами, за которыми раскинулась манящая бездна звездного неба. На губах еще таяли остатки желатиновой капсулки.

– Это проход в иной Мир, куда не доходит их мощь. Я обещала тебе помочь, и вот я здесь. Идем со мной.

– А они? – Он показал рукой за спину.

– Их мы тоже заберем через это отверстие, соединяющее две вселенные.

– Как?

– Защелкни браслет, возьмись рукой за что-нибудь, сожми сильнее и тяни за собой эту несчастную, измученную планету. Для того я и дала силу твоей руке.

Он взглянул на светлое лицо Алисы, пребывая в радостном предчувствии озарения и понимания, на границе сна и яви, не зная уже, где тут явь, а где сон, но уверенный, что только со смертью последнего из людей умирает надежда.

Варшава – Чикаго – Закопане – Рацибор.

Июль 1979 – август 1980.

Цилиндр ван Троффа

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Упреждая возможные пересуды и упреки, хочу сразу же осветить причины и цели представления данной работы широкому кругу читателей. Исходный материал, приводимый полностью – результат труда моего исчезнувшего приятеля и друга Акка Нуми. И все же, это материал вторичный, я стал обладателем стопки тетрадей, как мне кажется, черновиков одной из работ моего товарища. Это перевод манускрипта, назовем его «зеленой тетрадью», а также выводы, пояснения и замечания, сделанные Акком. Понятно, что подобный черновик, даже принадлежащий руке Акка, не может претендовать на звание «исторического исследования» того времени, которому принадлежит оригинальный текст, переведенный и интерпретированный моим другом. Я не стремился создать научный труд. Работу такого рода, насколько я знаю, по «зеленой тетради» вел Акк Нуми. И все же, из-за отсутствия каких-либо материалов, в том числе и самой «зеленой тетради» (все исчезло вместе с Акком), на сегодняшний день черновик остается единственным источником информации.

На самом деле, я и сам не знаю, до какой степени текст, находящийся у меня, является полным и верным переводом «зеленой тетради». Судя по замечаниям, которыми Акк сопроводил фрагменты, скорее всего это свободное изложение – пересказ оригинальной истории своими словами, созданный как бы для отдыха, параллельно с научной проработкой, по наиболее драматичному и загадочному периоду истории этой планеты.

Вполне возможно, что Акк выделил и слегка приукрасил то, что касалось самого автора «зеленой тетради», не изменяя обширных описаний социального фона и общественных условий. Тем самым, он выдвинул личность рассказчика на первый план, сделав его проводником по миру той эпохи. Об относительной верности оригиналу в некоторой степени свидетельствует сохранение повествования от первого лица. Но каждому, кто как и я достаточно хорошо знал Акка Нуми, с его склонностью к литературной обработке исторических тем, несомненно бросятся в глаза имеющиеся в тексте специфические наследования из литературы Старого Мира, которую так высоко ценил мой незабвенный приятель.

Ненавязчиво, но явно, в его тексте звучат извечные мотивы, сильно измененные литературные источники, мифы, фабулы и аллюзии, за которые нельзя осуждать достаточно красноречивого рассказчика. Среди этих отголосков орфеевско-дантовского ада, драм Одиссея, Фауста и Ромео, мы теряем веру в чистоту перевода.

Но это ничего не значит! Как я упомянул, моей целью не является обогащение и без того чрезмерно раздутой коллекции малоценных экскурсов в историю Эпохи Распада. Я лишь пытаюсь вынести к свету хоть часть того, что с таким трудом и энтузиазмом собрал Акк Нуми, что, как я думаю, имеет неожиданно тесную связь с его необъяснимым исчезновением. Здесь я вынужден повторно подчеркнуть, что мои выводы и замечания (которые я приведу в конце, представив содержимое записей Акка) являются продолжением мыслей моего коллеги, его гипотез, которые ему не дано было развить, хотя все они приведены в сносках и примечаниях. Предупреждая свои выводы, я заявляю, что исчезновение Акка не было случайным, так же как потеря «зеленой тетради» и полного текста его работы, а также того факта, что вместе с Акком исчез профессор Пер Оффи, его начальник и руководитель докторской работы. Кроме того, я утверждаю, что черновик, оказавшийся у меня (случайно или нет – решить трудно), уцелел лишь благодаря тому, что кроме Акка никто не знал о его существовании и месте сокрытия. Рукопись я обнаружил через несколько недель после исчезновения ученых, прибирая свою квартиру в первом слое города. Поначалу я не обратил внимания на содержимое листов исписанных рукой моего друга. Присутствие чужого черновика в бумагах меня не удивило, Акк часто пользовался моей квартирой, пока я путешествовал по нижним слоям города. Жил он в другом месте, но с тех пор как рядом с его комнатой установили вентиляционный насос, он жаловался на шум и охотно работал у меня. Записи обнаружились, когда комиссия, созданная для расследования исчезновения Акка и профессора, прекратила свою деятельность, увенчав немногословным протоколом долгие недели трудов, бесплодных поисков и прослушиваний. Было установлено, что их видели вместе где-то между четвертым и пятым слоями Города – в плохо исследованном и опасном месте. Кроме того, была установлена пропажа трудов обоих ученых, но комиссия не придала этому особого значения. Да и не было оснований связывать этот факт с исчезновением археологов. Надолго отправляясь к месту раскопок, они могли захватить свои записи.

«Зеленой тетрадью» вообще никто не интересовался. Если честно, даже я, близкий друг Акка, мало знал об этом документе. Здесь, в Городе С, этом рае для исследователей Старого Мира, каждому из нас попадались десятки уникальных и удивительных находок. Все мы зарылись в свою тематику. Если бы не обязательные семинары, собирающиеся дважды в месяц, никто и не знал бы, чем занимаются остальные.

Теперь я пытаюсь восстановить в памяти каждое слово Акка относительно «зеленой тетради». Их было мало, Акк избегал деталей, оставляя самое интересное для выступления на одном из очередных семинаров. Мне известно лишь то, что тетрадь была довольно толстой, а листы ее были сделаны из необычайно крепкого материала, предназначенного для записей в экстремальных условиях, во время космических экспедиций. Записи велись на одном из языков Старого Мира, существовавшем до Эпохи Распада. По мнению Акка, их вел участник межзвездной экспедиции, которая с большим опозданием вернулась на Землю в Эпоху Распада. Если так все и было, тетрадь следует считать ценным документом, те времена оставили после себя слишком мало письменных источников.

Беседуя с Акком я не знал, почему он называл тетрадь «Дневником Бессмертного», это воспринималось как шутка. Лишь теперь, после знакомства с рукописью Акка, я понимаю, что он имел в виду. Итак, предоставим слово Акку Нуми, а через его перевод и самому Бессмертному.

Пусть публикация данного текста станет скромной формой почтения памяти нашего погибшего товарища, а мои окончательные выводы – попыткой разрешить загадку его исчезновения.

Ле Диас

ДНЕВНИК БЕССМЕРТНОГО

перевел обработал и снабдил

комментариями

Акк Нуми

ВВЕДЕНИЕ

По форме черепа неандертальца не прочитать и тени его мыслей или чувств. Точно также, по покинутому и разрушенному городу умершей цивилизации, не воссоздать процессов и идей, владевших обществом его населявшим. Особенно, если доступные исследованию элементы города – здания и предметы быта, созданы не живыми человеческими руками, а произведены автоматами.

Осознавая неотвратимость ожидающей его судьбы, всего за несколько поколений, общество планеты потеряло всякий интерес к созиданию чего бы то ни было, особенно к запечатлению мыслей и фактов. Да и для кого их записывать? Творение есть форма защиты собственного существования от полного окончания бытия единицы. В каждое мгновение своего существования, человеческая популяция открывает, создает, строит, чтобы отметиться в благодарной памяти поколений, идущих следом.

Но что может мотивировать творчество, в том числе и создание хроник, когда время жизни культуры и цивилизации, то есть существования самого общества, точно определено…

Поэтому «зеленая тетрадь», которую я называю «Дневником Бессмертного», является бесценным источником объективных сведений о двух полюсах поляризованного человечества в последние столетия его существования. Эти записки принадлежат, быть может, единственному человеку, который объективно, без личных предубеждений, имел возможность увидеть и сравнить состояние человеческих обществ населяющих Землю и Луну в поздней фазе Эпохи Распада.

Я назвал автора «Бессмертным» и по причине невозможности установить его настоящее имя, которое не упоминается в записках. Быть может на основании архивных материалов с Луны появится возможность установить его личность, но для читателя записок, его имя не имеет никакого значения. Работая над переводом этого необычного документа на современный филиальский язык, я попытался воспроизвести личность и судьбу одного из членов несуществующей ветви человечества, судьбу, хоть и нетипичную, но представительную для целого поколения, которому суждено было уйти. Это образ сильной личности погрузившейся в два мира. Мир первый – сотканный из миллиардов собратьев внешний круг цивилизации, сетью опутавший своих создателей, второй – собственный внутренний мир человека… Нам неясны мотивы, заставившие Бессмертного записывать текущие события и вперемешку с воспоминаниями, регистрировать свое внутреннее состояние… Возможно, как упоминается вначале, он делает записи по привычке исследователя? Лишенные адресата они должны были служить исключительно автору. Возможно, перед лицом распада внешнего мира, он хотел сохранить и обогатить второй мир – мир эмоций, воспоминаний, переживаний, позволив им многократно повторяться в пустеющем мире, к которому он стремился в своем не совсем настоящем бессмертии…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЛУНА I

Проснувшись я долго не мог понять, где я. Около затылка затаилась боль, сонные видения еще мешались с действительностью. Долгие секунды я разглядывал небольшую комнатку, залитую белым светом лампы, и пытался восстановить события предшествующие сну. Не двигая телом, осторожными поворотами шеи я направлял взгляд на каждую из четырех видимых плоскостей – одинаково матовые потолок и стены грязного белого цвета. Это не каюта корабля и не кабина ракеты. Понимание этого словно сняло с подсознания предохранитель, предотвращающий бессмысленное напряжение мышц при попытке пошевелиться, когда человек отдыхает крепко привязанный к креслу. В одно мгновение я уселся, а легкость, с которой удалось это сделать, помогла вспомнить остальное.

Итак, я снова здесь, вернулся. Ну, может еще не совсем, но почти…

Остальное – мелочи, главное – я действительно вернулся. Мы вернулись. К ощущению легкости во всем теле прибавилась слабость, ушло какое-то внутреннее напряжение, существование которого, по многолетней привычке, до этого момента не замечалось. Теперь стало ясно, насколько сильным оно было, завладев всем временем проведенным вдали от дома, безопасности и отдыха.

Я посмотрел на часы, они показывали восьмой день сентября, десять часов двадцать две минуты. Дата и время ни о чем не говорили. Привезенные извне, они не имели ничего общего с местным временем. Мое время было здесь чужим, хоть и вывезено отсюда. Пропущенное через мясорубку ускорений и гравитационных полей, оно сильно расходилось со спокойным и мерным временем Системы.

Было еще и третье время, самое настоящее, которое чувствовалось костями, мышцами, мозгом – биологическое, эффективно прожитое, измеряемое процессами протекающими в клетках тела. Этого времени я не мог определить с достаточной точностью, однако, теперь это не имело никакого значения, достаточно знать, что оно приближается к сорока годам. Это была лишь малая часть отрезка времени, которым измерялось наше Долгое Отсутствие. Ложе, на котором я сидел проснувшись и осмотревшись, было низким диванчиком, чуть приподнятым над уровнем пола. Тут же, рядом, стояла раскрытая дорожная сумка. Вытащенные в спешке вещи и всякие мелочи разбросаны вокруг по жесткому ковру. Вчера, наконец-то добравшись сюда, я слишком устал, чтобы нормально распаковать багаж, свалился в постель, даже не осмотрев выделенные мне апартаменты, и провалялся больше двенадцати часов.

Слабая головная боль не отпускала – легким не хватало кислорода. Хорошо знакомое чувство. Не раз мне случалось устанавливать ручку регулятора в положение «Е», когда давление воздуха в скафандре опускалось ниже нормы. При этом приходилось ограничивать себя в движениях, стараться не думать ни о чем важном и ждать. Так предписывала аварийная инструкция. Обстоятельства же чаще диктовали другое, даже при невозможности что-либо предпринять, нельзя успокоить мысли, лихорадочно мечущиеся в поисках выхода из положения. Так было на Второй, на Арионе, на Клео, тогда казалось, что конец близок. Просто физически ощущалось, как нехватка кислорода парализует мозг, превращает мышление в бессмысленное перетекание липкой жижи под черепом, делая самую простую проблему неразрешимой. Такое состояние Бен называет «дыханием пустым воздухом». Подходящее определение, система регенерации скафандра забирает из выдыхаемого воздуха двуокись углерода, добавляя ровно столько кислорода, сколько необходимо для удержания организма при жизни.

Кислорода в этом помещении маловато, хоть он и прекрасно очищен от всех запахов. Я снова забыл о слишком маленькой силе тяжести, даже меньшей чем та, к которой привык за последние несколько месяцев, и поднялся слишком энергично. Машинально подняв руку, я успел защитить голову от встречи с низким потолком, когда ноги оторвались от пола. Ванная комната, точнее тесная кабинка, примыкавшая к жилому помещению, давно не использовалась, из сетки душа потекла холодная ржавая вода, умыться удалось лишь через несколько минут. Я быстро оделся и закончил распаковывать сумку. Как и просили, я прихватил самое необходимое, в том числе и эту безделицу. Некоторое время я держал ее на ладони. Странно, но никто не подумал проверить наш багаж. Хотя, возможно, не так уж и странно. С их стороны невежливо поступить иначе. На всякий случай я завернул оружие в полотенце и поискал место, куда его спрятать. Решетку стока в душе удалось вытащить без труда, я сунул сверток в сточный канал и установил решетку на место.

Только закончив, я подумал: «зачем мне это?» Действительно, зачем?! Разве среди немногих событий после нашего прибытия, среди скупых слов, которыми мы обменялись, было что-то особенное, заставившее меня поступить именно так?

Я присел на край диванчика. Как это было? Заметил ли я вчера что-то необычное в облике, поведении и словах этих людей? Мы готовились ко всему, были настроены не удивляться, во всяком случае, не выдавать своего удивления. И все же ситуация была настолько ненормальной и необычной, что в наших глазах любое их поведение должно было выглядеть естественным и правильным, восприниматься как обычная процедура. Что мы о них знаем? Наверняка меньше, чем они о нас. Хотя… Действительно ли они много о нас знают? И должны ли знать?

В этом месте своих рассуждений я представил себе замешательство, которое бы вызвало в мое время известие о воскрешении отряда закованных в сталь вооруженных рыцарей, направляющихся к городу, где когда-то стоял их замок.

Как бы в такой ситуации повели себя мои современники? Отправили воинов прямо в исторический музей? Или по современным представлениям начали лихорадочно возводить средневековый город, чтобы достойно принять уважаемых предков, дабы они не испытывали неудобств в мире столь отличающемся от их собственного.

Интересно, забрали бы у них мечи и копья? А лошадей и доспехи?

Действительно! Что с «Гелиосом» оставшимся на стационарной орбите? Куда дели наши скафандры? Здесь их нет, они остались где-то в районе шлюза.

Разрешат ли нам вернуться на корабль, забрать результаты исследований, экспонаты, оборудование? Интересуют ли их вообще результаты экспедиции, добытые с таким трудом, купленные ценой жизни нескольких из нас?

Было не похоже, чтобы они с энтузиазмом бросились на добытые нами сокровища. Пока мы не прибыли сюда, нас ни о чем не спрашивали, только сухо отдавали команды. Потом задавали странные вопросы о вещах для нас само собой разумеющихся, но непонятных для них. Опьяненные возвращением мы не обращали на это почти никакого внимания. Психически мы настроились не давать повода считать нас реликтами давнего прошлого, живыми ископаемыми, дикарями из другой эры, опасными своей неотесанностью. Размышляя над событиями прошедших суток, я увидел лежащий на дне сумки блокнот в зеленой обложке. Теперь и не вспомнишь, зачем вместе с другими мелочами я захватил с «Гелиоса» эту тетрадку из сотни тонких листов метафола, предназначенного для записи в разных ненормальных условиях. Он не боялся высоких и низких температур, влаги, химикатов и других факторов, которые были способны представить себе люди, собиравшие нас в экспедицию к планетам Дзеты. И действительно, метафол неоднократно проверялся в обстоятельствах, когда подводили более современные и удобные средства хранения информации. Он исполнял свои функции везде, во всяком случае там, где человек в скафандре был способен писать. Видно, собирая багаж перед уходом с «Гелиоса», я как бы ощутил начало новой экспедиции, в мир не новый для нас, но, возможно, такой же неизведанный, как миры отстоящие на световые годы. От этого мира нас также отделяли годы, но не световые – измеряющие расстояния в пространстве, а целые столетия во времени, которые определяли для нас отставание от оставшихся здесь людей.

«Надо записывать», – подумал я, потянувшись за зеленым блокнотом. Еще неизвестно, что произойдет, что окажется важным. Нельзя терять хорошие привычки, закрепленные годами проведенными в чужих мирах. Эти привычки почти все, что осталось действительно нашим – наша жизнь и наш мир, а с этим миром нас могут связывать только воспоминания. Я вставил ручку под обложку, спрятал блокнотик за пазуху и вышел из каюты в узенький коридорчик. Из-за приоткрытой соседней двери доносился шум голосов, я вошел.

За длинным столом сидели наши: Бен, Агга, Командор, Паво и еще двое. Они пили из пластиковых сосудов, заедая светло-желтыми кубиками. При входе я встретил взгляд Командора. Ненадолго остановившийся на мне напряженный взгляд, словно он хотел что-то передать, предостеречь, прежде чем я заговорю. Краем глаза я заметил еще одного человека. Низкий, щуплый и бледный человечек скрестив руки оперся о стену. Прежде чем присоединиться к сидящим за столом, я мельком взглянул в его сторону. Он тупо уставился вперед, словно вообще никого не замечал, его правая нога в мягкой туфле совершала ритмичные движения. Это легкое потаптывание выдавало нетерпение или психическое напряжение.

Я расположился напротив Командора, который сидел лицом к двери, так, что чужак находился слева и сзади от него. Я заметил, что Командор снова задержал взгляд на моем лице.

– Поешь, – сказал он через некоторое время, кивнув головой назад, где расположились отверстия раздатчиков пищи.

Я пошел туда, наполнил стакан белой жидкостью, потом взял из ниши раздатчика поднос с двумя кубиками желтой субстанции и вернулся на место. Человек у стены притаптывал все сильнее и чаще.

– Не хватает двоих, – сказал Командор пересчитав нас взглядом. – Люзы и Карса, поищи их, Паво.

Через несколько минут все были в сборе. Две женщины и семеро мужчин. Все кому удалось вернуться из нашего трудного, длинного и все же удачного путешествия… Во всяком случае, могло быть и хуже. Нам, тем кто вернулся, хуже не будет. По крайней мере так мы думали на обратном пути, когда встреча с материнской системой была еще далекой перспективой, и никто не ждал трудностей при выводе корабля на обратный путь. Маленький бледный человечек несмело оторвался от стены, сделал шаг вперед и откашлялся. Все посмотрели на него, он сбился и молчал еще некоторое время.

– Та-а-ак… – наконец протянул он, словно выбирая подходящее слово.

– Я уполномочен… ознакомить вас… с ситуацией. Я буду опекать вас в начальный период вашего пребывания здесь. Не знаю, до какой степени вы посвящены, поэтому вкратце поясню, где мы находимся. Поселок Л-1, тридцать метров от поверхности. Поселок автономный, самообеспечивающийся, рассчитан на достаточно долгое пребывание десяти тысяч человек. Это достигается максимальным использованием энергии солнца, преобразуемой в электричество высокоэффективными фотоэлементами на поверхности. Независимо от этого, на случай аварии системы питания, у нас есть релатрон, способный удовлетворить все наши потребности.

Обращаясь к вашему опыту, я бы сравнил наше положение с экипажем звездолета, снабженного системой поддержания биологических условий, с той разницей, что для нашего поселка, продолжительность подобного состояния ничем не ограничена, а степень риска на несколько порядков ниже, чем при полете к звездам.

– Главный вопрос – как долго мы здесь останемся? – Бен не выдержал затянувшегося выступления на общие темы.

Малыш замешкался, довольно долго молчал и наконец выпалил:

– Я не уполномочен отвечать на такие вопросы.

– Как это? – пробормотал Командор. – Следует понимать, что мы пленники?

– Ничего подобного, Командор! – Малыш внезапно оживился. – Мы трактуем вас наравне с другими жителями Поселка, я бы даже сказал, трактуем особо. Но находясь здесь, вы должны приспособиться к специфике нашего положения. Все мы должны придерживаться некоторых правил поведения и соблюдать дисциплину, беспрекословно подчиняться всем постановлениям СЭКСа. Во имя общего благосостояния, любое неповиновение должно тут же караться. По некоторым серьезным причинам, никто из вас, как и ни один из жителей этого и других Поселков, не сможет отсюда улететь. Без специального разрешения СЭКСа, нельзя даже покинуть Поселок и находиться на поверхности.

– Почему мы не можем улететь? – спросил я. – Не будь ваших сигналов, мы сразу бы вышли на околоземную орбиту!

– Скоро поймете. В настоящее время посадка там… невозможна.

– Невозможна? – почти одновременно произнесли все.

– Ну, скажем… – он заколебался. – Скажем, противопоказанна…

– Что случилось с Землей? – Паво встал, распрямив свое двухметровое тело, и подошел к чужаку. Он возвышался над ним как минимум на пол метра.

– Что вы с ней сделали?

– Сядь! – малыш отступил к стене, голос его дрожал. – Прежде всего мы не отвечаем за то, что произошло во время вашего отсутствия! Ты спрашиваешь, что случилось? Отвечу коротко – прошло двести лет. Это и случилось, остальное – последствия. Вы должны быть благодарны, что мы вас перехватили. Вам повезло, что мы поймали ваши сигналы. Никто вас не ждал, никто не помнил… А наше предложение – единственное, что стоит принять. Это необходимо.

– Что случилось? – настаивал Паво, все еще возвышаясь над перепуганным человечком с Луны. – Заражение биосферы? Отравили воду и воздух? Излучение?

– Нет, нет! – малыш прижатый к стене беспокойно ерзал, выпучив испуганные глаза. Было видно, как ему осточертели его неприятные обязанности. – Совсем не это…

– Как давно? – спросил я.

– Трудно сказать… Все длилось десятки лет. Сменилось несколько поколений.

– Значит на Земле… Там… никого не осталось? – голос Люзы неестественно хрипел.

– Остались… они там, и будут долго… Необходимо переждать, сохранить человеческую цивилизацию, пока… не исчезнет последний из них…

– Кто это «они»? Можно выражаться яснее? – пробурчал Бен, раскачиваясь над столом. – Пришельцы?

– Нет. Никаких пришельцев не было и нет. Это люди или… следует сказать… ну, собственно, вроде-люди, но, – малыш совсем запутался. Он все еще испуганно смотрел на огромного Паво, зловеще склонившегося над ним. – Поймите меня! Я лишь куратор, назначенный СЭКСом… У меня нет никаких полномочий, я не принимаю решений относительно происходящего здесь. Я даже знаю не все. Родился я здесь, в поселке, тридцать два года назад, и больше нигде не был. Ни Земли ни их я в глаза не видел. Сомневаюсь, что есть кто-то, кто их видел, знает их, был там… Может, кто-то из СЭКСа, но очень давно. Они все очень старые, кажется, раньше туда наведывались, но теперь… Я знаю только, что нельзя, надо ждать, ПОТОМУ ЧТО ТАМ ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ. Когда-нибудь мы вернемся. Может не мы, а наши внуки. Наша цель – переждать… Единственная цель, которой подчинено все остальное: законы и правила жизни в Поселках, интересы каждого из нас… Поэтому мы терпеливо ждем, чтобы достичь цели в одном из следующих поколений…

– Слушай! – сказал Командор поднимаясь. Он измерил малыша взглядом, словно желая убедиться, что говорит нужные слова. – Слушай! Видишь ли, у всех нас, кого ты здесь видишь, тоже есть своя цель! Сто пятьдесят лет мы возвращались на поврежденном космолете, чтобы снова ступить на Землю. Мы возвращались на нее, а не к кому-то из ее жителей. А теперь, когда мы в шаге от цели, вы хотите отобрать у нас право выйти на Землю! Ты туманно объясняешь, что там жить нельзя. Думаешь, отправляясь к Дзете мы ждали райских садов и дружелюбных аборигенов? Или то, что ваши предки разошлись с остальными жителями Земли и спрятались здесь, должно до конца жизни задержать нас в вашем мрачном убежище?

– Все не так, как ты думаешь! – Малыш вновь энергично оторвался от стены. Выражение лица его было ужасно глупым. Я даже посочувствовал ему. Он явно бился в путах поставленных ограничений, боясь хоть чуть превысить предоставленные полномочия.

– Подождите, – сказал я, – не издевайтесь над… как тебя зовут?

– Нассо, – тихо произнес он, глядя на меня с благодарностью, если я правильно понял тень улыбки, проскользнувшую по его лицу.

– Слушай, Нассо! Иди в СЭКС, или как там называется ваше руководство, к своему шефу, и скажи, что мы не можем принять их условий, пока кто-нибудь внятно не объяснит, что происходит на Земле и здесь. Мы по-прежнему считаем себя экипажем космолета «Гелиос», по нашим правилам, наш руководитель – Командор, мы не подчинимся никому другому, пока путешествие не завершится у поставленной цели. Если наше присутствие вам неудобно, мы сядем в шлюпку, улетим на «Гелиос», перейдем на околоземную орбиту и будем считать, что никогда здесь не были.

– Совет Экспертов на это не согласится. Но я передам начальству.

Насколько мне известно, другие…

– Так мы не первые, кто оказался в такой ситуации? – прервал его Командор.

– Кто-то был… но давно, я не помню, возможно, до моего рождения. Не знаю, что с ними случилось, но знаю – они были. С тех пор как мы здесь, даже еще раньше, от дальних экспедиций отказались… Только вы, из-за опоздания… Ладно, как хотите, я пойду и передам ваши требования Совету.

– И еще, – остановил его Бен. – Может объяснишь, что означает решетка поперек коридора, метрах в ста от наших кают?

– А, вы уже видели? Что ж… Это по распоряжению СЭКСа. Они считают, что до установки modus vivendi вы не должны выходить отсюда. Прошу вас, для вашей же пользы, не пробуйте…

Он попятился и, миновав дверь, почти бегом припустил по коридору.

– Можно глянуть, как открыть решетку, – пробормотал Паво.

– Не надо. Есть горелка.

Раздался приглушенный смех. В этом весь наш командир – в двух словах он может выразить отношение к любому вопросу. Значит, он тоже не собирался сдаваться.

– Мерзкая крыса, – сказал Паво выглянув за дверь.

– Просто перепуганный чинуша. – Командор пренебрежительно пожал плечами. Думаю, его удалось припугнуть. Это хорошо. Они должны нас побаиваться.

Когда мы расходились, Бен зашел ко мне в комнату.

– Что ты о всем этом думаешь? – спросил он, закрывая дверь. Они действительно бежали с Земли? Может их бросили? Выслали?

– Со временем узнаем. Так или иначе, я здесь долго сидеть не буду.

– Какие у тебя планы?

– У наших шлюпок достаточно топлива, чтобы стартовать.

– Сначала надо выбраться отсюда.

– Думаю, получится. Они нас недооценивают, поэтому не стоит преждевременно выдавать наши планы.

– Не забывай, что мы под поверхностью, и черт его знает, как далеко от места посадки. Кроме того, у нас забрали скафандры.

– Слушай, Бен. Я ДОЛЖЕН полететь туда, – сказал я, – в противном случае, это теряет остатки всякого смысла.

– Уже давно все лишилось смысла. Возможно, еще в момент отправки в это безумное путешествие, двести лет назад… Я тоже не собираюсь здесь оставаться, но сначала надо осмотреться. У меня есть горелка.

– Похоже, все что-то взяли…

– Удивляешься? Сам знаешь, как глупо оказаться в новом месте с голыми руками…

– Меня удивляет даже не то, что они не проверили нашего багажа. Либо они слишком доверяют нам, либо у них… убогое воображение.

– Боюсь, причина не в этом, они уверены, что простыми средствами много не сделаешь. На всякий случай получше спрячь свою горелку, или что там у тебя.

– Парализатор, Уже спрятал.

– Прекрасно. Когда двигаем?

– Подождем, нужна дополнительная информация. Кроме того, надо договориться с Командором.

* * *

Решетка была словно впрессована в стены и потолок коридора. Вероятно, открывалась она, опускаясь в щель внизу, однако, снаружи не было видно никакого устройства для ее перемещения. Я хорошо осмотрел решетку не скрывая своего интереса и не обращая внимания на людей, которые постоянно крутились с той стороны.

Я попытался представить себе общую структуру подлунного Поселка, в который, не догадываясь о последствиях, мы позволили себя заманить. Поселок походил на огромный лист с сетью прожилок-коридоров разной ширины, ветвящихся в толще лунного грунта. Узкие коридоры сбегались к широким артериям, а те – к общему главному туннелю, заканчивающемуся входным шлюзом. Все это удалось рассмотреть, когда нас везли, а потом, после разгрузки, вели по Поселку. Расстояние от наших кают до шлюза я оценил в три-четыре километра, хотя мог и ошибиться. Через коридор за решеткой прошмыгнула согнутая фигурка и скрылась в отверстии одного из боковых ответвлений. Через мгновение показалась голова со светлыми волосами, низенький человечек опасливо оглянулся и в два прыжка оказался у решетки.

– Мы вам поможем, – прохрипел он. – Еще свяжемся.

Он сунул в мою ладонь сложенный листик и быстро скрылся, перебегая от стены к стене.

Я вернулся в комнату и развернул полученную бумажку. С одной ее стороны, от руки был набросан план коридоров Поселка. С другой, мелким почерком, написано несколько предложений. Я медленно прочитал их, с трудом разбирая некоторые слова.

«Мы знаем про вас только то, что вы прибыли из дальнего космического путешествия, это, как и ваше положение, должно сделать нас союзниками. Вы, как и мы, происходите с Земли, которую мы совсем не знаем, но чувствуем связь с ней и хотим вернуться туда. Наше общество живет в этом и трех других Поселках. Два последних поколения воспитываются в убеждении, что вернуться на Землю пока невозможно. Из-за нынешнего населения Земли, для нас она не годится. Никто не знает, что произошло на самом деле. Наши предки оставили Землю, кажется, убегая от последствий общественно-биологических процессов, которые сами и начали. Существует мнение, что по неизвестным нам причинам, люди, оставшиеся на Земле, обречены на гибель, это даст нам, а точнее нашим потомкам, возможность вернуться и вновь заселить Землю, возродить цивилизацию. Однако, долгая жизнь в лунных условиях ведет к прогрессирующему психическому и физическому вырождению вида. Мы опасаемся, что уже через несколько поколений, лунаты будут неспособны жить в земных условиях.

Совет Экспертов, управляющий жизнью Поселка, всеми доступными средствами удерживает существующее положение, подчиняя все основополагающей идее выжидания. Члены Совета не могут не отдавать себе отчета в том, что мы загнаны в тупик. Распространение лжи на руку Совету, поскольку помогает поддерживать порядок в Поселке. Многие из нас хотят перемен, предотвратить катастрофу, вернуться к нормальной жизни, к условиям, в которых жили наши предки. Мы даже в некоторой степени организованы, но почти бессильны и лишены информации о текущем положении на Земле. Сотрудничество с вами в наших общих интересах. Подумайте об этом!»

Комитет по возвращению.

Патетическое воззвание анархистов или голос разума тех, кто сохранил его среди абсурда обитания в подземельях Поселка? Звучит достаточно убедительно, но может быть провокацией. Если это действительно бунтовщики, то Совет Экспертов не придает их деятельности большого значения. В противном случае, не допустил бы такого легкого контакта с нами. Чем бы там ни было происшедшее, оно позволяло судить о разломе в замкнутом обществе жителей лунного Поселка. Несомненно, это следовало принять во внимание и использовать в своих планах, думал я, перечитывая полученное воззвание.

Я сомневался, до какой степени следует посвящать товарищей? Естественно, мне понадобится помощник, лучше всего – Бен… Кроме того, необходимо согласие Командора. Я бы предложил ему выбраться и разведать условия возвращения на Землю. Свою цель выдавать не хотелось. Меня могли посчитать безумцем, в конец свихнувшимся от безысходности. А мне надо добраться до Земли! Если все идет по установленному плану – бег времени не имеет значения. Я должен исполнить последний пункт плана, который остается актуальным пока существует Земля. Я не могу не завершить это дело и, так или иначе, закончу его. Во что бы ни стало… Всему виной стал милый, немного странный старичок «Мефи» Ван Трофф. Его настоящее имя – Виргилий. Он был профессором, специалистом по теории поля. Я знал его еще по тому времени, когда он читал теоретическую физику на факультете внешней астронавтики. Уже тогда он был довольно старым, но когда через несколько лет я встретил его снова, он почти не изменился. Был он маленьким, щуплым и подвижным, с темными блестящими глазами и прической которую, несомненно, подкрашивал. Прозвище, данное студентами, подходило ему как нельзя лучше. Он был настоящим Мефистофелем, который бегал за кафедрой лекционного зала, наколдовывал цепочки уравнений и, непонятным для нас образом, извлекал загадочные зависимости общей теории поля. Его поведение на лекциях не было позой или игрой. В этом я убедился потом, когда лично познакомился с ним в доме Йетты, его дальней родственницы. Тот же дьявольский блеск глаз, кошачьи движения и интригующий способ формулировать свои мысли.

– Ты понятия не имеешь, какие необычайные возможности скрыты в нашем уважаемом времяпространстве, – говорил он, – поймав меня где-нибудь в углу, с рюмкой в руке. – Достаточно протянуть руку, чуть ли не щелкнуть пальцами, и происходит неожиданное. А вы, молодые, отправляетесь за неизвестным куда-то к звездам…

Тогда мне было двадцать шесть лет, я был твердо уверен, что внесистемные путешествия – единственный способ избавить человечество от насущных проблем. Я добродушно улыбался, не желая спорить со старичком, но он не сдавался.

– Я знаю, ты все равно полетишь на Дзету, – продолжал он. – Не понимаю только, зачем ты морочишь голову этой девочке? Он затронул больное место, мы с Йеттой переживали внутри, но на эту тему не говорили ни слова. Было ясно, что наша взаимная симпатия родилась с пятном неминуемой кратковременности. Познакомившись с Йеттой, я уже был кандидатом в экипаж «Гелиоса».

– Я оставляю здесь все, не только друзей… Я прощаюсь с настоящим, – ответил я холодно.

– Думаешь, это хорошо?

– Это необходимо.

– К кому вы вернетесь?

– К Земле, к человечеству…

– Не знаю, хватит ли этого для ежедневной поддержки желания вернуться. Подумай, вернувшись ты станешь лет на десять старше, а твои ровесники – почтенными старцами.

Я злился, хотя все это было очевидным. Я отгонял от себя это знание, отталкивал образ семидесятилетней старушки, в которую превратится девушка к моему возвращению…

– Ты любишь Йетту? – вдруг спросил он глядя мне в глаза.

Я не выдержал этого взгляда.

– Это не имеет никакого значения, – сказал я, изображая безразличие.

– Я люблю вас обоих, – он положил на мое плечо узкую костлявую ладонь. – Возможно, у меня получится… Зайди как-нибудь в институт, поговорим.

Прежде чем я успел ответить, он вышел ни с кем не попрощавшись. Он всегда появлялся и исчезал неожиданно.

* * *

Через два дня после нашего разговора с Нассо пришел ответ Совета Экспертов. Его принес седой старичок в сопровождении четырех вооруженных охранников. Старик оставил их у решетки, а потом, когда все собрались, зачитал текст с рулончика фольги. Было заметно, что читать ему тяжело, его старческие глаза напрягались под контактными линзами, голос ежеминутно срывался.

– Пришельцы! – читал старик. – Вы требуете обосновать решение оставить вас в Поселке Луна I на неопределенное время. Объясняем. Это решение ни в коем случае не является формой дискриминации или недоверия к вам. Это не карантин – ваши организмы исследованы медицинско-санитарной аппаратурой и не представляют опасности для жителей Поселка. Оставить вас необходимо исключительно для вашего же блага. Двести лет отсутствия не позволяют вам понять некоторых изменений, которые произошли на Земле и довели человеческую цивилизацию до нынешнего состояния. Ваше возвращение на Землю пока невозможно, по тем же причинам, по которым не можем вернуться и мы.

В настоящее время Земля заселена абсолютно новым, неизвестным вам видом человеческих существ. Это дегенерировавшая форма homo sapiens, которая должна исчезнуть за несколько последующих поколений. Она возникла в результате ошибочных действий и решений наших предков. В их защиту следует сказать, что они действовали перед лицом неминуемой демографической катастрофы и угрозы голода. Дегенерация, о которой я упомянул, коснулась в основном психики и мышления людей, населяющих Землю в настоящий момент. Единственное, что нам осталось – ожидание. Наши предки сделали все возможное, дабы не бросить тех несчастных на произвол судьбы. Прежде чем покинуть Землю и спрятаться здесь, они создали условия для обеспечения основных жизненных потребностей, оставшихся людей. Но остановить процесс деградации было уже невозможно, во всяком случае – не в силах тогдашних специалистов. Единственным способом сохранения человеческого вида было выделение и сохранение генетически чистого человеческого материала, не имеющего депрессивных признаков большинства. Именно мы являемся продолжением избранной ветви вида. Вы тоже, поскольку происходите из докритического периода, являетесь одними из нас – ценным генетическим материалом для будущего заселения новой Земли. Поэтому вам нельзя умирать, а именно такую перспективу предполагает ваше стремление вернуться на Землю. Доверьтесь нашим знаниям, не пытайтесь действовать вопреки нашим приказам. Мы решили предостеречь вас от попыток неподчинения во имя вашего же добра.

Старец закончил чтение и спрятал за пазуху свернутый рулон. Он обвел нас мутным взором, а мы долго молчали, обдумывая каждое предложение услышанного expose. Надо отметить, было оно отредактировано со всей дипломатической осторожностью, без единого лишнего слова. Но мы так и не получили информации по самой интересной для нас теме. Опять же, присутствие четырех вооруженных охранников, вкупе с последним предложением речи, было явной демонстрацией силы и решительности Совета.

Первым отозвался Командор:

– Благодарим за объяснения, – сказал он, – хотя они и не исчерпывают всех интересующих нас вопросов. Но мы понимаем, что существуют причины, по которым сейчас мы не можем быть информированы полнее. Мы понимаем и ценим заботу о нашем благополучии и принимаем к сведению необходимость подчиняться решениям Совета. Мы согласны оставаться здесь неопределенное время. Позднее, когда мы ближе ознакомимся с обстоятельствами, которые явились причиной нынешнего положения, наше поведение будет опираться на свободное и рациональное убеждение, а до того времени мы отдаемся вашим знаниям и опыту.

Командор гордо поклонился, и старец ответил ему кивком. Наблюдая за этим дипломатическим ритуалом, я с трудом сдерживал смех. Старец заковылял в сторону решетки, которая закрылась за ним.

– Хорошо я ему ответил? – Командор сделал гордую мину.

– Шедевр дипломатии! Образец маккиавелизма! – шумно хвалили мы его.

– Интересно, что решит Совет, когда проанализирует все слово за словом…

– Думаешь он все записал? – спросил я.

– Я видел микрофон на шее, под одеждой.

– Хорошо сказал, Командор: «на неопределенной время». Может до завтра, а может и через неделю…

– Он тоже не сказал ничего конкретного, почему я должен был говорить однозначно? Хотя, этот старичок явно только посыльный, кукла… Видимо, старики здесь в авторитете. Не думаю, чтобы такие как он несли на своих плечах этот странный мир.

Когда мы расходились, я взял Командора под руку и отвел в свою комнату. Там я показал ему записку, полученную от конспиратора. Он несколько раз внимательно прочитал ее, словно сравнивая ее содержание с услышанным несколько минут назад.

– Да… – пробормотал он, возвращая текст. – Похоже, что наши потомки и их предки слегка набедокурили… Начали ковыряться в хромосомах своих родичей и получилось что-то нехорошее. Неизвестно, что именно… Сколько в том, что нам рассказали, правды, сколько невежества, и сколько сознательного обмана…

Я почувствовал, что момент созрел. Теперь, когда мы внешне подчинились Совету, можно было попробовать… В том, что подчинение должно быть только внешним, я, зная нашего шефа, был убежден.

– Надо проверить, Командор. Разрешите выбраться отсюда. Я справлюсь.

– Рановато… – сказал он в пространство.

Два слова и все ясно. Я всегда ценил Командора за его лаконичность. В целом, он не против моего предложения.

– А когда?

– Когда представишь реальный план. Без изъянов и лишнего риска.

Помни, это единственный шанс. Поймают одного – другим не выйти.

– Ясно. Предлагаю посвятить во все Бена. Помнишь, Командор, наш побег из Лабиринта? В таких делах Бен незаменим.

– Согласен. Но прежде всего – план действий.

– Будет план. Сначала надо изучить территорию, познакомиться с обычаями, поговорить м людьми… Пусть только откроют решетку… Решетка исчезла в тот же день, то есть до очередного затемнения в коридорах, именно так здесь обозначали время суток, длящихся традиционные двадцать четыре часа. Мы с Беном пришли к выводу, что решетки были закрыты для того, чтобы теперь, опустив их, показать свое доверие и хорошее отношение. Исчезновение решетки существенно не повлияло на наше положение, словно нам увеличили клетку, в этом мы скоро убедились. Другой причиной нашей изоляции от поселка могло быть желание проинформировать и подготовить людей, чтобы наше появление не привело к нарушению нормальной жизни. Все-таки, внешним видом и поведением мы сильно отличались от этих измельчавших бледных крыс, как называл их Бен. Сразу после открытия решетки, мы с Беном отправились на прогулку к главному туннелю. И действительно, мы вызвали ажиотаж среди прохожих, они разглядывали наши костюмы и довольно крупные фигуры, но никто не останавливал нас и не заговаривал с нами, даже казалось, что нам вежливо уступают дорогу.

До конца главного коридора было действительно больше четырех километров. Шлось хорошо, хотя пришлось один раз отдохнуть. Несмотря на слабую гравитацию, быстрое движение вызывало некоторую усталость, проявлявшуюся в одышке. Мы еще раз убедились, что недостаток кислорода не был субъективным. У нас не было никаких приборов, позволявших узнать концентрацию кислорода в воздухе, но многолетний опыт позволял оценить ее в восемьдесят процентов от нормы.

– Тебе не кажется, – вдруг спросил Бен, – что недостаток кислорода может быть намеренным?

– Для экономии? Не думаю, это всего лишь вопрос питания регенераторов, а энергию они особо не экономят.

– Я думаю не о том. При нехватке кислорода мозг работает не слишком хорошо.

Он был прав. Это, должно быть, один из способов воздействия местных властей на общество. Управляя дозаторами кислорода в некоторой степени можно было влиять на физические и умственные способности жителей Поселка. Более того, добавляя в воздух соответствующие компоненты, можно было вызвать определенное поведение людей.

Когда мы добрались до конца коридора, дорогу преградил барьер. Опершийся о него охранник выглядел достаточно грозно. На его груди висел толстый короткий автомат. Мы пытались заговорить с ним, но он покачал головой и попросил отойти от барьера.

– Дальше нельзя. На территорию шлюза нужен пропуск, – объяснил нам крутившийся поблизости маленький худой мальчик, который с интересом разглядывал наши комбинезоны.

Я подмигнул Бену. Он понял сразу.

– Спешишь? – спросил он мальчишку.

– Немного. А что?

– Видишь ли, мы…

– Знаю. Космонавты. Про вас говорили по телевизору. Вы прилетели с Дзеты.

– Действительно… Мы хотели узнать, что это за оружие у охранника?

– Это? А-а, ничего особенного. Немного жжет, а потом с пол часа не можешь двинуться. Когда-то я получил из такого, когда меня поймали в старой штольне. Ну, мне пора. По телевизору просили с вами не болтать. Мальчик быстрым шагом удалился по коридору, через несколько шагов припустил бегом и вскоре исчез за поворотом.

– Наговорили про нас, – сказал я.

– Наверняка, поэтому до сих пор и приемников не дали. Гнезда в комнатах есть. Теперь, когда всем наврали, наверное и нам выделят по телевизору.

Он не ошибся. В наших комнатах появились телеприемники, одновременно являющиеся видеофонами внутренней связи. Просматривая ежедневные программы, мы получили возможность следить за официальной стороной жизни Поселка.

Мы здесь всего пять дней. Ходим по коридорам, встречаем прогуливающихся как и мы людей, иногда удается перекинуться парой слов, но тесного контакта до сих пор не установили. Они осторожничают, словно их предостерегли от нас, но не выдают безразличия или страха. Мы до сих пор не знаем их каждодневных занятий, каковы их обязанности и развлечения, как выглядит их жизнь вне коридоров, внутри жилых комнат. Работают ли они? Чем занимаются кроме еды, сна и просмотра плохих телепрограмм? У нас до сих пор нет никаких обязанностей. Еду мы берем из раздатчиков, бесцельно бродим и пытаемся проникнуть в социологические тайники этой замкнутой системы. Возможно, Совет желает, чтобы мы узнали все сами, сами все поняли. А может, они не хотят, чтобы мы слишком быстро в чем-то разобрались. В любом случае, они не пытаются управлять нашей адаптацией к местным условиям. Наш опекун, Нассо, после первого разговора ни разу не появился.

Смотрим телепрограммы. В основном повторяемые до зевоты примитивные развлечения, плоские шутки и шумная музыка… И вместе с тем почти не меняющаяся образовательная программа о Земле, такая же общая и непонятная, как информация предоставленная Советом.

Кроме развлекательно-популярного, есть второй телеканал. Весь день он передает серьезные, хорошо поставленные лекции из разных областей знаний. Насколько мы поняли – это основной элемент местной системы образования, охватывающей всех – и детей, и взрослых. Кажется существует какая-то форма проверки усвоения этих знаний, В ежедневных новостях подается различная текущая информация, но не все нам понятно. Например такое сообщение, ежедневно повторяющееся в подобной форме:

«На сегодняшний день население поселка Луна I составило девять тысяч девятьсот восемьдесят три человека, в том числе четыре тысячи триста два мужчины. За прошедшие сутки убыло: два человека по превышению лимита, один от несчастного случая, один по собственному желанию. Прибыло – пять, в том числе двое новорожденных мужского пола. Выдано шесть разрешений на продление, в том числе: три – за заслуги перед Поселком, два – за заслуги в области внутреннего порядка, одно – из общего списка, в порядке подачи заявок. Кроме того, одному человеку разрешено пятилетнее продление лимита за особые заслуги.»

Командор был прав. Следует иметь ясный и точный план, чтобы мои намерения не закончились крахом. Бродя по Поселку, я все лучше понимаю это. Люди недоверчивы, вытянуть из них что-нибудь очень трудно. Кроме того, не до всех закутков Поселка можно добраться. Многие коридоры заканчиваются глухими щитами, большие отрезки некоторых коридоров обставлены охраной.

Собственно, никто не мешает нашему перемещению по Поселку. Нам даже удалось нанести на имеющийся план положение некоторых важных объектов: я узнал где находятся регенеративные обменники воздуха и воды, главная энергетическая подстанция, синтезаторы пищи, склады материалов и оборудования. Все это, естественно, за закрытыми дверьми, хотя, судя по поведению охраны, охраняется не очень тщательно. Но что с того, если самое важное и интересное место – выходной шлюз, где остались наши пустотные костюмы, недоступен ни для кого кроме охраны и непосредственно обслуживающего персонала. Как я установил, из Поселка могут выходить только лица непосредственно наблюдающие за вывозом мусора и состоянием энергетических фотоэлементов на поверхности.

Я без устали кружу по лабиринту коридоров Поселка, смотрю, слушаю и стараюсь сложить все в единое целое. Однако, не все понимается сразу. Проходя по боковому коридору, в котором находятся жилые помещения, через открытую дверь я услышал громкий разговор.

– Ты хорошо знаешь – это ничего не изменит. Время вышло, оснований для продления нет, – нетерпеливо говорил кто-то.

– Я же подал прошение… – второй голос был скрипящим и дрожал.

– Не рассмотрели. Да и что рассматривать – закон для всех один.

– Для всех? Да-а? А они сами? Их это не касается?

– Дети слушают!

– Вот дерьмо! Я не согласен!

– Можешь не соглашаться. У меня письменное решение. Собирайся, пойдем. Ты с рождения знал, что так и будет… Я услышал шум борьбы за дверью и вовремя спрятался. Через мгновение из двери вывалились двое охранников, и поволокли упирающегося пожилого мужчину. Спрятавшись в нише стены коридора, я видел, как он кусает их за руки и пинает по ногам.

– Прихлебатели вшивые, акулы, раздери вас пустота! – верещал он так громко, что открылось несколько дверей соседних помещений, в полумрак коридора высунулись любопытные соседи.

– Что случилось? Кто это? – спрашивают они друг у друга.

– А, ничего особенного, – успокоил их кто-то. – Старого Моза забирают на пенсию.

– Тьфу! – сплюнул кто-то у ниши в которой я прятался. – Черт бы их всех побрал…

– Что ты сказал? – вопрос задал молодой мужчина, подошедший из глубины коридора. Он осветил фонариком лицо плевавшего.

– Ничего особенного.

– А мне показалось – тебе что-то не нравится?

– Уйди, фонарщик. Чего прицепился? – крикнули из тени. Парень с фонарем направил свет в ту сторону. Одновременно над его головой погасла потолочная лампа, разбитая чем-то тяжелым. Захлопали двери, люди попрятались в квартиры. Луч света обежал коридор, владелец фонаря достал из кармана блокнот и стал записывать.

– Эй, коллега! – сказал я из ниши.

Он отпрыгнул под стену, пытаясь найти меня лучом света.

– А, космонавт… – с явным облегчением произнес он. – В чем дело?

– Почему он не хотел идти?

– Старик? Бывает… Время приходит, а он не желает освободить место.

– Куда его забрали?

– Ты же слышал. На пенсию. Лимит кончился, пора освобождать место для других.

– Но… он останется в Поселке?

Человек с фонариком недоуменно смотрел на меня, словно я неудачно пошутил.

– Я же сказал – его забрали на пенсию. Куда понятнее?

– Ага… – пробормотал я. – Понимаю.

Но понятно не стало. Можно было только догадываться. Пока нас не было, многие слова поменяли свое значение.

Была уже поздняя ночь, когда я появился у барьера. Охранник почти не обращал на меня внимания, несколько минут я смотрел, как уборщики перекатывают тележки с контейнерами для мусора и ставят их под барьер. С другой стороны появились люди в форме шлюзовой службы. Зазвенел звонок, охранник бдительным взором обвел окрестности, барьер медленно поднялся. Тележки перекатили на другую сторону. Когда барьер закрылся, охранник обошел ящики и к каждому из них прикоснулся концом прибора, который достал из кармана. Потом он поднял руку в знак того, что тележки могут двигаться к выходу.

Пробраться туда было бы непросто, особенно, если не знаешь, что делать дальше, сколько еще охранников по дороге. Район шлюза слишком сильно охранялся, чтобы планировать побег этим путем. Я уже собирался вернуться в свою комнату, когда из глубины главного туннеля подошел караван из людей и машин. Впереди двигалась открытая платформа, на которой сидел седой старик в парадной форме, несомненно, член Совета, среди обычных жителей не встречались люди такого почтенного возраста. Его сопровождали несколько вооруженных охранников. За первой платформой следовала вторая, на которой лежала металлическая болванка двухметровой длины, диаметром более полуметра. Барьер открылся. Стражник напряженно наблюдал за шествием. Машины без остановки потащились дальше и через минуту исчезли в полумраке туннеля, ведущего к выходу.

Рядом со мной остановилась молодая худенькая женщина. Она с каким-то странным напряжением наблюдала за удаляющимся караваном.

– Что это было? – спросил я наклонившись к ней.

Она удивленно оглянулась, выражение ее лица в одно мгновение изменилось, словно она успокоилась или расслабилась.

– Космонавт… – тихо сказала она. – Не будем задерживаться, пойдем!

Она потянула меня вглубь темного коридорчика. Под лампой, слабо тлеющей под потолком, она еще раз посмотрела на меня.

– Первый раз вижу одного из вас вблизи. Ты не похож на наших мужчин.

Зайдем ко мне, это недалеко. Сейчас по коридорам бродят только капо-фонарщики. Но ты не капо, только с вами можно быть уверенной… В небольшой квартире, куда она привела меня, было темно. Она зажгла настенную лампу. В ее свете я увидел трех человек лежащих на широком диване – пожилую женщину и двух детей. Девушка открыла следующую дверь. В маленькой клетушке кто-то спал у стены. С противоположной стороны стояла узенькая кушетка.

– Садись! – сказала девушка. – Сейчас я отвечу на твой вопрос.

Она вышла и вскоре вернулась с двумя кубиками холодного напитка, подала один из них мне и села рядом. Я рассмотрел ее. Она была худой и бледной, как и все лунаты, выросшие в слабом гравитационном поле под искусственным светом, лишенным ультрафиолета. Из под завернутых штанин свободных брюк торчали тонкие ноги в мягких туфлях, какие носили здесь все. Лицо ее было приятным, но с посиневшими глазами и резкой сеткой морщин вокруг них. Она тоже не скрывала своего интереса.

– То что ты видел – депортация, высшая мера наказания. Увезли дегенерата. Его пошлют туда… ну, знаешь куда… Туда, где место дегенератам.

Она говорила это со злым блеском в глазах и лишь через некоторое время я заметил в ее словах горькую иронию.

– Куда его пошлют?

– На Землю. Это наказание за извращенную деятельность, распространение беспорядков и неправомочных идей. Так поступают с руководителями и агитаторами, которые призывают к ускорению возврата на Землю.

– Не понял. Их посылают туда? В наказание?

– Она кивнула.

– Карро сослали год назад. Моего мужа. За то, что он объяснял людям последствия дальнейшего пребывания здесь. Он понимает… Он хорошо разбирался в общественных науках, антропологии, генетике… Был неудобен Совету. Когда-то он следил за библиотечными складами, читал запрещенные произведения. Он был очень способным, даже слишком, не вписывался в нормы, был опасен.

– Я никак не пойму, почему депортация на Землю считается наказанием?

Ведь для тех, кто хочет туда вернуться…

– Их посылают поодиночке, без всяких средств к существованию, без оружия… А там, не зная условий…

– Тогда почему не пользуются смертной казнью? Такая депортация чертовски хлопотное дело!

– Смерть не наказание, не может им быть. Смерть почетная обязанность каждого члена нашего общества, каждый имеет на нее право, когда прийдет время… а по собственному желанию – раньше. Депортация намного хуже смерти. Там так просто не умирают. К простой смерти все привыкают с раннего детства. Каждый знает – сколько лет ему осталось жить. Это одна из основ существования закрытого общества: плановый прирост и плановая убыль, постоянная возрастная структура человечества… Наше общество не может сильно стареть, количество мест ограничено. Прирост и убыль должны балансировать возле нуля.

– Страшно… Так пенсия – это…

– Вот именно. Карро когда-то говорил мне, что раньше это означало заслуженный отдых, а здесь – и последний. В обществе, единственная цель которого сохранить людей на протяжении десятков поколений, нет работы для тех, кто не участвует в производстве и воспроизведении потомства. Это происходит уже много поколений, все привыкли.

– Но кое-кто бунтует…

Девушка молча уставилась в угол комнаты.

– Как они их высылают… приговоренных? – спросил я. – Мне сказали, что на Земле уже давно никто не был.

– Никто не вернулся. Но есть автоматические грузовики, курсирующие между местным космопортом и околоземной орбитой. Когда-то они возили материалы для строительства и оборудования Поселков. С орбиты контейнеры с депортированными выстреливаются на Землю в шлюпках, которые не могут вернуться с грузом. Все происходит под управлением автоматов.

– Могли бы и меня так послать, мне даже хочется, – сообщил я понизив голос.

– Ни с кем из вас этого не сделают, – она с сомнением покачала головой. – Они знают, что вы с вашим опытом справитесь. Вы знаете Землю, не сегодняшнюю, но все же… Вас будут держать здесь. Пока не начнете им мешать.

– Им это…? Совету Экспертов?

Она обиженно усмехнулась.

– Совет? – выдавила она сквозь зубы. – Кучка древних оглохших склеротиков. Им дали возможность жить, за что они прикрывают своим авторитетом начинания этой шайки…

– Так за ними кто-то стоит?

– Да. Так все считают, но не надо говорить об этом.

– И кто же?

– Точно никому не известно. Но это наверняка те, кто добивается дополнительных жилых помещений, увеличения лимита для своих дядек и теток, разрешений на детей. Надо полагать, за выдающиеся заслуги. Я молча складывал в мыслях фрагменты мозаики, на которой стали проявляться фрагменты общего образа.

– А вам приказывают жить, чтобы сохранить человечество? – спросил я дотронувшись до ее руки.

– Они уже знают, что это путь в никуда. Поэтому они не желают допустить, что бы кто-то принес правду о положении на Земле. Может случиться, что возвращение возможно, но… мы уже не годимся для жизни там… Тогда они потеряют власть над нами. Мало того, их привлекли бы к ответственности.

– Они остаются неизвестными!

– Думаешь их будет трудно найти? Думаешь их жилье похоже на это?

Достаточно нарушить неприкосновенность личного жилья, которую они сами и придумали. Сразу узнаешь, кто есть кто… Они боятся всех, кто хоть немного подпитывает сомнения в смысле нашей жизни. Про вас нам говорили по телевизору, предостерегали.

– От чего?

– Не воспринимать слишком серьезно то, что вы говорите. А лучше просто не заводить с вами длинные беседы. Говорили, что вы… немного…

– Ненормальные?

– Что-то в этом роде, скорее… что после путешествия вы еще не обрели эмоционального равновесия.

– Ты тоже так думаешь?

Она посмотрела мне в глаза и сжала мою руку.

– Ты мне нравишься, – сказала она. – Других я не знаю, но то, что про вас рассказывают, имеет ясно определенную цель. Им надо просто сохранить порядок. Любой ценой.

– А здесь нет подслушивания? – спросил я разглядывая комнату.

– Это мой брат Ади, – она показала на лежащего под стеной мужчину.

– Я имел в виду скрытые микрофоны.

– Нет, этого нет. Когда строили Поселок, таких устройств не предусматривали. Они и так знают, о чем говорят. По коридорам и в столовых полно шпиков. Это известно всем. Одна половина людей доносит на другую. Это себя оправдывает. Это заслуги в области «внутреннего порядка», за это можно получить что-то особенное, без списка нормального распределения.

– Мне пора, – сказал я поднимаясь. Она не выпускала мою руку.

– Когда будешь… там… Я знаю, что будешь! Все вы здесь не останетесь… Так когда будешь там, попробуй найти хоть след Карро… Может, он там, вдруг жив? Он был такой умный, рассудительный. Может справился, выжил. Встретишь его, скажи… Скажи, что я жду…

– Как тебя зовут? – спросил я осторожно вынимая ладонь из ее неосознанно сжимающихся пальцев.

– Эдна.

– Будь здорова. Я там буду. Обещаю.

Она напомнила мне кое о чем… О том, чего я не забывал ни на минуту, что лишь слегка отдалилось, заслоненное событиями последних дней. Теперь это стало печь, как свежая рана, с которой сорвали повязку.

– Тебе будет трудно выйти отсюда, – сказала Эдна, провожая меня к двери. Но ты справишься. Для нас путь отсюда только один – крематорий. Я посмотрел на нее. Она произнесла это абсолютно спокойно, без пафоса, скорее с иронией.

– Знаешь… – задумался я, – а это совсем неплохая идея…

Возвращаясь по пустым коридорам, я обдумывал мысль родившуюся в разговоре с Эдной. Я был настолько поглощен этим, что не обратил внимания на прохожего, выросшего передо мной.

– Тс-с! Это я, помнишь? – прошептал он, когда я проходил рядом с ним, распластавшимся по стене. Я вздрогнул от неожиданности.

– Я передал тебе записку возле решетки…

Я присмотрелся. Да, это лицо с белыми бровями и ресницами мне знакомо. Конспиратор…

– Иди сюда, – тихо сказал он, потянув меня в сторону бокового коридора. – Нам нужен твой совет.

Он вел меня по каким-то закоулкам, по плохо освещенным проходам. Мы остановились перед дверью, в которую он постучал. Мы вошли в унылую берлогу, заваленную старой мебелью и частями от приборов. В одном из углов сидели трое лунатов, четвертый вышел из-за кучи ящиков только теперь, после того как проводник закрыл входную дверь. Они с интересом рассматривали меня, освобождая место рядом с собой, на обломках стульев и кресел.

– Мы члены Комитета по Возвращению, – сказал один. – Сегодня вновь депортировали одного из наших руководителей. Мы решили начать радикальные действия, в противном случае всех нас уничтожат. Нам необходим руководитель.

– Рассчитываете на меня? – поинтересовался я.

– На тебя и твоих товарищей. Больше ждать нельзя. Если мы не вернемся на Землю в ближайшие несколько лет, это не произойдет никогда…

– Почему?

– Мы провели некоторые исследования. Все указывает на то, что наши организмы быстро теряют способности, необходимые для жизни в земных условиях. Пребывание в поле уменьшенного тяготения, кроме всего прочего, приводит к потере кальция. Наши кости слабеют, их достаточно для удержания тела здесь, но они слишком мягкие для более сильной гравитации. То же самое с мышцами, энергетикой, кровообращением. Следующее поколение годится для возвращения еще меньше…

– А вы? Вы уверены, что справитесь на Земле?

– Без вашей помощи, наверное нет… Но многие из нас тайно тренируются, чтобы поддержать работоспособность организма.

– А остальные?

Некоторое время все молчали, наконец, кто-то неуверенно отозвался.

– Обо всех мы не думаем… Хотим отобрать группу…

– Чего вы ждете от нас?

– Нам не дают обслуживать грузовики и ракеты, которыми можно добраться до Земли. Мы рассчитываем на ваши шлюпки. Кроме того, ваше участие в захвате шлюза, очень упростило бы бегство из Поселка.

– Как вы собираетесь сделать это? Силой?

– У нас нет оружия. Если бы удалось захватить распределители воздуха, можно заставить Совет выпустить нас, под угрозой повреждения системы регенерации. В шлюзе есть несколько скафандров, используемых поверхностной службой…

– Вы думаете Совет согласится? – остановил я их. – Исполнение угрозы для них будет также губительно, как и для вас.

– Другого выхода нет. А Совет знает о нашей решимости. Они знают – депортацией нас не испугать. То, что время от времени кого-то отправляют на Землю – не просто наказание обвиняемого, это должно напугать тех, кто остается. Собственно, это не кара, а остатки старой процедуры, потерявшей первоначальный смысл. В самом начале периодически посылались разведывательные группы, чтобы узнать положение на Земле. Эти люди возвращались сюда и докладывали о развитии демографической ситуации. Но разведчики из первого и второго поколений были приспособлены к жизни на Земле, им удавалось попасть обратно… Позже, все больше патрулей не возвращалось. Трудно сказать, в какой мере повлияли неприспособленность и неподготовленность, а в какой – враждебная земная среда. Дошло до того, что подобная разведка стала экспедицией без шансов на возвращение. Поэтому на разведку стали посылать в наказание, вопреки воле и желанию… Разведчики стали пробными зондами, голубями с Ноева ковчега. Одновременно Совет интерпретировал результаты разведки, то есть участившиеся случаи гибели патрулей, как доказательство того, что ситуация на Земле исключает возвращение. С другой стороны, зная то, что мы обнаружили только недавно, Совет, точнее возглавляющие его функционеры, из боязни, что кто-то не поддержит это мнение, слегка изменил порядок. Шлюпки перепрограммировали так, что после посадки на Землю они оставляли пассажира и пустыми возвращались на орбиту. Таким образом возвращение стало невозможным по определению, хотя значение этого интерпретировалось как и раньше.

Говоривший на секунду остановился. Другой, сидящий рядом с ним, поднялся и молча вышел из помещения. Никто не обратил на это внимания.

– Теперь, пришелец, тебе понятно почему Совет и его подручные хотят сохранить мнение о невозможности возвращения? Здесь они властвуют над нами, а там ничего бы не значили. Мало того. Там, если окажется, что они ошиблись экспериментируя над нашим обществом, их могут наказать. Они предпочитают оставаться здесь, где им не угрожает ответственность. Они располагают системой, которая позволяет удерживать всех жителей Поселка в состоянии умственного бессилия и страха. Мы хотим выйти из этого тупика…

– Сбежав отсюда? – улыбнулся я.

– Когда мы окажемся на Земле, мы докажем свою правоту. Если, конечно, сможем там жить.

– Мне кажется, что тогда вы не захотите заниматься оставшимися на Луне, – сказал я поднимаясь.

В то же мгновение дверь со стуком открылась. В нее ворвались четверо вооруженных охранников, сзади, в коридоре, стоял конспиратор, вышедший во время разговора. Оставшиеся четверо, говорившие со мной, стояли теперь как парализованные, глядя на направленные в их сторону стволы.

– Эти? – Один из охранников бросил вопрос в сторону коридора.

Доносчик проскользнул в комнату.

– Да, эти. Только он…

– Вижу, что космонавт, – пробормотал охранник.

– Ты, Фарро?… – выдавил альбинос, приведший меня. – Давно?…

– Недавно, – ответил предатель. – Я знал, что вы ничего не сделаете.

Перестал в это верить. Рано или поздно, нас бы всех… А у меня семья, понимаете, жена, дети…

– Не объясняй. – Охранник оттолкнул его локтем. – Выходите по одному!

Двое охранников стали в коридоре, двое остались внутри. Я первым направился к двери, после чего, не останавливаясь, пошел по коридору. Они не пробовали меня вернуть, видимо предпочитали не ссориться с нашей группой. Я только слышал, как подгоняли арестованных конспираторов.

* * *

Убедившись, что никому из жителей Поселка доверять нельзя, я вынужден был основывать свои планы исключительно на товарищах по экипажу. Пока я не знал, как смогу выбраться из герметично закрытого и охраняемого Поселка, не имея хотя бы скафандра. Но понимал, что именно отсутствие возможности покинуть Поселок – главный барьер, который Совет считает гарантией нашего бессилия. Имея скафандр, можно рискнуть вырваться отсюда хитростью или силой, если не получится по другому.

Бен и я решили план побега разработать самостоятельно и рассказать о нем только Командору, чем меньше людей посвящено в детали – тем безопаснее. Однако, без участия остальных членов экипажа, побег не получится. Мы решили посвящать их частично, настолько, насколько необходимо.

Сначала была долгая консультация с Карсом, специалистом по строительству. Это он руководил работами по сооружению наших баз на планетах Дзеты. Узнав, что нам нужно, он рассмеялся:

– Телепатия, – сказал он прищурив глаз. – Я как знал, что вы спросите. Последнюю неделю я ходил по Поселку и рассматривал стены… Дело серьезное. Мы сидим в монолитной скале. Она не особо твердая, но над нашей головой тридцать метров. По-моему, ее обрабатывали методом микровзрывов. Так обычно делают на планетах без атмосферы, где сложно использовать пневматический инструмент. Я сам когда-то работал на Луне, на строительстве небольшой исследовательской станции. Но эти подземелья построены с размахом. Я догадываюсь, как они решали проблему транспортировки отработанной породы при проходке таких длинных туннелей. Мне кажется, шлюз – не единственный вход в Поселок. От него вверх идет штольня с довольно малым наклоном, вы, наверное, заметили, когда нас по ней везли. Кроме нее, в разных точках, скорее всего, в концах самых широких коридоров, должны быть другие, вертикальные или наклонные, по которым измельченную породу выбрасывали прямо на поверхность. Я даже пытался проверить эту гипотезу, но не нашел подозрительных мест на потолках коридоров. Зато обнаружил кое-что интересное. Потолки коридоров и жилых помещений покрыты слоем искусственного материала, они маскируют несущие конструкции, вероятно, поддерживающие пол верхнего уровня. Я пробовал найти проход через потолок, но, по-видимому, переход на второй уровень находится в районе шлюза. Я нашел место, в котором небольшой фрагмент потолка отсоединен от соседних листов. Пойдем, сами посмотрите… Карс провел нас через несколько переходов до конца одного из ответвлений, довольно темного, явно редко посещаемого. Светя фонарем и спотыкаясь о старую мебель, наваленную под стенами, мы дошли до места, где узкий коридорчик обрывался, заканчиваясь поперечной стеной с неровной поверхностью.

– В этом месте возведение коридора закончилось, – сказал Карс, положив руку на стену. – Возможно планировали продолжение, потому как стену не сгладили, только напылили смолу для герметичности. А здесь, – он показал наверх, – должен быть люк.

Бен подсадил меня, так, что я уперся ладонями в потолок. Я толкнул плиту. Одна ее сторона приподнялась, открыв щели вдоль линии, связывающей ее с соседними плитами.

– Выше, – попросил я Бена. Он подставил ладони под мою ногу. Я схватился за край отверстия, на секунду повис на согнутых руках, и по пояс пролез в потолочное отверстие. Посветив поданным мне фонарем, я увидел маленькую пустую нишу и без труда подтянул свое легкое здесь тело еще выше. Теперь я сидел на краю отверстия, свесив ноги вниз. Головой я почти касался металлического люка. С одной его стороны были железные петли, с другой – замок. Люк имел квадратную форму и был точно подогнан по краю отверстия. Я полностью забрался в нишу, опустив кусок потолочной обивки на место. Теперь меня не было видно снизу. Я прижался ухом к люку, сверху доносился однообразный шум.

– Что там? – раздался голос Бена.

– Люк. Кажется из легкого сплава, но крепкий. Закрыт на ключ.

– Держи.

Я приоткрыл край покрытия под собой. Бен подал мне резак.

– Носишь с собой? – удивился я забирая инструмент.

– Никогда не знаешь, что пригодится. Попробуй перерезать. Только сначала прожги небольшое отверстие, там может быть вакуум! Если засвистит…

– Знаю, знаю. Только… в случае чего, заткнуть будет нечем…

– Лишь бы не пальцем, – засмеялся Бен, – обожжешься. Сейчас поищу.

Он отошел к хламу, сложенному под стеной коридора. Я слышал, как он копается там, пока я регулировал ширину струи плазмы.

– Вот! – вдруг произнес Бен, вытаскивая какой-то предмет.

– Смотри, Карс!

Они светили фонариками, с интересом что-то разглядывая.

– Так как насчет пробки? – не выдержал я.

– Вот, держи!

Бен вложил в мою опущенную руку кусок пластиковой обивки, оторванной от какой-то мебели. Я свернул его плотным рулончиком.

– Ну, что там?

– Оказывается, не только мы собираемся смыться отсюда. Кто-то изучает навигацию.

В руке Бена я увидел хорошо знакомый старый учебник Мертена.

– Далеко ему с этим не улететь, такая древность! – сказал я.

– Кто-то спрятал его среди старой мебели, закладка лежит на начале главы «Определение оптимальных курсов на трассе Земля-Луна»…

– Положите на место. А теперь подстрахуйте меня, я начинаю, – сообщил я, закрывая отверстие под собой.

– Если начнем громко разговаривать, прекращай и сиди тихо, – сказал Карс, они отошли на несколько шагов.

Я осторожно постучал по люку. Он не мог быть слишком толстым. Я наклонно приставил резак возле замка и нажал спуск. Игла фиолетового пламени вонзилась в металл, который мгновенно раскалился добела и растекся каплями. Пламя проникло в отверстие. Пустоты за люком не было, давление было даже несколько больше, чем с этой стороны, приблизив руку к отверстию я почувствовал легкий ветерок. В то же мгновение внизу раздались два громких голоса:

– Я же говорил, не сюда! Видишь – это тупик, – возмущался Бен. – Столько шли и все зря!

– Черт побери, – вторил ему Карс, – проклятый лабиринт.

К их голосам присоединился третий. Наверное у него спросили дорогу, потому как он стал что-то путано объяснять. Я услышал удаляющиеся шаги, но по прежнему не двигался. Оказалось, не зря… Узкая щель на соединении панелей подо мной на мгновение осветилась, кто-то направил на нее фонарь. Через минуту я услышал, как он уходит, но только голос Бена, появившегося минут через пятнадцать, убедил меня продолжить работу. Обрезав замок, я поднял оставшуюся часть люка и осторожно заглянул в отверстие. На верхнем уровне было совсем темно. Воздух здесь был холодным, насыщенным озоном. Включив фонарь, я увидел, что нахожусь в углу большого низкого зала. Громко работали установленные в два ряда машины. Я рассмотрел их: похожи на насосы или вентиляторы, с электродвигателями. В противоположном углу зала стоял большой бочкообразный контейнер покрытый белым инеем. Я подошел ближе. На сетке ограждения висела предупреждающая табличка: «Осторожно! Жидкий воздух.» Скорее всего здесь была станция переработки воздуха. Воздух из замкнутой системы Поселка здесь очищался, обогащался кислородом и закачивался в вентиляционную систему. Я поискал входную дверь. Она была заперта снаружи. Я послушал, что делается за ней, там также шумели машины. Возвращаясь к люку, откуда я вошел, я случайно направил свет на ряд серебристых цилиндров на стене. Это были баллоны с двуокисью углерода, соединенные с коллектором системы пожаротушения. Система кранов позволяла отключить любой из них. Увидев баллоны, я еще не знал, для чего они могут понадобиться. На них обратило внимание мое подсознание. Я отсоединил два из них и изучил краны. Стало ясно – их стоило взять с собой. Я еще проверил величину пробного давления, выбитого на корпусах. «Должны выдержать, – подумал я, оттаскивая их к люку. – Содержимое не то, но это не страшно.»

Бен ждал внизу. Я показал ему баллоны.

– Хорошо, – пробормотал он, осматривая один из них. – Но…

– Там есть жидкий воздух. Целая бочка.

– Замечательно! Теперь можно и действовать!

– Конечно. Не хватает только бочки из-под масла, – сказал я.

Мы рассмеялись, вспомнив ту историю. Когда мы рассказывали ее нашим товарищам, вернувшись на базу на Клео, они долго не могли поверить, что мы не разыгрываем их. Но все было правдой. Хотя происшедшее достойно баек, которые травят за бутылкой вина в баре космопорта… Случилось это на Клео. Мы с Беном устанавливали измерительную станцию вдали от главной базы.

На одиноком небольшом холме, среди растянувшейся на десятки километров каменистой равнины, мы построили герметичный барак из готовых элементов, доставленных вертолетом. Вертолет вернулся на базу, а мы занялись установкой измерительной аппаратуры. Примерно в километре от станции, на равнине, стоял наш небольшой ракетоплан, на котором предстояло вернуться. Из-за наклона поверхности, приземлиться ближе не получилось. Атмосфера планеты была очень нехорошей. В ней содержались удушающие газы, которые к тому же раздражали кожу и слизистые оболочки. В станции, которую мы заполнили воздухом, можно было работать без защитных костюмов, необходимых снаружи. При оборудовании станции произошла небольшая авария: занимавшийся сваркой Бен споткнулся о расставленные на полу ящики и упал, выпустив из рук горелку. По воле случая, его скафандр лежал рядом… Другими словами, прежде чем Бен поднялся, оболочка костюма была прожжена в нескольких местах. К счастью, рядом не было горючих материалов… Мы оказались в довольно глупом положении: запасного скафандра нет. Чтобы вернуться на базу, обоим надо добраться до ракетоплана. Радиостанция еще не установлена, антенна не поставлена, вся связная аппаратура в ящике снаружи. Все было бы просто, если бы удалось выйти наружу. Я бы дошел до ракетоплана и слетал на базу за новым скафандром, или попробовал взлететь достаточно высоко, чтобы связаться с базой. Продлилось бы это достаточно долго, считая время необходимое для прибытия помощи. Но это были чисто теоретические планы, хоть мой скафандр и был в полном порядке, выйти из сарайчика я не мог – на станции не было шлюза… Она предназначалась для работы без обслуживания, а люди, время от времени заглядывающие сюда, должны были пользоваться защитными костюмами. Для удобства, на время монтажных работ, мы заполнили ее воздухом… Теперь, чтобы выйти наружу, придется разгерметизировать помещение… А из-за повреждения костюма Бена этого не сделаешь… Мы сидели в ловушке, не имея возможности обратиться за помощью. Иногда в пылу работы забываешь о таких «мелочах» как запасной скафандр. Правда, случилось это в самом начале пребывания в системе Дзеты, до первого смертельного случая. Тогда нам казалось, что планеты этой системы для нас особо не опасны, мы доверяли своей технике и не принимали во внимание, что помимо внешней угрозы, мы и сами способны создавать непредвиденные и опасные ситуации. Итак, мы с Беном еще не испугались и сидели выдумывая невероятные проекты для выхода из создавшегося положения. Возникали разные идеи, но ни одна из них не выдержала критического анализа. Приключение затягивалось. Емкость наших баллонов ограничена, необходимо было считаться с количеством воздуха, которое определяло время, отпущенное на размышления и полет до базы.

Тогда я убедился, что простые средства намного эффективнее самых изощренных методов. Не помню, чья это была идея, потому что родилась она в процессе обмена мыслями, среди многих других, в большинстве своем абсурдных.

Внутри станции стояла большая пластиковая бочка. Силиконовым маслом, которое в ней привезли, мы заполнили систему охлаждения энергетического реактора. У бочки была хорошо подогнанная, герметичная крышка… Дальше все было просто: Бен входит в бочку, я закупориваю его, одеваю скафандр, открываю люк станции, чтобы выйти… Да. Но… что дальше? Как долго Бен не задохнется в бочке? Мы прикинули и решили, что недолго… Во всяком случае, не столько, чтобы я успел добраться до ракетоплана, подняться вверх, установить связь, приземлиться, вернуться, заполнить станцию воздухом и освободить Бена.

Мы снова начали искать… В следующей версии плана Бен входил в бочку с баллоном сжатого воздуха… Да… Но что делать с воздухом, который он выдыхает? Если выпускать в бочку, вырастет давление, чего не выдержит Бен, да и бочка… А кроме того, он отравится углекислым газом… Очередная версия была почти идеальной, но… нереализуемой, что вообще-то является составной частью идеальных решений. После моего ухода и закрытия станции, Бен мог сам выбраться из бочки, разрезав ее изнутри… Только перед уходом я должен был включить насос, выкачивающий из станции отравленную атмосферу. После ее удаления в станции останется пустота, которую я, находясь снаружи, не смогу заполнить воздухом… Кроме того, выкачивание и заполнение воздухом продлятся слишком долго… Все эти нереальные планы я привожу, чтобы показать, через какие дебри продирается человеческая мысль, чтобы найти простое решение… После двух часов бесплодных размышлений меня осенило: «Старик! – крикнул я и хлопнул Бена по плечу, – Одевай свой дырявый скафандр и шлем, подключай баллон и лезь в бочку!»

В двух словах я объяснил свой план, он скривился, но другого выхода не было. Через минуту он сидел в бочке, куда поместился с трудом, а я завинчивал крышку. Мы сделали пробу: я смотрел на часы, а Бен, ненадолго открыв кран баллона, попробовал нормально дышать. Он выдержал около минуты, потом постучал по стенке. Я приподнял крышку, воздух с легким шипением начал выходить из бочки наружу, а Бен приоткрыл кран. Таким образом выходящий из бочки воздух не пускал внутрь атмосферу, а ее внутренности «проветривались» свежим потоком из баллона. Не буду описывать наш путь к ракетоплану, он занял примерно двадцать пять минут. Я катил бочку и время от времени останавливался, чтобы проветрить ее. Для меня это был пустяк, поверхность наклонная, временами даже приходилось следить, чтобы мой друг не скатывался слишком быстро. Но Бен… Наконец мы добрались до ракетоплана и мне м большим трудом удалось впихнуть бочку на погрузчик. В ракетоплане имелся входной шлюз, поэтому я смог сразу освободить Бена. Его сильно укачало, он почти задохнулся и был сильно побит, почва, насколько я помню, была каменистой, а стенки бочки мягкими…

Мы гордо рассказывали эту историю, как пример способностей настоящих космонавтов. Бена, естественно, некоторое время все звали Диогеном, Я медленно опорожнил баллоны с углекислым газом, вызвавшие воспоминание о том давнем происшествии, и оставил их открытыми в помещении насосной станции. Шум машин заглушил шипение выходящего газа, а система вентиляции тут же поглотила его. Потом мне удалось заполнить оба баллона воздухом. Его было не очень много – пришлось ограничиться давлением, которое выдерживали баллоны. Затем, крадясь по коридорам, нам удалось донести их до своих комнат.

По просьбе Командора к нам явился представитель Совета. Теперь это был не старик, а мужчина среднего возраста, представившийся уполномоченным Совета по делам, связанным с нашим пребыванием в Поселке. Командор передал ему наши пожелания.

– Моим людям надоело бездельничать! – вещал он нарочито повышенным голосом, жестикулируя перед носом уполномоченного. – Они привыкли к интенсивной работе, а вы приговорили их к безделью. Они начинают требовать обязанностей, занятий… Если вы их не займете, за дисциплину я не ручаюсь! Они начнут бунтовать!

Уполномоченный испугался. На следующий день некоторым из нас досталась простая организационная работа, а Паво даже определили в отряд консерваторов внешних механизмов, на верхний уровень Поселка. После первого дня работы, все дружно признались, что их воспринимают как пятое колесо в телеге. Следовательно, работы в Поселке было не много, а занятия для наших товарищей Совету пришлось «выдумывать», дабы исполнить наши требования.

Естественно, нам нужна была не работа, а возможность заглянуть в ранее недоступные уголки Поселка. Через неделю каждый из нас заимел свои нехлопотные обязанности. Мне, например, достались дежурства в центре внешней связи. Работы на самом деле было мало, большую часть времени мы с дежурным техником просто умирали от скуки. Мне это было на руку, после непродолжительного недоверия, его удалось разговорить. Он избегал тем, связанных с чем-либо кроме Поселка. Я расспрашивал его о повседневной жизни, а мой знакомый все смелее отвечал на вопросы. Это был совсем молодой парень, отнюдь не глупый, но, как и все здесь, очень осмотрительный в выражении собственного мнения. Я старался говорить с ним на общие темы, начиная с философии бытия, о жизни и смерти, чтобы незаметно в подходящее время задать нужный вопрос. От него я узнал, что каждый житель Поселка обладает лимитом возраста, установленным на уровне шестидесяти лет. По достижению этой границы, обязанность каждого – умереть, если он не получил официального продления срока. Он говорил об этом так безразлично, словно речь действительно шла об уходе на пенсию. Поразмыслив, я решил, что разница действительно невелика и состоит лишь в более точном определении срока. Так же как мы не думаем о смерти, они не воспринимают этот срок как дамоклов меч, отравляющий жизнь.

Особые условия формируют особые потребности, организация общества любого типа накладывает свои ограничения. В случае полностью закрытого общества Поселка, лишенного возможности экспансии наружу, поставившего перед собой задачу продержаться много поколений, такое решение вопроса не вызывало явного противодействия среди членов общества.

– Как думаешь? – спросил я своего собеседника. – На нас ограничение возраста распространяется?

– Не знаю. Возможно, вам позволят решать самим.

– Мне кажется, в этих условиях кто-то из нас скоро откажется от подобной жизни, – сказал я. – Представь себе: из открытого космоса – в эти подвалы…

– Все относительно, – он вяло улыбнулся. – Я, например, не могу представить открытого пространства. В нем бы я чувствовал… опасность со всех сторон…

– Но ведь некоторым из вас приходится выходить за пределы Поселка?

– Да. Например, техникам, обслуживающим солнечные батареи. Но к такой работе надо иметь призвание. Кроме того, они выходят только ночью. Кажется, в темноте не так страшно…

Я отметил в памяти эту важную подробность. Значит, днем на поверхности лунатов не будет…

– Скажи, а что вы делаете с телами умерших?

– Их сжигают в крематории.

– А… С этим связаны какие-нибудь церемонии?

– Нет. Смерть явление обыденное, естественное право и обязанность человека… Но если кто-то захочет, можно ассистировать при ликвидации тела. Место, где это происходит, доступно каждому…

– А могу я его увидеть? Хочется… знать, что меня ждет…

– Хочешь уйти по собственному желанию? – спросил он так безразлично, будто мы говорили о перемене адреса.

– Еще не знаю, ответил я, подстраиваясь под его интонации. – Может быть так и сделаю…

– Я отведу тебя после работы. Это рядом.

Помещение напоминало часовню на кладбище, здесь даже были скамейки для участников церемонии, видимо, в первых поколениях еще соблюдался некоторый погребальный ритуал. Мы как раз попали на подготовку к «погребению». Покойник, привезенный на небольшой тележке, теперь лежал в темном желобе напротив маленькой дверцы, напоминающей отверстие мусоропровода… Он был упакован в мешок из молочно-белой пластиковой пленки. Кроме человека, обслуживающего погребальную машину, в комнате находилась только пожилая женщина, вероятно, жена покойника. Все происходило в тишине, без эмоций. Техник потянул за ручку дверцы, наклонил желоб, мешок съехал вниз.

– Довольно просто, – пробормотал я на выходе.

– Это только финал. Перед этим официально устанавливают смерть.

– Как это происходит?

– Тележка с телом, прежде чем попасть сюда, проезжает через камеру с датчиками. На случай, если это глубокая летаргия или каталепсия… Но этого не бывает…

– А врач при этом присутствует?

– Здесь нет врачей, медицинские автоматы и диагностические компьютеры…

– Да-а-а… – сказал я. – Возможно, я это сделаю…

– Как хочешь. Твое личное дело, – безразлично ответил он.

Паво работал на верхнем уровне. Оказалось, чтобы попасть туда, не требовалось проходить через Шлюз. Вход был в одном из помещений первого уровня. Это была комната теплообменника, где обычно никого не было. Дверь в коридор была заперта, но ключ от нее был у каждого допущенного наверх. Паво ключа не получил. Наверх его всегда проводил один из работников. Из нижнего помещения вверх поднималась широкая шахта с крутой лестницей. Ступени заканчивались этажом выше, но шахта шла наверх, внутри ее висела металлическая лестница продолжающаяся, как заметил Паво, до перегородки, перекрывающей шахту несколькими метрами выше.

– Мало выбраться из Поселка. Надо устроить так, чтобы они не знали кто из нас отсутствует. Это должно стать основой плана.

– Постараемся, – пообещал я и ознакомил шефа со своим предложением.

Он слушал внимательно, расспрашивал о деталях, нашел пару недоработок, но в общих чертах одобрил наш план. На следующий день мы приступили к реализации его первой части.

Утром Командор связался с уполномоченным Совета и обиженно произнес целую речь. Я слушал ее из маленькой темной комнатки, примыкающей к каюте Командора.

– Появились первые результаты ваших решений! – гремел Командор по видеофону. – Один из моих людей лишил себя жизни! Это ваша вина! Как можно держать в подземельях людей привыкших к свободе космических просторов, к действиям, движению, свободе! Позор! Человек перенесший так много, избежавший стольких опасностей, несломавшийся в самых сложных ситуациях, здесь, в вашей проклятой стране отказывается от дальнейшего существования. Он долго распространялся в том же духе, тем же тоном. Уполномоченный покорно слушал и молчал, не желая осложнять положение. Потом он пообещал прислать обслуживающий персонал для подготовки погребения. Бен и Луза работали в обслуживании, развозя по жилищам свежевыстиранную одежду и белье.

Пока Командор истязал уполномоченного, из грязных рабочих комбинезонов и простыней соорудили неплохую куклу, которую запаковали в пластиковый мешок. (Большое количество этих мешков обнаружилось в кладовке рядом с «погребальной часовней»). Потом Луза зашла в погребальное помещение и накричала на находящегося там работника за то, что у него грязный комбинезон. Потом, как по заказу, разревелась и, хлюпая в полы грязного комбинезона, объяснила, что как раз сегодня умер один из ее товарищей, поэтому следует простить ей утрату самообладания, просто хочется, чтобы погребальная церемония была обставлена как следует. Удивленный техник без протестов принял от Лузы чистую одежду и пошел переодеться.

Этих нескольких минут хватило. Бен забрал упаковку с покойником, приготовленным к погребению, заменил его куклой в пластиковом мешке, и удалился, спрятав добычу на тележке, под кучей грязного белья.

* * *

Двое работников обслуживания ввезли в комнату Командора длинную тележку. Один из них держал в руках пластиковый мешок.

– Что это? – зарычал Командор, вырывая мешок из его рук. – Вы хотите спалить в этом члена моего экипажа? Ну, нет! Этого я не допущу! Знаете, как принято у нас, космонавтов? Умершего товарища одевают в его личный скафандр! Иначе погребения не будет! Каждый из нас должен отправиться в последний путь в полном космическом снаряжении! Испуганные лунаты поспешно удалились. Через минуту в видеофоне возник уполномоченный. Он пытался убедить в чем-то Командора, но тот не дал ему и слова сказать, уполномоченный сдался. Не прошло и получаса, как вновь появились два «гробовщика» со скафандром. Как мы и думали, баллонов не было. Однако, на этот раз с гробовщиками пришли еще двое, явно охранники, переодетые обслуживающим персоналом, их подозрительно свежие комбинезоны, очень неестественно оттопыривались на груди. Видно, им поручили проследить, чтобы скафандр сгорел вместе с телом… Мы были готовы. Украденный покойник уже был одет в макет шлема, завернут в тряпки, имитирующие скафандр и упакован в непрозрачный мешок. Именно на нем, прикрытом сверху подушками я и лежал в маленькой комнатушке в квартире Командора.

Я был соответствующим образом загримирован, искусственная бледность на лице, укол дезактина, который только начал действовать. Последняя мысль заставила меня содрогнуться, а если что-то не получится… Получилось… Остальное рассказали коллеги после моих «похорон». Кражи проверенного покойника никто не заметил, и кукла отправилась в печь. В принесенный скафандр коллеги одели меня, лежащего без сознания, на глазах у заглядывающих внутрь охранников. Теперь настала кульминация всей церемонии. Бен и Паво заступили в почетный караул, а Командор произнес прощальную речь, так убедительно, что обе женщины из экипажа «Гелиоса» по-настоящему плакали. Кажется, никто никогда не слышал столько похвал, сколько Командор произнес в мой адрес.

Естественно, в маленькое помещение набился весь экипаж (метраж помещения стал частью нашего плана), выставив лунатов за дверь, не давая им следить за моими «останками». Во время церемонии меня всунули в пластиковый мешок, а когда Командор завершил речь, все направились к двери, оттолкнув четырех представителей властей, которые, будучи невысокого роста, временно потеряли всякий контроль над вверенным им покойником. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы я оказался под простыней и подушками, на которых до сих пор лежал, а мешок с настоящим покойником, добытым Беном и Паво, отправился на тележку. Далее все прошло гладко, для контрольного автомата в мешке было действительно мертвое тело. Охранники напряженно следили за судьбой «скафандра» с содержимым и никто не интересовался мною, лежащим под кучей подушек… Так закончился первый этап моего побега. С этого момента меня не было в Поселке Луна I. Теоретически…

* * *

Карс был почти уверен, что штольни, по которым выбрасывали породу при проходке коридоров, шли наклонно, его профессионализм не подлежал сомнению, а аргументы убедили и меня и Бена. При подобных работах пользуются двумя способами: скальная порода удаляется либо лифтом по вертикальной штольне, либо ленточным транспортером. При неглубоких разработках, таких, как этот Поселок, транспортер намного удобнее, поскольку действует непрерывно. Из экономических соображений этот способ выгоднее, хоть и требует штольни побольше. Но здесь, при слабой гравитации, угол наклона транспортера может быть большим, следовательно – меньше длина…

– Надеюсь, инженер, – остановил его рассуждения Бен, – что через несколько десятков лет после нашего отлета, когда все это строилось, основы инженерных расчетов существенно не изменились.

– Несомненно.

– Хорошо. Допустим, штольня идет под наклоном. Как думаешь, Карс, куда делся транспортер по окончанию проходки?

– Его использовали для доставки вниз частей машин и механизмов.

Монтаж производили еще до герметизации подземелий, поэтому можно было свободно пользоваться всеми выходами. Доставлять большие части через все подземелье от главного входа невыгодно. Потом вспомогательные штольни замуровали.

– Сверху или снизу?

– Думаю, с обеих сторон.

– А может только снизу, а сверху засыпали? – подсказал Бен.

– Лишняя работа. Кроме того, всегда должны оставаться аварийные выходы, пути эвакуации. Согласно правилам безопасности, которые действовали в наше время, такой аварийный люк должен отпираться с обеих сторон.

– Ну, хорошо. Допустим, правил придерживались и здесь. Значит, открыть нижний люк можно. Чего ждать внутри? Пустоты?

– Скорее воздуха под нормальным давлением.

– Так это же почти шлюз!

– Да, недоделанный шлюз, без насосов. Позволяет пройти в обе стороны, но только между объемом заполненным воздухом и вакуумом. В газовых атмосферах…

– Ясно. Не понятно одно – почему они так охраняют шлюз, а на штольни не обращают внимания…

– Дело не в шлюзе, а в скафандрах. В районе главного входа собраны все, что есть в Поселке.

– Интересно, сколько их здесь?

– Наверняка, немного.

– То есть эвакуация жителей невозможна!

– Всех сразу, конечно нет. Думаю, что при заселении людей привозили прямо с корабля в общих герметичных контейнерах. Эту операцию повторяли многократно. Так же можно и покинуть Поселок.

Бен подвел итог:

– Советую получше зарядить батареи плазменного резака, скорее всего они приварили люк, чтобы какой-нибудь экстремист не угрожал разгерметизацией Поселка!

* * *

По нашим расчетам, на поверхности как раз заканчивался второй лунный день – самое время провести планируемую операцию. Собравшись для выхода, еще не одевшись в компенсационный костюм, со шлемом под мышкой, с резаком в руке, я спрятался в душе для обслуживающего персонала, в нескольких метрах от двери, ведущей через помещение теплообменника на верхний уровень Поселка.

Я слышал шаги прохожих. Как бы случайный стук в дверь, за которой я прятался, дал знать, что мимо прошел Паво, направляющийся со своей бригадой на работу.

Я ждал и слушал. Одновременно со стуком в дверь раздалась пожарная сирена. Значит Бен исполнил свою роль: горящий комок промасленных тряпок упал в один из близлежащих складов одежды.

Из динамика, в перерывах между сигналами сирены, слышался настойчивый призыв автомата: «Пожар в секторе B-3! Работникам секторов B-1, 2 и 3 – тревога!»

Топот ног по коридору, а через несколько секунд опять стук в дверь – Паво.

– Можно, – сообщил он, когда я приоткрыл дверь.

Я оглянулся. Густые клубы дыма слева затянули весь коридор, в дыме маячило несколько силуэтов.

– Туда, – подтолкнул меня Паво.

Дверь в обменник была только прикрыта. Паво нагнулся и поднял мелкий предмет, мешающий двери захлопнуться. Сигнала, предупреждающего, что дверь не закрыта, в шуме сирены почти не было слышно.

– Я старался выбежать последним, – объяснил Паво.

Он быстро направился в сторону пожара, а я, захлопнув дверь, побежал наверх по крутой лестнице и по пути разбил лампочку, освещавшую это место. Я нащупал первую ступеньку лестницы, свисающей со стены шахты и, вставив голову в неудобный шлем, поднялся на несколько метров вверх. Шлем встретился с горизонтальной преградой. Чтобы рассмотреть плиту надо мной, пришлось зажечь фонарь и тут же его погасить – снизу донеслись голоса возвращавшихся техников.

«Слишком коротким был этот пожар,» – подумал я.

Техники из бригады Паво были того же мнения.

– Вот и весь пожар! А так хорошо горело! – с сожалением сообщил один из них, проходя подо мной, висящим на верхушке лестницы.

– Здесь и гореть нечему, все трудновоспламеняющееся! – вздохнул другой.

Я понял, что лунаты почти никогда не видят настоящего открытого пламени. Помню, какую радость нам доставил первый костер, разведенный на Дории сразу же после посадки… Как чудесно взлетали в небо снопы искр от пылающих сухих сучьев местных растений! Мы радовались как дети, потому что за много месяцев пути, да и потом, на планетах без кислородной атмосферы и растений, мы не видели другого огня, кроме пламени зажигалки, когда Командор раскуривал свою трубку…

– Лампа погасла, – заметил кто-то, споткнувшись на лестнице.

– Сейчас поменяю, – предложил Паво, отставая от них.

Все пошли дальше. Когда их шаги затихли, послышался приглушенный голос Паво:

– Как там?

– Темно, сейчас посмотрю.

Я зажег фонарь. В плите был круглый люк, висящий на четырех петлях, закрепленный четырьмя болтами. Кроме того, как и предполагал Бен, люк дополнительно защитили двумя приваренными крест накрест полосками металла.

– Четыре болта и четыре разреза, – сообщил я вниз и попробовал пошевелить один из болтов, он легко поддался. Остальные тоже вышли без сопротивления, они были хорошо смазаны.

– Еще пять минут.

– Торопись, я иду за лампой. Еще до того, как он вернулся, люк повис на петлях, а я сидел с другой стороны. Карс был прав, в штольне был воздух. Угол наклона был около половины радиана. Я передал через отверстие полоски и мы пожали руки.

– Привари их по свободе. Может, не разберутся.

– Держись! Я тебе завидую. Пришлешь открытку!

Он закрыл люк снизу. Я услышал шум закручиваемых винтов и прощальное постукивание по металлу.

Я глубоко вдохнул холодный немного застоявшийся воздух штольни. В нем был слышен запах металла, смазки, перегретой изоляции, все, что ассоциировалось с кораблем, машинным отделением и свободой открытого космоса.

Почти бегом, большими прыжками, я добрался до вершины штольни.

Верхний люк даже не был заварен.

«Как просто, – подумал я, – даже не верится!»

Как было бы трудно одному…

«Я их оттуда вытащу, всех, весь экипаж. Надо. Я задолжал им как минимум это…» – мысленно повторял я, чтобы заглушить другую мысль, выползающую из подсознания.

Воздушный клапан. Свист выходящего воздуха. Мягкое давление заполняющегося скафандра. Болт… Второй… Третий… Четвертый…

* * *

Только теперь, когда ракета вышла на траекторию свободного полета к Земле, я почувствовал себя свободным. Чувство это продержалось всего мгновение. Расслабившись, развалившись в кресле, я не мог заглушить голос совести. Мы провели лунатов. Воплотили в жизнь смелый план побега. Внешне все было в порядке… Внешне. Я хорошо знал, что над всеми мотивами, управляющими мною со дня заточения на Луне, преобладал один, очень личный, эгоистический…

Я чувствовал себя должником. Это не я, а кто-то из них должен лететь сейчас в сторону Земли. Прежде всего, мои мысли были поглощены желанием найти цилиндр. Исполню ли я надежды своих товарищей? Вернусь ли, забрать их? Я не был уверен. Мой побег наверняка усилит бдительность охраны и Совета. Трудно будет для них что-нибудь сделать. Я не мог избавиться от мысли, что бросил их там навсегда, без шансов… Как неожиданно может измениться человек, поставленный перед трудным выбором. Там, на планетах Дзеты, мы не колеблясь приходили на помощь товарищам. Мы рисковали жизнью для спасения жизни. Рисковали даже тогда, когда самым вероятным исходом наших действий была смерть… Может здесь, в Солнечной Системе, действует другая шкала ценностей? Или я так сильно изменился после возвращения? Откуда взялся эгоизм, на столько лет подавленный чувством локтя?

Может быть там, предоставленные самим себе, мы руководствовались эгоизмом в облагороженной форме: сегодня я тебе, а завтра, если нужно, поможешь ты…

Нет, слишком угнетающе, чтобы быть правдой. Почему теперь я бегу к своей цели, используя помощь коллег? В одиночестве долгих дней возвращения к Земле появлялись мысли и образы, к которым я никогда больше не возвращался…

Тогда, на Белле, их было пятеро. Они отправились на одну из измерительных станций, довольно далеко от основной базы. До сих пор планета не проявляла враждебности. Никто не чувствовал опасности, вернуться планировалось через несколько часов. Группой руководил Дэйв. Он и рассказал мне эту историю. Потом, до того как пропал без вести на Арионе. Меня с ними не было, но прослушав Дэйва, я пережил эти события так, словно был там.

На пороге камеры застыл Дэйв. Остальные сидели и стояли, задыхаясь после сильного напряжения. Они смотрели на него сквозь стекла шлемов.

– Связался. Уже отправляются. Приедут на втором мувере…

Он на мгновение остановился, словно боялся вспугнуть огоньки надежды, загоревшиеся в устремленных к нему взглядах. Он закрыл глаза и выпалил:

– Но это будет не раньше, чем через четыре часа.

Все поняли. У каждого вертелся вопрос: «когда?», и только боязнь услышать правду заставляла молчать.

– Значит… – сказал Лукас.

– Не хватит! – вдруг остановил его Эбер, отодвигаясь под стены камеры, прижимая к себе баллон с жидким воздухом.

– Спокойно! – резко бросил Дэйв. – Всем проверить, сколько осталось…

– На два часа… – тихо сказал Леман, поднимая голову от индикатора.

– Почти на три, – пробормотал Эбер.

– На два с половиной, – безразлично, не поднимая глаз, сообщил Лукас.

Дэйв перевел взгляд на четвертого, но Сейга молчал, забившись в дальний угол камеры.

– Сейга, – прикрикнул Дэйв, – я к тебе обращаюсь!

Согнутая спина Сейги медленно распрямилась, из-под шлема заблестели широко раскрытые глаза.

– Не дам! – прохрипел он чужим голосом. – Сколько бы ни осталось, вас это не касается…

Дэйв сделал два шага в его сторону, но Сейга выхватил пистолет и направил на командира.

– Бунт? – спокойно спросил Дэйв, хотя лицо его и налилось кровью. – Хорошо, у меня на три часа.

– Не успеют… – вздохнул Леман. – Я буду первым, потом Лукас, Эбер и ты. А эта свинья выживет, – он качнул головой в сторону Сейги. – Свинья всегда выкрутится. Это называется «иметь счастье»… Я знаю – у него как минимум на четыре.

– Неправда! – вдруг запротестовал Сейга, – Не на все четыре… Они могут опоздать.

– Хватит! – отрезал Дэйв. – Напоминаю, запас рассчитан на пассивное состояние организма. Всякое движение и даже эмоции сильно сокращают…

– …нашу жизнь! – едко заметил Лукас. – Думаю, это не имеет значения. Все равно помощи не дождаться. Можно попросить их не торопиться.

– Нет! – заорал Сейга, вскакивая на ноги. – Ты этого не сделаешь!

Лукас безразлично глянул на ствол направленного на него оружия, потом на искаженное лицо Сейги.

– По твоей настоятельной просьбе… – процедил он, – я этого не сделаю. Только не пугай меня оружием, мне все равно умирать, а ты выживешь и вернешься на базу. Как убийцу тебя не простят… Сейга рухнул на свое место. Леман, словно желая убедиться, сколько часов жизни ему осталось, взглянул на индикатор и громко сообщил:

– Свой баллон могу отдать сразу. Два часа. Мне без разницы, а вам… может продержитесь…

Сейга быстро посмотрел на него. Леман взялся на кран.

– Дай! – прошипел Сейга, протягивая руку.

– Тебе хватит. Итак, больше всех.

– Им не поможет, а я…

Дэйв взял руку Лемана и снял ее с крана.

– Не надо, – сказал он. – Дыши, пока есть. Потом я отдам тебе половину своего запаса.

– Зачем? – зарычал Сейга. – Это его личное дело! Зачем переводить воздух, ему все равно умирать. Мне не хватает на пол часа, ясно? Умирать за пол часа до прибытия помощи? Ты хочешь, чтобы я умер? Ты… ты убийца… Разреши ему отдать баллоны. Поделим по справедливости, на четверых… Ну, говорите! – они испуганно смотрел на остальных, ища поддержки.

Лукас уставился в землю. Эбер язвительно усмехнулся.

– Правильно… – пробормотал он, закрывая глаза. – Тебе хватит. Тебе не хватает пол часа, чтобы потом жить. А для нас эти пол часа – просто запоздавшая смерть. Хороший пример перехода количества в качество!

– Этому не бывать! – резко сказал Дэйв. – Слышишь, Леман? Ничего не отдавай. Самое большее… Я отдам половину своего запаса, когда кончится твой. Содержимое баллонов – не частная собственность. Надо разделить весь запас на пять равных частей…

– Вздор! – выкрикнул из угла Сейга. – Всего вместе даже на четверых не хватит. У нас запас на четырнадцать с половиной часов…

– Четырнадцать с половиной часов жизни, разделить на пятерых… – меланхолично произнес Лукас. – Около трех часов на душу.

– Я же сказал, даже для четверых мало, чтобы дождаться помощи! – кричал Сейга. – Подохнем, все вместе или поочередно!

– Значит, подохнем… – согласился Леман.

– Не каждому безразлично, как тебе! – Сейга вскочил на ноги. – Трое могли бы дышать неполные пять часов. Если двое отдадут свои баллоны сразу. Лукас выпрямился и, опершись спиной о стальную перегородку, уставился на мечущегося по камере Сейгу.

– Ты хочешь сказать, что двое из нас уже сейчас бесполезно переводят воздух… Двое – это я и Леман, так?

– Может вытянем, кому? – предложил Эбер внимательно наблюдая за лицом Сейги, который, реагируя на его слова, прижал к себе баллоны. – Так будет справедливее, тебе не кажется?

– Нет… – пробурчал Сейга. – Что имею – то мое.

– А знаешь, почему у тебя больше всех? – продолжал Эбер подойдя к Сейге, отодвинув в сторону ствол пистолета. – Когда мы пробивали проход к радиостанции, чрезмерно расходуя воздух, ты лежал и дышал ровно и экономно… Ушибленная нога, тоже не совсем правда?

– Уйди… – Сейга воткнул ствол ему в живот. Руки его немного тряслись. – Отодвинься, а то…

– Брось его, Эбер, – тихо предложил Дэйв. Ссорясь мы сокращаем свою жизнь. Сядьте спокойно и отрегулируйте краны на минимальную подачу. Они легли под стены, время от времени поглядывая на Сейгу, который напряженно бдил, не выпуская оружия из рук.

– У меня есть несколько ампулок дезактина, – сообщил Дэйв, запуская руку в карман скафандра. – Если получится сделать уколы, можно и продержаться эти четыре часа. Во сне воздух расходуется намного меньше. Боюсь только, что… мы не можем сделать уколы. Скафандры не разгерметизируешь – смерть за несколько минут. Что скажешь, Леман?

– То же, что и ты… – получил он ответ. – Кончай выдумывать, сам знаешь – ничего не поделаешь…

– Может шлюз? – начал Эбер. – Вдруг получится закрыть шлюзовую камеру и заполнить ее частью воздуха из баллонов… Выпустим, из каждого понемногу… и там сделаем уколы?

– Атмосферу из шлюза не выкачаешь, – напомнил Дэйв. – Насосы не работают. Кроме того, непонятно, хватит ли воздуха его заполнить. Они вновь опустились на пол, медленно вдыхая, словно пробуя на вкус каждый глоток ценного воздуха.

– Кстати, – произнес Эбер через минуту. – Эта скотина зарежет нас во сне и заберет баллоны… Интересно, а сколько у него на самом деле?… На этот раз Сейга не отреагировал, лишь бросил ненавидящий взгляд в сторону Эбера и перевернулся на спину, уставясь в потолок.

– Схожу еще раз, – сказал Дэйв поднимаясь.

– К радиостанции? – заинтересовался Лукас. – Расскажи им, пусть хоть знают…

Ствол пистолета Сейги легко качнулся в сторону Дэйва.

– Нет, – сказал Дэйв, – пойду наружу, вдруг…

– Не обманывай себя, до склада не добраться, – Лукас сидел склонившись к земле, опершись лбом о согнутую руку. – Останься.

– Зачем переводить воздух на движение? – вдруг забеспокоился Сейга. – Сядь Дэйв и не шевелись. Все удивленно посмотрели на него.

– Останься, – сказал он громче, когда Дэйв уже исчезал в проеме люка.

Командир окинул взглядом туманный пейзаж. Низкие тучи заслоняли солнце. Плавные склоны кратера серебрились прожилками влаги, стекающей по камню. Он обернулся и посмотрел на расщелину, по которой шесть часов назад сошла эта чертова лавина.

Остов мувера лежал так, как они увидели его, когда оглушенные и перепуганные выскочили из станции. Просто чудо, что они еще не успели проникнуть внутрь… Река каменных обломков, устремившаяся на кровлю, прорвала ее и заполнила складские помещения, засыпав абсолютно все. Взрыв на химическом складе завершил остальное. И лишь входной шлюз, как нарочно, ничуть не пострадал… В мувер попал только один обломок, но так неудачно, что сразу же лопнул бак с жидким кислородом, покрыв все пенящейся ледяной пленкой. Глядя на это, все думали об одном: «Что с радиостанцией?» Непоколебимая вера в то, что достаточно вызвать помощь и тут же получить ее, заставила из вручную разгребать покореженные панели и перегородки… Радиостанцию удалось включить…

Дэйв вспоминал это так, словно с того момента минула бесконечность. Он взглянул на часы и индикатор воздуха. Это был приговор – до прибытия помощи оставалось три часа! А для него, всего два с половиной… он подумал о других, кому осталось еще меньше, и вздохнул. Как они спокойны, несмотря на неотвратимость конца… Что же, они не однажды пережили его в воображении, еще до прибытия сюда. Теперь не оставалось ничего другого, как ждать и ни о чем не думать. Вот только Сейга… Как все таки ненадежны методы психических исследований! Он сломался, стал агрессивным… Неудивительно: защита собственной жизни – самый естественный человеческий инстинкт. Не каждый годится в герои. «Но откуда такая забота обо мне?» – подумал он, вспомнив последние слова Сейги.

Он оглядел пустой горизонт, словно пытаясь убедиться, что обещанная помощь каким-то сверхъестественным образом не прибыла раньше. Когда он покидал руины, в голове его вдруг возникла новая мысль. Он быстро вернулся к выходу из камеры, остановился в дверях и произнес:

– С юга приближается какая-то машина…

Сейга сорвался первым, за ним Эбер. Но Дэйв не освободил узкого прохода, а ударив Сейгу плечом, вырвал у него пистолет. Леман даже не поднял головы, а Лукас недоверчиво смотрел на него.

– Стойте! – сказал Дэйв. – Извините, ребята… Я должен был это сделать…

Он покачал пистолетом и оттолкнул Сейгу. Эбер вернулся на свое место и сел, понимающе кивнув головой.

– Я должен был это сделать, – повторил Дэйв. – Меня вынудила его забота. Знаете, что он надумал? Он рассчитал, что когда вас… не станет, он останется со мной. Воздуха у нас останется на пол часа каждому, а помощь прийдет через час. Понимаете?

– Ах, ты… гад… – шипел Сейга дрожа от ярости. – Теперь пистолет у тебя?

– Нет, – спокойно ответил Дэйв, разряжая обойму. Он собрал патроны на ладонь и отшвырнул их в сторону Сейги, который упал на колени, собрал их, пересчитал и спрятал в карман.

– Теперь никто не будет стрелять, – Дэйв заткнул пистолет за пояс.

– Он сильнее тебя, Дэйв. он убьет тебя руками, это же псих… – тихо сказал Лукас.

– Знаю, – кивнул Дэйв. – Поэтому… поменяемся баллонами, Леман! Ты ему не поддашься. Пусть хоть… Леман! – Леман лежал неподвижно. Дэйв прыгнул к нему, но столкнулся с Сейгой, который тоже заметил, что кран на баллоне Лемана завернут, указатель подачи воздуха стоял на нуле.

– Пусти, – зарычал Сейга, когда Дэйв дрожащей рукой попытался открыть кран. – Если он сам…

– Убирайся! – крикнул Дэйв. – Он еще жив!

– Брось его! – Сейга дернул командира за руку. – Оставь! Это его личное дело! Не выпускай воздух, ему уже не поможет, а я… а мы… Эбер завернул ему руки и придавил к полу. Некоторое время они барахтались. Дэйв открыл кран, но Леман уже умер.

– Он сэкономил нам… запас на полтора часа… – сообщил Дэйв поднимаясь, глядя на индикатор баллона в руках. Лукас, возьмешь две трети, Эбер – остальное.

– Оставь… – отозвался Лукас. – Я уже привык… к мысли, что… я следующий. Этого как раз хватит вам двоим, протянете четыре часа…

– Нас трое! – напомнил Сейга.

– Это достанется вам, Дэйв и Эбер. Переживете гада… – повторил Лукас.

– Нет, – твердо возразил Дэйв. – Делайте, как я сказал. Это приказ.

Так у всех нас будет поровну, при экономном дыхании, есть шанс…

– А кто тебе сказал, что они будут через три часа, – проворчал Сейга садясь в стороне от всех. – Вдруг, прилетят через пять? Сейга беспокойно поглядывал на часы. Прошло уже достаточно времени, чтобы двое неподвижно лежащих под стеной исчерпали свой запас… Живы ли они? Сейга боялся подойти и проверить… Помощь должна прийти с минуты на минуту… Что делать? Если они каким-то чудом еще живы, если хоть одного спасут, он обо всем расскажет. Про пистолет, про истерику Сейги… Пистолет торчал из-за пояса Дэйва. Сейга нащупал в кармане патроны.

Достаточно будет… Нет… Как потом объяснишь… Стоп. А если так… вставить пистолет в руку Лемана? Он умер от удушья. Можно сказать, что сошел с ума и стрелял куда попало, а Сейга как раз вышел на минутку… Ничего не получится: если бы Леман стрелял, он бы забрал баллоны убитых и выжил. В такое головоломное объяснение никто не поверит. Да и проверить можно, кто когда умер… Сейга взглянул на индикатор своего баллона. Еще на полтора часа… Они думали, что у него столько же, как у них, а было на полтора часа больше… Если бы он отдал им по пол часа, сейчас все умирали бы вместе, оправдывался он перед собой.

А если они… прийдут через несколько минут и найдут у меня столько воздуха, когда у остальных пустые баллоны?… Громыхнул входной люк. Мы ворвались с носилками, кислородом и герметичными спасательными контейнерами. Перед входом, опершись спиной о стальную стену, стоял Сейга. Широко раскрытыми глазами он уставился в пол, руки его застыли на кране баллона. Перед ним, на стальной плите, кипело голубое озерцо быстро испаряющегося жидкого воздуха… Мы спасли троих. На Белле остались Леман и Эбер… Дэйв погиб позже, на Арионе. Лукас вернулся, теперь он в Поселке. А Сейга… Через несколько месяцев он свалился в пропасть в горах планеты Клео. Он торопился на помощь к перевалу, где разбился вертолет с экипажем из трех человек. Я был одним из этой тройки…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ГОРОД

Спуск с орбиты я просчитал очень тщательно, экономил на поправках курса и маневрах над поверхностью. Место для посадки выбрал как можно ближе к городу, чтобы добраться до него максимум за несколько часов. Было непонятно, можно ли рассчитывать на какие-нибудь средства наземного сообщения.

Ракета вошла в стратосферу, до сих пор молчавшие датчики температуры низко загудели, сообщая о наличии разреженных газов. Проверка скорости – все по программе. Я оставил управление автомату, а сам наблюдал за экраном, где перемещались знакомые силуэты континентов. Океаны и моря имели цвет запомнившийся по орбитальным полетам. Только суша выглядела несколько иначе. Ее покрывали огромные черные матовые пятна. Угнетающее впечатление, как пожарища… Кроме того, на видимой сверху карте, не хватало некоторых рек и озер. Самые большие города сверху выглядели как развороченные остатки муравейников… Все внизу проносилось с такой скоростью, что детали пейзажа почти не различались, наблюдению мешала сильная облачность. Я оторвался от экрана. Свистели датчики температуры, временами неуверенно зажигались и гасли лампочки сигнализирующие об опасном перегреве оболочки.

Автомат включил стабилизаторы и вспомогательные двигатели. Вид Земли исчез с экранов, закрытый клубами облаков. Вдруг экран погас. Это камера спрятала свой кварцевый глаз под защиту. Коротко раздался сигнал превышения температуры, почти одновременно включились на полную тягу главные двигатели. Луч локатора, ощупывающий поверхность до далекого горизонта, сообщил о препятствии, на экране радара оно выглядело группой правильных прямоугольных блоков. В остальном территория была плоской и гладкой. Я переключил двигатели на ручное управление и потянул ручку тяги. Трудно отказаться от удовольствия собственноручно посадить ракету на родную планету, хотя я неоднократно делал это на многих других… Стабилизаторы включились, ракета установилась вертикально. Теперь надо следить только за индикатором наклона и высотомером. Спуск шел по баллистической траектории до высоты тысячи метров, подо мной была гладкая равнина. На тысяче я уменьшил тягу и вышел на пологую параболу, чтобы через минуту на полной мощности остановиться над самой поверхностью, яркое желтое пламя облизывало грунт под кормой. Включилась видеокамера, сквозь дрожащий перегретый воздух показывая панораму места посадки. Все было одинаково черным. Если бы не отражение на локаторе, казалось бы, что ракета зависла над бездной…

Я уменьшил тягу, ракета опустилась ниже и через мгновение тяготение вдавило меня в кресло. Двигатели погасли, отключенные системой защиты управляемой динамометрами системы амортизаторов. Несколько секунд длилась пляска мигающих индикаторов пока не зажглась зеленая надпись: «посадка закончена». Ракета стояла твердо, наклонившись на неполные два градуса – почти идеально.

Несколько минут я не вставал из кресла, погрузившись в парализующую неподвижность. Это не притяжение мешало мне двигаться. В какое-то мгновение даже захотелось включить стартовый автомат, вывести ракету в пространство, сбежать отсюда…

По привычке, а может из-за противоречивости и неясности информации, полученной на Луне, я включил анализатор среды. Он ответил красным сигналом и через минуту выбросил распечатку с колонками цифр и символов, пробежав по ней я увидел что атмосфера снаружи насыщена небольшими количествами отравляющих веществ: мышьяк, селен, окислы металлов… Через несколько минут я снова включил анализатор. Теперь в пробе воздуха всего этого было намного меньше… Я облегченно вздохнул. Понятно! Известное явление, хотя и неожиданное для Земли. Пламя двигателя попало на материал, содержащий в себе все эти элементы, привело к его термическому распаду и испарению некоторых веществ. Достаточно потерпеть, пока остынет грунт, и ветер отнесет ядовитую атмосферу от ракеты.

«Интересно, куда это я сел?» – думал я всматриваясь в экран, на котором до самого горизонта протянулась гладкая как стол черная поверхность. Я вспомнил большие черные пятна на материках, виденные с орбиты. Видно, на такое пятно я и приземлился. Где-то через пол часа анализатор признал атмосферу безвредной, и я включил прокачку для выравнивания давления. Приходящий снаружи воздух еще содержал остатки чужого запаха, смеси селено-водорода, гари и чего-то там еще.

Я натянул старый поношенный рабочий комбинезон и подпоясался ремнем от скафандра, за который заткнул излучатель. Через плечо перекинул сумку, набитую тем, что показалось полезным, и ступил на платформу подъемника, чтобы через минуту появиться на ней из открытого люка. Черная плоскость, по мере приближения превращалась в мозаику из одинаковых шестиугольных плиток, уложенных ровно, как кафельный пол. Пламя моих дюз выплавило почти правильный круг диаметром в несколько десятков метров. Здесь обнажился обычный песчаный грунт, края отверстия завернулись и расплылись черными потеками, приподнявшись над поверхностью почти на пол метра, открыв тонкий узор в виде сетки из проводков или трубок, на которых лежала плитка. Края плиток прилегали друг к другу не плотно, оставляя на поверхности мозаики узор из щелей.

Я спрыгнул с платформы на голый грунт у амортизатора ракеты, разгреб ботинком серые куски пепла, остатки расплавившейся и сгоревшей конструкции, и дотронулся до песка рукой. Он еще не остыл. Я зачерпнул полную горсть и поднес к лицу. Тот самый, неповторимый, запомнившийся с детства серо-желтый песок с равнин моей страны, моей планеты… Нигде, ни на одной из планет Дзеты я не встречал ничего подобного. Этот песок был первым, до чего я дотронулся здесь, он совсем не изменился за двести лет моего отсутствия.

Я догадался, чем была эта бархатистая чернь вокруг – состав атмосферы после посадки должен был подсказать это сразу. Я приземлился посреди поля прекрасно поглощающих любое излучение фотоэлементов, а может и более сложных устройств для преобразования солнечной энергии… Во что? В электричество? А вдруг… Да, возможно! Эти огромные поля черноты вместо прежней зелени… Для производства продуктов фотосинтеза растение поглощает только красную часть спектра, то есть малую часть всей энергии Солнца. А черное поглощает все. Кроме того, растение использует только сотую часть поглощенной энергии. Урожай с одного гектара возделываемого поля содержит лишь малую часть той энергии, которую Солнце доставило на поверхность за время произрастания растений! С точки зрения использования солнечной энергии, выделение хорошо облучаемых пространств под разведение растений – расточительство! Естественно, при условии овладения эффективной технологией производства синтетической пищи с использованием электричества. Может, они достигли этого?

Я обвел взглядом слегка волнистую равнину. С северо-запада, под низко нависшими над горизонтом тучами виднелась небольшая выпуклость, словно очертания далекого холма. Я достал бинокль. В его окулярах непрерывный контур возвышенности распался на мелкие зернышки, явив свою зернистую, словно кристаллическую структуру.

Понятно. Это и есть город. Город в который я направлялся. Похоже, его строили на горе. Но здесь не было горы! Я прекрасно помнил топографию города, расположенного на двух берегах реки посреди равнины. И все же, несомненно это был он. Выросший, набухший как волдырь на обожженной коже. Поднявшийся наростом над линией горизонта нарыв на теле планеты, вобравший в себя все, что оказалось лишним и нежелательным на этой равнине, лишенной всяческой жизни, покрытой черным панцирем, поглощающим свет… Свет, дающий жизнь этому творению и, наверное, и многим другим, подобным. Позволяющий жить ЗАДАРОМ…

Мне вспомнились слова произнесенные там, на Луне: «им обеспечен минимум жизненных условий», «их не бросили на произвол судьбы…» Гуманно. Морально. Пристойно…

Годы проведенные в системе Дзеты научили видеть и понимать. Короткое пребывание на Луне I подтвердило мои знания и опыт. Я знаю, что необходимо разумному существу, кроме «минимума условий»… Сзади, где-то низко над землей, послышался шум двигателя. Я обернулся. Небольшая точка быстро приближалась, превращаясь в воздушный транспорт, напоминающий вертолет. Я запрыгнул на платформу и поднялся вверх, к люку. Лифт остановился на трех четвертых высоты, ладонь осталась на рычаге, чтобы в любой момент успеть спрятаться за броней ракеты. Я ждал.

Машина приближалась в низком полете. «За мной? Видно, заметили мою посадку» – подумал я.

Из-под брюха вертолета выдвинулись четыре шарообразных подушки пневматических амортизаторов. Машина осторожно опустилась на поверхность фотоэлементов. Винты продолжали вращение, скорее всего, для уменьшения нагрузки. Люк в нижней части распахнулся и выбросил из внутренностей две фигурки на тонких, обутых в мягкие присоски, конечностях. Когда они приблизились к краю дыры, посреди которой стояла моя ракета, я заметил металлический отблеск на панцирях – роботы.

Не обращая внимания на ракету, один из них методично обошел край отверстия, ощупывая сосульки расплавленных плиток. Второй направился поперек выжженного круга, безразлично минуя опоры ракеты, словно меряя шагами размер убытков. Вскоре оба приступили к систематическому удалению остатков пластин, складывая обломки у вертолета. Очистив края, автоматы скрылись внутри машины, чтобы через минуту извлечь из нее ящики набитые запасными элементами. Один из роботов ловко исправлял поломки опорной конструкции, словно выплетая ажурное кружево металлическими прутиками. Второй укладывал элементы. Я с нарастающим интересом наблюдал за их работой, любопытно, что они сделают, когда доберутся до опор ракеты.

А ничего и не сделали. После безуспешных попыток удалить преграду, они просто обложили ее вокруг, да так точно, что по окончанию работы ракета выглядела погрузившейся по щиколотку в черную тушь. Автоматы старательно собрали испорченные элементы, уложили их в ящики и внесли в вертолет, который приподнялся над землей и поплыл туда откуда прибыл.

Моя ракета, мое прибытие и, наконец, я сам – все это не имело значения, осталось незамеченным. Автоматическая система обслуживания быстро и четко устранила неисправности, не анализируя причин… Я заблокировал люк ракеты, лифтом спустился на поверхность свежеуложенных плиток и медленно направился в сторону туманного холма на горизонте.

* * *

Всматриваясь в безбрежную черную пустыню, я пытался найти смысл увиденному. Как преступно последовательны были мы в реализации своих планов, мы, люди связанные с техникой, наукой, прогрессом… Все начинается гуманных с обоснований: все во имя человека, все для блага человека… А потом, при воплощении революционных идей, в запале реализации благородных целей мы поддаемся амбициям, не умеем вовремя установить границу для своих начинаний… И тут оказывается, что мы знаем о потребностях человечества лучше его самого… Мы пренебрегаем интересами и желаниями отдельных людей, подчиняя их надуманным интересам общества. Одновременно, почти насильно, мы формируем эти «интересы большинства», преобразуя их к нуждам самореализации выдающихся личностей… Мало кто может удержаться от воплощения своей совершенной, с личной точки зрения, идеи, скрывая от себя последствия, собственных начинаний, либо просто забывая о них.

Редким исключением, наверное единственным мне известным, был Ван Трофф… Несмотря на упреки в его адрес, которые вертятся на языке, я не могу отказать ему в одном – чувстве пропорции, умении спросить самого себя о смысле затеянного.

В этом я убедился еще до старта нашей экспедиции. Возможно убежденность в его ответственности за слова и поступки и перевесила чашу, я подчинился его внушению…

За несколько недель до отлета к Дзете, мне удалось навестить Ван Троффа в Институте, где он продолжал работать, хотя не преподавал уже много лет.

Я нашел его в небольшой комнатушке, которую он занимал, как профессор на пенсии, уступив свое место новому руководителю. Он сидел перед терминалом компьютерной системы. По экрану вились зеленые линии, переплетаясь в невероятную сетку сложных поверхностей, пересекающихся друг с другом и изменяющихся во времени. Он пронзил меня взглядом из-под нависших густых бровей, улыбнулся и показал на кресло. Следующий час мне пришлось терпеливо слушать. Не все, из того что он говорил, достигало сознания. Иногда я терял нить и никак не мог понять цель этой лекции.

– Случалось ли вам, молодой человек, сделать что-нибудь абсолютно ненужное? А мне вот пришлось. Сегодня, находясь у цели, я вижу это достаточно ясно. То, чему я посвятил половину жизни, мне, собственно, не нужно… А с другой стороны, нельзя сказать, что ничего не получилось… Он остановился и задумался, засмотревшись на зеленое изображение на экране, после чего выключил монитор и продолжил:

– Я известен как теоретик… А моим настоящим увлечением всегда был физический эксперимент. Как известно, с применением физических теорий случается всякое. Никогда не знаешь, что плохого или хорошего принесет придание им материальной технической формы… А потом говорят об ответственности ученых. В данной ситуации я, правда, не отказался от экспериментов, но… делал их сам, тайно, для личного пользования… Если можно назвать это пользованием…

Кажется, я был прав, не публикуя ни теоретических обоснований ни результатов эксперимента. Но это не означает, что мое открытие имеет разрушительные последствия. Оно просто бесполезно, хотя внешне, дает удивительные возможности… Может, если бы у меня была вторая жизнь, хотя бы еще пятьдесят лет, я довел бы дело до конца. Все чего я достиг – вероятно легкая половина открытия… Но времени у меня уже немного, а среди моих последователей я не вижу никого, кому можно доверить исследования и ту… игрушку, которую сделал. Это всего лишь игрушка… Помни, время не обманешь. У каждого из нас свое собственное предписанное ему время жизни, порог, которого не перейти. Можно, самое большее, отложить последний миг, но это не означает продолжения жизни. Гибернация, полеты с околосветовыми скоростями… Что это, как не перенос срока? Разве летя со скоростью света к Дзете, ты проживешь в гибернаторе хоть на день дольше, чем оставшись здесь? Естественно, не принимая во внимание других обстоятельств, влияющих на продолжительность твоей жизни, здесь или там… Пока путешествовать во времени можно только вперед, и только в рамках биологических способностей организма. Количество и продолжительность «остановок в пути» не влияет на дистанцию, которую проходит каждый из нас от рождения до смерти… Ван Трофф говорил тогда еще и о другом, о теории гравитации, о времяпространственных моделях, а я никак не мог понять, к чему он клонит. Потом мы спустились на лифте в подвал. «Мефи» вел меня по темным коридорам, мы спустились еще ниже, на следующий этаж подвалов, о существовании которого я даже не знал. Наконец на повороте глухого коридора Ван Трофф остановился, вставил ладонь в стенную щель, и через мгновение бетонный блок перед нами слегка повернулся, открыв тесную комнатушку, из которой в глубокий колодец спускалась металлическая винтовая лестница. Когда мы стали у ее вершины, профессор руками повернул бетонный блок и, освещая путь фонарем, начал спускаться вниз. Я пошел за ним… Колодец уходил на глубину больше десятка метров. Лестница заканчивалась в колоколообразной нише. Посреди стальной плиты пола был круглый люк с ручкой.

– Вот, это та бесполезная штука… – сказал Ван Трофф, поднимая люк.

От круглого входа вниз спускалась лестница, исчезающая в темноте. – Сними часы.

Я снял с руки свой электронный хронометр. Профессор взял его, достал из кармана клубок ниток и отмотал несколько метров. К одному концу нитки он привязал часы, а другой обмотал вокруг пальца.

– Смотри! – Он приложил свои часы к моим. Красные циферки на обоих часах менялись в одном ритме, показывая одинаковое до секунды время. Ван Трофф осторожно опустил в отверстие люка часы на нитке и закрыл люк.

– Подождем немного, – предложил он со своей дьявольской улыбкой.

Примерно через минуту, он открыл люк и вытащил мои часы.

– Ну, что скажешь? – спросил он укладывая мои часы рядом со своими.

Мой надежный хронометр астронавта опаздывал на минуту и несколько секунд…

* * *

После часа довольно тяжелого марша, плитки оказались скользкими как лед, я добрался до широкой двухполосной автострады, прямой линией прорезавшей черную плоскость. Шоссе было покрыто слоем белого асфальта и разделено на полосы движения черными линиями. Я постоял на краю дороги, но ни в одну ни в другую сторону никто не ехал. Пришлось пойти по краю асфальтового покрытия. Теперь идти было намного легче. Пейзаж не менялся, лишь выпуклость холма впереди становилась более явной. Через несколько километров я заметил низкие постройки тонувшие в зеленом кустарнике, появившиеся с двух сторон от дороги, на некотором расстоянии от нее. «Все-таки какая-то растительность осталась,» – подумал я и обрадовался этой мысли. Я сошел с шоссе и напрямик, через черное покрытие, направился в сторону светлого дома, частично спрятавшегося за живой изгородью.

Уже метров с двухсот стало видно, что кустарник – всего лишь чрезмерно разросшаяся трава, торчавшая над сетчатой оградой, перед которой заканчивалась черная поверхность. Я подошел к калитке, висевшей на проржавевших петлях, и открыл ее. Путаясь в стеблях и листьях я добрался до бетонной площадки перед домом. Вилла была совсем запущенной – окна забиты листами картона, крыша и стены повреждены. Похоже, ее давно покинули.

Внутри было темно, лишь через щели в окнах проникало немного света. Я зажег фонарик. В помещениях, куда я входил через выломанные или распахнутые двери, было пусто. Кое-где валялись обломки мебели из искусственных материалов, какие-то обломки, клочки пластиковой пленки. Все разорено и разграблено.

Я вернулся на автостраду. Стемнело. Силуэт города теперь выглядел как нагромождение бесформенных глыб и выделялся на фоне фиолетовых облаков, подсвеченных спрятавшимся за горизонт солнцем. Впереди светлая полоса дороги расходилась, два ответвления полого взбирались на высокую эстакаду, соединяясь с окружной трассой. Справа, еще на уровне грунта, от шоссе, по которому я прибыл, отходила подъездная дорога. Когда я свернул на нее, за моей спиной по автостраде промчалась большая машина, освещая несколько десятков метров дороги впереди себя. Странно, что я не видел ее огней раньше, хотя минуту назад оглядывался.

Ответвление шоссе вело к плотной зеленой массе среди которой виднелись постройки похожие на недавно встреченную виллу. Они тоже были запущенны и казались нежилыми. Дорога превратилась в улицу бегущую между заборами, через которые свешивалась буйная растительность. Вокруг было тихо. Темнота быстро сгущалась, фонари над улицей не светились. Придерживаясь середины дороги, я услышал хруст под ботинками. Фонарик высветил осколки стекла. Я посмотрел вверх, осветительная арматура надо мной была пуста.

Дальше фонари тоже были разбиты. Улица тонула в густеющем мраке. Я шел между стенами зелени, из-за которой поднимались силуэты домов. Ни в одном из окон не было ни проблеска света, будто предместье огромного города полностью вымерло.

Улица повернула направо. Из-за поворота показался участок, освещенный несколькими работающими лампами. Посреди улицы стояла машина с зажженными габаритами. Из верхней ее части выдвинулся длинный манипулятор, достающий до фонаря. Вскоре лампа засветилась, манипулятор слегка опустился, а машина направилась к следующему фонарю. Я сошел с дороги под ограду, наблюдая за машиной проезжающей мимо. Внутри никого не было – автоматика. Дальше я держался забора. Автомат остался в нескольких метрах сзади.

Впереди ровным строем сияли исправные фонари.

Вдруг, почти над моей головой раздался звон и хлопок лопнувшей лампы. Ближайший фонарь погас, вместе с дождем осколков об асфальт ударился тяжелый предмет. Я инстинктивно отпрыгнул под забор, прикрыв голову левой рукой. Правая рука мгновенно нащупала за поясом рукоятку парализатора. Однако, вокруг было тихо. Только следующий хлопок, с которым погас очередной фонарь прервал идеальную тишину. Потом снова и снова, впереди и сзади. Я даже заметил полет камня, брошенного из-за забора с другой стороны улицы. Он упал недалеко от меня, пролетев мимо одной из еще горевших ламп.

Это выглядело так, будто притаившиеся за забором вандалы ждали проезда ремонтной машины, чтобы в одну минуту уничтожить плоды ее деятельности.

Под заслоном темноты, я согнувшись перебежал на другую сторону улицы и осторожно приблизился к месту, откуда, как показалось, бросили камень. Я замер, задержав дыхание, и прислушался. Потом, держась рукой за забор, на цыпочках, стараясь не шуметь, продвинулся на два шага вперед. Ладонь, лежащая на ограде, нащупала достаточно большой разрез в пластиковой сетке. Колебался я не долго и вскоре был на другой стороне, осторожно и бесшумно раздвигая мягкие стебли травы, толстые, как хорошая кукуруза. Под их заслоном я двигался в сторону дома, крыша которого рисовалась над верхушками растений на фоне неба. Через поредевшие стебли я увидел темную стену с чернеющими на ней пятнами окон и двери. Вдруг, почти рядом, я скорее почувствовал, чем услышал, движение зарослей. Я замер. В двух метрах слева из чащи вынырнула сгорбленная фигурка и протиснувшись в узкий проем в бетоне, исчезла за темнотой двери. Уже привыкшими к темноте глазами я всматривался в темный прямоугольник, улавливая приглушенные обрывки разговора, доносящегося из дома. Через минуту из дверей одна за другой выскользнули три человеческих фигурки. Они на секунду задержались возле моего укрытия. Я заметил, что их одежда висит лохмотьями. Через плечо у каждого переброшены то ли тряпки, то ли мешки. Они говорили в полголоса. Я мог разобрать почти каждое слово, но понимал не все. Мне показалось, что они о чем-то спорят.

– Не гволи, – говорил один. – Был я там вчера, и ни фула.

– Ну и туфа. Искал фулово. Если б ты, дырба, не разгволил все тем фулам, хапнул бы до фула жрачки, – отвечал второй.

– Дырба. Мы идем или нет? – забеспокоился третий.

– А он трыфит.

– Ну и фул ему в туфу. Оставь его, дырба, и пошли.

– А с ним, дырба, всегда так… Идешь, фул?

– Сам ты фул. И доцент!

– Что-о-о?!

– Доцент, дырба!

Как видно, это было серьезным оскорблением. Потому как две тени стали бороться, а третий – их разнимать.

– Он у меня догволится! – огрызнулся оскорбленный.

– Заткнись, фул, и не гволи, а то дырбы услышат и вгволячат нам всем, – прикрикнул миротворец. – Загволились мы, все ушли и фул нам оставят.

Они гуськом двинулись через заросли, минуя меня в нескольких шагах. Направлялись они к дыре в ограде. Я немного подождал и пошел за ними. Не выходя из зарослей, я выглянул на улицу. Стемнело почти полностью, но под заборами появились еще несколько теней в лохмотьях, общающихся приглушенными голосами. Они вылазили через дыры в оградах, через калитки, затянутые переплетением стеблей. Волоча за собой сумки и мешки, все потянулись в сторону города. Я заколебался. Слишком я отличался от них внешностью. В моем костюме нельзя среди них появляться. Кто они? Отбросы, изганные из общества города, в покинутый дачный район? Преступники, отправляющиеся на ночное дело?

По моей стороне быстрым шагом приближался еще один, он торопился, опаздывал, тревожно и неуверенно оглядывался, словно без поддержки остальных ожидал внезапной опасности. Я измерил взглядом расстояние до тех, что прошли последними. Они были достаточно далеко, а тот как раз приближался к отверстию в заборе, за которым сидел я. Крикнуть он не успел, был слабым, худым и очень испуганным. Когда я укладывал его в зарослях, связанного куском веревки, с кляпом из лоскута от его же одежды, глаза его выражали смертельный испуг.

– Не бойся, – как можно мягче сказал я, стаскивая его лохмотья. – Они вернутся и тебя развяжут.

Он лежал смирно, как бы успокоившись. Одевая через голову его одежду, что-то вроде длинного пончо с капюшоном и прорезями для головы и рук, как попало сшитого из лоскутков когда-то цветной ткани, я присмотрелся к его лицу. С одинаковым успехом ему можно было дать и шестьдесят лет и сорок. Лицо помятое, с серой кожей, глубоко посаженные глаза, грязные руки, поломанные ногти. Нищий? Вор? Выяснять не было времени. Я перебросил через плечо пустой мешок, растрепал волосы и помахав лежащему рукой нырнул в темноту улицы. Кучка оборванцев была уже далеко, потому как не было слышно приглушенного шума их разговора. Я припустил трусцой вдоль забора. Через несколько минут я их догнал. Они шли осторожно, сбившись в плотную кучку, время от времени останавливаясь. Идущий впереди главарь или проводник давал знак, и они двигались дальше, либо замолкая и прячась в тени забора, либо смело прямо посреди улицы. Я не присоединялся к ним и шел в нескольких шагах сзади. Наконец, набравшись смелости, я, как и многие из них, спрятал голову и лицо под капюшон и поравнялся с двумя замыкавшими группу. Один из них, тот что ближе, краем глаза заметил меня, взглянул в мою сторону и пробурчал:

– Гуг?

– Гм, – ответил я.

– Смук есть? Давай! – потребовал он.

– Нету, – ответил я, так оно и было.

– Гволишь. Давай, дырба, фул старый! – настаивал он.

– Отгволись, дырба, фул тебе от моего смука, доцент, сейчас тебе такого пинка по туфе гволяну – фулом в землю встрянешь, – в полголоса на одном дыхании ответил я.

Он даже остановился. Я пошел быстрее и смешался с толпой оборванцев. Я и сам удивился, как быстро удалось освоить их несложный сленг. Видимо, путешествия к другим планетам вырабатывают в человеке умение молниеносно приспосабливаться к ситуации и местным условиям. Через час марша по темным улицам, на которых то здесь то там к нам присоединялись новые спутники, мы добрались до широкой артерии, освещенной несколькими фонарями, слишком высокими, чтобы повредить их камнями. Проводник жестом остановил нас, а сам осторожно вышел на светлое место. Скоро он дал знак и мы пошли придерживаясь тени домов тесно стоящих среди заросших газонов.

Я оглянулся. Мы были на краю большого поселка, заставленного одинаковыми глыбами зданий. Окна не светились, словно никто тут не жил. Мои товарищи рассеялись между домами и через минуту град камней бомбардировал все доступные фонари на улицах поселка. В воцарившейся тишине они разбежались, исчезая за дверями домов. Я отправился за двумя ближайшими, которые скрылись в темном вестибюле.

Они наощупь шарили возле стен, обмениваясь короткими замечаниями:

– Ни фула, все разгволили.

– Эти дырбы теперь лезут вечером, все гволят, и ночью фул что найдешь. Надо бы, дырба, с утра, после роботов…

– Приходи, фул дурной, если хочешь, чтоб вгволили. Убьют.

– Можно толпой.

– Их тоже много. А у некоторых маслы, бьют сразу по лбу…

Разговаривая они вышли наружу, а я остался и зажег фонарик. В стенных нишах стояли какие-то устройства. Они походили на раздатчики пищи, знакомые мне по Луне. Но все были поломаны, просто разбиты ударами тупого орудия…

Я прошел между домами, оставив толпу шарить по району, и дальше пошел сам. Скоро обнаружилась достаточно широкая освещенная улица, которая привела меня к небольшому зданию с остатками неоновой надписи. Сохранились лишь части некоторых букв. Внутри, за побитыми стеклами больших окон, было светло. На стенах висело несколько автоматов для напитков и пищи, а также пара видеофонов в плачевном состоянии, все методично разбито и поломано. Вниз из помещения спускался эскалатор, который заработал, когда я ступил на него. Я съехал вниз и оказался в длинном туннеле, насколько я понял, на станции подземки. С двух сторон от перрона тянулись барьеры из сетки, отделяющие перрон от широкого цилиндрического лотка, по которому, должно быть, передвигались поезда. Лотки исчезали в туннелях. По перрону медленно перемещался робот моющий пластиковое покрытие. Когда я оказался на его пути, он разминулся со мной на расстоянии двух метров и пополз дальше, продолжая свою работу. На стене висели четыре автомата с напитками, не поврежденные, с запасом пластиковых стаканчиков. Я подошел к одному из них, подставил стакан и нажал кнопку. Потекла струйка газированного напитка с кисло-сладким освежающим вкусом. Когда я пил, раздался звонок, и голос из мегафона сообщил: «Поезд к центру – двадцать три четырнадцать, Следующий – в двадцать три двадцать две». С нарастающим шумом из отверстия туннеля выползла длинная сигара без окон и остановилась на перроне. Барьер на краю перрона опустился, скрывшись под полом. Одновременно боковая поверхность сигарообразного вагона в нескольких местах распахнулась, открыв освещенный салон. Поезд стоял почти пол минуты, после чего барьер поднялся, двери закрылись, а сигара с шипением и шумом погрузилась в пасть туннеля. Через минуту мегафон объявил об очередном поезде, на этот раз в противоположном направлении. Все повторилось, никто не выходил, поезд тронулся и исчез в туннеле.

Одновременно с появлением на перронных часах цифр 23.22 прибыл очередной поезд к центру. Поколебавшись я переступил белую линию на краю перрона и стал напротив дверей вагона. Колебался я, как видно, слишком долго, потому что через минуту из мегафона раздался безразличный бесполый голос автомата: «Займите место в вагоне, или отойдите к центру перрона. Пожалуйста, не задерживайте отправление поезда!» Я вошел внутрь, двери закрылись и поезд тронулся. Внутри было чисто и светло. Я уселся на удобный диван, покрытый имитацией кожи, и огляделся. Голос объявлял названия очередных станций, некоторые из них были знакомы – не изменились со времени моего последнего появления здесь. Благодаря этому удалось сориентироваться. Надо выйти поближе к университету. Прежде всего, надо попасть туда. Это моя главная и единственная цель… Чем ближе к центру, тем меньше знакомых названий произносил автомат, я стал терять ориентировку. Когда голос произнес «Опора», я выскочил на перрон. Прежде чем я осмотрелся, барьер отрезал меня от вагона. Я шагнул назад и уперся в него спиной.

Противоположную сторону перрона, по самую белую полосу у подножия барьера занимала коричневая клубящаяся масса, словно лужа живой слизи, кипящая, переливающаяся, издающая писклявые звуки. Половину перрона заняло полчище крыс. Я мгновенно узнал их – обыкновенные рыжие городские крысы с противными голыми хвостами, взъерошенной шерстью, толстые и ленивые.

Их не интересовал поезд, которым я приехал, они всматривались в отверстие второго туннеля. Они толкались, лезли по спинам друг друга, в зубах и лапках тащили какие-то мелкие предметы, прозрачные мешочки из пленки, плотно набитые чем-то завернутым в тряпки. При этом они пищали и скулили, то здесь то там среди них возникали мелкие недоразумения и стычки.

Я стоял неподвижно, положив руку на ручку парализатора, регулятор которого переставил на широкий угол поражения. Некоторые крысы заметили или почуяли меня, они повернули ко мне головы. Постепенно и другие, видимо извещенные вожаками, стали поворачиваться в мою сторону. Из ковра рыжеватого меха на меня смотрели сотни неподвижных блестящих глазок. Задранные вверх голые хвосты извивались как черви. Однако они так и не тронулись ко мне. Лишь временами доносился громкий писк, словно враждебные выкрики. Через минуту, крутя хвостами и царапая коготками пластиковое покрытие пола, беспорядочно пищало уже все стадо. Заговорил мегафон, в ту же секунду писк как по команде смолк, хвосты замерли. Когда автомат произнес название станции, куда следовал подходящий поезд, толпа крыс подхватила свои пожитки и, не обращая никакого внимания на мою персону, сбилась у перрона. Только один огромный и толстый экземпляр протрусил несколько шагов ко мне, остановился и фыркнул, словно плюнул в мою сторону, после чего присоединился к остальным. Через опустившийся барьер и открытые двери крысы, давясь и толкаясь, хлынули в вагон, теряя в спешке свои узелки, кусаясь, пища и топча друг друга.

В мгновение ока перрон опустел. Однако поезд не трогался, мегафон дважды поторопил пассажиров… Я огляделся, какая-то опоздавшая крыса мчалась со стороны неработающего эскалатора, волоча сверток в цветной упаковке, чуть меньше ее самой.

Только потом я заметил на перроне еще одну крысу. Она стояла на задних лапах, заслоняя своим телом объектив камеры, следящей за краем перрона. Только когда опоздавшая крыса исчезла в вагоне, другая открыла датчик и медленно, словно дежурный по станции наблюдающий за порядком, пошла вдоль отправляющегося поезда.

Я поднялся вверх на эскалаторе и оказался на перроне второй линии, перпендикулярной той, по которой приехал. Отсюда, четырьмя эскалаторами я выбрался на поверхность, преодолев разницу в уровнях не менее ста метров. Итак, город странным образом вырос вверх! Я не понимал этого и мог только догадываться о причинах. При подъеме по эскалатору казалось, что я двигаюсь вдоль стен подземных засыпанных зданий с замурованными оконными проемами.

Наверху я вышел из станции на хорошо освещенную улицу. Группа ярко одетых людей, окружила фонарный столб. До них было несколько десятков метров, но до меня долетали взрывы громкого смеха, перекрываемые громкими выкриками. Я стал наблюдать за ними, спрятавшись в тени близлежащего здания. Это были торговые ряды, с двух сторон тянулись цветные застекленные витрины, над которыми мигала неоновая реклама. Посреди улицы ползали поливалки и уборщики, несколько автоматов протирало стекла витрин, за которыми громоздились разноцветные коробки. Кроме веселой группы, других прохожих на улице не было. Я достал бинокль чтобы рассмотреть людей под фонарем. Семеро совсем молодых парней в яркой почти одинаковой обтягивающей одежде, с гладкими без следов растительности лицами окружили столб, по которому с трудом карабкалась темная фигурка. Присмотревшись я различил человекоподобного робота, неумело взбирающегося по гладкой поверхности столба. Под аккомпанемент смеха и выкриков он пытался подняться вверх, но его металлические руки все время разжимались и он съезжал вниз. Молодые люди явно издевались над автоматом, вынуждая бессмысленными приказами делать то, что выходило за его возможностей.

Вдоль стены я приблизился к развлекающимся. Роботу как раз удалось взобраться почти на четыре метра от земли. Худой мальчишка с длинными темными волосами вышел из круга и, опершись рукой о столб, высоким детским голосом заставлял робота лезть дальше.

Руки робота не выдержали тяжести. Он рухнул вниз. Не успевший отскочить парень свалился, прижатый к тротуару массивным корпусом робота. Бессознательно, еще до того как раздался звук удара, я предостерегающе вскрикнул. Мальчишки первым делом подскочили к лежащему. Робот неуклюже поднялся и хромая отошел в сторону. Они окружили место происшествия, некоторое время стояли молча и неподвижно, потом медленно обернулись и заметили меня.

Они вдруг напряглись, лица их оживились, руки нырнули под рубашки. В одно мгновение в руках появились короткие отблескивающие металлом трубки или дубинки. Забыв о лежащем товарище, со странными улыбками на лицах они осторожно окружали меня. Я отступил на два метра, упершись спиной в стену дома.

Они шли медленно, сжимая в руках палки. Из того, как они их держали было ясно – это не огнестрельное оружие. Ими просто били.

– Ну, ха… дырба, ну, ха… ну, ну, ну, ну! – Один из нападающих вышел вперед и качая пальцами левой руки как бы приглашал меня приблизиться. В это время другие окружали меня. Глядя в глаза приближающемуся, я медленно опустил руку в свои лохмотья, чтобы взяться за ручку парализатора засунутого за пояс. Левой рукой я покрепче ухватил мешок на плече, который до сих пор не выбросил, поскольку он был неотъемлемой частью моего одеяния. Парень остановился в двух шагах от меня и быстрыми взглядами оценил расстояние до стоящих по бокам товарищей. Замахнувшись мешком, я прыгнул вперед. Парень инстинктивно выставил руку вверх. Я бросил мешок и схватил его за предплечье, пытаясь перебросить через бедро. Однако он был достаточно ловок, явно не новичок в рукопашном бою. Мне удалось только развернуть его и сильным пинком в зад отбросить на несколько шагов. Прежде чем он упал, на моих плечах повисли двое из оставшихся, те что были поближе. Еще один вцепился в мое пончо. Я рванулся к стене, ткань порвалась от шеи до самого низа и свалилась с меня, но я вновь ощутил твердую поверхность под спиной. Я стоял расставив ноги, левая рука безвольно повисла, прошитая болью от локтя до запястья. В правой руке я держал парализатор.

Нападающие замерли, застыли не завершив прыжка. Вытаращенные глаза уставились на мой комбинезон, их руки повисли, ладони одного выпустили палку, которая со стуком покатилась ко мне. Тот, которого я пнул, как раз поднимался с земли. Он посмотрел на меня и остался стоять на одном колене, опершись на руку, выпучив глаза.

– Не трыфить, – просипел он. – Лунак!

– Не лунак! – бросил другой. – Смотри, что у него! ДОЦЕНТ!

– Ты что, доцента не видел? – фыркнул третий. – Это космак!

– Гволишь! Космаков не бывает!

– Фул с ним. Я згволиваю! – решил главарь и длинными прыжками перебежал на другую сторону улицы.

Я направил на него ствол парализатора и не целясь нажал кнопку. Видимо я задел его самым краем рассеянного поля, потому как у него подогнулись ноги, но он удержал равновесие, оперся о стену и громко сопя стал растирать ляжки. Остальные застыли глядя то на меня, то на него.

– Космак! – отозвался один из них доверенно, с некоторым уважением. – Дай жить, мы уйдем! Ну?

Я сделал красноречивый жест вооруженной рукой. Они разбежались по сторонам и исчезли в одно мгновение, словно поглощенные витринами магазинов. Тот, кому досталось из парализатора, ковылял по другой стороне улицы. Я подошел к лежащему парню. Мертв. Верхняя часть туловища раздавлена. Круглые остекленевшие глаза уставились в землю.

– Чем могу служить? – послышалось рядом.

Я оглянулся. За мной стоял робот. Тот, что свалился со столба. Он ждал приказаний. Наверное, он предназначен для облегчения жизни прохожим. Случайно он стал убийцей, хотя было бы не удивительно, если он сделал это из мести…

– Подними его и пойдем со мной, – сказал я, показывая на труп.

Не оглядываясь я направился к видневшемуся в нескольких метрах газону. Робот топал за мной.

– Копай яму, – сказал я отчеркивая носком ботинка прямоугольник. – Вот такую. Потом зароешь тело.

Робот осторожно уложил труп на траву, присел и растопыренными пальцами механических рук поднял слой дерна. Но через минуту металлические ногти зазвенели по твердой поверхности. Под двадцатисантиметровым слоем почвы был бетон. Я забыл, что настоящая земля находится где-то глубоко, закрытая и забытая. То что нагромоздилось над ней было болезненным новообразованием, чрезмерно разросшимся чужеродным телом.

– Оставь. Сделай с ним что-нибудь! – сказал я роботу.

– Я вызову погребальную машину, – услужливо подсказал он.

Я кивнул, даже не зная, понял ли он этот жест, и пошел обратно, к выходу из подземки.

Только теперь я понял, насколько трудным и сложным мероприятием будет то, что казалось самым простым. Этот город был чужим, другим, выросшим над тем, что я знал. Без геодезических карт найти место, которое я искал, нельзя… А если я и найду это место, смогу ли добраться туда, на сто метров вниз, через множество этажей и слоев до поверхности грунта, под которым находится цилиндр? А если и доберусь, найду ли его ниже нижних подвалов главного корпуса?

Здание института было восьмиэтажным. Оно стояло с тех времен, когда высокие дома строили из бетонных элементов, укрепленных сталью. Вряд ли оно исчезло. Судя по тому, что я видел и о чем догадывался, принятая система модернизации города появилась из-за трудностей с разборкой подобных зданий. Уже в те времена, когда я покидал Землю, эта проблема сказывалась в центральных районах больших городов. Строить большие непересекающиеся трассы можно было только возводя все более высокие виадуки и эстакады над существующими дорогами. Многоуровневые артерии и узлы уже тогда достигали окон третьего или четвертого этажей соседних зданий. А извивающиеся развязки как змеи опутывали стоящие возле дорог здания, становясь кошмаром для жителей близлежащих домов, круглые сутки им не давал покоя шум.

Я начал понимать механизм этого урбанистического явления. Улицы поднимались над домами, а дома сравнивались с уровнем улиц. Через некоторое время, на нижних уровнях неизбежно возникало мертвое пространство, отрезанное от света слоями эстакад и стенами домов, нижние этажи уже не годились ни для жилья, ни для работы людей. Необходимо было отсекать мертвые слои города, непосещаемые, неприбранные, пригодные лишь для нужд городской инженерии, подземных линий сообщения или полностью автоматизированных промышленных предприятий. Наконец сеть эстакад слилась в одну плоскость, обозначив новый нулевой уровень города. Маленькие дома исчезли внизу, большие выбивались наверх только верхними этажами. Возможно, для укрепления этой плоскости, в некоторых местах было необходимо опереть ее на старые здания, стены которых заполнялись веществом увеличивающим их прочность.

Сколько раз, пока меня здесь не было, повторялась подобная операция? Три, четыре, больше? Сколько очередных уровней города исчезло под новыми артериями и новой застройкой? Этот процесс может быть лавинным… Я помню, что когда жил здесь, почти каждая новая магистраль, современно и внешне перспективно спроектированная, переставала удовлетворять потребностям уже к моменту постройки.

Строения, увиденные мною на самом верхнем уровне, самом младшем, являющемся последней фазой развития города, выглядели очень легкими и ажурными. Это подтверждало гипотезу: по мере возвышения города использовались все более легкие материалы и конструкции, чтобы не напрягать сверх меры опорные слои расположенные ниже. Я надеялся, что нижние уровни, хоть и стали клеточной структурой, проходимы хотя бы в некоторой степени. Для проверки надо было пробраться вглубь, под кожуру города. Мне казалось, что одной из возможных дорог на нижние уровни должны быть шахты, ведущие к станциям подземки. Я опускался вниз на очередном эскалаторе и внимательно осматривал стены шахты. Несмотря на не слишком аккуратную оболочку из искусственного материала, было видно, что это стены старых домов. По мере погружения я мог проследить, как на геологическом срезе, очередные слои застройки и слои разделяющие их. На двух уровнях, отстоящих всего метров на двадцать, я нашел следы заделанных проходов, вероятно выходных туннелей для пассажиров подземки. Однако, меня интересовал уровень грунта. Я помнил, что до моего отлета существовало два уровня туннелей метро. Два обнаружились и здесь, но было неизвестно, не проходил ли нижний уже над уровнем грунта. По мере разрастания города вверх, подземные коммуникации также могли сместиться на верхние уровни оставленные населением. Я вышел на перрон верхней линии подземки, идущей перпендикулярно направлению, откуда прибыл. Мне казалось, что отправившись по этой ветке направо я должен приблизиться к реке. Должна же она где-то существовать. Ее не могли уничтожить полностью. Она необходима для функционирования города. Если я найду ее, скрытую где-то на дне города, она послужит отсчетной точкой для топографической ориентировки. И все же я слишком устал, чтобы продолжать поиски ночью. Я повернулся к лестнице. Проходя по перрону я заметил двух рыжих крыс. Одна нажимала носом на кнопку, а вторая подставляла мордочку под струю вытекающей жидкости. Увидев меня они съежились, одна предупредительно пискнула и обе прошмыгнули к лестнице. Прежде чем я дошел до ее подножия, оба животных были уже наверху и быстро преодолевали последние ступени. Лестница тронулась только тогда, когда я к ней подошел. Видимо автомат не реагировал на крыс…

Улица опустела, только под стеной с противоположной стороны стоял все тот же робот. Я узнал его по поврежденной оболочке. Я взглянул на газон. Останков парня там не было. Какая-то машина приводила в порядок дерн разрытый роботом.

– Робот! – позвал я андроида.

– Слушаю, – отозвался он и подошел ко мне. – Чем могу служить?

– Где можно найти что-нибудь поесть?

– Я отведу вас к магазину, это рядом.

Я пошел за ним и он указал на двери большого магазина, распахнувшиеся передо мной. Я взял с первой попавшейся полки цветную пластиковую упаковку и вышел на улицу. Робот ждал у двери.

– Где можно поспать? – спросил я.

– В этом доме есть свободные комнаты, – он показал на ближайший подъезд дома. – Желаю спокойной ночи.

– Спасибо, – машинально ответил я.

Этот робот, о ирония, был единственной «личностью», которая вела себя как… человек в этом странном городе.

Я вошел в небольшой холл, на потолке сразу же зажглась лампа. Через открытую дверь лифта была видна просторная кабина с рядом кнопок на стене. Я вошел и нажал на первую попавшуюся. Дверь закрылась, лифт тронулся. Я вышел на втором этаже. В обе стороны тянулся коридор. Я остановился перед ближайшей дверью. Она отворилась, за ней было небольшое помещение залитое светом, почти пустое. Кроме низкой лежанки, столика с видеофоном и двух кресел здесь ничего не было. В нише за перегородкой находились раздатчик напитков с запасом пластиковых стаканчиков и крышка мусоропровода. За небольшой дверью сбоку – санитарное помещение с душем. Дверь закрывалась изнутри и я решил остаться здесь до утра. Содержимое пакета, прихваченного из магазина внизу, оказалось вполне съедобным, хотя по вкусу – ничего земного. Напиток из автомата тоже не вызывал отвращения. Я искупался и лег спать. Уже лежа в темноте я услышал шаги и возбужденные голоса в коридоре, но подниматься и выглядывать не стал. Я дотянулся до переключателя видеофона и попросил сообщить точное время. Механический голос стал монотонно повторять часы и минуты. Одновременно на экране появились цифры. Я сравнил меняющиеся цифры секунд со своими часами. Час был не тем, что на Луне, видно там время подгоняли под другой часовой пояс, но минуты и секунды сходились. Точные хронометры отмеряли один ритм времени и здесь и там, несмотря на то, что прошел век долгой разлуки… Одно и то же безразличное к происходящему время отмеряло срок гибели и тех и других, общее для всех людей с тех пор, как они научились его отмерять…

Я выключил видеофон и лег на подушку. Из глубин памяти всплыла новая картина, навеянная видом меняющихся цифр секундомера…

* * *

Я вспомнил насмешливый взгляд Ван Троффа, когда сравнивал часы, одни из которых с минуту пробыли в колодце. Должно быть лицо мое в тот момент было не очень умным.

– В чем тут фокус? – спросил я наконец, в то время как он задерживал объяснения, наслаждаясь моим удивлением.

– Долго рассказывать, – сообщил он потрепав меня по плечу. – Пойдем наверх. Здесь влажно, а мой ревматизм этого не любит. На обратном пути Ван Трофф тщательно запер за собой таинственный проход, после чего объяснил, как его открывать.

– Я люблю вас обоих, – сказал он, когда мы опять оказались в его комнате. – Тебя и Йетту. Мне жалко вас, когда я думаю, что вы можете никогда больше не встретиться… Хочется вам помочь. Мне это изобретение уже не понадобится, я слишком поздно довел дело до конца и не вижу смысла в его распространении. Но оно пригодится именно вам. Хотите – воспользуйтесь. Тогда я могу думать, что моя работа все-таки имела смысл. Одним словом, я хочу дать тебе молодость Йетты, сохранить ее для тебя к твоему возвращению…

– Разве это возможно? – спросил я.

– Конечно. Она тебя подождет. Насколько я разбираюсь в женщинах, она не откажется.

– Думаешь, профессор, ее чувства сохранятся пол века?

– Ты ничего не понял! – засмеялся он, сочувственно качая головой. – Я не предлагаю тебе эликсир молодости для девушки! Я хочу дать ее тебе такой, как она есть, но через пятьдесят лет.

– Значит, то что ты сделал с часами?…

– Это не фокус. Внизу, под люком, находится цилиндрическая камера.

Внутри нее, после закрытия люка, время останавливается.

– Как это? Совсем останавливается? – я никак не мог разобраться, когда «Мефи» шутит, а когда говорит серьезно.

– Ну, не совсем. Но течет очень медленно. По законам общей теории поля, рассмотренной относительно…

– Я не настолько понимаю…

– Знаю. Ты никогда не был силен в этих вопросах, насколько я помню.

Не стесняйся, я один из немногих физиков, которые в этом разбираются…

Воспользуюсь аналогией, так будет понятнее.

Как ты помнишь, в неинерционных системах время течет по разному. Близнец, посланный в космос в ракете разогнанной до скорости близкой к световой, вернувшись будет младше своего брата, оставшегося на Земле…

– Но… цилиндр же все время остается здесь, не двигается… – перебил его я.

– Потерпи. Известно также, что вблизи больших масс материи, в сильном гравитационном поле, время течет медленнее, чем вдали от них. Примером могут быть явления, происходящие вблизи так называемых «черных дыр». Это эквивалентно, с другой стороны, искривлению пространства, оно тем больше, чем сильнее поле. Но на Земле гравитация невелика. Можно ли локально искривить пространство так, чтобы достичь эффекта замедления времени? Да, можно. Достаточно соответствующим образом использовать ту гравитацию, которую создает Земля…

– Но ведь земное поле слишком слабое, как ты сказал!

– Поле да, а масса? Представь себе, что вся масса Земли сосредоточится в шаре диаметром в один метр. Как ты думаешь, на сколько «g» вырастет ускорение на поверхности такого шара?

– Надо посчитать… Ну, допустим, миллион?

– Умножь еще на миллион и все еще будет мало! – Засмеялся Ван Трофф.

– Такой шар обладал бы свойствами «черной дыры»!

– Но… в реальных условиях, на Земле… такого не достигнешь?!

– Дорогой мой! – Ван Трофф улыбнулся. – Чтобы поджечь лист бумаги, тебе приходиться лететь с ним к Солнцу?

– Достаточно линзы…

– Ты слишком умен для космонавта, – добродушно проворчал он. – Сам устранил свои сомнения. Линза дает тебе локальный, маленький образ солнца, который в одно мгновение прожжет дыру в бумаге, хотя само Солнце, освещая лист бумаги ничего подобного не вызывает. И все. Закрытие крышки люка цилиндра приводит к соответственной установке «гравитационных линз», если можно их так назвать, и сосредоточению поля в небольшой области внутри камеры.

– Непонятно, но приходится верить, профессор, – сознался я, – Значит время в камере вообще не идет?

– Это невозможно. Время не остановишь. Но можно произвольно задерживать его течение по сравнению со временем в другой системе, в данном случае с Землей… Все зависит от эффективности «линз»… Мне удалось получить совсем неплохой результат: сто лет нашего времени в цилиндре длятся около восьми минут…

– То есть, ты хочешь сказать, что часы оставленные в цилиндре на сто лет, уйдут вперед только на восемь минут?

– Примерно… Я проводил довольно точные измерения. Мои часы пробыли там год и ушли на неполные пять секунд…

– Но… человек? Может ли он…

– Да.

– Ты проверял?

– Мои часы были пристегнуты к запястью молодого шимпанзе. Через год шимпанзе вышел оттуда абсолютно здоровым и даже не утомленным пребыванием там… Хотя… я тоже… недавно сделал себе трехмесячный отпуск. Все думали, что я уехал. Но я был там, в цилиндре. Закрыл люк и сразу его открыл. Не стоит объяснять, что в этом отпуске я не успел отдохнуть. Для меня все длилось секунду…

Тогда я не знал, что получится из идеи старого профессора…

* * *

Проснулся я поздно. За окном по улицам ходили группки молодежи. Они останавливались, громко разговаривали, у некоторых в руках были инструменты, издающие пронзительные звуки. Они сильно шумели, из дверей магазинов на улицы вылетали разные предметы. Кое-где возникали драки, но быстро заканчивались без видимых результатов. Пол часа я наблюдал за жизнью улицы, многого не понимая. Кем были эти разошедшиеся юнцы? Разве никто не поддерживает здесь порядок?

Уборочные автоматы терпеливо подметали улицу, однако никто не мешал явно скучающим парням в поисках странных развлечений. «Город детей? – подумал я, глядя на все это. – Какие-то новые методы воспитания?»

Нет! Ведь эти «дети» настроились убить меня вчера вечером… Или здесь нет взрослых? Похоже все на улице были подростками… А те, с окраины? Это люди старшего возраста…

Когда меня атаковали в городе, на мне был костюм из предместья. Это стало причиной? Кажется, да. Я начал сопоставлять факты. Те – ободранные и грязные, живут в старых полуразрушенных домах, а здесь стоят пустые квартиры, в магазинах есть все необходимое для нормальной жизни… И молодые и раскованные, нападающие кучей на предполагаемого пришельца оттуда…

Видимо существовал конфликт между первыми и вторыми, какое-то странное разделение общества. Завладевшие центром города безжалостно прогоняли других, травили их и били… Я вспомнил осторожное поведение оборванцев, как они крались под прикрытием тени, «гашение» фонарей… Кого они боялись? От кого прятались? От этих сопляков? Кто систематически разрушал пищевые автоматы в безлюдных поселках на окраинах города? Может лунаты были правы, когда говорили, что Землю населяет дегенерировавшая разновидность людей?

Меня поразило еще одно – ни среди молодежи на улице, ни в банде с окраины, не было женщин. Я не понимал, что здесь происходит, хотя и находил некоторые закономерности. По большому счету, пока меня не интересовали детали организации местного общества. Я стремился найти нужное место, оказаться там, как можно скорее… Но справлюсь ли я без посторонней помощи?

Я отошел от окна и сел поразмыслить над планом дальнейших поисков. Я посмотрел на видеофон, стоящий передо мной на столике, он работал. После нажатия кнопки экран засветился, зазвучал голос автомата:

– Городской коммутатор, – назовите номер или имя абонента.

– Дайте городскую справку, – попросил я.

– Справочная, слушаю.

– Кто управляет администрацией города?

– Центральная Система Координации.

– Соедините меня с начальником.

– Ц.С.К. – система компьютеров.

– Я хочу поговорить со следящим за ней человеком.

– Система работает без надзора.

– Тогда дайте полицейский участок.

– Такой организации нет.

– Черт! – вырвалось у меня.

– Абонент неизвестен, – спокойно ответил автомат.

Разговаривать так можно было долго.

– Три семерки, три единицы, – сказал я наугад.

Экран потемнел, из динамика донеслось несколько гудков, и наконец на экране появилось лицо мужчины. Выглядел он лет на тридцать – небритые щеки и длинные растрепанные волосы.

– Чего? – буркнул он, глядя на меня с экрана.

– У тебя есть немного времени? – спросил я.

– Ну, может и есть. Ты кто? Минутку…

– Он повернулся к кому-то еще. Я услышал как он произнес:

– Не знаю. Какой-то чужак. – А потом мне. – Ну, говори, в чем дело.

– Я прилетел вчера, давно здесь не был и не знаю города, – объяснил я.

– Откуда прилетел? – перебил он внимательно меня рассматривая.

– С Луны, – выпалил я, глядя ему в глаза.

Он на секунду замолчал.

– Гволишь. Я видел лунака… На згреда ты тоже не похож… – медленно произнес он задумавшись. – Кто ты на самом деле? Отойди от камеры, хочу на тебя посмотреть!

Я отошел на три шага назад и увидел как меняется выражение его лица.

– Ты! Ты космак! Смотри, Битт, гныпель не брехал, в городе космак!

На экране появилось лицо второго мужчины, лысеющего бородача.

– С чего ты взял, что он космак? – недоверчиво проворчал он.

– Не видишь? У него звезда, так я их узнаю! И говорит странно, по старому. Космак, оружие есть?

– Есть. Я вернулся с Дзеты. У меня здесь есть одно дело…

– Это утрясешь не с нами, – прервал меня бородач, – я, дырба, еще не свихнулся!

– А ты не продашь свое оружие? – спросил второй придвигаясь к экрану.

– Смотри, как продаст!

– Поговорим! – нехотя ответил я, чтобы как-то продолжить разговор.

– Я с тобой торговаться не буду. Но помогу, уж слишком ты, дырба, вежливый. Пришлю к тебе доцента, есть у меня знакомый. Старый фул, но договоритесь. Может и мне что перепадет. Какой у тебя номер?

– Номер?

– Видеофона.

– Сто одиннадцать, пятьсот пятнадцать, – сказал я посмотрев на табличку аппарата.

– Хорошо. Это где-то в центре. На улицу лучше не выходи, а то гныпли тебя догволят. Их там в центре много. В случае чего гволи их головы, ничего не бойся, здесь без этого не проживешь. Я звоню доценту. Экран погас, а я задумался, следовало ли давать номер своего видеофона. Кто знает, что сделают эти подозрительные типы… От нескольких сопляков я могу кое-как защититься, но… Хотя, другого выхода нет. Эти двое хоть выглядели и говорили нормально, для этого ненормального мира. Я уже понял, что в моем внешнем виде производило такое яркое впечатление на всех, кто меня видел: эмблема в форме звезды, нашитая на комбинезон – традиционный символ издавна используемый экипажами межзвездный кораблей. Это он идентифицировал меня как «космака», что должно было означать астронавта вернувшегося из Космоса, а словом «лунак» здесь определяли жителя Луны… Видимо, временами здесь появлялись и те и другие, но, как мне кажется, относились к ним по-разному. Во всяком случае, космак внушал почтение, а это мне на руку.

Мой лексикон продолжал обогащаться. «Гныпли» – это те молодые громкие ребята с палками за пазухой. А еще были «згреды» – наверное те из домов на окраине. И «доценты», о которых я ничего пока не знал.

* * *

Как сильно отличался этот мир от всего, что я мог себе представить во время путешествия. Если честно, в воображении я не пытался строить его слишком подробно. Это лишь добавляло сомнений к тем, которые овладевали мной в минуты раздумий. Наличие непохожего на наш мира будущего, независимо от реалий, было достаточным поводом для беспокойства. Приближение старта увеличивало психическое напряжение между мной и Йеттой. Судя по себе, я считал ее спокойствие маской, подобной той, под которой и сам скрывал свое душевное состояние. А тут еще и «Мефи» со своим дьявольским искушением…

Почти до момента отлета «Гелиоса» на паркинговую орбиту, Ван Трофф при каждом удобном случае уговаривал меня принять его предложение. Он поверил, просто убедил себя, что это единственный способ подтвердить полезность дела всей своей жизни.

– Вы же любите друг друга! – с патетическим подъемом говорил он. – Есть ли что-нибудь более прекрасное и ценное, чем большое и настоящее чувство?

Тогда я не был так уверен в своих чувствах. Быть может Йетта и любила меня именно такой любовью, как представлял себе «Мефи». Но я? Будь я влюблен так сильно, разве не отказался бы от полета к Дзете? Ван Трофф словно не хотел замечать противоречий… или хотел чтобы я поверил в это чувство… Задуманный эксперимент стал последней целью в его жизни.

– Ты боишься, что любовь Йетты не продлиться и нескольких минут после твоего отлета? – Временами шутил он, пытаясь сыграть на моем мужском самолюбии. – Это все равно как чуть-чуть опоздать на свидание, наверняка она будет терпеливо ждать…

– Я не смогу предложить это, – однажды сознался я, – можно не вернуться, или…

– Думаешь влюбиться в одну из прекрасных жительниц системы Дзеты?

– Это серьезно. Я могу не вернуться. Что тогда? Йетта останется одна в чужом мире…

– Не преувеличивай. Пятьдесят лет не такой большой прыжок во времени, чтобы она не справилась. Женщины находчивы, легко приспосабливаются…

– Не знаю, захочет ли она… Зная, что нельзя вернуться в свое время, к прежней жизни…

– Не требуй от меня слишком многого, – пробормотал он и замолчал. – Я сказал тебе, что это лишь половина открытия. На остальное потребуется еще одна жизнь… А она… она согласится. Я сам скажу ей, независимо от твоего решения. В конце концов, ее это тоже касается…

– Не делай этого, не создавай иллюзий!

– Каких иллюзий? Поверь наконец, то, чему я посвятил жизнь, чего-то да стоит! Я бы сделал и больше, если б успел… Тогда, возможно, вам удалось бы… или ей одной, если тебя не будет, все вернуть…

– Что ты имеешь ввиду? Вернуть? Возвратить?

– Возможно… Я же сказал – это вопрос еще многих лет работы…

Антигравитация… Теоретически достаточно, изменить знаки в уравнениях… Или еще и знак переменной времени?… Не знаю. Извини, не знаю… Пока только чувствую, но одной интуиции мало…

Он настоял на своем, все рассказал ей, а она не раздумывая ухватилась за эту возможность. Мы говорили об этом только однажды. Ее энтузиазм заглушил голос моего рассудка. Она сказала: «До свидания. Ты знаешь где меня найти. Даже если пройдет больше пятидесяти лет…» Таким было прощание. Когда я вошел в автокар, Йетта помахала мне рукой, а потом сложила ладони, склонила голову и улеглась на них щекой. Этим детским жестом она напомнила, что «идет спать»… Точно также она прощалась много раз, когда вечером, проводив ее домой, я стоял под окнами, чтобы перед уходом увидеться еще раз. Правда, через несколько дней мы встречались снова. Теперь расставание затянется, во всяком случае для меня, потому что она…

Я не знал, когда она воспользуется цилиндром. Сразу, через год, два… Она всегда была такой нетерпеливой… Когда я не встречался с ней неделю, занимаясь в центре подготовки, она ежедневно звонила с упреками или с ласками. Она не переносила моего отсутствия. Однако ни словом не вспоминала о скором отлете. А я, зная, что придется ее покинуть, тоже трусливо избегал этой темы. Возможно, сначала она верила, что ее чувства в состоянии остановить меня, что я откажусь от экспедиции? А может она с самого начала знала про изобретение Ван Троффа? Из раздумий меня вырвал звонок видеофона. На экране появилось лицо мужчины лет шестидесяти, с седыми волосами и гладко выбритым лицом.

– Привет, – улыбнулся он. – Все изменилось? Из какой ты экспедиции?

Командора Глимма?

– Добрый день, – ответил я. – Харвея. Я вернулся с Дзеты. Мы полетели в две тысячи сорок втором.

– Ого! Давненько… Мы думали, что… Что вы не вернетесь… А потом… Потом никто не занимался космосом. Своих забот хватало. Еще поболтаем. Теперь слушай. Я рядом, но не хочу шляться по улицам. Оружие есть?

– Парализатор.

– Замечательно. Осторожно выйди на улицу. Посмотри направо. Увидишь большое здание, внизу обувной магазин. Зайди в него. Внутри, за прилавками, увидишь дверь грузового лифта. Через пять минут я поднимусь. Если по дороге прицепятся, стреляй без предупреждения. Не давай зайти сзади. У тебя звезда, они не должны нападать. Гныпли боятся космаков.

– Хорошо. Сейчас подойду, господин доцент, – сказал я.

– Давай попроще! – засмеялся он. – Теперь это слово означает совсем не то, что в твоем двадцать первом веке.

Я вышел в коридор и лифтом спустился вниз. В холле, у выходных дверей, стояли два коротко стриженных парня.

– Гволите, фулы! – грозно приказал я. Они одновременно повернулись ко мне. Один знакомым движением потянулся за пазуху… Он не успел достать руку и свалился от слабого импульса парализатора. Второй отпрыгнул к двери и с громким криком ускакал. Я перешел улицу, провожаемый взглядами остальных, прятавшихся под стенами, и без помех добрался до обувного магазина. В открытой двери лифта стоял мой собеседник из видеофона.

– Входи, – сказал он, – и жестом пригласил внутрь.

Я присмотрелся к нему, через грудь переброшена какая-то пушка – наверное лазерный излучатель. Лифт вздрогнул и отправился вниз.

– Приходится следить, чтобы придурки не лезли на нижние уровни, – сказал он, когда мы выходили. – Они с удовольствием доберутся до всего этого, и не дадут нам покоя.

Он вел меня по извилистому коридору, одну за другой открывал узкие дверки. Потом мы опять спустились на лифте, по просторному туннелю добрались до большого плохо освещенного зала, заполненного работающими машинами. Дальше было еще несколько переходов, по лестнице мы спустились на пару этажей вниз, минуя площадки от которых расходились грязные и темные переходы в глубь подземного здания. Мой проводник пояснял, присвечивая фонарем.

– Мы во втором слое, в тридцати метрах над уровнем грунта. Ниже город твоего времени. Хотя и здесь и выше есть здания двадцатого и двадцать первого веков. Первый слой перерезал их пополам, а самые высокие на треть. Весь объем залит крезолитом, но лестничные клетки и шахты лифтов свободны, во всяком случае, некоторые из них. Благодаря этому остался доступ ко всем уровням до естественного грунта. Но не везде. Туда где перекрытие лежит выше домов первого уровня, так просто не спустишься. Старые улицы перегорожены литыми опорами свода и доступны только частично. Но там и ходить незачем. Фабрики расположены на третьем уровне, инженерные службы – на втором, на уровне грунта только канализация, метро в прорубленных туннелях и резервные подстанции, которые не используются. Он разговорился, описывая объекты, которые мы миновали. Видно, в этих мрачных закоулках он чувствовал себя как дома.

– Вот мы и пришли, – сообщил он. – Сам бы ты не нашел.

Мы стояли перед бетонным блоком, которым заканчивался туннель. Мой проводник дотронулся до стены. Где-то над нами захрипел динамик.

– Сколько будет семь ю восемь? – донесся сверху низкий голос.

«Доцент» смотрел на меня улыбаясь.

– Чтобы попасть в Хадес, надо иметь обол. Пятьдесят шесть! – бросил он, и стена разошлась открыв освещенное помещение. – Смотри, не споткнись! Посередине лежал белый человеческий скелет. Под стенами я заметил еще несколько. Стена за нами сомкнулась.

– Это те, кто справился с таблицей умножения. Добрались аж сюда, но их радость была недолгой, умерли от голода. Мы оставили их для примера…

– он дотронулся до следующей стены.

– Неопределенный интеграл от икс в минус третьей степени по де икс? – донеслось сверху.

– Через элементарные интегралы пока не прошел никто! Минус одна вторая икс в минус второй степени.

Следующая стена пропустила нас в помещение заполненное светом и буйной растительностью. Посередине, в круглом бассейне, бил фонтан. Излучатели, висящие высоко под потолком, давали ощущение солнечного света и тепла. Я остановился, онемев от удивления. Мой проводник наслаждался сюрпризом.

– Хорошо здесь, правда? Надо же как-то жить… Мы сделали для себя кусочек настоящего мира. Всего кусочек и не совсем настоящего. Пойдем, нам полагается обед.

Он проводил меня в роскошные апартаменты заполненные живыми растениями и удобными креслами. На полках вдоль стен стояли ряды книг и кассет с микрофильмами.

– Садись, – он указал на кресло, достал из шкафа бутылку и рюмки. – Здесь у нас библиотека. Теперь можем поговорить спокойно. Кажется, у тебя были вопросы?

– Сколь вас здесь живет? – спросил я рассматривая помещение.

– Шестеро.

– Шестеро? – повторил я, думая, что ослышался.

– Да, шестеро. Последние шестеро. Хотя, для большего количества не хватит комфорта. А он нам нужен. Последние шестеро относительно нормальных в этом городе…

«Это же я, я сам приговорил к жизни в этом ненормальном мире девушку, по-настоящему любившую меня. – Подумал я. – Нельзя было этого допускать! Она такая нежная, впечатлительная, выпестованная в моем воображении, подпитанном воспоминаниями о ее словах, ее образом. Теперь она влачит жизнь где-то в толпе омерзительных типов, населяющих город… Она, которую я любил тогда, и теперь…»

Любил ли я Йетту тогда, перед отлетом? Я часто задавал себе этот вопрос, но путешествие отодвигало все на задний план. Только в пути, на его половине, в системе Дзеты, когда меня вывели из анабиоза, вопрос вернулся, вместе с явным ответом… Возможно причиной стало удаленность во времени и пространстве всего, что я покинул, оставил так надолго… Йетта осталась единственной опорой для мыслей стремящихся к Земле. Все здесь должно было поменяться, она одна оставалось неизменной, такой же… Я непоколебимо в это верил, хотя и не знал, не отказалась ли она от своего плана. Для меня она была там – в цилиндре. Эта мысль, как неоспоримая аксиома, стала единственной опорой моей жизни. Только тогда я полюбил ее сознательно, это чувство стало необходимым. Фотография Йетты была со мной везде – в каюте корабля и кабине шлюпки, когда я отправлялся на одну из планет, она всегда лежала в одном из внутренних карманов скафандра, ее можно было достать в любой момент. Она была моей верой, смыслом существования… Так было почти до конца…

Выйдя из анабиоза в конце обратного пути, мы узнали, что двигатели, развив одну восьмую от планируемой скорости, отказались повиноваться. Обратный путь вместо двадцати лет длился больше сотни. Мы были потрясены. Тогда я впервые допустил в сознание мысль, что она меня может не ждать… Я поочередно проклинал двигатели «Гелиоса», Ван Троффа и себя…

Если бы улетая я попрощался с Йеттой, как и со всеми живущими, которых через пятьдесят лет мог уже и не встретить, теперь бы я возвращался, как и мои товарищи, смирившись с ситуацией… Только в такие минуты человек отдает себе отчет, какое значение могут иметь отдельные предложения или слова, когда-либо произнесенные. Я вспомнил Йетту:

«…даже если пройдет больше пятидесяти лет…» Я вцепился в эту фразу с новой верой, с новыми силами. Я делал допущения, представлял себе события… Вот Йетта в условленное время выходит из цилиндра и, убедившись, что «Гелиос» не вернулся, идет обратно, чтобы ждать дальше… Известие о нашей аварии не могло достичь Земли раньше, чем через несколько десятков лет, после старта с Дзеты… При скорости, которую развил корабль на обратном пути, должно было пройти достаточно много времени, прежде чем мы оказались в радиусе связи с Землей. Пилотирующий компьютер отправил сообщение, об этом мы знали из записи… Было ли оно принято? Подтверждение не пришло…

Теперь, когда я знаком с положением на Земле, можно объяснить отсутствие ответа… Все сомнения вернулись. Там, на Луне, и здесь, в земном городе… Единственный способ выяснить все до конца – найти цилиндр Ван Троффа… Найду ли я его? Будет ли там она? Была ли она там вообще? А может я жил иллюзиями?… Нет, она должна быть там… Для нее это только шестнадцать минут! Шестнадцать минут!! Или ей не хватило терпения… и отваги… А если ждет… Не могу же я бросить ее там навсегда…

* * *

– Тебе придется многое объяснить, лучше всего сразу. А что касается меня… Не мог бы ты показать дорогу… Я ищу Институт Гравитологии… Естественно тот, который был в первой половине двадцать первого века… – попросил я рассматривая гостеприимное помещение.

– Найдем. У нас есть карты всех периодов. Но добраться может быть трудно… Оставил там что-то?

– Вот именно. Надо поискать.

– Не знаю, найдешь ли. Перед заливкой внутренности зданий обычно очищали.

– Это в подвале, точнее ниже… в глубоком колодце.

– Возможно и доберешься, посмотрим. Спешить не стоит, двести лет ждало, подождет еще. Будь нашим гостем.

– А твои товарищи?

– Ушли погулять. У каждого свои интересы. К ужину вернутся, познакомитесь. Они тоже обрадуются. Последний космак появлялся в этом городе лет сорок назад.

– Что с ним стало?

– Уехал. В другой город, даже не знаю куда. Тоже искал чего-то. Все вы чего-то ищете, свои следы… Кажется, я вам завидую…

– Чему? Одиночеству? Потерянному времени?

– Жизни. Настоящей, с размахом…

Мы замолчали. Я смотрел на старого человека разливающего по рюмкам прозрачную жидкость. Возможно, он прав…

– Итак… – сказал он протягивая мне рюмку. – Судя по языку которым ты так архаично пользуешься, ты местный. Значит, по старому обычаю, за твое здоровье!

– Алкоголь? – спросил я понюхав содержимое рюмки. – Пережил все исторические катаклизмы…

– Пережил. Было трудно, но мы воскресили добрую традицию, – засмеялся он чокаясь.

Напиток был крепким, а я не пил… двести лет, если можно так сказать.

– Я не спрашиваю, как тебе нравится мир, который ты нашел, ответ ясен, – продолжил он, отставляя рюмку. – Не надо хвалить его даже из вежливости. Не наша вина, что он такой. Хотя, можно ли говорить о чьей-то вине?

– Зачем ты меня привел? – спросил я, когда хозяин принялся умело готовить какое-то праздничное блюдо. Для этого, кроме знакомых по магазинам упаковок с продуктами, он использовал свежие овощи и зелень.

– Прежде всего – люблю поболтать. Жизнь монотонна. Работы для нас нет, разве что кто-то, как мы, ищет ее сам. В городе, живут стадом: от хлева к выпасу и сну. Иногда еще пободаются, но без смысла и цели. Они получают все прямо под нос: синтетическая еда – однообразная, но вдосталь; одежда, жилье, какие-то развлечения, которых ты не поймешь… Город заботится о них и будет заботиться, пока останется хоть один потребитель. Даже дольше, пока все не расстроится, не развалится. Но прежде чем это случится, от нас не останется и следа. Автоматизация производства, унификация потребления, оптимизация генотипа… Из трех этих вещей, первые две, можно сказать, удались… Только скучно, черт побери… И так, как минимум сто лет. А мы, раз уж по глупости или недосмотру оказались здесь, должны как то украшать повседневность. Тебе салат с уксусом, маслом или сметаной?

– У тебя есть даже сметана? – Я искренне удивился.

– У нас хороший биохимик. Город производит разные вещи, составляет оптимальные белково-жиро-углеводородные композиции для общего потребления, обычно противные или безвкусные. К счастью, мы добрались до компонентов этих смесей, иногда удается сделать что-нибудь съедобное. А зелень выращиваем сами. Попробуешь, оценишь. Если понравится, надеюсь, поделишься информацией о вашем путешествии. Где вас носило столько времени? Насколько я помню, вы дожны были вернуться где-то в две тысячи сотом году…

– Двигатели, на обратном пути… А, собственно, какой теперь год? Две тысячи двести сороковой? Смешно, но с тех пор как мы сели на Луне я не поинтересовался. Даже не думал об этом.

– Сорок первый. В этих условиях я тоже путаюсь со временем, особенно после пары лет анабиоза. Хотя, последнее время мы не гибернируемся все сразу, сохраняется непрерывность календаря… Видел скелеты у входа? Когда все были в анабиозе, какие-то дотошные горожане добрались аж сюда. С арифметикой справились. Но с элементами матанализа, не совладали даже общими усилиями. Вся беда в том, что ложась в анабиоз мы забыли снять блокировку выхода с первой преграды. Обычно мы немножко задерживаем любопытных, чтобы попугать. А когда проснулись, было поздно… Входной тест мы запрограммировали на случай прихода кого-нибудь из космоса или с Луны, вдруг ему потребуется убежище. Мы гостеприимны для пришельцев, но аборигенов видеть не хотим. Это общество не для нас. Наши гибернаторы хорошо спрятаны, но на этой планете осторожность никогда не вредит. Тебе придется помнить об этом, если хочешь здесь жить…

– Я выжил на четырех планетах Дзеты…

– Сколько вас выжило?

– Вернулось девять из пятнадцати. Нас заманили на Луну, и там заперли.

– Сами не знают, кого бояться… Сбежал?

– Я хочу знать, что происходит.

– Очередная планета для исследования! – меланхолично улыбулся он. – Я тебе помогу, немного разбираюсь в истории и настоящем. Я здесь достаточно долго. Когда-нибудь придется сказать себе: хватит! Многократная гибернация вредит здоровью, особенно в пожилом возрасте. А в этом мире – чем дальше, тем хуже. Пора перестать, все равно конец неотвратим…

– У нас похожая проблема. Экспедиция наша никому не нужна. Научные материалы летают на «Гелиосе» вокруг Луны.

– Что вы нашли?

– Четыре планеты. Все разные. Десять лет работы. Четыре человека погибло, двое пропали без вести.

– Жизнь?…

– На одной. Развитая флора, хорошая кислородная атмосфера. Остальные суровые, опасные, даже враждебные. На одной – следы пребывания чужого разума, достаточно свежие.

– В системе Тау тоже нашли хорошую планету, может помнишь ту экспедицию? Они улетели раньше, вернулись после вашего отлета. Потом туда летали еще…

– А другие экспедиции?

– Некоторые вернулись. Две погибли. Насколько я знаю, больше условий для поселения не нашли.

– Все напрасно! – сказал я со злостью. – Все, что мы сделали, не стоило ни одной из жизней прекрасных отважных людей… Даже половины, лучшей половины жизни тех, кто вернулся.

– Как там было? – мой собеседник пытался выглядеть безразличным. Но я видел, что он умирает от любопытства.

– Каждая планета – отдельная история. Мы называли их именами начинающимися на первые буквы алфавита. Первая – Арион. Вторую назвали Белла… она не заслужила такого прекрасного имени, хоть и выглядела притягательно и мило. Там мы потеряли двоих, с тех пор про нее говорили – «Вторая». Третья – Клео. Там нашли следы пришельцев, но это было временное пристанище какой-то экспедиции. Они оставили большое строение под охраной коварных автоматов. Еще немного, и я бы остался там навсегда, вместе с двумя другими… А четвертая – Дария, подавала большие надежды. Мы построили там постоянную базу. Были даже проекты – оставить нескольких человек, но никто не остался. В момент отлета у нас и так не хватало шестерых.

– Что вы знаете о пришельцах?

– О них самих немного: высокий технологический уровень, размеры примерно человеческие. Никаких данных о внешнем виде и происхождении. Они, кажется, ждали гостей в своей постройке, потому как защитили ее достаточно подло. Войти туда было легко. Выйти – намного сложнее…

– Как к нам в бункер, – вставил он.

– Да… действительно. Цель наверное одна. Только их там не было.

– А может хорошо спрятались?

Я задумался. Тогда, на Клео, мы об этом не думали. Постройка пришельцев в наших глазах была только хитро сконструированной ловушкой. Возможно, она скрывала в себе больше тайн, чем мы, занятые спасением собственной шкуры, могли заметить.

Возможно, мы прикасались к пришельцам, не зная об этом, не умея различить их присутствие, а они в это время следили за нашими попытками решить тестовую задачку, оставаясь внимательными наблюдателями, оценивающими степень нашего умственного развития? Действительно ли нам удалось выйти победителями благодаря собственным умениям? Может мы вышли только по их благосклонному разрешению, когда они поняли, что мы не доросли до их уровня? Теперь поздно об этом думать… Моего хозяина звали Марк, во всяком случае, так он просил себя называть. Он был исключительно вежлив, хотя его поведение и чрезмерная болтливость временами утомляли. Я оправдывал его тем, что ему не часто приходится принимать гостей. При всем этом, у него было одно несомненное достоинство – он не задавал слишком много вопросов. Из огромного шкафа он добыл обещанные планы города и, с моей помощью, попытался установить положение интересующего меня объекта.

– Кажется, тебе повезло, космак, – улыбнулся он, поднимая глаза от плана. – Твое здание поднимается над первым уровнем. Ты попадешь туда со второго уровня, проход должен быть, потому что рядом расположен один из главных водяных коллекторов. Видишь, здесь… Это забор воды для промышленных целей прямо из реки…

– Река… существует?

– Река… – он улыбнулся. – Она проходит через несколько таких городов. Собственно, это сточный канал. Но она там, внизу. Еще пол часа он сопоставлял планы разных уровней, что-то сравнивал, записывал на клочке бумаги.

– Если хочешь, могу провести тебя на второй уровень. Дальше найдешь сам.

Я согласился. Его вежливость пришлась кстати. Я был благодарен, что его не интересует цель моих поисков.

Мы отправились в тот же день, после обеда, который Марк приготовил особо старательно и очень талантливо.

Нас вновь поглотили темные переходы, грязные лестничные клетки, угрюмые куски улиц, являющиеся из могильной тьмы под лучами наших фонарей. Мы спускались вниз, все ниже, минуя отрезки коридоров в монолите домов, заполненных серой твердой массой. Временами мы проходили прямоугольные дворики, ограниченные стенами домов и плитами, перегораживающими улицу с двух сторон. Несколько раз, чтобы выбраться из такого помещения, надо было подняться на пару этажей вверх, чтобы оказаться выше перекрытия на следующем уровне, а оттуда вновь спускаться вниз… Трехмерный лабиринт города заманивал нас в ловушки слепых коридоров, не давая добраться до своих нижних уровней.

– Вообще-то, сюда никто не ходит, – сказал Марк, остановившись перевести дух после очередного восхождения по выщербленной лестнице. – Они живут на поверхности, на предпоследнем уровне, где проходят главные коммуникационные артерии. Ниже – только крысы. Их очень много…

– Видел, – перебил его я. – Они научились пользоваться достижениями цивилизации…

– Они очень опасны. Это естественно, когда их много. Слишком умные.

Быстро размножаются и становятся агрессивными.

– Ты думаешь… они в конце концов станут основными жителями города?

– Ненадолго, но, несомненно, переживут нас. Потом постепенно все кончится, весь механизм начнет расстраиваться, а они не смогут справиться без синтетической пищи…

– Город гибнет, правда? – спросил я глядя на Марка в слабом свете, отраженном от серой стены перед нами.

– Если бы только это… Гибнет весь мир, и уже давно. Ты заметил, что город почти пуст…

– А эти, в предместьях?

– Эх, это слишком сложно, чтобы рассказать в двух словах. Поговорим в удобных креслах.

Он пошел вперед, рассматривая осыпающиеся стены домов, словно пытался расшифровать давно стертые надписи с названиями улиц.

– А нельзя что-нибудь сделать… помешать?… – тихо спросил я.

– Чему? Вымиранию человечества? Никто не станет их спасать. Не имеет смысла. Они вымирают планово. Просто не размножаются. Это очень гуманный способ ликвидации.

– Так молодых ведь много?

– Ты ничего не заметил? Ты был на Луне… Тебе не объяснили в чем дело?

– Они? Неохотно и невнятно упоминали о дегенерации… О сделанных ошибках…

– Поговорим позже. Сколько женщин ты видел в городе?

– Кажется… ни одной.

– Вот и ответ.

– Их нет?

– Во всяком случае, очень немного… и остается все меньше. Кирил объяснит подробно, он биолог, занимался генетикой. Похоже, мы пришли. Серо-голубое здание показалось знакомым. Да, это могло быть здесь. Перерезанное перекрытием верхнего уровня на высоте окон седьмого этажа, здание Института держало своей крышей следующее перекрытие. В лишенных стекол окнах серели груды застывшего крезолита.

– Неужели нет входа? – пробормотал Марк и двинулся вдоль стены. Я пошел за ним.

– А с другой стороны? – подсказал я.

– Посмотрим. Должно остаться хоть одно окно. Обычно так делали, чтобы добраться до фундамента здания через одно из наружных помещений. Мы обошли громаду здания, плотно заполненную монолитом.

– Ничего, – сказал Марк. Я почувствовал, как твердые плиты уходят из под ног. – Но есть еще один шанс. Следующий уровень опирается на крышу здания. Пойдем.

Он посветил вокруг, в поисках ближайшего строения. Институт стоял один посреди пустой площади, как огромный пилон, поддерживающий перекрытие в радиусе нескольких десятков метров. Марк отправился наугад в сторону какого-то темного здания.

– Порядок, – сказал он, проверяя что-то на своем плане. – Это наверное старый Вычислительный Центр. Кажется, здесь до сих пор работает часть компьютерной системы города.

Входная дверь здания была открыта. По узкой лестнице мы прошли шесть этажей вверх.

– Замечательно! – Марк показал на металлическую лестницу, подвешенную к люку. – Попробуй открыть.

Я взобрался по лестнице и упершись спиной приподнял крышку люка. Потянуло затхлым воздухом, сверху посыпались комья земли. Я поднял фонарик и посветил в открывшуюся щель. Выше находился прикрытый тяжелой решеткой колодец, похожий на канализационный сток. Я без труда отодвинул решетку и мы выбрались на верхний уровень.

– Туда! – Марк показал направление и мы пошли по сыпучему сухому грунту – бывшему газону. С обеих сторон тянулось заброшенное потрескавшееся полотно дороги, дальше – череда одинаковых высоких блоков, абсолютной чуждой мне архитектуры. Это был город, возникший намного позже моего отлета.

– Где-то здесь спуск, – сказал Марк, обыскивая участок земли метрах в пятидесяти от того места, где мы выбрались наверх. – Твой институт под нами… Черт побери, открыто…

Я склонился над черным прямоугольным отверстием в земле. По пологим стенам колодца наверх проскользнуло несколько крыс.

– Крысиная тропа. Надо быть внимательней, их может быть больше.

Приготовь парализатор, – он поправил на груди свой газовый лазер. – Чего им искать на втором уровне?

Мы осторожно спускались по крутой металлической лестнице. Да, это был институт. Я знал этот зал на последнем этаже. Раньше здесь, перед кабинетом директора, стояла огромная пальма. Теперь это было ограниченное грязными стенами пространство, с потолка свисала пыльная паутина. Из проемов выбитых дверей торчали комья крезолита. Я бежал вниз по широкой лестнице, на которой сохранилась светлая полоса от когда-то покрывавшего ее ковра. Марк с трудом поспевал за мной, пришлось идти медленнее.

– Иди сам. Я подожду здесь, – попросил он, опершись о перила, где-то на уровне шестого этажа. – Не хочу высоко подниматься на обратном пути.

– Я скоро.

– Удачи, – пробормотал он, доставая из кармана мешочек с табаком и трубку.

До подвала я добрался без препятствий, если не считать кучки крыс, прыснувших в стороны под лучом фонарика, который наткнулся на них в темноте подвала. Что они здесь искали?

Может, отсюда есть другой выход, на более низком уровне? От возбуждения я дважды терял дорогу в лабиринте подвальных коридоров, и наконец добрался до скрытого прохода. Я разблокировал механизм замка и толкнул бетонную плиту. Она легко поддалась. Я стоял над колодцем с крутой лестницей. Лестница проржавела, но держалась еще крепко. Я медленно опустился вниз.

Крышка люка была закрыта. Я дернул ручку, люк плавно поднялся. Луч опустился вглубь цилиндра. Хотелось крикнуть, но пересохшая гортань не выпустила из себя ни звука…

Я спустился вниз по металлической лестнице. Фонарик осветил тесное пространство. Внутри цилиндра было пусто. Нет… Не совсем. Под стеной, на гладкой плите пола, лежал огромный букет цветов. Я присел и рассмотрел их поближе. Полураскрывшиеся бутоны ярко-красных роз были свежими и сильно пахли. Между лепестками блестели капли воды. Мои руки дрожали, когда я раздвигал стебли, ранясь об острые колючки. Нет… Письма не было – ничего кроме цветов… Значит она была здесь, несколько минут назад. Если бы не запах роз, я бы нашел в этом тесном пространстве хорошо знакомый, надолго запомнивший запах ее тела… Минуту назад она была здесь… Когда она ушла? Или, оставив цветы, ушла сразу, не собираясь вернуться? Нет, в таком случае остались бы слова прощания. А может, подождав четыре минуты, вышла проверить, не вернулся ли я? Нет, она бы захватила цветы, чтобы вручить мне при встрече…

– Куда? Зачем?…

Не знаю, как долго я сидел там, внутри цилиндра, придумывая и отбрасывая разные варианты. Если бы люк был закрыт, снаружи прошли бы тысячелетия…

Теперь, когда напряжение ожидания кончилось, развеялись надежды, державшие меня в постоянной готовности к действию, я чувствовал, как прибавляются годы, словно обманутое время отбирало причитающуюся ему дань…

Я пытался не сдаваться, удержать в себе, вопреки всему, ту веру, которая была так необходима мне в Космосе и теперь… Много раз я сопоставлял домыслы и гипотезы, располагая их по степени вероятности. Что могло произойти там, внизу? Что случилось потом? В то, что она была там, я верил безоговорочно. Цветы, которыми она хотела меня встретить – достаточное доказательство.

Пятьдесят лет, планируемое время моего отсутствия, внутри цилиндра прошли за четыре минуты. Я представил себе Йетту с букетом в руках, долгие минуты разглядывающую часы… Когда минуты прошли, за последующие секунды ее спокойствие должно было переродиться в панику. Осознавая тот факт, что там, снаружи, в темпе секундной стрелки проходили месяцы и годы, она должна была действовать молниеносно. Выпустив из рук букет, она взобралась по лестнице, чтобы открыть люк. Тогда сумасшедшее время остановилось, вернувшись к нормальному темпу. Появилось время подумать. Что сделал бы я на ее месте? Естественно, достаточно было просто подняться на любой этаж здания, нажать кнопку видеофона и соединиться с центром управления космической службы. Через пятьдесят лет после моего отлета Институт еще работал. Может быть нижние этажи уже оказались ниже уровня первого перекрытия, но лестничная клетка сохранилась до сегодняшнего дня, целая, открытая по всей длине. Она могла свободно выйти и вернуться получив информацию…

Что ей могли сказать в центре? В то время еще ничего. «Гелиос» был на обратном пути, но за пределами связи. Почему никогда раньше я не представлял такой ситуации – Йетта покидающая цилиндр… Мы же договорились, что я найду ее там. Но происшедшего мы не предвидели. Нет, неправда. Каждый из нас думал об этом, но никто не хотел обсуждать. Как два чертовых страуса, мы предпочитали не устанавливать других версий встречи. Возможно, нам казалось, что сама вера в осуществление нашего плана делает его безупречным…

Почему она не вернулась? Корабль опаздывающий на целые годы – не такая уж редкость… Да. Но не на столетие, не на полтора… Хотя, она могла выходить несколько раз. Свежесть цветов свидетельствовала о том, что при каждом выходе, она закрывала люк. Машинально она делала это, или целенаправленно… чтобы не завяли розы? Если так, то она должна была верить и ждать… До тех пор пока не вернулась после очередного выхода. Что помешало ей вернуться? Когда это произошло? Сто лет назад? Год?

Неделю? Может совсем недавно, сейчас и… теперь она здесь, в городе? Я испугался этой мысли: одна, здесь? Ван Трофф совершил преступление, и я вместе с ним…

Но она могла выйти в любую секунду из тех шестнадцати минут, которые для нее длилось мое отсутствие. Запертая в склепе, который должен был вернуть ее живой и молодой после стольких лет… В голове вертелись несколько вариантов событий, но я не смог выбрать ни одного. Нет, не знаю, и не узнаю никогда… Сейчас. Спокойнее, без нервов! Есть только две возможности – она жива, или нет… Избитая истина. Но начинать надо с этого. Итак, если она жива, то… в любой момент может вернуться к цилиндру и найти мое письмо, как только она закроет люк, я его тут же открою, поскольку все время буду сюда заглядывать…

Либо она вышла давно и теперь…

Меня потрясла ужасная мысль: я увидел ее в толпе оборванцев из предместья, старую женщину с поседевшими волосами, в лохмотьях, изгнанную из города кучкой воинственных юнцов со стальными трубами в руках. А если она умерла? Долой эту мысль, не хочу принимать ее. Йетта должна быть здесь, такая же как и раньше. Она может появиться в любой момент.

Можно убедиться в этом. Если принять во внимание две крайних возможности, достаточно войти в цилиндр и закрыть люк. Первые две-три минуты принесут ответ, освободят от ожиданий и домыслов. Если она не появится, все мысли и заботы о ней останутся в нескольких десятках лет позади… И что дальше? Что станет с Землей через пол века? А если прийдет? Кто знает, сколько времени она провела вне цилиндра? Если вместо прекрасной двадцатилетней девушки появится старуха? Я ее полюблю? Смогу ли оставить хоть видимость чувств к шестидесяти… семидесятилетней Йетте? Смешно и грустно. Кого я собственно люблю, насколько реально это чувство… Может это иллюзии, преследовавшие меня долгие годы полета?

Что делать? Сразу спуститься вниз, закрыть люк и вслепую отправиться в неведомое будущее планеты? Потом ничего не вернешь… Вернешь? Черт бы побрал дьявольские штучки старика «Мефи». Нет, пока я этого не сделаю. Дни и даже недели не играют никакой роли. Вернуться можно в любую секунду… Не хочу, пока не хочу… Может, я боюсь этого особенного и странного бессмертия, которого боялся даже сам изобретатель? А Йетта? Вдруг и она испугалась ожидания, решила раньше или позже прожить свою нормальную человеческую жизнь, вместо того, чтобы существовать вне времени? Может, не веря в мое возвращение через столько лет, видя к чему стремится человечество, решила, что дальнейшее продление жизни не имеет смысла? Если кого-то встретила, осталась с ним – имею ли я право ее осуждать?

Однако, если она здесь, в этих адских лабиринтах заполненных отупевшими психами – я найду ее…

* * *

Возвращались мы молча. Марк шел впереди, освещая дорогу. Он ни о чем не спрашивал. Мог ли он знать тайну подземелий Института? Его поиски по планам города и подземельям, прежде чем мы нашли вход, могли быть притворными… Но какова цель такого притворства? Не знаю почему, но неясные подозрения и домыслы исчезли… В некоторый момент я готов был подозревать Марка и его товарищей, приписывая им вину за отсутствие Йетты в цилиндре… Что вызвало эти подозрения? Я задумался и пришел к выводу, что этот человек, один из нескольких жителей шикарного убежища, совсем не подходит к окружающей действительности, занимая в ней, вместе со своими товарищами, какое-то особое положение… Может, он не из этого времени, как и я? Он не был «космаком» или пришельцем с Луны. Кто он? Откуда взялся в этом противоестественном обществе? Если из прошлого, то как преодолел промежуток времени от своей эпохи до настоящего времени?

Когда я покидал Землю, существовал только один метод продления человеческой жизни в будущее – анабиоз. Однако, уже тогда, из-за технических проблем его использовали лишь в единичных случаях, в основном в медицинских целях, для временного сохранения полуживого состояния пациента перед операцией. Кроме того, на время пути гибернировали астронавтов. Я сам, за время своего двухсотлетнего путешествия постарел всего на несколько лет благодаря тому, что путешествие в обе стороны проделал в состоянии анабиоза, Эффекты относительного течения времени не имели в нашем путешествии решающего значения, особенно при возвращении, происходившем со скоростью значительно меньше запланированной. Марк явно не вписывался в действительность. Если он знал о цилиндре… Нет, чепуха. Он не мог знать…

Я решил повторить вопросы оставшиеся без ответа. Мне казалось, что подробное восстановление истории Земли, человечества или, хотя бы этого города, поможет найти отправную точку, след, который поможет узнать, что произошло с Йеттой, В убежище мы застали еще двух его жителей. Они приняли меня, как и Марк, тепло, с интересом. Оба были в возрасте Марка, старше шестидесяти, но в очень хорошей физической форме. Кирил – высокий, добродушный, слегка полысевший, был биологом, второй – тощий и мелкий, по имени Ноам, представился специалистом по демографии. Удовлетворив их интерес к Лунному Поселку и нашей экспедиции, я спросил о самом для меня важном.

Ноам согласился поговорить на эту тему:

– Уже в первой половине двадцать первого века, то есть во времена, известные тебе, и даже еще раньше, появились две проблемы: перенаселение и нехватка продуктов питания. Правда, модернизация производственных процессов несколько сглаживала ситуацию, на десятилетия отдаляя перспективу недоедания, но границы возможностей все приближались. Пора было подумать о будущем.

Было предложено несколько способов борьбы с надвигающейся угрозой. Один из них – ограничение населения Земли и нулевой естественный прирост, предлагался давно, еще в конце двадцатого века. Второй способ включал в себя экспансию человечества за пределы Солнечной системы. Несколько межзвездных экспедиций, таких как твоя, имело задание изучить возможность колонизации планет других звезд. Одна из экспедиций, кстати, наткнулась на планету, прекрасно подходящую для заселения. Туда даже послали большую группу пионеров-поселенцев, но стоимость предприятия оказалась несоизмеримой с эффектом. Общественное мнение требовало увеличения фондов на улучшение производства белка и углеводов, не желая терять их в океане космоса.

Итак, межзвездная экспансия оказалась достаточно иллюзорным методом улучшения демографической ситуации. Да, колонисты могли заселить другие планеты и дать начало новым ветвям человечества, но массовая эмиграция оказалась почти невыполнимой.

– А что стало с посланными колонистами? – перебил его я.

– Несколько лет они преодолевали трудности, что не очень-то получалось. Потом, по неизвестным причинам, контакты ослабли, обмен информацией стал редким и скудным… А потом на Земле наступил кризисный период, о котором я хочу тебе рассказать. Тогда почти полностью отказались от космических проектов, ассигнования на эти цели свели до минимума, а все усилия науки направили на решение земных проблем… Для противодействия угрозе голода и перенаселению началась работа в двух основных направлениях: интенсивное производство продовольствия и стабилизация населения Земли. Это было началом процессов, которые привели к тому, что ты видишь сегодня…

– По-моему, не получилось. Непростительные ошибки?

– Возможно. Но не будь их, было бы также плохо. Сегодня судить трудно… Насколько тебе известно, демографические процессы характеризуются большой инерционностью. То есть, любые проекты приносят плоды, как минимум через два поколения, почти через пол века… Еще в конце двадцатого века достаточно точно установили возможности планеты по обеспечению условий для растущей популяции. Правда, футурологи, как всегда, недооценили темпов перемен. Горизонт приблизился неожиданно быстро. К концу двадцать первого века, когда твоя экспедиция должна была вернуться с Дзеты, повторно промоделировали и проанализировали тенденции развития демографической ситуации и пришли к выводу, что настал момент для принятия радикальных решений.

Работы шли давно, уже во второй половине двадцать первого века был сделан первый шаг. Появилась разработанная всемирным центром демографических исследований программа стабилизации населения Земли. Ее цель – полный контроль за рождаемостью, ограничение населения на установленном уровне. Одновременно велись работы по многим направлениям, с целью получения достаточного количества «чистой» энергии, продуктов питания и других необходимых материалов.

Ввиду предстоящего в ближайшие десятилетия полного исчерпания энергетических ресурсов, решено было в полной мере использовать энергию солнца. Уже тогда существовали технические решения, позволяющие утилизировать и преобразовать в электроэнергию до тридцати процентов солнечного излучения достигающего поверхности Земли. Но оставалась дилемма: солнечные элементы расположенные на большей части поверхности Земли займут место лесов, пастбищ и сельского производства, потребляющих всего один процент энергии Солнца, но производящих такую существенную для жизни людей биомассу, регулирующих содержание кислорода, двуокиси углерода и водяного пара в атмосфере, а также водный баланс в почве. Проблему решили, в чем ты мог убедиться приземлившись за городом. Сегодня практически не осталось растений, фермерских хозяйств, лесов и лугов. Вся поверхность суши вне городов покрыта элементами Грилля. Это не просто фотоэлементы, а чудо технологии человека: интегральные элементы преобразующие солнечную энергию действуюп как листья растений, но с гораздо эффективнее. Они поглощают больше девяноста процентов энергии Солнца, половина расходуется на производство электричества, остальное – на фотосинтез. Кроме того, элементы выполняют остальные функции листьев – поглощают двуокись углерода, выделяют кислород и водяной пар, собирают осадки со всей поверхности. Это изобретение в значительной степени сформировало наше теперешнее положение, но не только оно. Вторым широким мероприятием стало повсеместное предохранение от беременности, как метод регулирования рождаемости. Суть его состояла в том, что все люди Земли подверглись воздействию некоторой органической субстанции, которая привела к модификации генетического кода в области половых клеток. Эта модификация, передаваемая потомству по наследству, приводит к «блокировке оплодотворения». Поэтому все стали неспособными к «ежедневному» воспроизводству. Разблокирование возможности оплодотворения достигается приемом другого вещества – активатора, на короткий период включающего половые клетки. Повсеместное использование такой блокады позволяет регулировать рождаемость распределением активатора. Этот метод приняли как единственное спасение от грядущего демографического взрыва. Его введение не вызвало особого сопротивления среди человечества, поскольку он никому не вредил и не нарушал других биологических функций человека. В последние десятилетия двадцать первого века была проведена «блокировка рождаемости», это вещество ввели в питьевую воду и атмосферу планеты. Казалось, с перенаселением покончено. Сначала все шло хорошо. Исчезла проблема нежелательной беременности и незапланированного ребенка. Пары, желающие иметь потомство, обращались на специальные врачебные станции, где подвергались всесторонним обследованиям. Положительный результат позволял получить порцию активатора и зачать потомка, естественно, под контролем, чтобы активатор был принят теми, кому предназначался, чтобы состав этого вещества, являющийся строгой тайной, не был никем расшифрован. Только строгая регламентация обеспечивала эффективность метода. Исследования кандидатов в родители тоже не вызывали особого сопротивления, ведь каждый желающий иметь ребенка, хотел, чтобы он был физически и психически здоровым. Отказ в разрешении, мотивируемый возможностью физических отклонений потомства или наследственных болезней, обычно принимался позитивно. Конечно были попытки обойти запреты. Случались кражи активатора преступниками, но ученые стояли на высоте, ни один биохимик не дал втянуть себя в нелегальное производство этого вещества. Как и все труднодоступное, активатор стал предметом спекуляции и продавался за бешеные цены на черном рынке, но эти мелкие утечки не грозили нарушением общего положения. Правда, возникла другая проблема. Исследования кандидатов в родители, в том числе и генетические, привели к тревожному открытию. Среди исследуемой популяции было найдено множество нежелательных генных мутаций, спровоцированных разными мутагенными факторами, присущими промышленным центрам тех лет – химическими отравлениями излучениями, электромагнитными поламя и так далее.

Генетики забили тревогу и одновременно предложили решение проблемы. Повсеместное предохранение могло помочь очистить человеческую популяцию от генетических отклонений. Было предложено выделить некоторое количество генетически «чистых» особей репродуктивного возраста, и только им выдавать разрешение на размножение.

Из исследований явствовало, что количество таких абсолютно надежных особей, в возрасте от нуля до сорока лет – около десяти процентов человечества. Если стимулировать воспроизводство этой группы так, чтобы каждая женщина родила в среднем четверых детей, одновременно запретив размножаться остальным, генетически несовершенным, лет через восемьдесят, все население будет состоять из потомков генетически чистых избранников человечества.

Этот проект возбудил множество споров и разногласий, но победил рациональный взгляд, выразившийся в следующем: если существует необходимость в ограничении и регулировании рождаемости, пусть она приведет к оптимальным последствиям. Наверняка будет лучше, если через сто лет человечество станет генетически «чистым», лишенным генетических и умственных недостатков, более приспособленным к жизни в современном обществе, тут и спорить не о чем.

Были отданы соответствующие распоряжения, девяноста процентам людей было отказано в праве размножаться (на практике это касалось только людей репродуктивного возраста, то есть примерно половины от общего числа), в то же время, на оставшиеся десять процентов легло бремя поддержания вида homo sapiens. Естественно, не бесплатно. Был установлен ряд привилегий для людей имеющих четырех и более детей. Эти привилегии, в силу обстоятельств недоступные остальным, вызывали зависть – несмотря на то, что всем без исключения гарантировалось гораздо больше минимума средств к существованию, всвязи с ростом автоматизации, даже работать было не обязательно. Но для среднего человека важен не абсолютный уровень жизни, а сравнение с условиями жизни других людей. Так, на фоне всеобщей доступности других благ, обладание ребенком для многих стало синонимом роскоши и высокого общественного положения.

Но правила были тверды, лишь немногим «неуполномоченным» удавалось иногда нелегально раздобыть активатор. Часть человечества, которую обязали размножаться, чувствовала себя неплохо, побуждаемая системой продуманных экономических стимулов. Как следовало из прогнозов, в течение ближайших десятилетий количество мирового населения должно было уменьшиться из-за постепенного убывания тех девяноста процентов с ничтожным количеством размножающихся. Это давало некоторую «передышку» человеческой цивилизации, позволяя подготовить условия жизни для максимально запланированного количества людей. За это время должна была осуществиться генеральная модернизация городов, которые, после того как огромные территории вокруг были заняты плитками Грилля, стали единственными местами проживания людей. Всю переработку, производство, энергетику, для экономии территорий и использования городских агломераций, разместили внутри городов. Они должны были обеспечивать себя, пользуясь окружившими их энергопоглощающими полями Грилля.

И тут возникли серьезные трудности. Население, как вскоре выяснилось, вместо того чтобы уменьшаться, начало даже расти, несмотря на строгое соблюдение правил системы регулирования рождаемости. Поэтому после ограничения числа разрешений на рождение, началось авральное изучение неожиданного явления. Через несколько месяцев все прояснилось и долго держалось в тайне от общественности. Оказалось, что вещество подавляющее размножение действует хорошо, но… не на всех! Оно не работает примерно в десяти процентах случаев, причем, о ужас, на людях несущих в своих клетках самые неестественные генные мутации! Следовательно, кроме старательно отобранных физически здоровых и высоко интеллектуальных десяти процентов, в равной степени, хоть и без активатора, то есть бесконтрольно, размножалась и десятипроцентная часть популяции, охватывающая людей с сильными генетическими отклонениями, наследственными пороками и низким интеллектом, просто дебильных. По закону эти люди пользовались привилегиями для многодетных и размножались с большим воодушевлением. В научных сферах (естественно принадлежащих к привилегированной группе размножения) возникла паника. Что делать? В работу включились компьютеры, которые без труда промоделировали положение на ближайшее столетие и вынесли страшный приговор: при текущей динамике размножения через восемьдесят лет общество будет состоять на половину из потомков «наихудшей» генетической группы и на половину из потомков «наилучшей». «Средняя» группа, около восьмидесяти процентов исходной популяции к тому времени исчезнет, не имея потомков. При этом, через восемьдесят лет население превысит планируемое количество, которое еще можно прокормить. А в последующие годы прирост населения увеличится! Положение казалось безвыходным. Было рассмотрено несколько вариантов, но ни один их них не выдерживал критики из-за возможных последствий. Во-первых, можно было отказаться от всей программы, убрать льготы для многодетных, это привело бы к сокращению рождаемости в первой группе (генетически правильной) и третьей (генетически сильно испорченной). При снижении динамики роста человечества несколько позже возникнет та же фатальная структура популяции: половина населения будет генетически испорчена. Если и дальше препятствовать смешению групп, это приведет к еще большим различиям. Если смешению не мешать, через пару поколений уже никто не будет генетически безупречен.

Вариант второй – допустить нормальное естественное размножение всех групп, в том числе и средней, но это возврат к исходной точке, надо искать новый способ регулирования рождаемости, А этого ученые старались избежать любой ценой.

Вариант третий – сильно ограничить размножение первой группы и полностью второй. Результат: перенаселение грядет не так скоро, но сильно возрастет процент людей с плохой наследственностью, потомков «наихудшей» группы.

Решений никаких не приняли, пока оставили действовать старые законы. Орудие регулирования прироста и генетической чистоты, каковым должна была стать «всеобщая контрацепция», оказалось неэффективным как раз для тех, кого должно было устранить…

Несколько десятилетий велись поиски нового вещества, ограничивающего размножение и третьей группы. Это длилось до тех пор, пока численность обеих групп, первой и третьей, не сравнялась, а вторая группа сама собой исчезла. Произошло, проще говоря, расщепление популяции. Одновременно, мир оказался на границе демографических возможностей. Пришлось принимать радикальное решение.

И тогда был придуман выход. Правда не тот, который искали, но действенный. Его не обсуждали публично, наоборот, держали в полной тайне. О нем знала лишь небольшая группа ученых и людей ответственных за демографическую ситуацию. Эта группа и воплотила в жизнь новый проект регулирования количества населения. Был ли он хорошим и гуманным, судить трудно. В любом случае, это был единственно возможный ход, ведущий к намеченной цели. Тайно на Луне построили самообеспечивающиеся поселки для нескольких десятков тысяч людей. Из первой группы отобрали некоторое количество людей, в основном ученых высшего уровня и их семей, а также всех, кто знал о новой программе, чтобы сохранить все в тайне. За короткое время, также тайно, этих людей перевезли на Луну.

Последний из них, покидая Землю, ввел в атмосферу и воду новое вещество. Оно не ограничивало возможности размножаться для третьей генетической группы. Но у всех, кто его принял, возникала наследственная склонность к воспроизводству потомства исключительно мужского пола. Количество рождающихся девочек достигло всего одного процента от общего числа рождений. Кроме того, беглецы унесли с собой тайну активатора, сделав невозможным размножение первой группы. Так избранные спрятались на своем ковчеге, наслав потоп на оставшихся. Следует признать, что этот потоп не имел черт внезапного катаклизма. Он не отнимал право на жизнь, как раз наоборот, остались действующие, рассчитанные на много лет самостоятельного функционирования, устройства производства пищи, обеспечения медицинской помощи, всем гарантировались климатизированные жилые помещения, было уничтожено все отбирающее жизнь у человека – оружие, взрывчатка, яды, даже индивидуальные средства передвижения, которые, при отсутствии надлежащего контроля за движением, становились серьезной угрозой для жизни… Беглецы собирались спокойно дождаться пока не вымрет земное человечество. Удивительны законы управляющие населением. Я проследил это на простой математической модели. Судьба поляризованного человечества, оставшегося на Земле, была предрешена. В следующие восемьдесят лет вымерла первая генетическая группа. А третья… В первые сорок лет в ней произошел хоть и небольшой, но заметный количественный рост. В следующие сорок – спад, тоже не очень быстрый. В пятом двадцатилетии группа уменьшилась наполовину… Сегодня, после половины шестого двадцатилетия от начала операции, на Земле осталось лишь несколько процентов первоначального количества людей третьей группы, в основном старики мужского пола… В следующие несколько лет, когда уйдут самые старые, останется только немного взрослых и старых мужчин, немного юношей и… практически исчезнут женщины… Все это следует из неумолимых демографических законов… Смотри, космак. Вот компьютерная распечатка, на которой я промоделировал процесс при сильно упрощенных исходных данных. А здесь очень интересная кривая, отображающая вымирание человеческой популяции… Мой собеседник продемонстрировал несколько графиков.

– Как видишь, на Земле нас осталось немного, – вскоре продолжил он. – Через сорок лет, а может и раньше, не останется вовсе… Тогда, по той самой программе, сюда вернутся лунаки.

– А если… – засомневался я. – Будет ли хорошо, если именно они дадут начало новому человечеству? Их моральные качества кажутся мне довольно сомнительными, после того, что они сделали…

– Не надо судить их опрометчиво, космак. На это можно взглянуть иначе. Они же оставили людям обреченным на вымирание без потомства целую цивилизацию, все, что создали здесь, на Земле. Это же была элита человечества! Они никому не причинили непосредственного вреда. Воспрепятствовали аду перенаселения. Обеспечили всех едой, жильем, энергией, одеждой и развлечениями в границах возможностей современной для них цивилизации! Они не стали причиной чьей-либо преждевременной смерти, только остановили размножение. Не сделай они этого, мир погибал бы от перенаселения. А сами? Ведь ни один из них там, на Луне, не прожил дольше тех, кто остался здесь. Сегодняшние лунаки – их потомки. Значит, тот, кто отрекся от своего удобного земного жилища в наземном городе и добровольно заточил себя в подземелья Луны, не заслуживает называться героем? Подумай об этом, космак, прежде чем судить их!

– Ты их защищаешь?…

– Я попросту объективен. Оставшись здесь, они бы пожили с удобствами до смерти, не заботясь о судьбах человечества…

– Боюсь, что их самоотречение не принесло пользы. – Сказал я. – То, что я видел – это проявление дегенерации, прежде всего моральной. Даже потомки гениев, выросшие в тех условиях, перестают быть людьми. Они не вернутся сюда. Некоторые это чувствуют и понимают.

– Не знаю… Я не знаю их, я встречал только двух или трех лунаков, которых присылали оттуда. Действительно, выглядели они не лучшим образом, но я думал, что это отбросы общества…

– Отбросы? Это лучшие из них, слишком хорошие, чтобы там жить…

– Значит, надежды на повторное заселение Земли нет… – пробормотал Марк.

– Я не пойму еще одного, – перебил его я. – Почему они не оставили на Земле тайны активатора? Дав возможность размножаться первой группе…

– …они бы только продлили ее бессмысленное существование.

Мускулинизация одинаково действовала на обе группы, а конец был бы тем же. Мне кажется, они преследовали еще одну цель, дегенераты «третьей группы» предоставленные сами себе, исчезнут быстрее. Количественно они ни с кем не соперничают, кроме того, никто не сдерживает их, они дерутся между собой, уничтожают технику, благодаря которой существуют, словом, подрезают сук, на котором сидят… Таким образом, они ускоряют время возвращения лунаков…

– …которые никогда сюда не вернутся. Для Земли действительно нет никакого спасения?

– Есть один шанс, хоть и ничтожный, но есть. В конце двадцать первого века, как я говорил, Землю оставила большая группа поселенцев, направляющаяся к одной из планет Тау Кита. Они начали все сначала. Быть может… их уже нет… Но если они выжили и построили основы цивилизации, могут сюда вернуться… Но к тому времени не останется ни лунаков, ни этих…

– …ни доцентов, – добавил я.

– Доцентов уже нет, – сказал Марк с улыбкой. – Так называли вымирающую первую генетическую группу, когда лунаки покинули Землю. Улетели почти исключительно профессоры, для доцентов, настоящих, с дипломами, на Луне места не было. Отсюда и шутливое, с тех времен, когда люди еще шутили, название всех, кто остался из первой группы. Потом, в устах третьей группы, это слово приобрело пренебрежительное значение, что-то вроде «умника», – так же как когда-то имело пренебрежительное значение слово «философ». Сейчас, когда «доценты» вымерли, слово осталось как оскорбление, которым пользуются гныпли и згреды.

– А вы? Вы, собственно, кто?

– Это особая история, – сказал Марк. – На самом деле, меня и пятерых моих коллег уже давно не должно быть. Мы из первой генетической группы. Когда улетели лунаки, мы были детьми. Потом учились, пока работали учебные заведения. Мы знали, что ждет наше поколение. И решили… пожить немного дольше. В таком городе, как этот, должна было остаться пара гибернаторов, в больницах, например. Мы нашли их. И так пережили наших ровесников. Думаю, в других городах тоже нашлись сообразительные…

– Действительно… А как в других городах?

– Думаю, также. Где-то лучше, где-то хуже, но исходные условия были одинаковы. Города в двадцать втором веке сильно унифицировались. Возможно, в некоторых уже никого и нет. Но проверить это нелегко. Связь и сообщение между городами постепенно отрезаны программами центров управления городами. Лунаки предвидели ситуацию на следующие двадцать лет после их отлета и все в своих планах предусмотрели. Из-за похожести и самообеспечения городов, связь между ними давно не имеет решающего значения, ни хозяйственного, ни туристического…

– Вы многое объяснили, многое стало понятно, хотя многое удивляет и шокирует. – Сказал я. – Что случилось с культурой? Даже самые примитивные общества имеют какую-то культуру, искусство… Кроме того, что означает это странное разделение общества?

– Про культуру поговорим в другой раз. Возможно, ты сам столкнешься с ее проявлениями, и мне не придется ничего объяснять… А разделение? Это просто. Сопляки, лет до двадцати – это гныпли. Они скучают, ищут развлечений, бьют тех кто боится. А в предместьях, старше сорока – это згреды. Их не ждут в городе, гонят, за пищей приходится прокрадываться ночью. Их много, но они старые, слабые и голодные…

– Кто их прогоняет? Гныпли?

– Нет, они только подражают старшим, от двадцати до сорока лет…

– Как их называют?

– Никак. Это просто «люди». Это они преследуют згредов, регулярно устраивают погромы в их пригородных норах днем и в городе по ночам.

– Но почему? Для всех же всего хватает!

– Официальная «идеология» этого конфликта гласит, что молодежь не может простить старикам того, что те их родили, зная об отсутствии перспектив и плохой наследственности. Наследственность – их комплекс. Не придавай они ей такого значения, большая часть могла бы жить абсолютно нормально. Но претензии – всего лишь предлог. На самом деле, они просто не могут видеть стариков, зная, что их ждет та же судьба. Человеку не нравится, когда ему под нос подсовывают картину его недалекого будущего… Да и теперешние люди среднего возраста уже не дадут выгнать себя из города горстке гныплей последнего поколения. Но драки со згредами имеют многолетнюю традицию. Все считают их естественными. Да и вообще, люди, рожденные и воспитанные в городе после отлета лунаков, воспринимают сложившееся положение, как первобытный человек воспринимал джунгли – просто живут как получится. А драки – единственное развлечение. Здесь же нет никакого образования, все умственно деградировали до уровня темного средневековья. Да и зачем учить членов погибающего общества? Кому это делать? Вот и живут, как поросята в самом современно хлеве…

– Страшно, – задумался я.

– Можно привыкнуть, и как-то устроиться, как видишь. Всему, что здесь есть, мы обязаны своим способностям. Местные люди, вместе с гныплями и згредами вроде гордятся нами, но на самом деле боятся и уважают. Они ведут с нами разные дела. Вообще-то, мы вшестером управляем этим городом.

– Дела? Какие дела можно вести? У них же все есть задаром, из автоматов, из магазинов…

– Не все, ой, не все! – засмеялся Марк стукнув пальцами по бутылке. – Вот этого нет! А я по образованию химик и делаю это совсем неплохо.

– Даешь им алкоголь?

– Продаю. Когда что-нибудь надо от них. Как ты думаешь, откуда у нас эти растения? Ближайшая резервация растений в двухстах километрах отсюда, а средств передвижения нет. Это они приносят нам горшки с саженцами. У них много времени, и алкоголь любят… А оружие? Думаешь, они умеют делать его сами? Или получают в магазинах?

– Вы даете им оружие? Кому?

– И тем и другим. Чтобы было равновесие сил. Но не слишком много.

– Это же…

– Подло? Не так все страшно. В истории человечества бывали поступки и хуже. Здесь особые условия, все равно все развалится… Есть и другие вещи, которые мы им даем. Например девушки… Это очень дефицитный товар.

– Как это? Откуда?

– Производим! – засмеялся Кирил.

Я думал он шутит.

* * *

Из полученных объяснений следовало, что я был единственным человеком на Земле, который не подвергся генетическим экспериментам. У меня не было врожденной блокады рождаемости, не было особенности отвечающей за исключительно мужской пол потомства… Однако все это не имело существенного значения, пока я был один… Если бы я нашел Йетту… Эта мысль стала навязчиво преследовать меня по несколько раз в день. Я поверил, что смогу сделать это целью своего существования… Дать начало новому человечеству… Я, Йетта и цилиндр, который позволит нам переждать финал обреченного на уничтожение человечества… Лунаки сюда никогда не вернутся, скорее поубивают друг друга. Они страдают фобией, закрепившейся поколениями. Им не вырваться из заточения…

Я подумал о своих товарищах. Среди них были две женщины, среднего возраста, на них можно рассчитывать… Сумеют они выбраться с Луны? Смогу ли я вытянуть их оттуда, не подвергая опасности собственную свободу или… жизнь? И что потом?…

Мысли о товарищах я откладывал на потом, не хотелось думать о них, пока не найдется Йетта, или я не удостоверюсь в ее отсутствии. Я все больше верил в свою роль посланника, второго Адама, отца нового человечества… В минуты просветления я старался избавиться от этого абсурда, но видение возвращалось…

Теперь я ненавидел Ван Троффа. Это он виноват в том, что разбилось все, что столько лет скрепляло внутреннюю целостность моей личности. Это он, искуситель, подсунул мне свою дьявольскую идею, вопреки моему сопротивлению внушил неразумный план… Пообещав мне Йетту, материальную и живую, он обманул меня и манил ее образом все время сознательно прожитое вне Земли… Теперь, хоть на самом деле ее не было, сжившись с ее образом, с ее воображаемым бытием, я не мог согласиться с ее физическим отсутствием. Я искал ее не жалея усилий, вслепую пробираясь через все доступные уровни и закоулки города. Я занял этим все свое время, отказаться от поисков значило дать голос реалистическим рациональным выводам, которые напрашивались сами собой… Я не мог просто сказать себе:

«Ее нет, она исчезла, потерялась где-то на промежутке в двести лет, как ты хочешь найти ее, дурень?»

Я знал, что отказ от поисков отбирает всякий смысл у дальнейшего существования. Здесь или в другом месте Йетта была единственным элементом – теперь фантомным, но все же…, который связывал меня с гибнущим на глазах, обреченным на уничтожение миром. Это не было единственным следствием чертовщины, полученной от старого «Мефи». Еще был цилиндр, реальный, работающий… Он притягивал меня, невольно я почти ежедневно попадал туда в своих одиноких скитаниях. Букет роз, запомнивший прикосновение руки Йетты, все еще белел посреди пола… Быть может Ван Трофф не отдавал себе отчета, как жестоко он обошелся со мной… Он дал мне надежду, которая оказалась призрачной, и одновременно… практически лишил меня того, что есть в запасе у любого человека: возможности отказаться от дальнейшего существования. Вглядываясь вглубь пространства, в котором время можно было остановить почти полностью, я знал, что кроме той несбыточной надежды, мне дана еще одна, такая же призрачная…

Я уже знал, на что обречен. Да и кто кроме дьявола во плоти, каким несомненно и был Виргилий Ван Трофф, смог бы противостоять дьявольскому искушению, Кто отверг бы возможность успокоить непреодолимую жажду посмотреть вперед, на любое расстояние, невообразимо далеко? Насколько далеко? Я много раз умножал минуты на часы, сутки годы… Двадцать пять лет ТАМ – это… вечность. «Еще не теперь» – думал я глядя вглубь цилиндра. Моя первая надежда еще не угасла, я еще не хотел сделать неотвратимый шаг, хотя неоднократно боролся с желанием прыгнуть вниз, захлопнув крышку люка… Это был единственный гарантированный способ оставить все позади, оторваться от прошлого, отрезать возможность вернуться…

* * *

К концу второй недели пребывания в городе я знал все подходы к зданию Института. Мания ожидания начала угрожающе овладевать моими мыслями и волей. Надо было что-то делать, чтобы разорвать протянувшуюся в бесконечность полосу отсутствия смысла.

Я чувствовал себя виноватым перед товарищами, оставшимися на Луне. Им необходима хоть какая-то информация отсюда, с Земли, чтобы решить что делать дальше. Я еще собирал эту информацию, но продвигалось все страшно медленно. Мои путешествия по городу имели вполне определенную цель… Я просто искал Йетту, ее следы, какие-нибудь известия о ней. Вместо того, чтобы таскаться по нижним уровням города, мне следовало перелопатить библиотеку, собранную Марком и его товарищами. Я должен был как можно последовательнее воссоздать и понять очередность событий, происшедших после нашего отлета. Если, по объяснениям Марка и Ноама, человеческая популяция на Земле не проживет несколько следующих поколений, мы, как пришельцы из прошлого, которые не подверглись последствиям генетических изменений, остались последним шансом человечества… Не лунатики же, с их физической дегенерацией и боязнью открытого пространства, извращенными общественными представлениями и искаженной психикой.

И в то же время я не мог подавить желания ежедневно заглядывать в цилиндр. Мои путешествия, правда, обогащали знание города на всех его уровнях, но не помогали узнать и понять прошлое и настоящее его жителей. Однажды, когда я возвращался с первого этажа второго уровня я наткнулся на хорошо спрятанное здание со стильным классическим порталом. Так в разные периоды строили только театры или музеи, следуя традициям древних средиземноморских культур. Здание относилось к концу XXI века. Оно заинтересовало меня только потому, что ассоциировалось с музеем или библиотекой и не было залито, поскольку не являлось опорным элементом. Осветив фасад фонарем, я искал следы какой-нибудь вывески или надписи. Но над фасадом висел только барельеф, изображающий женщину с лирой.

Одна из тяжелых дверей здания была открыта, через нее я попал в просторный холл и, пройдя по паркету, углубился в изгибающийся коридор. Я миновал несколько дверей с внешней стороны дуги. Да, это должен быть театральный или концертный зал.

Вдруг через закрытую дверь со стороны предполагаемого зала до меня донеся слабый тихий звук. Словно тихий перебор струн какого-то инструмента. Инструмента, который я знал…

Я осторожно надавил на дверь. Она раскрылась почти без шума. Звуки стали резче и выразительнее. Я вглядывался в темноту за дверью, погасив свой фонарь. Зал был темен, только в глубине, напротив меня, на фоне темноты вырисовывался светлый прямоугольник. Это была сцена с двух сторон прикрытая занавесом. Слабый источник света находился где-то за кулисами, вырывая из мрака матово поблескивающие в глубине сцены трубы органа. Тихие медленные такты простой мелодии доносились откуда-то из-за складок занавеса, да, это могла быть только арфа…

Сердце мое сжалось и абсолютно нереальная мысль пронеслась в голове:

«Йетта играла на этом инструменте!»

Я зажег фонарь и прикрывая свет рукой медленно пошел между рядами кресел, полукругом расставленных перед сценой. Некоторые из них были поломаны, обивка на большей части сорвана.

Осторожно ступая по невысоким ступенькам, бесшумно, погасив фонарь, я поднялся на сцену и заглянул за занавес.

Небольшая лампа стояла на сцене недалеко от стула со стертой позолотой, спиной ко мне на стуле, сидела женщина и играла на арфе. Я видел ее голые плечи и руки обнимающие инструмент. Узкие бедра обтягивала блестящая ткань спадающая складками с обеих сторон инстумента. Певучие арпеджио переливались в фортиссимо. Я чувствовал, как пот течет по спине под комбинезоном, пульс разрывал виски… Силуэт рук, слегка согнутых плеч, форма головы с коротко стриженными темными волосами… Я боялся сделать неосторожное движение, чтобы не спугнуть видение… если это было видением… А если это реальность… Если она хоть на мгновение повернет ко мне лицо, иллюзия рассеется… Я стоял, смотрел и слушал. Как похоже на нее, каждое движение руки, когда пальцы пробегают по струнам, каждый наклон головы, прикосновение щекой к инструменту…

Я невольно шагнул вперед. Она обернулась, перестала играть, и вскочила.

В слабом свете, падающем снизу, я увидел ее лицо и окаменел. Это было лицо Йетты.

На меня спокойно смотрели ее большие широко расставленные глаза, внешние уголки которых опускались вниз. Светлый овал ее лица, выделяющееся на фоне загорелых плеч, был таким, который я я помнил все свое путешествие. Она стояла передо мной, невысокая, смуглая, с большими слегка оттопыривающимися в стороны, торчащими под тонкой тканью грудями – та же самая, неизменившаяся, близкая…

– Йетта… – мне удалось выдавить это, но я не мог пошевелиться, протянуть ладони. – Это я, это я…

Она смотрела на меня без испуга, но и без улыбки, словно слегка заинтригованная. Я заметил, что ее взгляд пробегает по моему лицу, соскальзывает вниз и возвращается, остановившись в районе груди.

– Космак! – тихо сказала она. – Настоящий космак…

– Йетта! – позвал я и шагнул вперед протянув руки. Она не отстранилась, замерла опустив руки, словно парализованная, не отреагировала даже тогда, когда я крепко обнял ее и начал целовать лицо. Глаза ее оставались широко открытыми, но смотрели в пространство, будто избегали моего взгляда.

– Йетта, это я, узнаешь? – прошептал я.

– Я тебя не знаю. Меня зовут Сандра, – тихо ответила она.

Я освободил ее из объятий, отступил на пол шага, смотрел на нее и ничего не понимал.

Сандра осталась со мной. То есть, я с ней остался, не поверив, что она не та, кого я искал. Память меня не подводила. Сандра совпадала с фотографией Йетты, которую я носил с собой. Она была в том же возрасте, повторяла ее в мельчайших подробностях, даже в легкой асимметрии черт лица, в манере движения. Только память ее была иной, собственно, ее не было вовсе, или она совсем не хотела о себе рассказывать. Она привела меня в свое жилище на предпоследнем уровне города. Маленькая комнатка была заполнена множеством беспорядочно и бессмысленно собранных мелочей, завалена костюмами, словно взятыми из театрального гардероба, такими же разнообразными по формам и эпохам. Она не хотела или не могла ничего рассказать о себе. Я пробовал систематизировать и рассмотреть все гипотезы, которыми пытался объяснить ее существование. И остановился на той, которая больше всего совпадала с моими желаниями. Я представил себе, что Сандра – это Йетта… Она была другой в личном плане, но я объяснял себе и это. Никто ведь не исследовал побочных эффектов такого долгого пребывания в цилиндре Ван Троффа! Сам «Меффи» оставался в нем какие-то секунды. Быть может поле влияло на память и Йетта, выйдя из цилиндра, совсем не помнила прошлого! Ничего, кроме умения играть на арфе…

За три недели, проведенные с ней, я лишь иногда заглядывая в цилиндр, для меня она стала Йеттой. Я радовался тому, что нашел ее, отгонял мысли о том, что это не она. Чего еще было желать? После стольких сомнений в ее существовании она нашлась, еще более дорогая и незаменимая, хоть и загадочная, чужая внешне, без той непразрывности воспоминаний и чувств, которая формирует личность человека…

Мы бродили по лабиринтам города, она хорошо его знала. Мне было безразлично, куда ходить и что делать – цель уже достигнута, я нашел ее, теперь я был не один. Ее присутствие придало смысл моему пребыванию во времени, когда меня давно не должно было быть….. И тогда, посреди этой эйфории, счастья, в которое я заставил себя поверить, меня поразила внезапная настойчивая мысль, от которой я никак не мог избавиться. А если Сандра не Йетта? Такое необычайное сходство не может быть случайным! Или…

Да, очень вероятно! Я же думал о такой возможности. Йетта могла потерять терпение, засомневаться в моем возвращении, выйти из цилиндра, начать нормальную жизнь в этом городе, если ее можно назвать нормальной. Сандра могла быть ее дочерью… Если так, то Йетта жила еще двадцать лет назад… Вдруг она где-то в городе, сохранила молодость пользуясь цилиндром, и выглядит не старше Сандры… Нет, абсурд! Если уж она решилась оставить цилиндр и родить дочь, то обратно не вернулась… Дочь? Только от кого-нибудь из местных мужчин, а рождение дочери в этом обществе большая редкость. Правда, Йетта не подвергалась генетическим операциям в прошлом, но, насколько мне известно, пол определяют хромосомы мужчины, в этом случае они не допустят появления потомка женского пола… Слишком много неправдоподобных совпадений.

Правда, Сандра могла быть ребенком мужчины из моей эпохи, но зачем Йетте предпринимать путешествие в будущее, если в ее жизни появился другой мужчина? А если Йетта забеременела перед моим отлетом? Тогда… Сандра может быть МОЕЙ дочерью! Может быть и так! Упрямство Йетты, с которым она решила ждать моего возвращения, могло означать, что она хочет дать мне этого ребенка, не препятствуя моему путешествию, избавив меня от упреков совести. Похоже на нее… Я вздрогнул, из этой версии неуклонно следовало, что уже три недели я живу с собственной дочерью. Собственно, теперь все казалось возможным, а любая другая гипотеза – лучше этой… Хотя, думал я, Сандра может быть дочерью Йетты и кого-то из ее времени, даже ее правнучкой, которая добралась до сегодняшнего дня в цилиндре ВМЕСТО Йетты! Такими рассуждениями я пытался свести на нет вероятность нежелательной ситуации. Я не мог отречься от Сандры, которую полюбил. Эта любовь стала продолжением чувства пронесенного от Земли до системы Дзеты и обратно. Как я мог оставить чувство в пустоте, лишить его объекта… Я отмахивался от сомнений и жил с чувством исполненных желаний. Сандра тоже казалась счастливой. Иногда мы ненадолго расставались, когда я заходил к Марку и его товарищам, или когда она отправлялась за продуктами на верхний уровень.

Мысли упорно возвращались к предположению, что Сандра – Йетта потерявшая память. Можно ее вернуть? Я думал над этим. И даже решил попробовать показать ей что-нибудь, что поможет вспомнить прошлое. Во время очередного визита в убежище я спросил у Марка о возможности добраться до ближайшего заповедника растений.

– Да, – ответил он. – Такой заповедник есть. Я даже был там, но это очень далеко…

– А нет ли здесь транспорта? За городом – прекрасная автострада.

– Машины есть, но мы не сможем их запустить. Они подвластны автостраде, лишены рулей и устройств управления двигателем. Они законсервированы и выключены из движения, или специально повреждены консервирующими автоматами, по программе покидавших Землю лунаков. Все оборудование города управляется компьютерной системой, в этом мы абсолютно не разбираемся, и не пытаемся вмешиваться в ее действия, чтобы чего-нибудь не испортить. Мы только охраняем мозг города от его жителей. Если они туда доберутся… Лучше об этом не думать! К счастью, центр управления вне опасности…

– А вдруг у меня получится одну из них запустить. Хочу посмотреть на живые растения под голым небом.

– Попробуй. Машины стоят в гаражах на предпоследнем уровне. Карту окрестностей города я тебе дам.

Я нашел гаражи. Большинство машин несло на себе следы городских вандалов. Консервирующие автоматы были абсолютно глухи к моим просьбам запустить машину – они подчинялись центральной программе, заставить их что-нибудь сделать было невозможно. Я сам начал разбираться в сложной электрической схеме одной из машин. К счастью, она была не сильно повреждена. Через пару часов мне удалось достичь некоторых результатов. Двигатель заработал. Оказалось, что акумуляторы заряжены до предела, видимо автоматам не отменили приказ подзаряжать их. Теперь оставалось проверить, захотят ли дороги перенять управление моим траспортом. Я вспомнил, что направляясь к городу встретил на автостраде машину. Это был технический автомобиль, но факт движения означал, что управление действует.

Теперь я понял, почему лунаки отключив машины заставили автоматы поддерживать дороги в порядке. Вернувшись, они хотели найти все в рабочем состоянии. Об этом свидетельствовал хотя бы сизифов труд роботов, бессмысленно исправляющих уничтожаемое освещение на окраинах. Следовательно, оставляя Землю, они надеялись, что их потомки найдут ее хоть и безжизненную, но пригодную для немедленного заселения. В своих расчетах они приняли во внимание даже противостояние вандализма одичавших жителей и механического упрямства автоматов.

Легкость, с которой удалось запустить машину, свидетельствовала не в пользу технических способностей жителей тех времен, когда Землю оставили лунаки. Скорее всего, уже тогда весь ремонт производили специализированные автоматы.

Управлять машиной было не сложно. На приборной доске обнаружились только несколько кнопок: «пуск», «стоп», «налево», «направо» и «прямо». Скорость и радиус поворота подсказывала сама дорога. Я выехал из гаража через туннель, проходящий под верхним уровнем города. Стояла ночь. Свет фар включился автоматически, осветив пустые переплетения туннелей. Я наугад проехал по нескольким из них, тренируясь управлять машиной. Никаких трудностей не возникло. Дорога безошибочно вела меня, лишь на перекрестках и разветвлениях туннелей надо было соответственно запрограммировать направление. После нескольких попыток я понял, что можно даже программировать направление для очередных перекрестков, заранее нажав необходимые клавиши. Зная план дорог, можно сразу занести в память машины все путешествие. Вероятно, возможности автомобиля были еще шире, но сейчас меня это не интересовало. Машина была маленькой, верхняя часть представляла собой прозрачный каплевидный купол, обеспечивающий прекрасную видимость. Места для двоих хватало. На опустевших туннелях предпоследнего уровня встретились всего нескольких прохожих. Они с интересом оглядывались на машину, будто впервые в жизни видели нечто подобное в движении. Когда я притормозил возле группы из трех человек, стоящей на тротуаре, они спешно ретировались в подворотню.

Вернувшись в гараж я отключил машину, а перед уходом заметил два ремонтных аппарата, приближающиеся к ней с протянутыми манипуляторами. Это означало, что в их памяти хранился приказ обездвиживать всякий работающий пассажирский транспорт. Кроме непригодного в данной ситуации парализатора, у меня не было никакого оружия, которым можно было остановить их. Я с ужасом наблюдал, как они приближаются, чтобы уничтожить плоды моего труда. Я поспешно уселся в кабину, роботы остановились. Сначала я хотел вывести машину на улицу, но сразу же отказался от этого намерения. Город действовал последовательно. Согласно программе, моя машина была бы немедленно доставлена на прежнее место полицейскими автоматами…

Я оглянулся и насчитал шесть бездействующих роботов, стоящих в случайных местах обширного помещения. Что делать? Как их выключить? Я понятия не имел, возможно ли это вообще… И вдруг, моментально нашлось решение. Я выскочил из машины и схватил висящий на стене плазменный резак. Кабель питания, к счастью, был достаточно длинным. Я включил резак и за несколько секунд поотрезал головы двум роботам, которые вновь двинулись в сторону моей машины. Они остановились, бессильно свесив манипуляторы. Повторив процедуру с четырьмя оставшимися автоматами, я погасил горелку и покинул гараж. Двери закрылись за мной сами.

Лишь теперь я осознал, проделав это, я стал настоящим гражданином города… Иначе не поступишь, если надо противостоять замыслам создателей города, телесно отсутствующих, но все еще навязывающих свою волю, записанную в мозг молоха…

Как следовало назвать положение жителей города? Были ли они анархистами? Анархия, в отличие от пожаров, не может существовать без власти и порядка, которым противостоит. Лишенная объекта действий, анархия умирает, либо подыскивает нового противника. Общество не может состоять из анархистов, рано или поздно в нем сформируется какой-то порядок, более или менее естественные отношения.

В этом городе не было власти, то есть она была, но неуловимая, безликая. Марк и его товарищи не давали жителям города почувствовать, до какой степени могут руководить ими. Система управления городом, проявляющаяся в действии ее отдельных элементов, была еще более незаметной для глаз жителей. В этой ситуации, единственными реальными противниками, которых можно было обвинить и покарать за бессмысленность существования, были другие люди, также потерявшие смысл, но слабые, прекрасно подходящие в противники.

Теперь мне казалось, что я лучше стал понимать существо конфликта между отдельными общественными группами. Но, быть может, я слишком мало знал о них, чтобы рассмотреть эту проблему до конца. Однажды, прохаживаясь с прижавшейся к моему плечу Сандрой по нижним уровням, мы неожиданно остановились у здания Музыкального Театра, где я впервые повстречал ее. При входе я спросил, у кого она училась играть на арфе. Она удивленно посмотрела на меня, словно не понимая. Только когда за кулисами я показал ей инструмент и повторил вопрос, она улыбнулась.

– Это было давно. Помню, когда-то… Одна женщина учила меня этому, а потом я приходила и пробовала сама…

– Кто была эта женщина?

– Не знаю. Я встретила ее… Здесь, в городе… Потом еще несколько раз.

– Когда это было?

– Кажется, очень давно… Так давно, что не помню… Может я была совсем маленькой?

– А потом ты с ней встречалась?

– Я не помню, когда последний раз ее видела. Она показывала как играть, вела мои руки. Это было очень приятно. Потом я приходила сюда сама, когда… когда не могла оставаться там, наверху… Она села за инструмент, пальцы пробежали по струнам с такой сноровкой, какой трудно было ожидать после нескольких уроков и самостоятельных упражнений. Может женщина, учившая маленькую девочку играть на арфе, всего лишь часть утерянной памяти, отражение первых уроков музыки из раннего детства? Мне хотелось поверить в это, зацепиться хоть за что-нибудь, потянуть за любую нить ее памяти, чтобы извлечь из Сандры-оболочки, упакованную личность Йетты… Но я не продвинулся ни на шаг. Ничтожные крохи старой памяти рассыпались, не желая складываться одно целое.

Выходя из театра, я невольно направился к выходу на второй уровень, откуда можно было добраться до люка над крышей института. Я шел туда в раздумьях, которые Сандра не прервала ни единым словом, и остановился у открытого колодца. Сандра посмотрела на меня, подумала, что я пропускаю ее вперед и начала спускаться по ступенькам ржавой лестницы. Через мгновение она скрылась, пришлось поспешить за ней. Когда я спустился, она стояла посреди холла верхнего этажа здания, перед лестницей ведущей вниз и вопросительно смотрела на меня. Я кивнул. Она плавно спускалась по лестнице, и я с трудом поспевал за ней. Внизу, в подвале, она неуверенно посмотрела в обе стороны коридора, освещая путь фонариком. Под стеной, прямо возле нее, пробежали несколько крыс. Она смотрела на них без страха и отвращения, скорее с интересом. Пошла за ними и добралась до спуска ведущего на нижний уровень подвалов.

– Ты здесь была? – спросил я, ступая вслед. Она не ответила, присматриваясь к очередной пробегающей крысе.

– Смотри! Они идут туда.

В глубине темной ниши боковой стены коридора виднелось отверстие обведенное неровным кругом щебня. Это был вход старого канала, соединяющийся под землей с главным городским коллектором. Когда-то через него удалялись стоки из Института. Входное отверстие располагалось на половине высоты стены, то есть метрах в четырех от поверхности грунта. Я посветил внутрь. Бетонная труба диаметром в несколько дециметров коротким прямым отрезком опускалась вниз, а потом круто поворачивала направо.

– Минуточку! – сказал я Сандре, стоящей за спиной, и протиснулся внутрь. Я заглянул за поворот канала. Дальше труба стыковалась с вертикальным колодцем. На его боковой поверхности виднелись металлические скобы ступеней. Отталкиваясь локтями и коленями я пополз туда держа фонарь в одной руке, а парализатор в другой.

Колодец был достаточно широким. По ступеням я спустился на несколько метров вниз. Здесь, в стене колодца, начинался горизонтальный канал бегущий, как мне показалось, обратно под фундамент Института. Я углубился в этот отрезок трубы. Она была намного шире той, по которой я попал в колодец, можно было идти полусогнувшись. Под ногами проскользнула крыса и обгоняя меня побежала вперед. Я посветил в ее сторону. В нескольких шагах впереди круг света выхватил рыжеватую неподвижную массу нижней поверхности трубы. Я подошел ближе и осветил рыжий клубок. Это были крысы. Клубок мертвых неподвижных крысиных тел… Нет! Неподвижных, но…

Одна из них зависла в воздухе над другими, словно окаменела в прыжке, застыла в воздухе не двигая ни лапками ни напряженным хвостом. Другие, в клубке ниже, блестели открытыми глазами. У одних торчали вверх хвосты, у других открытые пасти обнажили ряды острых зубов. Они замерли в случайных позах, словно на фотографии…

Некоторое время я стоял обалдев, пока не увидел верхнюю часть поверхности трубы над крысами. Когда-то оттуда спускался колодец, подобный тому, по которому я только что пришел. Теперь он был закрыт металлической плитой. В нескольких шагах от меня в нерабочем канализационном колодце находился цилиндр Ван Троффа. Я видел его нижнюю часть с установкой, которую «Мефи» называл «гравитационными линзами»… То есть не только внутри цилиндра, но и здесь, внизу, действовало поле. Возможно более слабое, рассеянное, какие-то остатки его, но вызывающие замедление времени.

Я полез в карман, достал первый попавшийся мелкий предмет, микроисточник для фонарика, и бросил его вперед. Он полетел по плоской параболе, но вдруг, словно перейдя невидимую границу, завис прямо у хвоста висящей крысы.

В отрезке канализационной трубы возникла самая странная ловушка для крыс, которую когда-либо сконструировал человек. Каждое прибегающее сюда животное должно было проходить этот отрезок в миллион раз дольше, чем в отсутствии поля. Естественно, для крыс это было незаметно. В их субъективном восприятии прохождение этого отрезка длилось столько же, как в нормальных условиях.

Я вернулся обратно в подвал. Сандра уже беспокоилась. Когда я выбрался из канала, она прильнула к моему плечу.

– Не бросай меня, я теперь не могу без тебя остаться.

Я поцеловал ее и повел дальше. Она внимательно смотрела, как я открываю стену, и с интересом заглянула внутрь цилиндра, когда я поднял крышку люка. Я спустился вниз и взял с пола все еще свежие цветы.

– Это тебе, – сказал я отдавая букет. – Осторожно, колючки.

Протянув руки она погрузилась лицом в цветы, глотая их незнакомый интригующий запах, потом посмотрела на меня, не зная, что делать с букетом.

– Заберем их. Цветы не должны жить дольше, чем люди.

– А что… там? – она показала вниз.

– Там? – я улыбнулся. – Это мое последнее убежище… Теперь оно не понадобится, пока ты со мной.

– Не говори «пока»! – крикнула она и ткнула меня кулаком в плечо.

Я захлопнул люк и подумал, что когда открывал его, выключил поле и освободил крыс из ловушки. Теперь она включилась вновь. «А если… – подумал я, – если они бежали по каналу не случайно? Если стремились туда специально, сознательно погружались в область замедления? Вздор! Сознание у крыс!?»

Можно было проверить. Если они до сих пор там, значит ловушка не захватила их на бегу, они находились в ней добровольно. Но мне совсем не хотелось возвращаться в канал.

* * *

На предпоследнем уровне города проходили основные коммуникационные артерии, по которым сейчас передвигались только самоходные машины техобслуживания и снабжения. Здесь, в отличие от верхнего уровня, встречалось намного меньше праздношатающихся юношей. Преобладали мужчины в расцвете сил, одетые не так вызывающе и ведущие себя потише. Но и они торчали на улицах, сонно волочились вдоль витрин, иногда исчезали внутри домов.

С тех пор как я стал жить с Сандрой, я сменил комбинезон на одежду подобную той, что носили жители города. И все равно на меня обращали внимание. Проходя мимо группы мужчин я замечал среди них легкое движение, до меня доносились тихие споры. Взгляды преследовали меня до тех пор, пока я не исчезал из их поля зрения. Сначала казалось, что мой костюм, взятый прямо из магазина, выглядит слишком свежим. Я долго не брился, чтобы как большинство мужчин отрастить бороду, которая маскировала лицо более темное, чем у местных жителей редко покидающих уровень города с искусственным освещением. Попробовал немного помять и испачкать костюм, но и это не помогло. Меня всегда замечали и неуверенно следили за мной, иногда даже с некоторой враждебностью, выражающейся в словесных тирадах, произносимых на не очень элегантном городском слэнге. И лишь Сандра, когда я поинтересовался, объяснила в чем дело.

– Сядь и посмотри! – сказала она, стала за моей спиной и подсунула зеркальце в красивой оправе под дерево, один из ее театральных реквизитов. Правой щекой она прижалась к моему лицу, ладонью приподняла волосы на виске. Я посмотрел на наши отражения и все понял. С момента возвращения, пользуясь автоматом для бритья и стрижки, я не заглядывал в зеркало. Его даже не было в моем багаже, прихваченном с «Гелиоса». Лишь теперь я осознал, как давно не видел своего лица. Я запомнил его таким, каким оно было в то время, когда вместе с Йеттой мы останавливались у большого зеркала в холле консерватории, откуда я иногда забирал ее после музыкальных занятий. Тогда мы смотрели на наши лица, наслаждались ими, такими подходящими друг другу, молодыми, с гладкой кожей… Позже, рассматривая фотографию Йетты я представлял себя рядом с ней, такого же молодого, как и ее портрет. Бег времени, который не повлиял на ее фотографию и, как мне казалось на меня, все таки не прошел мимо, о чем я совсем забыл.

Теперь, глядя на совсем неизменившееся лицо девушки, втиснувшейся рядом со мной в тесный овал зеркала, я почувствовал как дрогнуло сердце. Так это я, тот человек с побелевшими висками, сеткой густых морщин вокруг глаз, оплывшими веками и угасшим взором… Таким я вернул себя из путешествия, в которое стремился так, словно оно было единственным способом достичь удовлетворения. Такого себя я хотел предложить девушке, которая бросила близких, дом, свое время и даже воспоминания обо всем этом, чтобы встретиться здесь со мной, ожидая меня в любой миг, когда бы я не вернулся…

Я почувствовал внезапный прилив благодарности к этой маленькой темноволосой девушке с детскими бедрами и совсем недетской грудью. Я не думал Йетта она или Сандра, неизвестным способом унаследовавшая внешность своей предшественницы. Я повернулся к ней и крепко обнял. Зеркальце выпало из ее рук и ударилось об пол, разлетевшись на несколько кусков. Оно было из настоящего стекла…

– Тебе надо быть начеку, – сказала она ложась на пол рядом со мной.

Она поднялась на локти и пальцем провела по моим вискам. – Ты становишься згредом. А они не хотят видеть здесь згредов. Но ты нужен мне такой. Ты должен выглядеть как настоящий космак со звездой и с этим… – она показала на лежащий рядом со мной парализатор. – Они должны это видеть, а то тебя побьют. Згреды знают, что надо вовремя убираться из центра. Так было всегда.

– Не всегда, – сказал я, притягивая ее к себе, – но это не имеет значения. Будь со мной до тех пор, пока сможешь.

– Буду всегда, – сказала она. – Потому что ты не такой, как люди. Ты настоящий космак, не манипулированный, у меня от тебя будет дочка. Правда, будет? – В ее голосе звучали просьба и надежда.

– Что значит «манипулированный»? – спросил я удивленно вглядываясь в ее зеленоватые влажные глаза.

– Все мужчины манипулированные, у них преобладает игрек в хромосомах пола, поэтому рождаются одни мальчики.

– Откуда ты знаешь?

– Со школы.

– Какой школы?

– Единственной. У Тесса.

– Это доцент?

– Нет. Очень старый згред. Он дает правду. Каждому, кто захочет.

– Здесь, в городе?

– Да. Его никто не трогает. Он софофил.

– Наверное философ? – улыбнулся я.

– Нет, софофил. Философов было много и каждый говорил свое. А Тесс один и говорит правду. Одну для всех.

– Сводишь меня к нему?

– Да. Но… У меня будет дочка, правда? Сын тоже… И он не будет манипулированным. Но сначала дочка.

– Очень хочешь?

– Все хотят.

– Почему?

– Ну… потому что… так трудно. Редко случается. Девушкам в городе хорошо. Парням хуже, намного хуже…

– Но… все равно же, потом… и мужчины и женщины должны покинуть город?

– Ну и что? Такова жизнь. А после все умирают. От этого сразу не хотеть жить?

Я замолчал, не найдя ответа. Существовало ли когда-нибудь логическое обоснование стремления к жизни и ее созданию даже в самых безнадежных условиях… Осознание отсутствия перспектив существования общества не исключает воли к жизни у личности.

– Чего еще ты узнала от Тесса? – спросил я через минуту.

– Правду про все. Про то, что прежде чем сменится три поколения, здесь почти не останется людей, даже доцентов. А потом прилетят космаки. Кто их дождется, будет счастливым.

– Откуда прилетят? С Луны?

– Нет. На Луне лунаки. Они злые. Космаки далеко, в небе…

На следующий день я попросил Сандру отвести меня к Тессу. Я снова одел свой комбинезон со звездой на груди и мы отправились к нижним уровням. Петляя по коридорам улиц мы вышли к великолепному зданию, перед которым стояла толпа мужчин. Сандра подошла к ним и обменялась несколькими фразами. Один из них кивнул мне и повел в дом. Там он передал меня следующему, вооруженному неизвестным мне ручным оружием. Охранник приказал идти вперед, а когда через несколько коридоров и пустых помещений мы добрались до большой двойной двери, обогнал меня.

– Давай! – сказал он показывая на мой парализатор. – Потом верну.

Я заколебался, но отдал оружие. Он заткнул его за пояс, приоткрыл дверь и сказал несколько слов кому-то с той стороны. Мы постояли под дверью, потом охранник пропустил меня, оставшись снаружи. Седой мужчина с лицом мулата с интересом разглядывал меня.

– Мастер ждет тебя, космак! – сказал он с уважением и двинулся через зал заставленный шкафами полными старых книг. За следующей дверью была небольшая комнатка. В глубине, в кругу света лампы я увидел Тесса. Он был стариком, мелким и сухим, с желтым лицом, окруженным редкими седыми волосами. Полулежа на подушках, разбросанных на толстом ковре, он смотрел в мою сторону легко кивая головой, рядом лежало несколько книг.

– Здравствуй, космак! Я знал, что скоро ты посетишь меня, – сказал он необычно громким для его внешности и возраста голосом. – Можешь идти, Пим!

– Обратился он к мулату. – Пусть нам никто не мешает.

Мужчина низко поклонился и вышел, прикрыв дверь.

– Не удивляйся этим церемониям, – сказал старец подвигая в мою сторону одну из подушек. – Садись. Я создал им веру, пришлось дать ей необходимую оболочку. Но с тобой можно говорить обычно.

– Ты… один из «доцентов»? – спросил я присаживаясь.

Он недовольно поморщился.

– Это комбинаторы, мошенники. Я их не люблю и не советую доверять им.

Они ничего не делают даром. А я нормальный человек. Я родился почти девяносто лет назад.

– Значит… ты из тех, кто…

– Да. Из тех, кого лунаки называют дегенератами. Но правда несколько отличается от того, что ты слышал на Луне. И то, что ты слышал от доцентов – не совсем правда.

– Говорят, ты несешь правду. Хотелось бы ее услышать…

– Правда, которую я даю этим беднягам упрощена. Я хотел дать им что-нибудь, что заполнит пустоту в их головах. Но тебе могу сказать больше. Ты видел мои книги, они позволили все понять. Для этого у меня было достаточно много времени…

– Тебя не выгнали из города?

– Как видишь, меня даже охраняют, чтобы ничего со мной не случилось.

Доцентов и меня хранит то, что мы нужны этим людям. Они удовлетворяют их низшие потребности. Я пытаюсь удовлетворить высшие… Такие у них тоже имеются. Ты должен знать, что это все еще люди. Они человечнее лунаков… Не думай, что это банда дегенератов. Действительно, генетически они сильно деформированы, но это не означает, что у всех проявляются какие-то неестественные особенности. Они просто беспомощны, ничему не научены, брошены на милость города и его автоматов. Живут здесь как крысы, которых полно везде. Только крыс становится все больше, а людей все меньше… – Старец потер пальцами веки, не открывая глаз поднял лицо вверх и продолжил ровным спокойным голосом, – Метод, которым пытались остановить взрыв «популяционной бомбы», как когда-то называли явление лавинного роста населения Земли, принес непредвиденные побочные результаты. Теперь трудно обвинять кого-либо в том, что использовались недостаточно проверенные средства. Просто не было времени. Каждое десятилетие промедления означало углубление проблемы…

Лунаки узурпировали привилегию создания нового человечества. Генетически отобранные, они решили построить «ковчег» и подождать, пока вызванный ими «потоп» ликвидирует оставшееся на Земле население. Можно сказать, что они поступили гуманно. То, что осталось на Земле – города, производящие все необходимое для жизни – обеспечивало жизнь следующих поколений, которые могли здесь родиться. Но им пришлось быть последовательными в своих планах. Земля должна быть ухоженна ровно настолько, чтобы принять возвращающееся поколение лунаков и обеспечить им быстрое расселение.

В генетически пораженной группе было много способных и даже гениальных людей. Некоторые ошибки генетического кода влияют на менее важные элементы структуры организма, некоторые вообще не дают явного эффекта в нескольких последующих поколениях, и постепенно вытесняются при скрещивании с генетически чистым материалом. Кроме того, надо помнить, что крайние случаи мутации сами вытесняются из общества чисто биологическим путем, давая летальные эффекты.

Однако, большей частью этих людей завладел маразм, возникший от того, что они считали себя усыхающей ветвью человечества. Пользуясь тем, что обеспечивали города, люди не хотели учиться, творить, работать. Это делали лишь немногие, которым это еще доставляло удовольствие. Но у всякого, кто осознавал, что лишь несколько поколений отделяет его от конца человеческого сообщества, опускались руки. Именно отсутствие мотивации и целей стали причиной разложения. Не дебилизм, склонность к агрессии и другие следствия генетических отклонений, но чувство безнадежности и бесцельности действия. Человек, с момента его возникновения как разумного вида, осознавал конечность собственного бытия, однако возникла цивилизация совершенствуемая очередными поколениями для поколений следующих. У нас не хватило наследников, получателей плодов деятельности… Что я делаю в этом городе? Пытаюсь убедить некоторых из них, что они должны до самого конца сохранять человечность. Возможно, я обманываю этих людей, придумывая цели, к которым должно стремиться. Но не лучше ли для любого из них дожить до конца своих дней с чувством уверенности в смысле собственного существования? Да, для меня все, что я сегодня делаю, определяет смысл моего бытия.

Старец замолчал, глядя на меня блестящими глазами. Он с трудом дышал, устав от длинной речи. Его ладонь потянулась к книге, которую он недавно листал. Он что-то искал с видимым трудом читая мелкие буквы через большую лупу.

– Все здесь ненавидят лунаков, – тихо сказал он. – Я не подпитываю их ненависти. Она возникла из легенды передаваемой из поколения в поколение. Примитивные рассуждения действительно представляют лунаков предателями, «обидевшими» человечество. Только сегодняшние лунаки – потомки прежних, они никого не «обижали». Но чтобы людям было во что верить, я учу их, что когда-нибудь сюда вернутся такие как ты, которые оставили Землю до того, как все началось. Я понимаю, что произойдет это нескоро, если произойдет вообще. Но существует хоть какой-то шанс… Я верю – где-то далеко отсюда выжили потомки тех, кто отправился заселять чужие планеты. Если они существуют, то вернутся найти следы своего вида.

– Тебе удалось их убедить?

– Одни верят, другие – нет. Но верующих становится все больше. Они верят в космаков и в заселенный ими иной мир. Кое-кто даже верит, что близок час, когда они прибудут и спасут оставшихся на Земле людей, дадут им возможность нормально размножаться. Непрерывность своей популяции они трактуют как бессмертие, ее конец – как собственную смерть. Ты понятия не имеешь, насколько это теперь для них важно! Остатки популяции сражаются с гибелью. Возник просто невообразимый культ женщины, как недостающего, но необходимого для выживания вида элемента. Женщины способные рожать занимают у них особо почетное место. Рождение девочки, наверное единственное событие способное вызвать у них энтузиазм. Хорошо, что ты здесь. Ты был мне нужен, я ждал такого случая. Теперь, когда тебя видели в городе, я могу сказать им, что ты – вестник скорого прибытия космаков. А потом, когда меня не станет, оставлю здесь тебя. Продолжишь мое дело, поддерживая в них веру в смысл бытия.

– Не знаю, нужно ли, – задумался я. – Это же обман.

– Один из многих, которыми в разные времена кормили человечество. В данном случае, ложь служит благородной цели. Подумай над этим. Я не требую немедленного согласия. Но хочу передать тебе власть над теми, кто мне доверяет. Я расположу их к тебе.

Выходя от Тесса я настолько задумался, что забыл про парализатор. Однако охранник провел меня до выхода из здания и сам сунул мне в руку оружие. Заткнув парализатор за пояс, в слабом свете единственной лампы, горящей на порталом здания, я стал высматривать Сандру. Среди стоящих на улице мужчин ее не было. Я спросил про нее у ближайшего. Он не мог сказать куда она ушла. Я направился по тому пути, которым мы шли сюда, но ее не нашел, лишь заплутал в темных переходах и совершенно случайно выбрался на предпоследний уровень грузовым лифтом. Я оказался в холле какого-то здания. Мимо меня прошли несколько неопрятных заросших недорослей от которых несло алкоголем. Из глубины здания доносились звуки громкой музыки, смешанные с шумом голосов. Я пошел туда. Шум доносился из-за приоткрытой двери. Я заглянул внутрь. В слабом свете софита, прикрытого грязной тряпкой, на полу небольшой комнатки сидели несколько мужчин. Посередине, между ними, стояло несколько пластиковых бутылок. Воздух был тяжелым от паров алкоголя. Они не заметили меня, когда я остановился в дверях, опершись о косяк. Они говорили громко и беспорядочно. Некоторое время я слушал их, но это была бессмысленная пьяная болтовня, густо пересыпанная ругательствами. Вдруг над всем этим вознесся высокий плаксивый голос одного из сидящих:

– Люди! Люди, сделайте что-нибудь! Не могу больше!

Его заглушил громовой взрыв пьяного смеха.

– Налейте ему – он трезвеет! – посоветовал кто-то, и все бросились поить несчастного.

Я пошел дальше, чтобы выбраться на улицу, с которой можно попасть в квартиру Сандры. Но пошел не в том направлении, потому что коридор закончился зарытой дверью. Я развернулся и в этот момент от одной из дверей долетел громкий женский смех. Я остановился и без колебаний толкнул дверь. Посреди комнаты сплелись в клубок несколько тел, из-под них доносился высокий пронзительный смех. Я смотрел на застывших при моем появлении четырех мужчин. Из-под них выбралась женщина. Голая. Она до сих пор смеялась. Это была Сандра. Она поднялась и пошла ко мне, глядя как-то странно, по-чужому…

– Подключайся, космак! Это Армо, это Авис, – говорила она показывая на своих товарищей. – Это Джек и Мило. А я Сандра. Пойдем, я тебя приглашаю… – И вновь зазвучал ее поразительный высокий смех. Я помню, что поднял руку ударить ее, но удержался и только толкнул так, что она упала между своих компаньонов.

Кровь стучала в висках когда я вслепую бежал по улицам города. Не знаю как я оказался у дверей в убежище. Лишь там, прислонив голову к холодному бетону, я обрел ясность мысли.

– Семь ю восемь? – спросил динамик.

* * *

В квартиру Сандры возвращаться не хотелось, не хотелось даже думать о ней… Я стирал ее из памяти – никак не получалось, ее образ переплелся в моем сознании с образом Йетты, который, в свою очередь, давно сросся с моей личностью. Теперь я пытался доказать, что Сандра не была Йеттой, что это невозможно… Любой ценой хотелось сохранить миф о верно ожидающей меня девушке.

В минуты трезвых раздумий я был вынужден признать, что Сандра, будучи жительницей этого города и этого времени должна следовать царящим здесь общественным порядкам, как обязательной норме. В обществе с таким малым количеством женщин должны были сформироваться совсем другие отношения полов, не такие, как я знал. Полиандрия была единственно возможной здесь формой сожительства. Но я не мог согласиться с этим в отношении Йетты Это не могла быть она! Находясь вне цилиндра так недолго, она не могла утерять привычки и забыть обычаи в которых воспитывалась!

Я не вспоминал про свою гипотезу о потере памяти во время пребывания в цилиндре, подсознательно отбросил все, что могло поддержать прежнюю веру в то, что я нашел Йетту в образе Сандры. Я предпочел бы, чтобы она погибла. Миф о ее существовании был уже необходим мне для жизни, ее поиски стали моей единственной целью. Я упрекал себя в том, что так легко поддался миражам.

Жители бункера приняли меня без лишних вопросов, хотя заглядывал я сюда редко и почти потерял контакты с ними. Они должно быть заметили апатию, в которую я погрузился, но, по-видимому, их это не удивило. Наверное они думали, что мое настроение следствие неприятия того, что я встретил в городе.

Опять начались частые путешествия к цилиндру. Как я теперь жалел, что подарил Сандре цветы, которые были единственным материальным следом Йетты. Теперь они сохли в комнате, в которую я решил больше не заглядывать. Я ощущал это как измену по отношению к Йетте.

Однажды, когда я сидел в библиотеке бункера и всматривался в фотографию Йетты, за спиной раздался голос Марка:

– Кто это? – он протянул руку к рамке с фотографией, которую я держал перед собой. Я машинально прикрыл снимок, словно меня поймали за чем-то постыдном.

– Покажи, покажи! – Марк вытянул фотографию из моей руки. – По-моему я знаю это лицо!

Я вздрогнул и развернулся к Марку, разглядывающему фотографию Йетты.

Кирил! – Марк позвал одного из товарищей. – Глянь, узнаешь?

– Конечно! Это же Сандра! Моя лучшая модель! Откуда это?

– Это собственность нашего гостя, сказал Марк отдавая мне снимок. – Не это ли причина твоего расстройства? В последнее время ты долго не появлялся. Теперь понятно. Кирил, можешь что-нибудь сделать для нашего гостя?

– Можно попробовать. Немного исходного материала этой серии еще осталось… Хочешь? – обратился он ко мне. – Будет тебе Сандра, только это займет некоторое время.

Я непонимая смотрел на них. Они смеялись над моим удивлением.

– Ты даже не знаешь, какой у нас способный товарищ! – сказал Марк добывая из страниц какой-то книги сложенный обрывок газеты. – Прочитай, это было сто лет назад.

Статья касалась какого-то громкого судебного процесса. Под большим заголовком «Афера профессора Ордена» шло длинное описание дела. Я пробежал глазами текст, чтобы остановиться на абзаце содержащем сокращенное обвинение.

«Профессор Орден, управляя лабораторией молекулярной биологии, кроме прочего совершил преступление по статье 3125 Уголовного Кодекса, использовав свои знания и технические возможности для производства с целью наживы копий живых людей. Он использовал метод искусственного возбуждения клетки человеческого организма для партеногенетического развития. В результате подобной деятельности обвиняемый со своими подельниками производил дубликаты женщин известных своей красотой, звезд кино и головидения. Получившиеся создания, являясь организмами полностью идентичными оригиналу, поддавались воздействию субстанции стимулирующей быстрый рост и развитие. В результате преступной деятельности профессора появились многочисленные копии известных красавиц, полностью физически зрелые, но с умственным развитием на уровне маленького ребенка. Они стали объектом торговли живым товаром.

В последней фазе своей деятельности, шайка, управляемая обвиняемым, подряжалась доставлять копии любой женщины, указанной клиентом. Добывая преступным путем образцы тканей указанных особ, преступной группе удалось произвести как минимум четыреста копий, цены на которые зависели от красоты и общественного положения оригинала. Количество копий, уничтоженных владельцами неизвестно. Это является предметом отдельного расследования. Допускается, что подобные случаи были достаточно частыми, поскольку копии, взрослые женщины с умом маленького ребенка, в относительно короткий срок становились в тягость владельцам, жаждущим новых развлечений и новых „модных“ моделей партнерши. Избавиться от копии было относительно просто, всвязи с тем, что они не обладали личностью и не имели документов. Тем не менее по приговору Высшего Трибунала они признаны полноправными физическими лицами, тем самым факт избавления от копии трактуется как предумышленное убийство.»

– Теперь понимаешь? – улыбнулся Марк. – Наш приятель Кирил был близким сотрудником Ордена, достаточно ловким, чтобы избежать суда. Но навыки до сих пор остались. Он был специалистом по партеногенетическому развитию женских половых клеток. Он немало на этом заработал…

– Ты бы еще вспомнил о деле с синтетическими наркотиками в две тысячи сто тридцатом. – Огрызнулся Кирил. – Ты тоже был способным химиком.

– Так Сандра, это… копия? – выдавил я из себя.

– Сандра – название модели. Я сделал таких штук двадцать. Все называются «Сандра». Здесь большой спрос на девочек. Кроме «Сандры» были еще «Грация», «Мэрилин», «Маргарита»… – Но Сандры были самыми удачными…

– Кто был оригиналом? – я вскочил перед Кирилом.

Он испуганно отшатнулся.

– Разные девушки из города…

– Но эта… из которой… сделали Сандру, кто она?

– Сядь. Что тебе надо? – Марк оттянул меня от Кирила.

– Сейчас расскажу, – вмешался Кирил. – Я помню ту девушку…

– Когда это было?

– Давно. Лет двадцать назад. Я не играл в ускорение развития. Клиенты брали моих девочек на воспитание… Он все развиты нормально, и умственно и физически. В этом мире, при отсутствии женщин, подобная процедура приобретает положительные черты… Ты должен это признать…

– Так кем была эта девушка? Что с ней стало?

– Я встретил ее на одном из нижних уровней недалеко отсюда. Кажется, она заблудилась в незнакомом месте, потому что я нашел ее голодной и очень уставшей. Она была здесь около двух недель, лежала в жару, бредила… Помню, что плела всякую чушь… Потом, когда набралась сил, однажды исчезла. Я не искал ее и больше не видел. Тогда ей было около двадцати, теперь – лет сорок. Возможно она еще в городе, а может, в предместьях… От нее осталось немного клеток, взятых еще во время болезни. Я использовал не все, кое-что осталось. Если хочешь, могу сделать для тебя одну копию, но это продлится пару месяцев, а потом еще два года, чтобы стала зрелой женщиной… Лучше поищи по городу, там около двадцати экземпляров, примерно двадцатилетних.

Теперь все прояснилось… Йетта была здесь. Была двадцать лет назад! Вышла из цилиндра, возможно впервые, но ей не удалось самостоятельно выбраться на поверхность города.

На какие же страдания я обрек эту девушку! Что стало с ней позже? Удалось ей узнать что-нибудь про нас, о том, что мы еще не вернулись с Дзеты? Сомневаюсь, что кто-то мог ее проинформировать. Кирил не придал значения тому, что она говорила, приняв ее слова за горячечный бред. Вернулась ли она в цилиндр? Может не смогла туда попасть… осталась в городе…

А Сандра была ее дочерью – копией произведенной без участия мужской половой клетки, что давало гарантию идентичности с оригиналом…. Одна из многих ее дочерей, совершенных копий, рассеянных по городу… Поэтому я и встретил Сандру. Вероятность встретить среди немногочих женщин города одну из копий модели «Сандра» достаточно велика. Только теперь до меня дошло, что Сандра, которую я застал за эротическими играми с городскими жителями, могла быть, и наверняка была, другим человеком… Но какое это имело значение? Разве «моя» Сандра, воспитанная здесь с детства, могла обладать иной ментальностью, другими привычками? А вдруг… она действительно полюбила меня? Хотела остаться только со мной? Нет! Трудно предположить, что в ее мозге могла возникнуть мысль навсегда остаться с одним мужчиной. Она привыкла к местным обычаям. Даже если бы я оставался относительно близок с ней, у нее не было бы повода не вступать в контакты с другими. Местные мужчины тоже не знали давно нереального желания обладать женщиной только для себя… Однако я чувствовал себя виноватым перед Сандрой, которую бросил без всякого повода. Найду ли я ее теперь? Как она меня примет? Надо ли искать Йетту? Ее нет в цилиндре, а она могла добраться туда после бегства из бункера… Могла переждать там следующие двадцать лет и выйти снова в возрасте близком к двадцати годам… Если она в городе, отличу ли я ее от остальных копий, которые могу встретить? Или надо каждую называть Йеттой до тех пор, пока не найду нужную? Узнает ли она меня изменившегося после долгого и дальнего путешествия? Может, вместо того чтобы даром гоняться за тенью прошлого, следует попытаться помочь моим товарищам, оставшимся на Луне I?

* * *

С большим трудом я нашел вход в гараж, где когда-то оставил запущенную машину. Она осталась на месте. Поврежденные мною роботы стояли так, как я их оставил. Видимо, в нормальных условиях они ремонтировали друг друга или сообщали о необходимости починки другим автоматам. Поскольку я повредил всех сразу, система починки не сработала, благодаря чему некому было испортить машину Я вывел ее на улицу и помчался к южной окраине города. Выбирая дорогу я старался пользоваться самыми широкими туннелями и артериями предпоследнего уровня. Вскоре они вывели меня из центрального района. Здесь предпоследний уровень стал последним, я выехал из туннеля на эстакаду бегущую вдоль домов, монолитный потолок исчез, лишь иногда я проносился под проходящими выше развязками. Эстакада опускалась все ниже и проходила теперь мимо блоков пригородных строений, которые опднимались не больше чем на один этаж выше естественного уровня грунта. Я оглянулся. В ясных лучах солнца за мной возвышался город, освещенный с юга он вздымался вверх террасами своих уровней.

Машина выехала на дорогу бегущую по насыпи. Внизу с обеих сторон виднелись запущенные сады. Кто жил здесь до того, как территорией завладели изгнанные из города старики. Кто в последней фазе существования старого порядка бежал за город спасая остатки растительности в садиках возле домов? Была ли жизнь здесь роскошью или изгнанием из удовлетворяющего любые потребности рая, каким был город? Через несколько минут сумасшедшей гонки с выжатым до упора газом, позади остались и эти одинокие строения. По обеим сторонам от трассы теперь раскинулась бесконечная черная поверхность плиток Грилля. Даже среди дня они выглядели такими же черными, как вечером, когда я увидел их впервые.

Справа от шоссе я заметил светлую точку на черном фоне плиток и притормозил, чтобы рассмотрть ее. На расстоянии в несколько десятков метров от трассы лежало длинное светлое тело. Я остановил машину и вышел. Машина тронулась как только я закрыл купол, я даже подумал, что она уедет, оставив меня здесь. Но это сработала система безопасности, машина съехала на обочину и остановилась.

Я двинулся к предмету и уже через несколько шагов узнал то, что лежало на черной плоскости.

Абсолютно голый человек с очень светлой кожей и худыми конечностями беспомощно валялся лицом вниз, вытянув руки вдоль тела. Подойдя поближе я заметил, что его ладони и локти протерты до крови и покрыты порезами. Он не двигался, но жил. Я перевернул его, колени тоже были потерты и окровавлены.

Я достал из сумки набор первой помощи и сделал ему возбуждающий укол. Через несколько минут он пошевелился, но не пришел в сознание. Пришлось нести его к машине.

Здесь я рассмотрел его – все признаки лунатика: тощие мышцы, бледная кожа. Он выглядел крайне измученным путешествием по черной пустыне. Как далеко он мог проползти на локтях и коленях, именно на такой способ передвижения указывали повреждения его тела?

Я прошелся биноклем по горизонту. Вдали, в направлении откуда, следовало полагать, прибыл этот человек, я увидел слабый отблеск света среди черноты. Однако расстояние было слишком большим, чтобы добираться туда в жаркий полдень, а моя машина не могла ехать вне дороги. Если это действительно был ссыльный с Луны, поблизости мог оставаться посадочный аппарат, который его высадил. Но прежде чем я смогу добраться до него, он наверняка стартует на орбиту, где его ожидает материнское судно. Я вновь принялся за лежащего без сознания, используя все, что было в аптечке. Через пятнадцать минут он открыл глаза и начал приходить в себя. Я боялся передозировать медикаменты и ждал пока он сам не попробует поднять голову с поверхности кресла, на которое я его положил. Его губы задрожали, он пробовал что-то сказать, но это удалось ему только после нескольких попыток.

– Ты… ты… – прохрипел он, глядя на мою эмблему. – Ты из космоса?

– Я человек.

– Знаю, но…

– Не бойся. Откуда ты.

– С Луны…

– Тебя выслали? Так, без одежды?

– Они же так… всех. А здесь… так трудно… двигаться. Не хватает сил… Я голоден.

На первом же перекрестке я развернулся и помчал в сторону города. По дороге я пытался получить хоть какую-нибудь информацию от лунатика, но говорить ему было мучительно трудно. Из-за него я отказался от намерения добраться до своей ракеты, ожидающей где-то с другой стороны автострады, в часе пути от нее. Я не мог бросить на волю судьбы этого полуживого беднягу, для которого следующие несколько часов решали вопрос жизни. Если бы я не нашел его в таком состоянии посреди пустыни из плиток Грилля, основы жизни этой планеты, я сидел бы сейчас за рулями ракеты и определял траекторию полета к Луне. Как бы тогда сложилась моя судьба? Это была такая точка во времени, в которой должны начинаться разветвления действительности, о которых говорит теория параллельных времен… Такими точками могли стать и все другие минуты более или менее важных решений, случаев, событий из которых состоял мой путь во времяпространстве. Если бы можно было вернуться к одному из таких разветвлений и выбрать другой вариант…

Если бы мне была дана возможность выбора, к какой из них я вернулся бы теперь, имея позади весь видимый в сходящейся перспективе пройденный путь?

Вновь на миг вернулся образ Йетты, выразительный, хоть и не оплетенный рамкой с орнаментом, я не смотрел на него с тех пор, как узнал, что в городе существует много живых портретов Йетты. Вернуться туда, в свою эпоху, во время предписанное мне минутой рождения… Как возвратиться, если я могу двигаться только вперед, неограниченно далеко, но лишь вперед? А может… Может именно в этой неограниченности и есть возможность, единственная вообразимая?… Когда мы оказались в городе, лунатик снова потерял сознание при попытке встать на ноги, поэтому я перекинул его через плечо и отнес в убежище. Был он достаточно легким, по пути я отдыхал только два раза. Встречные жители города внимательно присматривались к нам. До меня доносились споры относительно моей ноши. Преобладало мнение, что это лунак, но были и такие, кто принимал его за згреда или доцента. Нагота, даже здесь и теперь, стирала разницу в классификации. Я передал лунатика Кирилу, который взялся привести его в сознание и укрепить настолько, что с ним можно будет поговорить. Это мне удалось только на второй день.

– Его организм не приспособлен к земным условиям, – сказал он разведя руками. – Кости у него ломкие и тонкие, мышцы никуда не годятся, кроме того он приспособлен к очень экономному энергетическому хозяйству и низкому содержанию кислорода в воздухе, силы его быстро убивают, сразу перегорает все, что он в состоянии усвоить. Если все они в таком состоянии, то…

Он решительно махнул рукой, что можно было понять как приговор для всех жителей Луны. Даже если им и суждено вернуться на Землю, сначала предстоит долговременная адаптация в переходных условиях. Не говоря уже о других элементах влияющих на их приспособленность к жизни на Земле, на открытом пространстве, в открытой общественной системе… Но в тот момент лунатики меня не интересовали. Перед тем как найти этого беднягу, я решил вернуться на Луну I и даже ценой жизни всех жителей Поселка вызволить своих товарищей… Сколько в этом решении было солидарности с ними, а сколько желания успокоить совесть, расплатиться за медлительность, почти предательство по отношению к ним?… Сегодня трудно понять.

Как я писал, встреча с жителем Луны была той особой точкой во времени, той стрелкой на полотне событий, которая решает все. На второй день лунатик уже был способен на короткие разговоры. Он почувствовал себя настолько в безопасности, что даже сам разговорился. От него я узнал, что в момент его старта с Луны ситуация в Поселке Луна II, откуда он был родом, была достаточно унылой. Группа анархистов захватила центральный энергетический узел и грозила отключить напряжение от систем регенерации воды и воздуха. Бунт удалось ликвидировать, виновных убили во время операции, а для устрашения остальных жителей выбрали троих из подозреваемых в симпатиях к анархистам и отправили на Землю. Одним из них был тот, которого я нашел. Бедняга на собственной шкуре убедился, что на Земле нет условий для жизни. Еще немного и он умер бы в этом убеждении.

– В других Поселках тоже были выступления, – рассказал он, когда я спросил его о причине происшедшего. – А все началось с того, что в одном из поселков анархисты взорвали емкости с кислородом… Взрыв сорвал запоры с одного из люков. Возникла внезапная декомпрессия. Техники, которые в тот момент находились снаружи, сообщили другим Поселкам. Послали спасателей. Многим жителям, которые никогда не были снаружи выдали скафандры и оборудование. Но спасти никого не удалось. В том Поселке погибли все. А те, кто учавствовал в акции спасения рассказали все своим сожителям. Всеобщую волну враждебности по отношению к властям Поселков, доведших до подобной ситуации, остановить не удалось. С тех пор покоя нет…

– Какой… это был Поселок? Где был взрыв? – спросил я.

– Луна I, – ответил он.

Я выбежал из Бункера без определенной цели, не чувствуя ничего кроме вины, обиды и ненависти к самому себе и ко всему вокруг.

* * *

Теперь ничто не связывало меня с этим городом, с этим временем, с прошлым. Я потерял все: друзей, которых из-за своей медлительности не сумел спасти, девушку, которой теперь здесь нет, во всяком случае такой, как я хотел найти.

Город стал для меня чужим, как были чужими все познанные мною планеты. Человек, как растение – не может существовать оторванный от корней связывающих его с почвой, на которой он вырос… Передо мной осталось только невообразимо далекое будущее, даже скорее шанс на будущее.

Я спускался в цилиндр, придерживая рукой поднятый люк. Следующий шаг, еще одна ступенька вниз…

Люк на долю секунды прижался к краю отверстия, но тут же подпрыгнул, открытый снаружи, оторвавшись от поддерживающей его ладони. Сноп света обрушился на меня сверху. Я поднялся на несколько ступенек вверх. Луч фонарика соскользнул с лица, позволяя ослепшим глазам в отраженном от стен свете узнать хрупкий силуэт. Я замер, боясь произнести слово, которое вертелось на языке.

– Ты здесь! Почему ты ушел? Я так долго искала тебя…

Это была Сандра. Моя Сандра…

Она нашла меня в моем последнем убежище. Видимо, она запомнила дорогу сюда.

Она вырвала меня из колодца времени, в который я хотел погрузиться, чтобы оставить все за собой, бросив настоящее… Она остановила мое бегство. И что с того, что одна из многих одинаковых, но все равно неповторимая, как неповторимы мимолетные слова и жесты, словно вспышкой зафиксированные в памяти на фоне размытой полосы проходящих событий.

Я пошел за ней, оставив на дне своего сознания чувство, что вернусь сюда еще до того, как что-то произойдет. Что-то вернется, не все еще потеряно…

Комментарий

Зеленую тетрадь я обнаружил в третьем слое центрального района Города С. Необходимо пояснить, что используемая археологами нумерация слоев обратна используемой в записках. «Первый слой» является наивысшим уровнем Города, вскрытым после снятия слоя грунта нанесенного ветром. Первый слой, как наиболее подверженный действиям внешних факторов был почти полностью уничтожен. Весь он, как писал автор записок, построен из легких материалов, сформированных в ажурные конструкции. Последующие слои сохранились намного лучше, но и они во многих местах либо разрушились вследствие чрезмерной нагрузки, либо были засыпаны через провалы возникшие в верхних слоях.

В настоящее время, по истечению примерно тысячи ста лет от периода описываемого в записках, ландшафт планеты ничем не напоминает того, который наблюдал автор записок. Постепенная водная эрозия, действие некоторых микроорганизмов и водорослей, живущих в плитках Грилля, несколько сотен лет назад привели к почти полному уничтожению давно уже бесполезных энергопоглощающих полей. Открывшаяся почва, смешанная с продуктами разложения плиток Грилля в начальной фазе свободно перемещалась из-за сильных ураганов, засыпая вымершие города. Ураганные ветры явились следствием нарушения водного баланса на планете лишенной растительности, из-за заменивших ее энергетических полей. Однако остаточная растительность, выжившая в немногочисленных заповедниках, вскоре начала достаточно энергичную экспансию на опустевшие территории и за пару столетий покрыла почти всю поверхность земли умеренной и тропической областей. Таким образом возникли близкие к первоначальным условия, которые царили на планете до развития цивилизации. Близкие, но не идентичные. Не хватало многих видов наземных растений, которые не сохранились в заповедниках, а так же всех видов животного мира, за исключением самых низших. Зато флора и фауна океанических глубин сохранились почти полностью, в практически неизменных условиях. Такой застала Землю первая филиальская экспедиция, которая добралась сюда двадцать лет назад. Предварительные исследования показали, что условия планеты позволяют поселиться здесь филиальцам. Но, прежде чем это произойдет, здесь ведутся всесторонние исследовательские работы. Наша группа одна из многих, занимающихся воссозданием прошлого планеты. Не считая себя компетентным в других областях знания о Земле, ограничусь замечаниями касающимися моих научных интересов, а именно – археологии. Город С – один из немногих, которые удалось найти археологам, это настоящая сокровищница для исследователей. Однако и здесь мы не находим никаких записей эпохи, которая является наибольшей загадкой для исследователей истории земной цивилизации. Блокнот, найденный мною, является абсолютно исключительным документом. Только прочитав его я понял, почему во всем городе не найдено никаких книг или документов Эпохи Распада и предшествующих периодов земной цивилизации. Уже сами обстоятельства обнаружения блокнота частично прояснили для меня эту загадку. В поисках каких-либо архивов или библиотек я перетряс третий уровень Города С, дом за домом, добираясь повсюду, где помещения не были заполнены связывающим материалом. Даром! Я не находил ни следа книг или пленок, либо другой формы записи информации. Вообще Город не содержал внутри себя никаких предметов созданных из искусственных материалов, а тем более из производных целлюлозы. Все было с непонятной методичностью раздроблено в пыль. Наконец, в помещении, которое когда-то было библиотекой, на одной из полок металлического шкафа я нашел тетрадь в зеленой обложке. Она была целой… хотя вокруг было полно мусора из посеченных книг, лент и микрофильмов. Простое лабораторное исследование материала из которого была сделана тетрадь объяснило причину сохранения этого предмета. Содержимое дневника прояснило остальное, в том числе и причину полного уничтожения предметов материальной культуры. Думаю, что исполнителями этого была погибающая от голода популяция крыс, которые пережили настоящих жителей города.

Жертвой их голода пали не только старые бумажные книги, но и несъедобные искусственные материалы. Блокнот, благодаря своей крепости, остался нетронутым, от чего и пережил менее долговечные документы. Кроме личных временами банальных записок и впечатлений автора, тетрадь содержит значительный информационно-исторический слой, который я хотел бы выделить для самостоятельной проработки. Независимо от того, меня сверх всякой меры заинтересовала личность самого автора дневника которого, без всякой иронии, я называю Бессмертным.

Вообще все касающееся цилиндра Ван Троффа кажется революционным по меркам той эпохи даже для нас, филиальцев. Вообще-то, область науки, занимающаяся вопросами теории времени мне абсолютна чужда, но по мнению профессионалов, к которым я не преминул обратиться, теоретически это возможно.

Все указывает на аутентичность сведений приведенных в тетради. Мои работы на нижних уровнях Города подтвердили многое из рассказанного Бессмертным. Недавние донесения об открытиях на Луне, хотя я не располагаю подробными отчетами, думаю, также подтвердят правдивость автора дневника. Записи в «зеленой тетради» начинаются с момента возвращения автора из межзвездного путешествия. На тему этой экспедиции известно немного, быть может работы на Луне выявят более информативные источники касающиеся ее хода и судеб остальных ее участников. В дневнике мы находим всего лишь реминисценции и фрагментарные воспоминания автора. Комментируя записи я сознательно опускаю период пребывания автора в Поселке Луна I, поскольку представленный им образ достаточно прозрачен, а я, зная еще меньше, ничего не смогу здесь добавить. В то же время, пребывание Бессмертного на Земле, его постоянные поиски следов собственного прошлого, борьба с самим собой, с собственными чувствами, заставляет сделать некоторые выводы. Автор дневника в некоторый момент сам подтверждает, что доступность будущего, которое дает цилиндр Ван Троффа, является искушением превышающим способность к сопротивлению нормального человека. Тем более, человека лишенного каких-либо перспектив и иллюзий относительно действительности. Дневник обрывается в абсолютно случайный момент, словно его автор потерял или выбросил тетрадь… Возможно он принял внезапное решение, или с ним приключилось несчастье. Однако, если он не погиб внезапной смертью, в чем я сомневаюсь, принимая во внимание его прошлое астронавта, что могло произойти? В этом месте я хотел бы сформулировать некоторое утверждение, доказательство которого намереваюсь привести ниже. Я утверждаю, что Бессмертный существует.

Не только «существовал», но и «существует»! В любой момент времени со своего рождения, до сегодняшнего дня и дальше. Где его следует искать? Конечно же внутри цилиндра Ван Троффа.

Если же мы обнаружим этот цилиндр, а его там не будет, это означает, с вероятностью равной почти полной уверенности, что Бессмертный живет среди нас, здесь, на этой планете. Среди нас, филиальцев, которых здесь около двух сотен и большинство не знакомы друг с другом… третьей возможности нет! Наши тысяча сто лет, это всего лишь полтора часа внутри цилиндра! Разве обладая таким средством, человек откажется от наблюдения за дальнейшей судьбой этой планеты? Что ему терять, если больше ничего не связывало его с прошлым, в которое не было возврата, а тем более с чуждым ему настоящим… Почти наверняка, осознавая ограниченность времени своей биологической жизни, он отказался прожить ее в гибнущем мире, который застал после возвращения со звезд. Та же причина, по ко которой он оставил собственную эпоху отправившись к звездам, в этой ситуации заставила его воспользоваться шансом дальнейшего путешествия вперед. Я уверен, что он выбрал этот особый вид бессмертия, который означает бессмертие для нас, наблюдателей, а для него всего лишь проживание очередных интервалов действительности, последовательно вырезанных из вечности, разделенных столетиями пребывания в цилиндре, которые для него являются минутами… По возвращению на Землю Бессмертному было около сорока. Теоретически, предположив, что он дожил бы до семидесяти, при помощи цилиндра он мог бы перенестись почти на двести миллионов лет вперед (надеюсь, что в этом случае никто не оспорит того имени, которое я ему дал, это совсем неплохое приближение бесконечности в шкале существования цивилизации разумных существ на этой планете). Такой подсчет достаточно сумбурен, если принять во внимание физиологические потребности человека запертого в цилиндре. Насколько хватит ему взятых в цилиндр запасов пищи и воды? На неделю, возможно на месяц… С другими потребностями можно справиться, время от времени открывая цилиндр и выходя на прогулку, чтобы проветрить помещение. Естественно, до тех пор, пока существует атмосфера пригодная для дыхания. Но, принимая во внимание быстрый конец автоматических фабрик питания, можно надеяться, что через месяц («снаружи» это означает пол миллиона лет) с питанием станет совсем плохо. То есть подобное бессмертие иллюзорно. Так на что же надеялся Бессмертный, отправляясь в будущее? Сомневаюсь, чтобы он рассчитывал на жителей лунных поселков. В них он не верил, как оказалось правильно…

Так может на нас? Для этого у него были некоторые основания. Но прежде всего им руководила жажда познания конца истории цивилизационного цикла участником которого он был.

Моя гипотеза состоит в том, что в настоящее время Бессмертный находится внутри цилиндра. Со времени, когда он туда вошел, для него прошло всего полтора часа. Возможно раз в несколько минут он покидает цилиндр, чтобы проверить, как изменяется ситуация на Земле. Но для нас, наблюдателей снаружи, эти его прогулки являются минутами, повторяющимися, быть может, раз в несколько десятков лет. Поэтому вероятность встречи очень невелика. То есть скорее мы обнаружим цилиндр, чем он посетит нас… Я обратился к профессору Оффи и получил его согласие на участие в поисках цилиндра. Это мероприятие будет трудным и долгим. Указания, содержащиеся в дневнике, слишком общие, но я надеюсь, что в подтверждение своих выводов смогу вскоре представить живого Бессмертного. Его рассказ будет для нас, археологов, намного более ценным, чем все, что можно прочитать на стенах этого города.

Однако, когда я уже намеревался начать поиски, во мне проснулись некоторые сомнения. Желает ли бессмертный встречи с нами? Не боится ли он, что раскрытие его убежища лишит его возможности распорядиться собственной судьбой? Я представляю себе физиков, набросившихся на цилиндр Ван Троффа для изучения основ его работы…

Кроме того, мне кажется, помимо удовлетворения собственного любопытства Бессмертный преследовал и другую цель. Цель эта не напрямую, но в возможной для расшифровке форме приведена как минимум в двух местах его дневника. Он действительно рассчитывает на реализацию этой цели? Надеюсь, что смогу спросить его сам…

Послесловие

На этом заканчивается, точнее обрывается комментарий Акка Нуми, помещенный на последних страницах рукописи, которая случайно оказалась в моей квартире. Несмотря на усиленные поиски я не нашел ничего больше, ни у себя, ни среди его личных вещей.

Должен признаться, что сначала я недооценил весомости данного документа. Но после внимательного прочтения меня заинтриговала незаконченная мысль Акка, высказанная в конце рукописи. Что могло стать целью Бессмертного? Это не давало мне покоя. Мне казалось, что это загадочное утверждение как-то связано с исчезновением Акка. То ли так называемая интуиция, то ли подсознание, обладающее всей необходимой информацией, разрешили загадку прежде чем я сделал это в слое сознания. Теперь, приближаясь к окончательным выводам, я знаю все до конца, но прежде чем поделиться своими выводами, хочу описать все точно, так сложилось, что я единственный человек, который осознает то, что произошло с моим другом Акком.

Многократно, предложение за предложением, анализируя текст «Дневника Бессмертного», доступный мне в свободном переводе Акка, я наконец нашел то, что имел в виду мой приятель. На мысль об этой «цели» Бессмертного натолкнул Виргилий Ван Трофф. Описывая основы работы гравитационной камеры, позволяющей путешествовать в будущее, он вспомнил, что если бы имел достаточно времени, попробовал бы ее модифицировать. Речь шла об антигравитации и… обратном временном эффекте. Речь шла о путешествии во времени, но вспять!

Именно за эту идею ухватился Бессмертный, это она заставила его путешествовать вперед… Он должен был поверить в возможность повторного заселения Земли и продолжение ее цивилизации. Все же он рассчитывал на нас, филиальцев, через несколько столетий вернувшихся к колыбели нашей цивилизации, открывающих прошлое мира, с которым на такое долгое время мы утеряли контакт. Строя основы нашего нового мира в системе звезды Тау Кита, мы из поколения в поколение передавали все то, что связывало нас с покинутой родной планетой. Мы продолжаем ее культурные традиции, считая все ее прошлое за наше собственное, до того момента, когда первая и единственная группа колонистов отправилась на Филиал. После столетий борьбы с трудностями, с чуждой природой, избежав многих ошибок, совершенных здесь, на Земле, мы сохранили свое человеческое лицо как в физиологическом, так и в психическом смысле. А теперь, когда на Земле уже никого нет, именно мы вернем ей жизнь, заселим ее нашими потомками. Но прежде чем это случится, пройдет еще не одно столетие… Значит Бессмертный посчитал это шансом для себя. Время не играет для него практически никакой роли. В своем цилиндре он может дождаться как угодно удаленного момента в наступающем цивилизационном цикле. Возможно за несколько часов «времени цилиндра» наши потомки достигнут и превзойдут гений Вергилия Ван Троффа. Для разумного существа возможна реализация всего, что существует как идея среди бесконечного количества вариантов и возможностей Вселенной…

На что надеется Бессмертный? Желает вернуться в свой мир, в исходную точку, до момента старта экспедиции к системе Дзеты? Или хочет еще раз встретить свою потерянную Йетту? Или Сандру, ее точную копию, которую, возможно, он снова потерял? Является ли он сторонником теории неограниченного множества параллельных действительностей, генерируемых каждым моментом времени, распространяющихся в бесконечность, как фронт волны в модели Гюйгенса, которая достигая произвольной точки пространства дает начало новой сферической волне? Или он убежден в гипотезе Варма о временной складке, позволяющей избежать парадокса вытекающего из так называемой временной петли – то есть встречи самого себя в прошлом? В любом случае, он верит в возможность возвращения, пересадки в собственное не прожитое на Земле время, которое он оставил слишком надолго, утратив единственное и неповторимое – другого человека… Побуждения, направляющие Бессмертного, для него высшая цель, поэтому он сделает все, чтобы никто не смог помешать ему реализовать собственные планы.

Мой друг Акк Нуми, несмотря на всю свою прозорливость, пропустил один вариант. Может не пропустил, но пренебрег им. Он утверждал, что Бессмертного надо искать в подземельях Города С, внутри цилиндра.

Я же исследовал пропущенный вариант. Я предположил, что Бессмертный мог знать о нашем присутствии на Земле. Он мог знать, что мы высадились тут и исследуем его Город. Значит, он находится среди нас! Находится, скорее – находился. Находился, потому как отдавал себе отчет, что в городе лежит его неуничтожимый дневник! Дневник, находка которого любопытным археологом обязательно приведет к поискам цилиндра. До тех пор, пока дневник не окажется в руках автора, Бессмертный не мог быть уверен, не раскроем ли мы его убежища. Бессмертный был среди нас. Он понял, у кого его заметки и, что никто кроме Акка не знает их содержания. А потом исчез вместе с Акком, дневником и всеми материалами, касающимися работы Акка. Я уверен, что Акк жив. Зная его, я думаю, уговаривать его не пришлось. За обещание попутешествовать вперед, он добровольно согласился быть спутником.

Бессмертного.

Так кем был Бессмертный? Кроме Акка исчез и профессор Пер Оффи, знающий полностью или частично содержимое дневника. В первой версии моих поисков я думал, что Бессмертный забрал в цилиндр их обоих. Но… кроме этих двоих никто из нас не исчез!

Значит?…

Я точно исследовал прошлое профессора Оффи. Оказывается, этот шестидесятидвухлетний мужчина прибыл сюда со второй экспедицией и с тех пор ни разу отсюда не выезжал. Без малого двадцать лет он находится здесь, исследуя планету. Он прекрасный знаток ее прошлого! В настоящий момент здесь нет ни одного человека, который знал бы его с самого начала его пребывания на Земле. Его товарищи давно вернулись на Филиал. Значит Пер Оффи был Бессмертным? Передача на Филиал и обратно длится слишком долго, что бы в разумном времени получить оттуда описание или фотографию Пера Оффи, который отправился с Филиала как профессор истории Земли. Здесь, в нашей подручной библиотеке, я нашел только популярное издание энциклопедии, в которой есть его снимок, очень старый, двадцатидвухлетней давности, уже тогда он был знаменитым. Глядя на этот снимок я все больше сомневаюсь. Кажется это другой человек… Как бы там ни было, Бессмертный не знал о записках Акка, попавших в мои руки. Помнит ли сам Акк, где их оставил? Он всегда был достаточно беззаботным, когда дело касалось порядка… А если помнит, расскажет ли про это Бессмертному?

Вопросов еще достаточно много, и каждый ответ порождает новые проблемы. Я не в состоянии что-либо доказать, но все, казалось бы, подтверждает мою точку зрения. Недавно я нашел еще один способ подтвердить свои догадки. Я думал так:

Если Бессмертный воплотит свой план, то есть, если после путешествия в будущее ему удастся перестроить цилиндр на путешествие в обратную сторону, то вместе с Акком, они попадут в прошлое, возможно, во времена расщепления, или раньше. Акк не откажет себе в удовольствии ознакомиться с миром XXI или даже XX века…

Если он знает, что я мог найти его записи, то он может догадаться, что я сделаю из них соответствующие выводы. Зная моего приятеля, я думаю, что он захочет дать мне какой-нибудь сигнал, знак из прошлого, чтобы подтвердить мои догадки. Каким образом он может это сделать? Как, зная судьбу цивилизации передаст мне эту информацию? Он не оставит ее в виде письма, где мне его искать… Но такой способ существует. Акк обладает своей работой относительно всей истории Бессмертного. Думаю, что будучи в XXI веке, а может и еще раньше, Бессмертный не будет возражать против публикации этого материала!

Если же Акк издаст свою работу как можно большим тиражом, возможно хоть один доживет до сегодня! Не на Земле, конечно, а на Луне, куда покидающие Землю «лунаки» забрали все библиотеки. Совсем недавно я получил радиограмму от моего коллеги, работающего на раскопках лунных Поселков. Я просил его поискать в библиотечных списках. Оказалось, что я рассуждал правильно. Я просил его искать не среди научных работ, в те времена материалы касающиеся Бессмертного не могли появиться как научная работа. Я попросил его просмотреть беллетристику, особенно издания научной фантастики двадцатого века. В те времена они издавались огромными тиражами, поэтому Акк, опубликовав свою работу как фантастику, давал мне шанс наткнуться на такой экземпляр. Естественно, я не мог знать названия, под которым Акк издавался, но и тут моя интуиция не подвела меня. Моему коллеге на Луне я отправил несколько ключевых слов, попросив его посмотреть все, что будет названо похоже, либо ассоциируется с этими словами. Наконец, насколько я знаю фантастику двадцатого века (а я ее знаю, колонисты захватили с собой огромное количество таких книг), название обычно определяло содержание каждой книги…

И вот передо мной лежит книга изданная в конце XX века. Ее название не оставляет сомнений. Это именно то, что я искал. Случайного сходства быть не может. Название звучит «Цилиндр Ван Троффа»… Открываю книгу в произвольном месте, читаю несколько предложений. Да, я знаю эти формулировки. Это стиль Акка, те же самые слова. Значит, мои догадки верны. Акк там, с Бессмертным… То есть, теперь в цилиндре, но будет… был… Не важно, в данном случае грамматика подводит. В любом случае, я был прав…

Им удалось… Даже организовав поиски цилиндра, мы не найдем его в подземельях Города, хотя он там наверняка есть. Если им удалось, значит никто ни в каком времени не обнаружит цилиндр… Несколько странно, потому как мы, археологи, зная о том, что лежит в Земле, не имеем привычки бросать поиски.

Есть еще одна странность. Я начинаю читать книгу сначала и вижу, что там, во введении уже слова не Акка! Это МОЕ вступление, написанное мной!

Как это возможно? Может это не Акк дает мне сигнал из прошлого, а я сам себе? В таком случае эта моя рукопись… и я сам должны оказаться в цил

Одни

Маудр молчал. Он лежал и длинными костлявыми пальцами расчесывал бороду. Остальные удобно расположились вокруг, лениво прикрыв глаза.

– Не пойму, – говорил Ити, – отчего некие традиции, какие-то предрассудки и ничем необоснованные верования тормозят свободные исследования, имеющие целью познание Нашего Мира?!

– На вопрос, что такое Наш Мир, ответа я пока не нашел, – отозвался Эсо. – Но, – он остановился и искоса глянул на Маудра, – сдается мне, все, что в нас вбивали с момента возникновения у нас Сознания Существования, мягко говоря притянуто за уши… Задумайтесь и признайтесь, что и у вас достаточно сомнений… Каждое мыслящее Существо в чем-либо сомневается. Особенно когда речь заходит о таких загадочных и неисследованных вопросах, как Загадка Бытия или Смысл Существования… Не однажды, глядя через Большое Око Нашего Мира, многие из вас думали, что миллионы Мелких Огней, окружающих нас – это такие же самые Миры, либо подобные тому, в котором мы живем… Это единственная логичная гипотеза: Наш Мир один из огоньков, блуждающих в Великой Пустоте. Почему именно он должен быть выделен среди остальных? Отчего бы в Тех Мирах не существовать Существам похожим на нас?

– Известно же, – нетерпеливо прервал его Оак, – что Живые Существа могут обитать исключительно в Нашем Мире. Вне его никто жить не может!

– А кто-нибудь пробовал доказать это опытом?

– Опытом? А что это? – раздраженно вмешался Йокс. – Просто слепая вера в аутентичность чувств! А кто поручится, что все, наблюдаемое мною в Большом Оке, является действительным отражением находящегося вне Нашего Мира? Откуда мне знать, существует ли вообще что-нибудь за его пределами? Почему я должен быть уверен, что Наш Мир существует, что существуете вы все, что существует мое тело? Обо всем этом меня информируют мои чувства, а я имею право не доверять им, слишком уж они несовершенны… Единственно настоящим, и существующим вне всякого сомнения, является мой Разум, мое Сознание Существования… Остальное, возможно, а вероятнее всего так оно и есть, всего лишь ощущения возникающие в моем сознании!

– А что ты делаешь, когда проголодаешься? – завелся Оак.

– Когда я получаю ощущение голода, – не спеша продолжал Йокс, – я подползаю к устройству именуемому Большим Регенератором, которое дает мне ощущение сытости. И все! Как видишь, это не противоречит моим воззрениям на Наш Мир…

– А все мы, подлый эгоцентрист, только твое ощущение? И существуем не объективно, а только в твоем воображении?

– Естественно! Хотя временами становится странно, как ощущение такого толстяка помещается в моем сознании! К счастью, оно достаточно широко, чего нельзя сказать о твоем!

Оак попытался приблизиться к Йоксу, чтобы кулаком доказать тому реальность своего существования. Но после нескольких попыток подняться, отказался от своего намерения. С некоторых пор его живот стал свисать ниже колен, поэтому ползать стало необычайно трудно, не говоря уж о хождении на четвереньках. Поэтому он ограничился грозным рычанием и удобно улегся на мягком полу.

– Задумайтесь, каким бы был смысл существования Нашего Мира, если бы он существовал на самом деле, – добавил Йокс.

– Ты споришь с _н_а_м_и_, или с самим собой – ехидно отозвался Оак, – если с нами, то ты не последователен!

– Ты спрашиваешь о смысле существования Нашего Мира? – вмешался Эсо. – Сначала надо найти причины его возникновения! Уже давным-давно я доказал, что Наш Мир возник из сгущения Великой Пустоты, равно как и остальные миры! Сначала возникли стены Нашего Мира, потом все, что в нем существует и наконец – Большой Регенератор. Из последнего вышли Существа… С тех пор в Нашем Мире возникла та великолепная гармония процессов, которая так явно подтверждает правильность моих рассуждений: мы, Существа, живем благодаря Большому Регенератору, который дает нам Питательную Субстанцию. А Регенератор существует благодаря нам, поскольку поглощает выделяемые нами Бросовые Субстанции. Таким образом замыкается цикл процессов Нашего Мира. И в этом единственная цель его существования – непрерывное движение, круговорот, превращение, и одновременно бытие, существование Неограниченно Долгое Время!

– Ты действительно веришь в то, – вмешался молчащий до сих пор Тако, – что Наш так великолепно устроенный Мир, в котором все приспособлено к Существам в нем живущим, возник в процессе самостоятельного формирования из однообразной Внешней Пустоты?

– Во первых, о _в_е_р_е_ и речи не было! Это научно обоснованная теория, – обиделся Эсо. – Ничего странного, что в процессе длящемся Неизмеримо Долгое Время могут возникать достаточно сложные создания! Ты недооцениваешь эволюции Миров! Не только Наш, но и все другие Миры должны были возникнуть тем же, либо приближенным способом. Поэтому, очень вероятно, что они напоминают Наш Мир, и являются такими же Продолговатыми и Всесторонне Замкнутыми, а внутри их, хотя кое-кому не по душе такие гипотезы, могут обитать Существа Подобные Нам! Мы самый свежий источник Развития, но отнюдь не последний! Разве не удалось мне, не прибегая к легендам и предрассудкам, убедить вас, что все окружающее, и мы в том числе, в Нашем Мире возникло в результате абсолютно естественных процессов?

– А Старый Человек и его науки? Разве не провозглашают они вещи противоречащие тому, что ты нам пытаешься доказать? – Оак не сдавался. – Ведь Маудр собственными глазами видел Старого Человека! Говорил с ним! Маудр самый мудрый из нас, а его Память Прошедшего простирается намного дальше нашей.

– Прошу тебя, Оак, не привлекай предания и легенды в научную дискуссию! – с нетерпением отозвался Эсо. – Старый Человек мог существовать на самом деле, у меня нет оснований сомневаться в словах Маудра! Но кто поручится, что Старый Человек сам достаточно хорошо знал о том, чему учит нас посредством Маудра? А если он и знал о Нашем Мире намного больше нас, остаются сомнения, правдиво ли он все передал! Я считаю Старого Человека таким же Существом, как и мы, хотя никак не могу объяснить его исчезновения из Нашего Мира… Старый Человек действительно мог сделать множество ценных выводов… Если из его Учения выбросить все, что является обычным упрощением или украшением Объективной Реальности, если оторваться от мистицизма и иррационализма, мы, быть может, получим некое собрание правил и законов касающихся жизни в Нашем Мире… Остальное – просто ценное наследие Культуры Давних Времен, которое, с точки зрения науки, не представляет собой ни познавательной ни онтологической ценности…

– Извини, но я не понимаю, что данном случае ты называешь мистицизмом и иррационализмом! – огрызнулся Оак. – Разве в нашей Объективной Реальности нет реальных доказательств большинству тезисов содержащихся в учении Старого Человека? Разве не являются Объективной Реальностью например Закрытые Двери, о которых Старый Человек говорил, цитирую: «Не открывай Закрытые Двери, поскольку хранят они Тайны Мира.» – конец цитаты.

– Прости, но меня удивляет отсутствие логики в твоих высказываниях! Как ты не поймешь, что существование именно таких объектов, происхождения и назначения которых наука объяснить еще не может, побуждает фантазию на создание легенд и сказок? Учение Старого Человека возникло путем приспособления легенды к действительности! Старый Человек, как и мы, многого не мог объяснить, отсюда в его учении столько неясностей и таинственных формулировок!

– А что ты думаешь о Голосах, которые Маудр однажды слышал из-за одной Закрытой Двери?

– Не очень-то я в это верю… Во всяком случае, я уверен, что рано или поздно мы сможем объяснить их абсолютно естественными причинами…

– Однако же, эти Голоса, среди многих непонятных слов упоминали название Обещанного Мира, известное по учению Старого Человека!

– Это могло быть самовнушением! Среди множества непонятных звуков легко найти известное слово, особенно если слушать, ожидая чего-то… – скептически заметил Эсо.

– Вы перенесли дискуссию в чисто теоретическую плоскость! А я хотел бы услышать ваше мнение на тему следующего проекта: а если организовать экспедицию за пределы Нашего Мира? Не кажется ли вам, что это принесло бы много нового и интересного материала для дальнейших рассуждений и философских изысканий?

– Сказано: «Не покидай Мира, поскольку Внешняя Пустота не для Живых Существ! А кто Мир Наш покинет, Смертью умрет, а другие умрут с ним вместе!» – впервые подал голос Маудр и замолчал.

Воцарилась тишина. Лишь через минуту Ити отважился выступить в защиту своего проекта:

– Вот вам пример того, как предубеждения, я бы сказал предрассудки, тормозят развитие творческой мысли! Что такое Смерть, о которой говорит Маудр? Знаем ли мы такое явление? Помним ли мы кого-нибудь, кто «умер Смертью» в Нашем Мире? Какой смысл имеет запугивание нас некоей выдуманной карой Смерти за любознательность и расширение познаний о Нашем Мире?

– Не противься, брат, учению Старого Человека, которое дано нам, дабы безопасно достигли мы цели Великого Возвращения в Большой Мир! – отозвался Маудр.

– В таком случае попробуем открыть Запертые Двери! – выступил Эсо. – Тогда я докажу вам, что Голоса можно объяснить абсолютно естественными причинами!

– Сказано: «Не открывай Закрытые Двери пока Светлый Круг не заслонит десятой части Большого Ока», – в третий раз отозвался Маудр. – Мозг ваш еще не наполнен Многими Тайнами, которые передал мне Старый Человек перед своим уходом! Только когда Светлый Круг закроет десятую часть Большого Ока, разрешено мне осветить ваши головы светочем знаний, дабы могли мы подготовиться к приходу Новой Жизни! Одно скажу я вам для укрепления сердец ваших: есть цель Нашего Существования! Уходя, Старый Человек открыл мне Тайну Закрытых Дверей! За Дверями этими находится скрытая от нас Сокровищница Знаний о Других Мирах! Назначение наше пройти вместе с ними Путь Великого Возвращения и передать их Существам Нам Подобным, по образу и подобию которых мы созданы! Существа эти населяют Большой Мир, к которому Наш Мир направляется. Смотрите в Большое Око и в нем увидите приближение Конца Великого Возвращения. Время приходит. Верьте словам моим и дано будет вам Отдохновение после Возвращения, и оно Наградой вам станет! Слушайте голос мой, следуйте указаниям моим, дабы Смертью не померли!

– Умственная недостаточность! – буркнул Эсо Ити, – пойдем, не дадим одурманить себя «пророческими видениями» этого старого дурака!

С максимальной скоростью, которую позволяли развить отвисшие животы: они поползли в Главный Коридор, зачерпнуть чистого воздуха возле Большого Регенератора…

– Как ты думаешь, Эсо – спросил Ити, когда оба удобно улеглись засунув в рот концы Питательных Трубок, – действительно нет ничего сверхъестественного в Нашем или других Мирах? А если какой-нибудь факт будет противоречить твоей теории? Если нарушишь один из законов Нашего Мира? Исполнится что-нибудь из предсказаний Маудра?

– Не верю, что такое произойдет, а если и произойдет, я считал бы это расширением законов Объективной Реальности. Понятно, что наши знания не охватывают всего возможного в Нашем Мире! А что касается исполнения предсказаний… я посчитал бы это случайным совпадением обстоятельств, абсолютно случайным…

– Знаешь? Я хочу посмотреть в Большое Око! – через минуту начал Ити, – Давно я там не был! Ты же знаешь, как трудно пройти дорогу к большому Оку и Закрытым Дверям? Наш Рост Вширь последнее время становится слишком быстрым!

– Не бойся! Если бы ты внимательно слушал в свое время мою Теорию Развития Разумных Существ, ты понял бы, что таков всеобщий закон Роста! Разумное Существо в своем развитии поочередно проходит следующие стадии: сначала оно небольшое и в меру продолговатое и постепенно округляется. Потом оно начинает расти вдоль и вширь, и одновременно в нем появляется Способность к Наблюдению Явлений. В следующей фазе, наряду с дальнейшим Ростом Во Всех Направлениях Существо приобретает способность к Логическому Анализу Явлений, одновременно теряя способность к передвижению посредством Катания и Ползания. В этой фазе, являющейся переходом к последней, наисовершеннейшей и наивысшей форме бытия, Существо должно накопить максимум фактов и наблюдений и произвести их предварительный анализ. Когда это произойдет, оно должно расположиться в непосредственной близости от Большого Регенератора, который обеспечит непрерывную подачу Питания, и начать соответствующий Процесс Мысленного Познания, который и является единственным содержимым и целью Бытия! При этом наступает последняя фаза. Существо постепенно приобретает самую совершенную из существующих Шарообразную Форму. Ненужные больше органы передвижения отмирают, а Существо, питаемое Регенератором, в течение Неограниченно Долгого Времени разрешает загадку Бытия, посредством чего и достигает удовлетворения от своего существования!

– Это действительно прекрасно! Но… что будет дальше?

– А зачем думать об этом? Это произойдет в Очень Далеком Будущем, хотя, как я уже сказал, для размышлений будет достаточно времени в Шарообразной Форме!

– И, тем не менее, я отправляюсь к Большому Оку! Увеличение количества информации не помешает! Ты со мной?

– Наверное, нет… – заколебался Эсо. – Я чувствую, что приближается последняя фаза развития. Моя Шарообразность в последнее время становится явной. А мои знания о Нашем Мире больше не требуют дополнений… Я предпочитаю остаться здесь, возле Регенератора…

– А ты не думал, что наши формы могут быть следствием злоупотребления Питанием?

– Вздор! Регенератор же дает нам Питание в неограниченных количествах! Ты думаешь, что Наш Мир может действовать против нас? Против Правильного Направления Развития? Я ем, когда хочу, то есть много и часто – по-видимому таков закон правящий Нашим Миром! Частое пользование Регенератором ускоряет процесс Округления, а долгие прогулки его отдаляют. Поэтому, если ты хочешь побыстрее приобрести Совершенную Форму, не шатайся, лучше Лежи и Думай!

– Ты сам говорил, что надо насобирать как можно больше наблюдений за время Познавательной Фазы! Я отправляюсь в экспедицию к Большому Оку, раз Маудр так сильно возражает против экспедиции за Пределы Нашего Мира!

Ити пополз по Коридору. Эсо остался любовно посасывая в полудреме Питательную Трубку.

Разбудил его громкий крик Ити. Он нехотя открыл глаза и чуть не уселся с испугу. Ити двигался невероятно быстро, используя для движения только _д_в_е_ конечности, лишь время от времени помогая оставшимися двумя! Это было неслыханно! Очень давно Эсо не наблюдал ничего подобного!

– Есть! Есть Большой Светлый Круг! Он занимает уже десятую часть Большого Ока!

– Что? Что ты плетешь? Ты уверен? – спрашивал ошеломленный Эсо.

– Можешь убедиться сам, – бросил Ити и забавно подпрыгивая побежал сообщать новость остальным.

Маудр приподнялся на дрожащих ладонях:

– Вы слышите Великую Новость! Из уст самого неверящего слышите ее! Исполняется предсказание Старого Человека! Так же исполнятся и все остальные Тайные Истины, которые Он нам явил! С этого момента Большой Круг станет расти, пока не заслонит все Большое Око… Тогда наступит Конец и Начало! Отбросьте все сомнения, поскольку я возвещу вам истину!

Очень Давно с Большого Мира, населенного Существами Подобными Нам, Наш Мир отправился к Другим Мирам. Во время оное, еще нас не было. В путешествие отправились Предки Наши. А Сокровища Знаний они должны были привезти с Других Миров… Из Предков Наших, по образу их и подобию, возникли мы… Они добрались до Другого Мира, но перед возвращением в Другом Мире и сгинули… Остался только Старый Человек и мы, но Сознание наше еще спало. Только я тогда уже способен был Что-либо Понимать и наказал мне Старый Человек следить за вами и Нашим Миром, и поручил привести вас к Большому Миру. И сказал, что Вскоре уйти должен Туда, Откуда Не Возвращаются… И открыл мне многие вещи, о которых я вам поведаю… А закончив, перестал двигаться. И когда он оставался неподвижным Достаточно Долгое время, я бросил его тело в Большой Регенератор… А мы, используя питание, Тело Его потребляем, в виде Питательной Субстанции!…

Светлый Круг заслонил десятую часть Большого Ока. Что надлежит нам делать? За Очень Долгое Время, пока мы пребывали вне Большого Мира, уплыло на нем Время Намного Большее…

– Как же это возможно, чтобы Время текло по-разному в двух Удаленных Точках? – прервал его Эсо, который незаметно вполз в Зал.

– Молчи, не прерывай, – рявкнул Ити, который подвинувшись к Маудру ловил каждое его слово, забыв о своих недавних сомнениях. – Продолжай, Учитель!

– Неужто все, что превышает твою Способность Понимания, – Маудр добродушно повернулся к Эсо, – должно быть неправдой? Есть много тайн проникнуть в которые не способно ни одно из Существ Нашего Мира. Среди многих тайн и эта, а рассказал о ней Старый Человек и назвал ее «эйнштейнапарадокс»…

Эсо замолчал, а Маудр продолжил:

– Как сказал я, нет теперь в Большом Мире Существ присутствующих при отправлении Нашего Мира в Большое Путешествие… Они ушли Туда, Откуда Не Возвращаются… Так говорил Старый Человек, хотя смысла слов его постичь нам не дано… Уход означает Конец Движения, а возможно и Конец Существования!

– Это невозможно! Не может быть конца Бытия! Существование вечно! – преодолевая страх произнес Ити.

– Не так, как ты говоришь! – медленно ответил Маудр. – Старый Человек сказал: «Бытие вечно, но заполняют его все новые Существа, возникая из старых, которые уходят. Как мы возникли из Предков Наших, а они ушли»…

– Что-то не припомню, чтобы из кого-то из нас возникло Новое Существо! – заметил Йокс.

– Это ничего не доказывает! – ответил Тако. – Возможно в Нашем Мире не достает какого-то Важного Элемента необходимого для появления Новых Существ! Не забывай, что по словам Маудра, Наш Мир является только частью большого Целого, от которого он когда-то оторвался. Явления могут проявляться только в естественной среде необходимых условий…

– Светел ум твой, – поддержал его Маудр, – поскольку Полноты Жизни Существо может достичь только в Большом Мире, который для бытия и предназначен. Приготовимся к Возвращению на Обещанную нам Землю, которая кружится вокруг Светлого Круга, а он дает ей жизнь. И имя ему СОЛ…

Старый Человек наказал мне запомнить и следующее: когда Существа с Земли заговорят с нами в Зале За Закрытыми Дверями, хоть мы и не поймем смысла их слов, ответить надо заклятием, которое заставил меня выучить Старый Человек: «ЭТОАРГОПРИМИТЕУПРАВЛЕНИЕ», слова эти надлежит произнести трижды…

– А если бы Голоса с Земли не отозвались до того как Светлый Круг закроет Большое Око? – с тревогой поинтересовался Оак.

– Это будет знаком, что Существ Подобных Нам на Земле уже нет… Тогда Старый Человек приказал мне сказать Большому Координатору, которого мы узнаем в Зале За Закрытыми Дверями по множеству моргающих Глаз, другое заклятие…

– Какое?

– Это заклятие без необходимости произносить нельзя!

– А что произойдет?

– Наступит тогда Большое Движение и Силы Великие потрясут Наш Мир… И Большой Мир не дано нам будет видеть… А Круг СОЛ уйдет из Большого Ока и увидим мы в нем снова Бесчисленные Огни, и предназначено нам будет погибнуть, умереть Смертью, не познав Большого Мира…

Они испуганно стояли на четвереньках. Странная Стена, мигающая множеством огней, гипнотизировала, притягивала к себе взгляд… Маудр, который минуту назад только ему известным способом открыл перед ними Закрытые Двери, внимательно прислушивался. Временами из треска и шума, доносящихся откуда-то свысока, долетали звуки ничем не напоминающие разговора Существ… На стене напротив виднелось несколько Больших Очей, намного больших чем то, которое было известно им по Главному Коридору… На одном из них был виден Большой Светлый Круг СОЛ… Он постепенно увеличивался… Но ни один голос не отозвался в Зале.

Вдруг, на одном Большом Оке появилась точка светящаяся ярче остальных… Все устремили на нее взгляды… Она приближалась, росла… Вдруг от нее оторвалась еще одна точка и начала стремительно приближаться…

Ни одного голоса не раздалось в Зале…

Маудр, опершись на обе ладони дрожащим голосом произнес непонятное заклятие:

– «сменакурсанастовосемьдесятградусов!»

Внезапное ускорение бросило их на стену рубки.

Странный, незнакомый мир

Опускаясь по пологой параболе в плотной атмосфере планеты, корабль гасил скорость.

- Высота?

- Три триста... три двести пятьдесят...

Неожиданно угрожающе завыла сирена автопилота, и корабль рывком развернуло на 180°. На полной тяге взревели двигатели. Резкое торможение вдавило космонавтов в кресла.

- Что случилось? - спросил Гие.

- Автопилоту пришлось посадить корабль, - прохрипел Моокс.

Гие отстегнул ремни и потянулся к контрольной ленте автопилота.

- М-да... ничего себе, - ворчал он, читая запись. - Впереди вдруг выросла отвесная стена, а внизу появилась идеальная посадочная площадка - плоская горизонтальная плита. Правда, не очень длинная. Еще немного, и мы врезались бы в стену...

- Неужели это... поверхность планеты?

- Вряд ли. Еще минуту назад у нас была солидная высота.

- Недурное начало. Вынужденная посадка, к тому же неизвестно где.

- Уж не думаешь ли ты...

- Что это они "подсунули" нам посадочную площадку? Это довольно логично: воздвигнуть преграду и одновременно создать отличные условия для посадки.

- Все не так просто! Перед посадкой автопилот провел радарный зондаж. Вокруг что-то вроде гигантского закрытого со всех сторон ящика, только в одной его стене имеется прямоугольное отверстие, через которое мы сюда попали. Больше ничего автомат не смог сообщить. Остальное придется уточнять самим.

- Тогда пошли!

Вдруг ослепительно вспыхнули телеэкраны. Темноту вокруг корабля рассеял поток резкого, не известно откуда бьющего света.

- Наверное, нас засекли! - неуверенно сказал Моокс.

- Ничего не видно... Где же они?

- Смотри, что это?

Что-то огромное, отливающее металлом, приближалось с такой скоростью, что спустя мгновение заслонило три четверти главного экрана, исчезло и вновь появилось на обоих боковых экранах одновременно, словно кольцом охватывая корабль. Резкий толчок бросил их на пол. Корабль словно подбросила вверх какая-то неведомая сила. Мгновение он висел неподвижно, а потом мягко опустился на бок.

Экраны погасли так же внезапно, как и загорелись. Корабль лежал неподвижно, а Гие и Моокс напрасно пытались понять, что же все-таки произошло.

- Выходим! - нетерпеливо крикнул Гие. - Они и так уже знают о нас больше, чем мы о них!

- Возьми минализатор, а я на всякий случай прихвачу излучатель...

- Не думаю, чтобы они были настроены враждебно. Судя по всему, они уже давно могли нас уничтожить, но не сделали этого.

- Видимо, хотят нас как следует изучить, а уж потом...

- Что потом?

- Думаешь, я знаю? Во всяком случае, не делай особо резких движений: это может их испугать и тогда неизвестно, чем все кончится...

Передвигаться в скафандрах по каменистой местности, покрытой коричневыми валунами, было невозможно. Пришлось вывести из корабля гусеничный вездеходамфибию. Но и ему приходилось нелегко. Машина то взбиралась на зыбкие холмы, то спускалась в какие-то долины. Неожиданно свет фар отразила гладкая зеркальная поверхность. Подъехали ближе. Путь преграждала не имевшая, казалось, ни конца ни края отвесная стена. Моокс направил луч рефлектора вверх.

- Через нее не перебраться.

- Придется идти вдоль. Где-нибудь она должна кончиться!

Машину повернули влево, двигаясь медленно, внимательно осматривали местность. Когда амфибия съезжала на дно небольшой впадины, впереди снова что-то блеснуло.

- Опять стена? - встревожился Гие.

- Нет, что-то внизу... Какой-то водоем.

Водоем оказался не очень глубоким прудом, заполненным темно-коричневой жидкостью. Моокс взял пробу для анализа.

- Вода, обогащенная какими-то соединениями углерода и взвесью из того же коричневого вещества. Анализатор не может точно определить его химический состав. Поехали дальше, необходимо выбраться из этой пустыни.

Гие некоторое время внимательно рассматривал вычерченную автоматом курсовую кривую, потом толкнул Моокса:

- Похоже, мы движемся по окружности... Мы оказались внутри какого-то гигантского цилиндра. Останови машину, я взгляну, из чего эта стена.

Поверхность стены была гладкой и скользкой. Концом корундового резака Моокс провел беловатую царапину и собрал несколько крупинок.

- Окись кремния, - сообщил он немного погодя. - С добавкой натрия и кальция. Дай излучатель, я попробую пробить.

Несколько ударов пламенем, и из углубления потекла расплавленная масса. Стало очень жарко. Моокс продолжал работать. Углубление увеличивалось. Наконец пламя прорвалось сквозь отверстие наружу. Когда масса вокруг черного провала немного застыла, они с трудом протиснулись в него. С противоположной стороны пришлось спускаться на тросе. Основание стены было из того же материала и тянулось до самого горизонта.

Светало.

- Ты пойдешь направо, а я прямо, - сказал Гие. - Встретимся здесь.

Разошлись под прямым углом. Гие долго шел быстрым шагом. Темнота начинала редеть. Неожиданно плита кончилась и он полетел вниз. Но уже в следующий момент мягко повис, запутавшись в чем-то эластичном. Он осмотрелся, посвечивая фонариком. Во все стороны разбегались не то кабели, не то большого диаметра трубы. Гие вскарабкался на одну из них, наклонно идущую вниз. Поверхность трубы была покрыта чем-то вроде наростов и по ней удобно было идти. Уже почти рассвело, когда он добрался до отвесной стены, в которой исчезали все кабели. Стало теплее. Кабели плотно прилегали к стенкам отверстий, так что перебраться на ту сторону было невозможно. Гие решил рискнуть. Выхватив излучатель, он нацелил его в стену. Дважды сверкнуло пламя, и вдруг какая-то чудовищная сила раскидала кабели. Потеряв равновесие, Гие полетел вниз на складчатую сплетенную из толстых канатов белую поверхность...

Моокс решил возвращаться. Ни следа жизни, ничего, только гладкая, твердая плита. Когда ему показалось, что место встречи уже близко, он включил коротковолновый приемник и обнаружил, что передатчик-маяк, оставленный возле проделанного отверстия, не работает. Тогда он перестроился на волну Гие. Тоже тишина... Или он за пределами приема, или... И что стало с ракетой, заключенной в стеклянную ловушку? Моокс долго бродил вокруг. Уже почти рассвело. Силясь отыскать какой-нибудь след товарища, он видел только какие-то неясные, перемещающиеся на далеком горизонте тени. Высоко над головой простиралась огромная белая плоскость. Она не могла быть небом. Вокруг вздымались колоссальные отвесные стены, но чересчур далекие, чтобы на них можно было различить какие-либо подробности. С одной стороны в стене зиял гигантский светящийся прямоугольник, и именно оттуда струился свет нарождающегося дня. Радарный зонд точно охарактеризовал положение: их поймали в колоссальную ловушку.

Ракеты не видно. Гие молчит... Да, это конец экспедиции, которая должна была стать прелюдией к освоению и колонизации Большой Планеты в системе Желтого Солнца.

Вконец измотанный, Моокс упал на стеклянистый безнадежно однообразный грунт.

Сон быстро овладел уставшим отелом, однако мозг, утомленный многочасовым напряжением, по инерции еще продолжал работать. Я понимал, что засыпаю. Перед глазами мелькали какие-то картины, мешавшиеся с действительностью. Я слышал шум ветра за раскрытым окном, но мне казалось, что это звук ракетного двигателя. Еще немного - и этот необычный фильм растает...

Вдруг я вздрогнул. В полуреальный мираж вторглось НЕЧТО, своей несомненной реальностью разорвавшее легкий покров сна. Вначале я не понял, что это. Лишь позже сообразил - звук. Словно скребли металлом о металл...

Где я? Ах, да, в лаборатории института... Я работал допоздна и прозевал последний поезд в город.

Что же это мог быть за звук? Я потянулся к выключателю, и комнату заполнил яркий белый свет. Но переключатели и контрольные лампочки вычислительного устройства не светились, значит, звук шел не отсюда. Я посмотрел на горизонтальную, сделанную из полированного металла лобовую панель электромозга, которая служила крышкой мнемотеки и защищала элементы памятки от влияния внешних магнитных полей. У одного конца панели темнело раскрытое окно, а я на раскладушке лежал по другую ее сторону. И вдруг на блестящей поверхности панели я заметил темную прямую царапину. Царапина начиналась в метре от окна и бежала к стене. Проследив ее направление, я взглянул через плечо и вздрогнул от удивления: царапина кончалась почти на высоте моей головы в полуметре от стены. В конце ее лежал какой-то загадочный предмет, на первый взгляд показавшийся мне похожим на пулю от малокалиберной винтовки. Я хотел взять его рукой, но вовремя почувствовав, что он излучает тепло, воспользовался плоскогубцами.

Странный предмет действительно походил на пулю длиною не более половины спички; на тупом срезе виднелось несколько симметрично расположенных отверстий. "Что такое? - подумал я. - Покушение на мою жизнь?" Сама эта мысль показалась мне забавной. Да и откуда можно было стрелять? Разве что с вертолета - комната находится на семнадцатом этаже, а в радиусе десяти километров нет второго такого же высокого здания. Кроме того, стрелять должны были откуда-то издалека, потому что звука выстрела я не слышал, а конечная скорость пули была слишком мала, коль она остановилась, проехав по плите всего три метра! Наверное, какаянибудь шальная охотничья пуля! Вокруг - охотничьи угодья. Утром покажу ее товарищам. Надо же: именно в мое открытое окно, одно из нескольких сотен окон здания, попала заблудшая пуля. Куда бы ее положить? Рядом с раскладушкой на покрытом стеклом столике стоял стакан из-под выпитого кофе. Я осторожно опустил туда находку, закутался в одеяло, потому что утро обещало быть прохладным, и спустя несколько минут уснул.

Я проснулся от резкого укола в темя, как будто меня ужалила пчела. Вскочив, я уселся на постели и начал растирать болевшее место. Пчелы нигде не было. Может, просто комар...

Семь часов. Через полчаса придут товарищи. Надо побыстрее привести себя в "божеский вид". Прежде всего - крепкий кофе. Я поставил на газовую горелку пол-литровую лабораторную колбу с водой (высоконаучный метод заварки кофе, практикующийся почти во всех лабораториях...) и схватил со стола стакан, чтобы сполоснуть его под умывальником. Вместе с осадком от вчерашнего кофе из стакана, звякнув о фаянс, что-то выпало. Моя пуля! Но было уже поздно: она соскользнула в сливную трубу, смытая водой из крана. Теперь никто не поверит в мое ночное приключение!

Из стакана сочилась тонкая струйка воды... "Вот те раз! удивился я. - Дырявый стакан! Но ведь еще вчера он был совершенно цел! Видно, в стекле оказался воздушный пузырек. Теперь он лопнул".

Подобное объяснение меня вполне удовлетворило, и я закончил изучение стакана тем, что выбросил его в мусорный ящик и достал из стенного шкафчика новый.

Вода в колбе кипела, я засыпал туда двойную порцию кофе.

В коридоре послышались шаги уборщиц, скоро соберутся и наши сотрудники. Мы сейчас готовимся к очень интересной работе. Используя самый большой в стране электронный мозг, собираемся доказать, что в радиусе действия фотонных ракет практически невозможно обнаружить разумные существа, уровень развития которых был бы близок человеческому. Мне кажется, это очевидно!

Феникс

Шоссе было старое, и лишь изредка попадались встречные машины. Последние несколько миль он ехал буквально в дремучем лесу. Иногда машину сильно подбрасывало на выбоинах в асфальте. Брейт любил такие дороги, тенистые, почти безлюдные. Собственно, вырываясь из раскаленного зноем Мертона, он стремился именно к одиночеству. Оставив позади душные закоулки, лекционные залы и лаборатории, он чувствовал, будто сменил кожу, смыл с себя налет усталости, накопившейся за целый год. Он знал, что первые часы «бегства» – самые приятные во всем отпуске. Потом от безделья снова нахлынут проблемы, о которых ему сейчас не хотелось думать.

Машинально объезжая глубокие выбоины на шоссе, он незаметно для себя погрузился в неотвязные мысли, которые – он знал подсознательно – раньше или позже приведут его к размышлениям, так резко прерванным несколько часов назад его отъездом в отпуск.

Он ехал без остановок – куда глаза глядят. Ему было безразлично, где провести эти несколько недель. Дорога зла… Кто знает, куда она приведет?.. Но видимо, ехать по ней можно, раз она существует. Каждое познавательное действие – подобная дорога в незнакомое: неизвестно, к чему стремишься… Иногда это бездорожье и ухабы. А так ли в науке?.. То есть всегда ли трудная, изъезженная противоречиями дорога приводит к фальшивым, бессмысленным выводам? Когда отправляешься на прогулку, можно позволить себе путешествие в неизвестность. Но если дело идет о расширении человеческих знаний, можно ли разрешить себе транжирить драгоценное время на бесцельные, слепые искания? Рассуждения о смысле познания мира, конечно, наиболее спорный вопрос в философии науки. Если уж ты избрал дорогу исследователя, надо быть готовым к тому, что будут и колебания и шаги в сторону. Что и подтверждается историей с этими несчастными грактитами, которые отняли у всех столько дорогого времени, а загадка до сих пор не разгадана. Каждый, кто имел дело с грактитами, несомненно, приходил к тому или иному выводу. Но только авторы-фантасты позволяли себе выдвигать «гипотезы» без убедительных доказательств. У Брейта была своя личная гипотеза, но это не имело значения. Грактиты – эти «космические орешки», как их называла пресса, «камни, упавшие с неба», – оставались лишь тем, чем и были с самого начала: дьявольски твердыми камешками грязно-фиолетового цвета величиной с лесной орех.

Первый грактит нашел какой-то турист во время похода в горы. Когда в его палатке никого не было, что-то вроде пули пробило плотный прорезиненный настил и вошло в землю на несколько дюймов. Грактит упал сверху совершенно отвесно, и это особенно заинтересовало туриста. Он выкопал «камешек» и рассказал о нем своему спутнику-журналисту. После появления заметки в газете редакцию засыпала лавина гравия и камней, приблизительно отвечающих описанию и фотографиям загадочной находки. Из груды камней без труда удалось выбрать несколько совершенно идентичных первому. Каждая грань, каждое ребро без изменений повторялись во всех образцах. Это было невероятно, если принять во внимание, что камни присылались из самых различных мест страны. Их находили главным образом на твердых настилах, на бетонных плитах аэродромов, на скалах, на асфальте шоссе. Внешняя поверхность грактита была так тверда, что невозможно было ни разбить его, ни отколоть от него хотя бы маленький кусочек. Гипотеза о космическом происхождении грактитов принадлежала прессе, поэтому ее передали на рассмотрение астрофизикам. Затем ознакомились с мнениями разных специалистов. Грактиты подверглись всестороннему изучению, которое ни к чему не привело. Пробовали даже раздавить один из них между плитами из самой закаленной стали с помощью пресса, дающего прямо-таки фантастическое давление. Плиты треснули, а грактит остался невредимым…

Тогда весь научный материал вместе с несколькими «орешками» предложили «разгрызть» самому большому электромозгу в Институте Общих Проблем. Тут с ними и познакомился Брейт, руководитель кибернетической группы. Программирование шло ежедневно, но через несколько дней машина запросила новые данные, которых у Брейта не было. Короче, сдвинуться с места не удалось. Впрочем, это можно было предвидеть, потому что ни одна машина не может выдвинуть самостоятельную гипотезу, особенно при таких скудных знаниях о предмете.

Мысли Брейта снова вернулись к короткой истории грактитов. Первый был обнаружен полтора месяца назад. С той поры все проклинали их за погубленное время, за бестолковость дела и так далее, тем не менее загадка влекла к себе своей тайной и надеждой на сенсационную развязку.

«А существует ли разгадка в пределах возможностей современной науки? – задумался Брейт, объезжая выбоину в асфальте. – Если согласиться с космическим происхождением грактитов, то перед нами откроются неограниченные возможности и неизвестно, куда следует направить поиски».

Асфальт внезапно кончился, и дорога перешла в лесную просеку, наезженную колесами грузовых машин. Тут Брейт впервые поймал себя на «недозволенных» мыслях. Тогда он решил лучше контролировать свои мысли, так как ему не хотелось начинать отпуск с грактитами в голове. Включив радио, Брейт сосредоточил все внимание на управлении машиной.

На правой стороне дороги виднелся большой желтый указатель: «Въезд в лес воспрещен». Перед зарослями, местами вырубленными, виднелась ограда из двойной сетки. Проехав еще несколько ярдов, Брейт заметил на дороге силуэт охранника с автоматом у пояса. Широко расставив ноги, солдат как бы нехотя помахивал правой рукой с красно-белым диском для остановки автомобилей.

– Нет проезда, – сказал он устало, когда Брейт затормозил в нескольких ярдах от него.

Из-под высокого шлема на шею его текли струйки пота. Только сейчас Брейт почувствовал, как его обволакивает липкий студень неподвижного воздуха. В такую жару куда приятнее ехать в машине, с ветерком. Поэтому Брейт рассердился за задержку.

– Но ведь раньше этих знаков не было! – буркнул он раздраженно.

– Это со вчерашнего дня… Вам нужно проехать две мили обратно и свернуть на Монтероэ.

«Хорошо, что две», – подумал Брейт, собираясь дать задний ход, чтобы развернуться в узком месте дороги.

– А что такое? – спросил он. – Маневры какие-нибудь?

– М-м… Нет… Только… – начал солдат, но потом задумался и официальным голосом закончил: – Военная тайна.

И чтобы скрыть нарушение правил, ибо он вступил в разговор с посторонним лицом, а может быть, и просто из любопытства, он потребовал:

– Ваши документы!

Он долго разглядывал их, потом прочел вполголоса:

– Доцент Уильям Брейт, Институт Общих Проблем, Мертон.

Он оглядел Брейта, снова взглянул на документы и сказал:

– Та-ак. Подождите.

Подойдя к кустам, он достал оттуда переносную коротковолновую радиостанцию. Поговорил с кем-то негромко и вернулся к машине:

– Майор просил вас связаться с ним. Они только что звонили вам, то есть в Институт. Вы знаете об этом?

– Как раз с сегодняшнего дня я в отпуске. А что за тайна такая?

– Неизвестно. Что-то случилось на четвертом контейнере. Вы узнаете все от майора.

Разговаривая, он подкидывал на ладони маленький закругленный предмет. Брейт уставился на его руку как загипнотизированный.

– Где вы это взяли?

– Камешек?.. Здесь где-то нашел.

– Дайте его мне!

– Пожалуйста, если хотите.

Это был грактит. Еще один для коллекции. «Всюду эта дрянь меня преследует. Даже здесь…» – подумал Брейт, пряча «камешек» в карман.

Он был заинтригован. Что за история? Чего хочет Армия от Института?

– А что, собственно, тут находится? – спросил он, указывая на лес и проволочную ограду.

– Не знаете? Центральный Склад Радиоактивных Изотопов… Проезжайте еще полмили прямо, там будут ворота и караулка. Вас пропустят.

Майор был изысканно любезен, хотя его и тревожила ситуация, которую он оценил как непонятную и, возможно, небезопасную.

– У нас здесь радиоактивные материалы, – сказал он. – Они хранятся в бетонных, изолированных свинцом контейнерах, имеющих форму колодца. Территория у нас обширная. Третья зона, где радиация выше допустимых пределов, занимает площадь в четыре квадратных мили. Все операции там выполняются с помощью дистанционного управления с поста, расположенного в первой зоне, то есть здесь. Во второй зоне можно находиться только в защитной одежде и ограниченное время. И вообразите, что в этой третьей зоне в одном из контейнеров что-то зашевелилось! Сначала мы подумали, что в бетонный контейнер упал медведь или еще какой-нибудь лесной зверь. И именно в тот контейнер, который несколько дней назад мы загрузили значительным количеством стронция-90… Однако наше предположение бессмысленно; хотя контейнер перед этим действительно был открыт, но перед наполнением его тщательно проверяли с помощью телевизионных камер, а погрузка контролировалась монитором, ничто не могло бы ускользнуть от нашего внимания… Будь это даже лесная мышь, скажите, как она могла бы приподнять бетонную крышку контейнера весом в две тонны? Дело в том, что вчера один из наблюдателей случайно заметил – конечно, на телеэкране, – что крышка четвертого контейнера поднялась на несколько дюймов вверх и снова опустилась, будто кто-то хотел ее поднять и не смог.

– Может быть, это и в самом деле какой-нибудь лесной зверек? – неуверенно спросил Брейт.

– Что вы, профессор! Невозможно, чтобы живая тварь выжила несколько дней при такой радиации! А контейнер закрыт вот уже целую неделю!

«Что мы знаем о радиации?» – привычно подумал Брейт. Жара совершенно лишила его желания задуматься даже над самой интересной задачей.

– А может быть, солдату показалось? Сейчас такая жара. Мало ли что могло ему померещиться?

– Верно. Ему-то могло померещиться. А вот кинокамера не подвержена оптическим галлюцинациям. Движение крышки контейнера повторялось дважды: вчера и сегодня. Камера работала целый час и точно все зарегистрировала. Похоже было, будто на кипящем чайнике прыгает крышка.

– А не выделяется ли там какой-нибудь газ?

– Это ничего не объясняет, контейнеры не герметичны. Впрочем, представляете ли вы, какое должно образоваться давление, чтобы поднять такой вес? Нет, я думаю, что все это не так-то просто. Я позвонил в Штаб и к вам в Институт. Они пообещали прислать комиссию, но мне кажется, что они отнеслись к моему сообщению без должного внимания и не очень торопятся. В этом случае вся ответственность ложится на меня.

– Почему вы не распорядились поднять крышку контейнера рычагом? Насколько я понимаю, ваши телекамеры могли бы работать внутри?

– Я не хотел ничего трогать до прибытия комиссии. Зачем рисковать?

– Понятно, – смеясь, заметил Брейт. – А есть ли у вас какие-нибудь предположения, гипотезы? Неужто нет? Что вам кажется?

Майор отвел глаза и быстро проговорил:

– Нет, нет, ничего не знаю, ничего не предполагаю.

Оба помолчали.

– Потому что, если предположить, что «нечто» сидело там раньше, – сказал майор, как бы продолжая размышлять, – надо было бы допустить, что из маленького оно разрослось до чудовищных размеров. Мышь не мышь… Перерождение организма под влиянием ядерной радиации… Нет, это ерунда, не может радиация оказать такое влияние на белковый, земной организм.

Брейт налил в стакан воды из графина и полез в карман за порошком от головной боли. Пальцы его нащупали маленький округлый предмет. Брейт вздрогнул и поспешно вытащил грактит из кармана. Вертя его в руке, он всматривался в него с выражением, заинтересовавшим майора, потому что тот задумчиво поглядел на доцента, а потом осведомился:

– Что это?

В голове Брейта в это время пронесся такой шквал беспорядочных мыслей, что он не расслышал вопроса. «А если… вдруг это возможно? Конечно, это фантазия, но почему бы не проверить?»

– У контейнера бетонное дно? – спросил он.

– Нет. Бетонные только стенки, на глубину 24 футов. До половины контейнер заполнен песком для отвода влаги. Тут, впрочем, исключительно сухая почва.

– В каком виде был этот стронций?

– Почти чистый карбонат. В маленьких жестяных банках. Сами понимаете, из-за радиоактивности их надо привозить понемногу… Но не понимаю, что же здесь общего с…

– Сейчас, сейчас, я и сам еще не знаю толком, – голос Брейта дрожал от волнения, – но, если позволите, я все вам объясню. Вы спросили, что это? Это грактит, может быть, вы слышали это название, несколько недель назад о них кричали все газеты. Есть подозрение, что «это» упало с неба, иными словами, что оно неземного происхождения… Главная беда в том, что мы не знаем, что это. Судя по числу находок, грактиты упали на землю в довольно большом количестве. Мы предполагаем, что значительная часть их вошла в мягкий грунт или лежит в тех местах, где редко бывают люди… Рискну даже утверждать, что некоторые районы земного шара словно нашпигованы грактитами. Не исключено, что это один из них.

– Вы думаете, – прервал его майор, – что один из них попал в контейнер? Возможно, но… Отсюда вытекает, что это какие-то споры, семена, что ли… которые на Земле развиваются в существа?

– Вот именно!

– А вдруг это тайное вторжение на Землю? Нет ли тут опасности для людей?

– Такие выводы, пожалуй, несвоевременны. Подумайте сами: грактит-семя развивается. Откуда оно черпает энергию? Очевидно, из земли, на которую оно попадает. То есть логично предположить, что «засевание» грактитами Земли происходит согласно какому-то установленному свыше плану. Однако отчего же вот этот грактит и те, что лежат в ящике моего письменного стола, не развиваются в космических чудовищ или, если хотите, в разумные существа? Это не вторжение, майор! Мне кажется, что это гениальная и дальновидная политика каких-то мудрых существ космической расы…

Для развития семени необходима радиация! Может быть, именно радиация стронция, но это не имеет значения… Ясно вам, что я хочу сказать?

– Ну хоть бы и так. Это легко проверить, если ваши предположения правильны. Можно снять крышку… Или вложить этот грактит в другой контейнер. У нас есть еще один контейнер со стронцием.

– Погодите, майор! Я еще не знаю, что делать с этим «чудовищем». Не знаю даже, не существует ли оно только в нашем воображении.

– Но там определенно что-то есть! А может быть, эти организмы возникают из земли?

– Да, но не обязательно. Может быть, он попросту обладает способностью видоизменять химические элементы? Я хочу сказать, что у вас уже нет этого стронция. Говоря откровенно, он его сожрал… Поэтому нельзя выпускать его оттуда – неизвестно, на что он способен на воле.

В этом время в комнату без стука ворвался караульный.

– Господин майор! Это вылезает из контейнера!

Они кинулись к телеэкрану.

Бетонная крышка медленно поднималась. Образовавшееся пространство заполнила бурая масса, скользкая на вид, которая приняла форму гибких, длинных щупалец, напоминающих пиявок… Крышка поднималась все выше, будто этой студнеобразной массе было тесно внутри. Они стояли как зачарованные, не сводя глаз с экрана. Первым опомнился майор.

– Ракетный расчет – по местам! Держать его на прицеле. Остальные – в убежище!

Солдаты разбежались. Брейт остался с майором.

– Вы хотите применить атомное оружие? – спросил он.

– Конечно! Мы же не знаем, какая сопротивляемость у этой мерзости…

– Вы в самом деле ничего еще не поняли?

– Вы считаете, что нельзя поступать так с разумным существом? Но я не уверен, разумное ли это существо…

– Я не об этом! И откуда вам это пришло в голову… Вы же готовите атомное оружие против разумных существ, которые гораздо ближе нам, чем эти. Да, их нужно уничтожить, и это естественно, потому что они появились не вовремя: жизнь их на одной планете с людьми невозможна. Но уничтожать их надо иначе.

Брейт говорил торопливо, захлебываясь словами.

– Развитие этих существ в полной мере произойдет гораздо позже, понимаете? Я говорил уже об этом, но вы не поняли. Они захватят Землю, когда радиация на ее поверхности превысит норму, при которой возможно существование белковых тел… Те, что посеяли новую жизнь на нашей планете, хотели предварительно ознакомиться с нашей цивилизацией. Может быть, не только на Земле появилась такая новая жизнь, которая может существовать в условиях сильной радиации… Грактиты как бы «заведены» на определенную силу радиации, при которой они начинают развиваться… Какая-то их часть, по всей вероятности, не разовьется нигде, но те, что попадают на планету, сотрясаемую атомными катаклизмами, заселяют ее подобными чудовищами…

Огромная полиморфная масса почти целиком вывалилась из-под бетонной крышки. Извиваясь и, как амеба, меняя форму, она поползла по травянистому грунту.

Кинокамера трещала безостановочно. Майор увеличил изображение на экране. Однако, кроме этой студнеобразной массы, ничего нельзя было разглядеть. Чудовище не обладало никакими обособленными наружными органами.

– Ракетному расчету приготовиться! – крикнул майор в микрофон. – Бронебойное оружие и огнемет – к бою!

Первый на Земле представитель расы Грактидов ползал по лесу, распластавшись на несколько сот квадратных футов, и в этом была его погибель, потому что это облегчало прицел.

– Цель: ползущий объект! – скомандовал майор слегка дрожащим голосом. – Прицел Тх-85…

Он остановился, помолчал и медленно, словно размышляя, закончил:

– Огонь…

Там, где секунду назад ползал Грактид, к небу взметнулся столб бурой массы, смешанной с землей и камнями.

– Огнеметчики, огонь!

Вокруг места взрыва забушевало ослепительное пламя, сжигая все своим испепеляющим жаром.

– Конец, – сказал майор, утирая пот со лба и расстегивая воротник мундира.

Оба стояли, опустив головы. Потом заговорил Брейт.

– Мы этого не предвидели. Не предвидели такой концентрации изотопов. Но для них это не имеет значения. Может быть, допущена ошибка в расчетах. А мы… бездумно, в сумасшедшем стремлении к самоуничтожению…

– Вы правы. Эго трудно назвать вторжением, – откликнулся майор. – Они не собирались никого уничтожать. Они ждут, покуда мы уладим наши дела между собой.

– Да. Торопиться им некуда.

Почти одновременно они взглянули на догорающие останки чудовища. Брейт машинально сжимал в руке маленький грязно-фиолетовый камешек.

Пламя погасло. Земля еще дымилась.

Колодец

Сквозь голые кроны деревьев было видно серое небо, под ногами мягко проминались опавшие листья. Влажные от утреннего дождя, они уже не шуршали. Ян шел от академгородка к институту. К беспокойству примешалось и любопытство. Что ему предложат?

Перед кабинетом профессора Маера он глубоко вздохнул, откашлялся и, придав лицу серьезное выражение, осторожно приоткрыл дверь.

- Разрешите?

- Прошу вас! Чем обязан? - Маер поморщился, но Ян знал, что это еще ни о чем не говорит.

Профессор был невысок ростом и лысоват, но очень подвижен для своих семидесяти лет. Во время разговора со студентами он имел привычку мелкими шажками прохаживаться по комнате. Если по выражению профессорского лица невозможно было угадать его настроение, то по скорости, с какой он вышагивал по кабинету, это можно было определить безошибочно. Чем больше скорость, тем лучше... Если профессор снижал темп, студент начинал волноваться... Если останавливался, дело было совсем скверно, а если садился за стол, можно было распрощаться с надеждой на благополучное завершение разговора. Во время экзаменов у "деда" Маера ожидавшие на "бирже" обычно спрашивали выходивших: "Скорость?" и, если ответ был "Бегает!", спокойно шли за билетом.

Когда Ян вошел, профессор сидел за столом. Это было скверно.

- Я насчет дипломной работы.

- Ах, вот как! - недовольное выражение не сходило с лица Маера. - Наконец-то. Ну-с, посмотрим, что там у нас осталось...

Он приподнялся, достал папку и вытащил из нее исписанный листок. "Хоть бы уж встал", - подумал Ян.

- Почти все разобрали, - говорил Маер, водя карандашом по списку. - Осталось еще вот это... это... и это...

Он поставил галочки против трех пунктов и снова сел, держа листок в руке.

"Ну, - думал Ян, - сейчас дед влепит мне подлейшую тему, от которой все отказались, и вдобавок станет утверждать, что это ужасно интересная проблема!"

- Это тебя, скорее всего... не заинтересует, - бормотал Маер под нос, - это... пожалуй, тоже. О! Я бы посоветовал вот что: "Результативность гамма-отражателя в качестве биологической защиты", - прочитал он. - При желании на этом можно сделать превосходную оригинальную научную работу. Интереснейшая проблема! Что скажешь?

- Н-н-ну... пожалуй...

- Значит, все в порядке. Так и запишем - Линк, - он проставил фамилию Яна. - Желаю успеха. Обратишься к доктору Трауту.

"Влип, - размышлял Ян. - Придется в массовых масштабах уничтожать морских свинок с помощью гамма-излучения. Я сразу учуял, чем это кончится. Старик злится, что я опоздал на распределение тем. Даже с места не сдвинулся!"

В этот момент Маера словно подтолкнули. Он вскочил со стула, но тут же, схватившись за колено, снова сел.

- Забыл совсем... Понимаешь, утром вывихнул ногу... - досадливо поморщился он, левой рукой растирая колено, а правую протягивая Яну. - Ну, желаю успеха! Да, работать будешь на Фобосе. Траут вылетает через неделю, так что поспеши. Завтра можешь застать его в отделе ускорителей...

Ян поклонился и выскочил из комнаты. Только в коридоре он дал волю своему веселью:

- Вот это да! Лучшая хохма месяца... Да, что там, месяца... Года!.. Дед сидит - ни с места. Ну, думаешь, буря, а у него... нога подвернулась...

Подпрыгивая как мальчишка, Ян выбежал из здания. Немного остыв, он подумал, что не очень-то хорошо смеяться над хворями старого профессора, и вдруг ахнул - ведь он же летит на спутник Марса! Привыкнуть к этой мысли непросто. Поверить в это - невозможно. О такой дипломной работе он не смел и мечтать!

Он вспомнил о Лисе. Что делать, немного поскучает - всего несколько месяцев.

Домой идти не хотелось. Уж очень заманчиво было, встречая знакомых, словно бы мимоходом ввернуть в разговоре: "Я страшно занят - послезавтра экзамен, а через недельку придется слетать на Фобос..."

О Трауте Ян знал немного. Обычно, когда произносилось его имя, студенты спрашивали: "Это тот, который Альбах?" - потому что каждый еще из вводного курса ядерной физики знал "закон Альбаха-Траута".

Да, это был тот самый Траут, известный физик, но, кажется, скверный педагог и не очень симпатичный человек. На первом курсе он читал им лекции, а на экзамене завоевал репутацию вечно недовольного брюзги. Потом, забросив педагогическую деятельность, Траут часто летал за пределы Земли, проводил какие-то исследования, настолько специфические, что в них мало кто разбирался.

"Почему же на Фобос? - раздумывал Ян. - И что за штука гамма-отражатель? Минутку, минутку..."

Он старался вспомнить... Всплыла фраза, вычитанная когда-то в каком-то научном журнале:

"...Зеркало, полностью отражающее гамма-лучи, почти идеально решало бы проблему фотонного привода с использованием аннигиляции в качестве источника энергии".

Уж не об этом ли речь? Если так, то тема действительно увлекательная... Однако отсюда следует, что Трауту удалось создать идеальный отражатель! Может, пока это просто небольшая модель, что-то вроде "комплекса с нулевой мощностью" для изучения непрерывного процесса аннигиляции?

Прежде чем пойти к Трауту, надо будет ознакомиться с материалами. Правда, это не имеет прямого отношения к теме, но, что говорить, никогда не мешает расположить к себе руководителя дипломной работы.

Заметив неподалеку видеофонную будку, он решил позвонить Лисе. Ждать не пришлось.

- Ты когда вернулся? - обрадовалась она.

- Сегодня утром. А представляешь, вчера раздавали темы дипломных работ.

- О-о! - встревожилась она. - Ну и как же теперь?

- А никак. Уже все в порядке. В связи с этим у меня есть для тебя не очень веселая новость,

- Что нибудь случилось?

- Я уезжаю...

- То есть как? А диплом?

- Я поэтому и лечу... Отгадай куда?

- Откуда мне знать? - она на секунду задумалась, изучающе глядя на него. - На Луну? Угадала?

- Почти. Осталось угадать, на какую?

- Что? Не на нашу? Ну, скажи же наконец, не разжигай женское любопытство!

- На Фобос, - сказал Ян, стараясь, чтобы это прозвучало как можно будничнее.

- Опять исчезнешь на несколько месяцев, - погрустнев, сказала она.

- У меня не было выбора...

- Ну, ладно, ладно, знаю, что ты рад.

- Где же мы по сему случаю встретимся?

- Где и всегда. Через пятнадцать минут я буду на месте.

Когда они вышли из кафе, накрапывал дождь.

- Значит, мне придется тебя ожидать? - спросила Лисе, искоса взглянув на Яна.

- Как хочешь! - ответил он ужасно серьезно и оба рассмеялись.

Они побежали по лоснящейся в свете фонарей улице. У дома Лисе сказала:

- Так... я, пожалуй, подожду?

- Да?

- Ну, значит, подожду... - она заглянула ему в глаза. Он поцеловал ее, а она, положив ему палец на нос, сказала серьезно, но не без иронии: - Космонавт! - и побежала домой.

Подняв воротник и засунув руки в карманы плаща, Ян медленно пересек улицу. Дождь разыгрался не на шутку.

- Так это тебя мне сунули... - Траут равнодушно взглянул на Яна, а тот сразу подумал, что его будущий руководитель и впрямь не страдает избытком вежливости. - Ладно. Подожди минутку.

Траут был тощий, высокий, словно телеграфный столб. Наклоняясь к нижней полке книжного стеллажа, он смешно переламывался пополам. Ему могло быть лет пятьдесят, впрочем, с таким же успехом прошла бы и поправка лет на десять в любую сторону. Его удлиненное лицо всегда выражало недовольство, а глубоко посаженные живые глаза были чересчур серьезны.

После такого любезного приема уже не очень увлекала перспектива провести с этим человеком несколько месяцев полета до Марса и обратно...

Траут достал большой лист бумаги и протянул Яну.

- Вот перечень вещей, которые надо взять с собой, и дел, которые следует завершить. А это план твоей работы. Подготовь материалы, записки, чтобы не брать ничего лишнего: ракета и так перегружена. Завтра пойдешь на обследование в Космед, стартуем семнадцатого в двенадцать сорок две. В Космоцентре надо быть за двенадцать часов до старта с полным багажом, разумеется. Да, еще всякие формальности... - Траут говорил так быстро, что Ян едва его понимал. - Впрочем, тут все написано. Ракету водить умеешь?

- Только атмосферные корабли.

Траут поморщился, но смолчал.

- Пока все. Сейчас я занят! - И он зарылся в груде разбросанных повсюду чертежей и графиков.

Ян не сразу сообразил, что аудиенция окончена.

К счастью, на бумажке действительно подробно, пункт за пунктом, было написано все, что следовало сделать, забрать, куда и когда обратиться.

"Странный человек! - подумал Ян. - Хватило же ему времени все подробно написать, а минуту поговорить по-человечески не может!" О том, как сложатся взаимоотношения с этим чудаком там, на Фобосе, можно было только гадать...

- Вы меня, кажется, искали, доктор?

- А, это ты, Линк.

Первое, что бросалось в глаза при встрече с доктором Киоки, была большая круглая голова, сидящая словно по ошибке на слишком маленьком теле. Его узкие раскосые глаза всегда смотрели дружески и ободряюще. Вероятно, благодаря этому "отцовскому взгляду" дидактический руководитель снискал у студентов всеобщую симпатию.

- Я хотел тебе кое-что сказать, Линк, - начал Киоки, поскольку именно тебе досталась работа у Траута. Дело довольно деликатное. Видишь ли, как бы это сказать, мы... то есть коллеги Траута, хотим, чтобы ты в некотором смысле присмотрел за ним. Это очень большой ученый, но он страшно неосторожен, даже сумасброден. Он утверждает, что ему никто не нужен и эксперимент на Фобосе он проведет один, без чьей-либо помощи. Действительно, он прав и одного человека достаточно для обслуживания всей аппаратуры во время испытаний. Однако мы опасаемся, что, оставшись один, Траут будет пренебрегать правилами безопасности. Когда речь идет о его собственной жизни и здоровье, он не обращает внимания на инструкции и запреты, особенно если считает их не очень разумными. Но ведь все они имеют какое-то обоснование. Траут обожает риск и тут уж ничего не поделаешь. Если же опасности подвергается другой человек, он до абсурда осторожен. Если бы мы послали с ним кого-либо из коллег-ученых, он счел бы себя оскорбленным, решив, что мы не верим в его способности. А поскольку каждый научный работник обязан принять назначенного институтом дипломника, мы пользуемся случаем и посылаем тебя.

Яну стало немного не по себе.

- На счету у Траута, - продолжал Киоки, - солидная доза облучения. Несколько лет назад, во время первых опытов с контролируемой аннигиляцией, он так увлекся, что, выйдя за пределы защитной переборки, получил несколько сотен рентген. Потом он долго болел, но осторожности у него не прибавилось. Эксперимент, который ждет вас на Фобосе, не опасен, если придерживаться элементарной предосторожности. Именно это мы имеем в виду.

- Хорошо! - решительно сказал Ян. - Я постараюсь, чтобы все было в порядке.

То, что Траут окрестил "формальностями", отняло у Яна круглым счетом два дня. Они вмещали в себя массу дел, начиная с разрешения на вывоз подопытных животных и кончая медицинскими обследованиями. Попутно он узнал, что является обладателем "аминальной дисфазии в степени ноль, запятая, ноль, три". Такой диагноз его ничуть не обеспокоил по той простой причине, что он понятия не имел, что это вообще такое. В конце концов он получил разрешение на полет в район Марса, а это было самое важное.

За день до старта Ян отослал свой багаж, а в назначенный час впервые в жизни переступил порог Космоцентра. В третьем павильоне его уже ожидал весь груз, там же бегал Траут.

- А, явился! - сказал он и бесцеремонно начал рыться в багаже Яна. Он перебрал все пакеты, не притронувшись только к клетке с мышами и морскими свинками.

- Присматривай за этой пакостью! - приказал он грозно. Чтобы по ракете не разбежались!

Наконец взялся за чемодан с личными вещами Яна. Взвесив на ладони электробритву, возмутился:

- А это еще что? Балласт? Будем отращивать бороды! Я же говорил, у нас излишек веса!!!

Он копался до тех пор, пока не наткнулся на портрет Лисе в металлической рамке. У Яна покраснели уши, когда Траут, иронически глядя то на него, то на фотографию, сделал такое движение, будто собирается отложить снимок в сторону. Однако, помедлив, он положил портрет в чемодан, зло хлопнув крышкой.

"Кроме всего прочего, он еще и зловредный", - огорченно подумал Ян.

- Все, можно грузить! - буркнул Траут.

Ленты транспортеров понесли багаж, а он подошел к окну холла. Ян встал за его спиной. Низко над горизонтом, словно огонек сигареты, оранжевел Марс.

- Я знаю, что это работа Киоки, - говорил Траут, когда они шли на посадку. - Знаю, зачем мне всучили дипломника. Боятся... за меня! - последние слова он произнес с сарказмом.

Он хмуро смотрел на видеоэкран, уверенным движением передвинув рычаг распада, и говорил как бы сам с собою.

- А кому какое дело? Я сам за себя отвечаю! - докончил он зло и неприязненно взглянул на Яна, словно тот лез не в свои дела.

Ян скорчился в кресле второго пилота, чувствуя, что не в силах больше переносить этого человека. В течение всего полета к Марсу Траут только и знал, что брюзжал, если, разумеется, не работал и не спал. Его раздражало все: порядки в институте; те, кто всунул ему груз для марсианских баз; инженеры, срывающие сроки изготовления приборов для его опытов. Порой он монотонно говорил минут по тридцать без перерыва.

Из множества непонятных замечаний и незнакомых физических терминов, разбрасываемых Траутом, Ян пытался составить общее представление об опыте, который им предстояло провести. Насколько он понял, целью исследования было осуществление непрерывной управляемой аннигиляционной реакции: два потока частицэлектронов и позитронов - встречаются в фокусе вогнутого зеркала; частица и античастица исчезают, а из точки, в которой они столкнулись, в противоположных направлениях излучаются два гамма-фотона. Фотоны ударяются о поверхность зеркала. Если это идеально отражающая поверхность, то движение отраженных фотонов передается зеркалу. Фотонный привод, теоретически известный уже давно, при использовании аннигиляции решил бы проблему создания двигателя для межзвездных ракет. Однако создание зеркала с такими фантастическими свойствами казалось безнадежной затеей. При огромной мощности излучения даже небольшая доля поглощенной зеркалом энергии была бы способна мгновенно его расплавить.

Зеркало, изготовленное на Фобосе по проекту Траута, должно было помочь воплотить в жизнь эту мечту... Ян еще не имел понятия о его размерах и мощности излучения, которой хотел добиться Траут. Он не расспрашивал о подробностях, чтобы не выдать каким-нибудь неуместным вопросом собственное невежество. Одно было ясно: Траут верил в удачу эксперимента. Более того, он не допускал и мысли, что опыт может провалиться.

Яну предстояло изучить условия на обратной стороне зеркала. Несмотря на ожидаемую безотказность отражающей поверхности, нельзя было с уверенностью утверждать, что вредное для живых организмов излучение не просочится сквозь какие-либо микротрещинки покрытия. Морские свинки, которых вез Ян, должны были послужить объектом исследования, прежде чем первый человек сядет за руль фотолета.

Вторая марсианская база приняла их гостеприимно, тем более что они привезли сюда запас продовольствия и оборудования. Но здесь с удовольствием встречали каждого вновь прибывшего. У трех человек, обслуживающих базу, было не так уж много развлечений. Яну казалось, что на базе все как-то слишком уж обыденно... "Как не на Марсе", - думал он. Однако времени было немного, Ян не успел даже осмотреться. Подгоняемый Траутом, он поужинал, в принципе отлично, но... "совершенно обыкновенно"; потом их отвели в "гостиную", где им предстояло отдохнуть, - старт на Фобос был назначен лишь на ночь.

Траут довольно уверенно посадил ракету на небольшом плоскогорье среди иглообразных скал. Ян вышел первым. Магниты ботинок тут же прилипли к гладкой стальной плите. Когда электромагнитные краны установили ракету в стартовое положение, Траут повел Яна по узкой стальной тропинке, извивающейся среди каменных игл. Вначале Ян двигался неуверенно - ему казалось, что под ногами размякший асфальт. Сосредоточив все внимание на поддержании равновесия, он немного отстал. Обернувшись и увидев, как Ян тщетно пытается оторвать левую ногу от тропы, Траут остановился. А когда Ян поравнялся с ним, наклонился и что-то поправил на его ботинках.

- Новички! - ворчал он под нос, словно забыв, что в шлеме скафандра имеется микрофон и Ян все слышит в своем динамике. - Все очень умные, а отрегулировать магнитную присоску не могут! Ну, пошли!

Он выпрямился и, не оборачиваясь, молча двинулся дальше. Ян почувствовал, что теперь идти стало гораздо удобнее, магниты действовали равномерно, выдерживая ритм его шагов. Острые конусы скал отбрасывали длинные тени. Солнце, до половины выступавшее из-за близкого горизонта, походило на ослепительную ртутную лампу, горевшую на фоне черного неба.

Справа от тропы на гладкой стальной плите стояли две большие грузовые ракеты. Как только краешек Солнца скрылся за скалами, мгновенно наступила тьма. Но почти сразу вспыхнули рефлекторы, осветив контуры каких-то конструкций. Пятна света то и дело пробегали по скафандрам.

- Подожди! - сказал Траут и отошел в сторону конструкций. Спустя минуту Ян услышал в динамике его резкий, возбужденный голос. Траут выкрикивал что-то копошившимся там людям. Ян понял только, что "если сделано, что положено, то пусть они немедленно забирают свои ракеты и улетают с Фобоса", потому что он, Траут, не намерен ждать и завтра же независимо ни от чего начнет опыт.

"Как они могут долго терпеть такого начальника?" - удивился Ян, но тут же вспомнил, что и он терпит... Надо...

- Копаются, словно черви! - фыркнул Траут, возвращаясь. Еще не собрали свои вещички... Им уже положено было улететь на Землю!

- Кто это? - спросил Ян.

- Техники. Готовили аннигилятрон для наших опытов.

"Еще счастье, что он не зазнайка, - подумал Ян. - Сказал для "наших", значит, все же считает меня сотрудником".

Они шли еще несколько минут. Стальная тропа кончилась у входа на станцию. Через шлюз вошли внутрь.

- Можно снять скафандр, - сказал Траут.

Ян с облегчением вдохнул свежий воздух.

- Здесь управление аннигилятроном. А здесь живут.

Траут провел Яна в небольшое помещение. Там стояло несколько раскладных кресел, столы и стенные шкафы. Все было прикреплено к стенам или полу, словно в ракете. Без магнитных ботинок, отданный на милость невесомости, Ян при каждом шаге, хотя и старался ступать осторожно, стукался головой о покрытый эластичным материалом потолок.

- Сядь и застегни пояс, - сказал Траут, указывая на кресло.

Сам он тоже сел, нажав кнопку на поручне кресла. Вся кабина дрогнула. Ян почувствовал растущую тяжесть и понял, что кабина приведена во вращательное движение.

- Теперь можно свободно двигаться, - сказал Траут. - Это очень удобно. Оценишь, когда утомит невесомость. Давай-ка перекусим и поспим, пока техники не уберутся отсюда. Надеюсь, они не все тут подчистили. Потом надо будет разгрузить ракету и все перенести сюда.

- Доктор... - начал Ян.

- Забудь про титулы! - прервал Траут. - Здесь некогда произносить лишние слова. Говори мне "ты", или... в общем, покороче. На Земле можешь меня величать хоть "вашим превосходительством", а здесь не до болтовни.

- Хорошо, - сказал Ян, скрывая раздражение.

"Почему он вечно всем недоволен? Если хочет, чтобы я обращался к нему иначе, мог бы об этом сказать. Зачем столько слов и такой тон? Похоже, он во что бы то ни стало старается показаться хуже, чем есть на самом деле..."

Они стояли над углублением, имеющим форму огромной чаши поперечником в несколько десятков метров. В первый момент Яну показалось, что это отражающее черный небосвод озеро. Лишь присмотревшись, он заметил, что созвездия деформированы, уменьшены.

Это было зеркало. Сознательно ли Траут привел сюда Яна именно ночью, когда даже Марс не светил, и, не предупредив, поставил над краем параболоида? Сам он стоял рядом, в темноте.

Ян был ошеломлен. "Словно спокойное озеро!" - вырвалось у него. Он повернулся в сторону Траута, и лобовой рефлектор его шлема на мгновение осветил лицо ученого. Траут улыбался! Это длилось долю секунды, сноп света словно смахнул с его лица загадочную меланхолическую улыбку, превратив ее в какую-то неопределенную гримасу. Траут беспокойно шевельнулся, будто его поймали на чем-то постыдном.

- Идем! - скрипуче сказал он. - Довольно романтики! Это не озеро, а всего лишь гамма-отражатель. Расчетный коэффициент поглощения - около трех десятимиллионных. При полной мощности аннигилятрона температура не превысит пятисот градусов по Кельвину. Под отражающей поверхностью находится поглощающий слой и система охлаждения жидким гелием.

Они обошли зеркало вокруг. Траут время от времени бросал краткие пояснения.

- Это выходы излучателей: электронного и позитронного, сказал он, показывая на две расположенные неподалеку друг от друга трубы, отверстия которых были направлены немного вниз, к центру зеркала. - Два потока частиц встречаются точно в фокусе зеркала, и там происходит аннигиляция. Атмосферы нет - потоки не рассеиваются. В результате аннигиляции возникают гамма-фотоны, собираемые зеркалом в концентрированный параллельный пучок, идущий вертикально вверх. Как и в обычном световом рефлекторе...

Они шли дальше. Траут задержался над кольцевым выходом какой-то шахты в глубине скалы.

- Колодец, - сказал Траут. - Через него можно попасть в кессон. Пошли!

Держась за скобы в стенках, они спустились на дно колодца. Внизу на глубине сорока метров колодец расширялся и переходил в полусферическую нишу. Отсюда начинался узкий горизонтальный коридорчик. Траут направился в него, а Ян, погасив свой рефлектор, посмотрел наверх. Из неосвещенной шахты в отверстии отчетливо был виден кусочек звездного неба...

В низком коридоре Траут зажег верхний свет. Они вошли в большую круглую бетонированную камеру. Потолок ее напоминал перевернутую чашу. Из его центра, словно стволы двустволки, спускались две металлические колонны, которые кончались на высоте метра от пола над обычным лабораторным столом. И на столе, и вокруг него была укреплена аппаратура - в основном счетчики излучения. Хаотически переплетенные, на первый взгляд, кабели и провода сбегались в толстый пучок и исчезали в круглом отверстии одной из стен.

Траут некоторое время возился у ножек стола, высвобождая их из захватов, потом легко, без усилия, отпихнул его в сторону-стол здесь почти не весил. Словно забыв о Яне, Траут улегся на пол и долго смотрел в нижний срез колонн, висящих над его головой.

- Погаси свет, - наконец сказал он Яну. - Так, хорошо, ляг на мое место.

Он встал и машинально отряхнул скафандр. Ян лег на его место и взглянул вверх. Только теперь он заметил узкие каналы вдоль осей обеих колонн.

- Ляг так, чтобы глаз был против отверстия, - сказал Траут.

В глубине канала светилась искорка. "Звезда, - подумал он. - Значит, канал ведет на поверхность".

- Мы точно под центром зеркала. Канал, через который ты смотришь, идет от его поверхности через отражающий слой и защиту. Он направлен точно в фокус зеркала, то есть в точку, в которой будет происходить аннигиляция. По этому каналу сюда пройдет тонкий пучок гамма-излучения. Канал в другой колонне значительно тоньше - диаметром в миллиметр. Под выходом одного канала помещен счетчик, измеряющий мощность излучения, падающего на зеркало. Второй счетчик измеряет напряжение той части излучения, которая сумеет проникнуть сквозь зеркало и защиту. Потом мы делим одну величину на другую и получаем "эффективность защиты". Просто, правда? Это тема твоей дипломной работы. Ну, и еще зверюшки... Поместишь их здесь, в камере. Если после опытов они не подохнут, значит, все в порядке...

Ян мысленно улыбнулся: "Типичный физик! Ему кажется, что эксперименты с живыми организмами сводятся к одному: сдохнут или нет..." Вслух он этого не сказал, однако программа его работ действительно выглядела довольно скучной.

Он еще раз заглянул в отверстие канала и при одной только мысли о том, что именно таким путем внутрь камеры вскоре проникнет невидимая струйка убийственного излучения, почти физически ощутил состояние подопытного животного. Тогда у него появилась идея.

- Ты говорил, второй канал дает поток диаметром один миллиметр? - сказал Ян, вставая. - Нельзя ли немного расширить программу эксперимента? Ты, вероятно, слышал, что крысы обладают поразительным свойством "унюхивать" излучение. На приближение радиоактивного препарата они реагируют заметным беспокойством и пытаются убежать. До сих пор не известно, где у них размещается этот необычный "орган радиоактивности". Располагая столь тонким пучком гамма-излучения, можно облучать - как бы "колоть" - различные участки нервной системы крысы. Таким путем можно было бы локализовать центр реакции...

- Недурная мысль, - согласился Траут. - Правда, это будет довольно хлопотно. Надо уложить крысу на столе и зафиксировать ее под выходом канала, а потом после каждой пробы изменять ее положение. Впрочем, если первые опыты покажут, что защита достаточно эффективна, можно будет во время работы аннигилятрона находиться здесь и непосредственно наблюдать за поведением животного. Это было бы, пожалуй, довольно любопытное исследование.

Яну хотелось хоть немного разобраться в нагромождении аппаратуры.

- Аннигилятрон запускают на расстоянии? - спросил он.

- Да. Пульт управления и контроля находится на базе, примерно в километре отсюда. Ну, пожалуй, ты уже все видел. Энергоцентраль... Зеркало... Излучатели... Кессон... - перечислял Траут вполголоса. - Достаточно, чтобы понять, как действует эта махина. Да, не знаю, говорил ли я тебе: над всем зеркалом создано силовое поле, чтобы какие-либо пылинки или метеориты не упали на отражающую поверхность. Для гамма-излучения это поле, конечно, не помеха. Пошли спать. Через десять часов первая проба...

Ян ворочался с боку на бок. Он никак не мог заснуть, обдумывая свой замысел. Он уже видел свое имя в научном бюллетене института: "Локализация центров ощущения радиоактивности в организме белой крысы - rattus albus". Отличное название... Только выйдет ли из этого что-нибудь?

И опять же Траут... Совсем другой человек, когда говорит о деле. Не брюзжит, не обижается - деловой, горячий. А эта его меланхолическая улыбка там, у края зеркала...

Согнувшись над полукруглым пультом, Траут сжал тонкими пальцами рукоятку вариометра, одновременно наблюдая за стрелками указателей.

- Еще немного... - ворчал он про себя. - Так... есть электроны... Выключаем...

Он нажал клавиш и несколько огоньков на щите погасли.

- Начинаем, - сказал Траут. - Наблюдай за указателями излучения.

Ян почувствовал легкую дрожь в руках. Вот оно... Через секунду... Толстые стены бункера и слой скал гарантировали абсолютную защиту, и все-таки... Ведь это первый эксперимент такого рода! Траут нажал клавиш - вспыхнули лампочки на щите.

В километре от бункера из горловины излучателя над краем зеркала ринулся плотный поток электронов. Помещенный на его пути счетчик тут же передал величину напряжения. Через мгновение будет включен излучатель позитронов. В непрерывный поток электронов ударит порция античастиц.

- Внимание! - хрипло крикнул Траут. - Смотри за сейсмографом!

- Есть!

Дремавшие до сих пор стрелки измерителей и самописцев дрогнули, затрещали счетчики. Можно было почувствовать еле ощутимый толчок, а перо сейсмографа подскочило на долю секунды, оставив на идеальной прямой тонкую поперечную иглу.

Лицо Траута еще некоторое время выражало величайшее напряжение. Он взглянул на записи приборов и, словно подкошенный, упал в кресло, вытирая ладонями лицо и лоб.

- Было! - сказал он.- Было точно столько, сколько надо! Понимаешь, что это значит?!

Ян понимал. Аннигиляция наступила в соответствии с расчетами. В месте, где протонный заряд попал в поток электронов, исчезло некоторое количество частиц, и во все стороны ринулся короткий, длившийся долю секунды, поток гамма-излучения. Сейсмический толчок - это и был удар фотонов о поверхность зеркала. Отраженные, они помчались вертикально вверх, предельно сконцентрированным коротким потоком улетая в бескрайнюю глубь Космоса.

Ян понимал. Это была победа. Он секунду стоял неподвижно, прежде чем вспомнил о самом важном: бросил взгляд на указатель исправности зеркала и громко прочел запись.

Траут явно ждал этого.

- Ну... Я думал ты от избытка эмоций забудешь, зачем прилетел, - проворчал он своим обычным брюзгливым голосом. Показания в вычисленных мною пределах. Но это не конец. Повторим!

Он склонился над пультом, и спустя некоторое время они ощутили новый, более сильный толчок. Измерители дрогнули. Еще серия толчков, переходящих почти в непрерывную вибрацию. Траут метался над пультом, согнувшись под прямым углом. Казалось, верхняя половина его тела соединена с нижней шаровым шарниром - так неправдоподобно он перегибался во все стороны, контролируя разбросанные по пульту приборы.

- Полная мощность! - подсказывал он сам себе. - Отлично! Температура... посмотри, до чего здорово держится в норме! Есть гамма-отражатель! Идеальный отражатель! Довольно! Стоп!

Он потянул рычаг рубильника, выпрямился и стоял так некоторое время, длинный, словно колонна, почти доставая головой потолок бункера.

- Все хорошо, - голос Траута опять звучал сухо и бесстрастно. - Во время опытов можно будет находиться в кессоне под зеркалом... Займись своим зверинцем. Я уверен, крысы чувствуют себя отлично!

Ян возвращался на базу со всем хозяйством: морских свинок и крыс он нес в специальных герметических контейнерах, белые мышки разместились в карманах под скафандром. Траута не было ни в бункере, ни в жилой кабине. Входя на склад, Ян увидел его спину над столом, на котором были расставлены клетки с оставшимися животными. От удивления он даже заморгал - Траут обычно держался в стороне от этих "отвратных существ", как он брезгливо называл их. Однако изумление Яна еще больше возросло, когда он увидел, что Траут держит на ладони... белую мышку! Зверек, поднимая вверх мордочку, вглядывался малюсенькими красными глазками в склонившееся над ним лицо человека, который указательным пальцем другой руки гладил его по спинке. И вдобавок... улыбался!

Траут заметил Яна только, когда он кашлянул. Смутившись и сделав вид, будто ему ужасно неприятно, он бросил мышь в клетку.

- Я говорил тебе, чтобы ты смотрел за этой дрянью! - зло буркнул он. - Расползлись по всей базе!

- Я закрыл все клетки, - спокойно сказал Ян.

- Значит, не все! - проворчал Траут уже не так уверенно и ушел.

Ян разместил принесенных животных в клетках и направился в жилую кабину. Траут лежал на койке, глядя в потолок.

- Попробуем с этой... крысой? - осторожно спросил Ян.

- Попробуем! - проворчал Траут. - Может, завтра... Нет, сегодня! Сегодня попробуем. Я хочу наконец отдохнуть от всего этого! Делай что надо, забирай свое хозяйство и... отправляйся!

- Я не умею водить ракету. И вообще я должен быть с тобой до конца.

- Жаль! Ах да, совсем забыл, ты же при мне вроде ангела-хранителя, - Траут недовольно отвернулся к стене. - Но все равно сегодня испытаем крысу, потом на эти пустяки не будет времени.

- Сегодня по плану уже не следует запускать аннигилятрон, - равнодушно заметил Ян.

- Что мне план! Через час начинаем. Приготовь необходимое и разбуди меня через час, ясно?

- Ясно.

"Что ему опять взбрело в голову? - размышлял Ян, идя на склад. - Почему он так неожиданно меняет установленный порядок опытов? Какие-то капризы?"

Он достал из клетки небольшую белую крысу, переложил ее в контейнер и вместе с несколькими необходимыми приборами перенес к выходному шлюзу. Потом сел за стол и на листе бумаги набросал план опыта.

Спустя час он разбудил Траута. Придя в себя, ученый приготовил запуск и вышел за Яном в шлюз.

- А кто запустит аннигилятрон?

- Часовой механизм. Я пойду с тобой - еще сунешься, куда не положено, потом греха не оберешься...

- Как хочешь. Сколько времени в нашем распоряжении?

- Достаточно. Двадцать минут. Через двенадцать будем в кессоне, положишь крысу под канал. Первый протонный выстрел будет сделан автоматически. Потом, если мы вообще заметим что-нибудь интересное, я вернусь сюда и буду каждые десять минут включать аннигиляцию, чтобы не бегать каждый раз туда и обратно.

- А между пультом и кессоном не установлена телефонная связь?

- В этом не было необходимости. Я должен был работать здесь один...

- А радио?

- Бесполезно. Кругом стальные плиты. И вообще, зачем тебе связь? Я же говорю, каждые десять минут буду давать длинный, скажем, десятисекундный выстрел позитронами. Думаю, ты успеешь заметить, как будет реагировать крыса. Потом изменишь ее положение относительно канала, спрячешься за щит и снова... Ясно.

- Пожалуй...

- Тогда пошли!

Они вышли. Из-за выщербленных скал, отбрасывая тени на матовую поверхность тропы, выкатывался огромный диск Марса. Черное тревожаще низкое небо замыкалось над ними, словно собираясь прикрыть их навсегда черным бархатным покрывалом. Ян поискал глазами Землю, но ее не было. Еще несколько месяцев обратного пути отделяли его от родной планеты, и Ян впервые почувствовал, что ему недостает тех гор и того неба, настоящего воздуха и нормального тяготения... Он подумал, что Лисе наверняка выехала в горы, будет там гонять на лыжах, как обычно во время зимних каникул, а он, Ян, потерял эту зиму на матовом скалистом обломке диаметром в несколько километров...

Возле колодца Траут задержался, пропустив Яна вперед.

- Поспеши, осталось пять минут!

Они спустились на дно. Светя фонариком, Ян двинулся по коридору в сторону кессона.

Его остановил резкий окрик Траута:

- Стой! Подожди в коридоре!

- Что случилось? - бросив груз, Ян подбежал к колодцу. Траут, словно загипнотизированный, задрав голову, смотрел в выходное отверстие.

- Что случилось?

- Выключи свет! - такого голоса он у Траута еще не слышал. В нем не было ни злости, ни раздражения: этот голос приказывал молча повиноваться.

- Погаси и быстро в коридор! - повторил Траут, не отрывая глаз от наружного отверстия колодца.

Ян посмотрел в том же направлении. Там, как всегда, виднелся круглый вырез звездного неба.

- Я же сказал - вон отсюда! - крикнул Траут, оттолкнув Яна.

Когда Ян снова заглянул в колодец, он увидел, как Траут быстро взбирается наверх.

- Куда ты? - испуганно крикнул Ян. - Через четыре минуты включится аннигилятрон! Нельзя быть снаружи!

- Сиди там! - крикнул Траут так, что в наушниках зазвенело.

Ян несколько секунд стоял в нерешительности. Опять были видны звезды - Траут вышел на поверхность.

"Что он собирается делать? Задержать реакцию? Но как? Он же не успеет добежать до централи... Может, где-нибудь здесь, наверху, есть аварийный выключатель? Нет, ерунда, если бы был, то скорее всего в кессоне, внизу..."

Еще три минуты... Две... Звезды упрямо торчали над головой. Через минуту отверстие должен загородить возвращающийся Траут, потому что, если он не успеет... Ян знал, что рассеянного излучения вокруг зеркала достаточно, чтобы...

Еще минута...

"Сумасшедший... сумасшедший... они были правы..." - повторял Ян.

- Траут, что ты там делаешь? - крикнул он в микрофон, но тут же сообразил, что находится в экранированном помещении, в сорока метрах от поверхности. Волны слабого передатчика не доходят наверх.

Двадцать секунд. В колодце - пусто. Ян опустил глаза. Медленно, нерешительно сделал несколько шагов в глубь коридора. Взглянул на часы. Три... две... одна...

Ожидаемого толчка не было. Ян напряженно переждал еще несколько секунд и облегченно вздохнул.

"Все-таки выключил! Не было реакции, - подумал он. Только... зачем было выключать?"

- Ты там? - услышал он голос спускающегося Траута.

- Что случилось?

- Ничего. Возвращаемся.

- Куда.

- На Марс. Быстро!

- Что случилось? Почему?

- Я же сказал, возвращаемся. Это приказ! Немедленно на базу, забирай животных и записи измерений. Я жду в ракете, старт через полчаса!

Тон, которым это было сказано, давал понять, что дальнейшие разговоры только еще больше взбесят ученого.

"Весь опыт полетел к черту! Хотя бы знать, что случилось?" - зло думал Ян, упаковывая багаж.

- Послушай... - неуверенно начал Траут, сжимая рычаги управления и глядя в лобовой экран. Только теперь в ярком свете кабины Ян видел, как он бледен.

- Ты заболел? - спросил он.

- Неважно. Послушай! Не думай, что я... Прости, что так получилось, это моя вина...

Ян с удивлением смотрел на него: этот тон, эти извинения...

- Ты не окончил своей работы. Я свою едва начал. Пришлось прервать.

- Почему ты выключил аннигилятрон?

Руки Траута дрожали. Было видно, что он напряг всю свою волю, чтобы побороть эту дрожь.

- Не беспокойся! Из того, что нам удалось сделать, ты выкроишь неплохую дипломную работу. Немного изменишь название, и все будет в порядке...

- Ты болен? Что случилось?

- Выявишь органические изменения у крыс и получишь обширный материал для анализа...

Он осекся. Оба молчали. Ян не хотел возобновлять своих вопросов. Траут словно вспоминал что-то важное.

- Может, ты помнишь... Нет наверняка не помнишь, тебе всего двадцать три - двадцать четыре года. Тогда тебе было самое большее два. Это был ужасный случай. Межконтинентальная ракета... с сотней пассажиров на борту сразу после старта из Сиднея... рухнула с высоты километра. Все погибли. Виноват был один человек... Один безответственный... Не знаю, может, это случилось с ним раз в жизни... Человек, которого посадили за пульт, перед рядами кнопок. Человек, которому даже не надо было самому ничего вычислять. За него это делали машины. Но не они совершили ошибку... Это он нажал не ту кнопку и отправил на смерть сто человек. Обычная ошибка просто идиотская ошибка... Будь это что-то другое, вступила бы в строй блокировка... Но никто из конструкторов даже и не предполагал, что можно совершить такую ошибку...

Траут замолчал, закрыл глаза. Потом быстро сказал:

- Там были моя жена и трехлетний сынишка. Я был на ракетодроме и видел все. Была ночь... Ракета взорвалась в момент падения... Когда я узнал причину, я хотел убить этого человека и наверняка убил бы, если б... он не сделал этого сам... Тогда я подумал, что, был глупцом. Что мне его самоубийство. Потом... Я не мог никому верить... Я сказал себе: ошибаться нельзя... Никогда. Если это связано с другими людьми - нельзя! Нет, не потому, что я так любил людей... Я хотел быть холодным, бездушным... и решил, что не имею права ошибаться. Ни в коем случае... Разве что подвергая опасности только себя...

- Зачем ты это говоришь? Скажи, скажи, наконец, что случилось? Почему ты выключил аннигилятрон? Почему мы возвращаемся?

- Я должен был... Деймос... стоял в зените...

Ян не понял.

- Ну и что? При чем здесь Деймос!

- Там научная станция... С людьми... Там люди! В десяти тысячах километров от Фобоса, на втором спутнике Марса. Деймос был в зените... Если б началась реакция, весь поток фотонов ринулся бы в сторону Деймоса! На станции нет экранов, которые защитили бы их от такой лавины гамма-излучения. Они... там... получили бы по тысяче, а может, и больше рентген...

- Но как ты сообразил это в последний момент?

- Колодец... - прошептал Траут белеющими губами. Пот выступил у него на лице. - Колодец... Когда я взглянул вверх... на небо... в центре увидел звезду... Это был Деймос. Прямо над нами... Это была моя ошибка... План экспериментов был скоординирован с астрономами... Я не подумал, что может сложиться такая конфигурация. Я нарушил порядок опытов...

- И ты побежал выключать? Но как? Как ты это сделал?

Траут некоторое время не отвечал, потом с трудом выдавил:

- До базы было слишком далеко. Мне пришлось закрыть выход излучателя...

Ян понял. Достаточно было чем-либо заткнуть отверстие позитронной пушки. Но...

- Траут!!! - закричал он, пораженный страшной догадкой. Но ведь там не было ничего! Траут! Что ты сделал?!

Траут молчал. Ян резким движением вытащил заткнутую за пояс его комбинезона небольшую никелированную коробочку.

- Нет! Нет! - резко воскликнул Траут, схватив его за запястье. - Не надо... Я... не хочу знать... Я... я уже знаю...

Он медленно отвернулся, и Ян отпустил дозиметр, который закачался на цепочке, словно старинные карманные часы.

- Почему ты не сказал раньше? Ведь есть же средства...

- Не надо, - мягко сказал Траут. - Нет таких средств... Слишком большая доза...

Ян тупо смотрел на него. Этот человек, всю жизнь улыбавшийся только тайком и радовавшийся лишь результатам своих изумительных экспериментов, теперь, говоря о собственной смерти, был способен на такую открытую и искреннюю улыбку.

- Зачем ты это сделал, Траут?

- Там были люди... Они получили бы по тысяче, а то и больше... Это была моя ошибка, понимаешь, моя; не их, не твоя, а моя...

- Нельзя было поступить иначе?

- Сам знаешь, что нельзя... Необходимо было рассеять поток. Или тот или другой... Электронный был постоянным, позитронный - прерывистым, десятисекундным... Из двух зол... - он слабо усмехнулся и отвернул лицо.

- Так зачем же мы летим на Марс? Ты едва сидишь.

- Ты не умеешь пилотировать... Я не хотел, чтобы у тебя были... неприятности со мной...

- Не понимаю.

- Прежде чем прилетит ракета с Земли, пройдет не меньше полутора месяцев... На Марсе сейчас нет ракеты, способной сесть на Фобосе. Та, на которой летим мы, единственная... Тебе пришлось бы быть со мной... до конца. А потом... одному... Я не хотел, чтобы ты это видел. Ты еще молод, зачем тебе... Я видел... Видел, как умер Рисс после двух тысяч... Это было страшно. Я запомнил. На всю жизнь.

Он взглянул на экран и сказал, пытаясь придать своим словам естественный, теплый тон:

- Смотри! Успели. Через минуту садимся. - А потом добавил: - Не говори им ничего, я сам скажу все, что надо...

Большие капли пота стекали по его небритому лицу. Вцепившись в рычаги, устремив взгляд на экран, он вел ракету на посадку.

- Он умер? - спросила Лисе, глядя в окно, за которым зеленели первые листья старых каштанов.

- Да. На четвертый день. Мы не могли этого предотвратить. Он был в сознании до конца, но не хотел, чтобы я его видел. Только в первый день... Спрашивал, кто был на станции на Деймосе. Видимо, хотел знать, вместо кого умирает.

- А ты?.. Узнал, кто там был?

- Да. Но правды ему не сказал.

- Почему?

- Потому что, видишь ли, в тот момент там как раз никого не было! Совершенно случайно за несколько дней до этого со спутника по каким-то причинам сняли людей.

- Значит он умер... зря?

- Нет! Какое имеет значение, был там кто-нибудь или нет. Важно только то, что думал Траут, заслоняя своим телом излучатель позитронов. Но знай он правду, ему было бы значительно тяжелее. Знаешь, что он сказал мне еще там, в ракете, перед посадкой? Он сказал: "Это было совсем не так трудно, Линк. Достаточно было вспомнить, что я все-таки человек, а не машина для исследования мира..."

- А ты... Теперь, после всего... Ты будешь работать на спутниках? - Лисе сжала пальцы Яна.

- Буду, - ответил он.

Ответил быстро, решительно и зло.

Телехронопатор

Видимо, он уже давно стоял у меня за спиной, потому что, когда я повернулся, чтобы учти, он криво улыбнулся и сказал:

– Вы, я вижу, любитель древности...

Он угадал, и не удивительно: я долго не мог решить, что взять – Плутарха, Геродота или Флавия и в конце концов купил «Жизнь Цезаря» – на другое просто не хватило денег.

– Вы угадали, – сказал я, пытаясь пройти мимо, но он увязался следом.

– Времена Империи – чрезвычайно любопытный период, – сказал он, энергично и как-то бестолково жестикулируя. – Хотя лично я предпочитаю Древний Восток.

Мы вышли из книжного магазина. У меня не было желания вступать с ним в разговор, но он и на улице продолжал вертеться около меня. Он трещал без умолку, но я пропускал его слова мимо ушей, размышляя, как бы отделаться от назойливого старикашки. Однако стоило мне свернуть влево, как он тут же последовал за мной, и я понял, что отвязаться от него будет нелегко.

Я ускорил шаг, но он не отставал, засыпая меня потоками слов. Причем голос у него был какой-то дребезжащий.

– Если пожелаете, я могу показать вам массу интересного... Рим, Греция, Китай... Так сказать, ad libitum...[12]

– Надо думать, у вас богатая библиотека? – наконец заинтересовался я.

Он помахал рукой возле уха и отрицательно покачал головой.

– Нет, нет... Летописцы не всегда строго придерживаются истины... Вы понимаете, субъективность, разные там личные качества... Это, в общем-то, естественно: раз есть твердая власть и угнетаемый народ, то обязательно сыщутся и панегиристы и пасквилянты. Первые служат власть имущим, а вторые подвергают сомнению все, что говорят первые. Вторые нравятся народу, но и они не всегда пребывают в согласии с истиной... Так что у нас нет объективных источников, во всяком случае писанных...

Я ухмыльнулся и высказал мысль, что надо уметь самому выискивать правду в исторических трудах.

– Самому, это верно, – подхватил старичок, – только не в литературных трудах.

– В таком случае остаются только предметы материальной культуры.

– Да, но у меня есть кое-что понадежнее!

Мы незаметно дошли до сквера и присели на первой же попавшейся нам скамейке.

– Надежнее? – пожал я плечами. – Кроме устных преданий и литературных памятников, которые вы только что раскритиковали, ничего другого нет... Разве что отыщется какой-нибудь уэллсовский Путешественник по времени! – пошутил я.

Глаза старика заблестели, придвинувшись ближе, он заглянул мне в лицо.

– Вот именно! – сказал он проникновенно, целясь пальцем мне в грудь. – Совершенно справедливо. Чувствуется, что у вас достаточно воображения. Что значит молодость, отсутствие предубеждений и этого, как его... ну, в общем, вы не закоснели в убеждении, будто совершенней и непогрешимей вас никого нет. Знаете ли, – продолжал он, все еще тыча в меня пальцем, – horribile dictu[13], но четверо серьезных ученых, которых я не раз пытался натолкнуть на эту мысль, даже в шутку не подумали о подобной возможности!

Он замолчал, с трудом переводя дыхание после тех нескольких фраз, которые проговорил с какой-то непонятной поспешностью. Немного погодя он заговорил снова, сопя и делая частые паузы.

– Мне это пришло в голову, когда я был еще профессором университета...

– Вы историк? – перебил я его.

– Нет, не историк. Я уже давно никто! Просто старый чудак. Так скажут в Академии, если спросить о Гиснеллиусе... Впрочем, не обо мне речь, – продолжал старик, вздохнув. – Вы вспомнили Уэллса. Нет, его выдумка с Машиной времени-чистейшей воды фантазия. С научной точки зрения это была наивная и противоречащая законам природы идея. Впрочем, иначе и быть не могло. Путешествие во времени – парадокс, литературный прием, не больше. Количество материи в данной точке времени-пространства вполне однозначно и не оставляет ни возможности, ни места для каких-то фортелей с переносом массы или энергии в прошлое. Перенесение в прошлое, за пределы даты собственного рождения, практически не означало бы ничего: просто «путешественник» как бы родится вторично, а потом впрессовывается в собственную биографию, даже не зная, что то же самое время переживает еще раз... Вы понимаете? «Отступать во времени» – это все равно, что вторично просматривать тот же самый кинофильм, у которого всегда есть определенный сценарий со своим началом и концом. Прокручивая ленту повторно, мы не увидим более того, что можно увидеть, просматривая фильм за один присест от начала до конца. Любая иная постановка вопроса приводит к неизбежным парадоксам и противоречиям, в частности к выводу, что можно влиять на собственное будущее... Принимая все физические ограничения, мы приходим к заключению, что единственным способом «отступления» во времени является такой метод, который исключает активное бытие человека в том периоде, в котором он никогда не существовал, то есть за пределами его жизни. Вы спросите, неужели это возможно? Уверяю вас, да, и я могу убедить в этом каждого, кто захочет.

Вы, несомненно, кое-что слышали о парапсихических явлениях? О телепатии, например? Я знаю, это часто вызывает протест, каждый пытается отыскать в этом обман, шарлатанство... Нет ничего хуже, чем чрезмерная ортодоксальность в науке! Это ведет к своеобразной инквизиции, к фанатическим запретам всего, что низвергает старые понятия или же просто выходит за их рамки... Все, что неясно, – заклеивать черной бумагой во имя святого Порядка Вещей, во имя устаревших, но систематизированных и понятных, хоть и не всегда соответствующих истине, воззрений... Механицизм до сих пор прочно сидит в некоторых головах... Детерминизм казался завершенной системой всебытия. Все иное провозглашалось ересью. Релятивизм, статистические теории, наконец, кибернетика... Здесь были свои охаиватели, приклеивавшие всему непонятному ярлык «метафизики», «псевдонауки» или просто шарлатанства... Но... я отклонился. Я даже не знаю, улавливаете ли вы, о чем я говорю? Насколько я понял, вы, кажется, больше интересуетесь гуманитарными науками...

– Не совсем, – буркнул я, не желая откровенничать.

– Впрочем, в наше время это не имеет особого значения. Прежде, беседуя с гуманитарием, я твердо знал, что он понимает каждое пятое слово... Теперь приспособились все... Одни, чтобы жить в мире техники, о которой volens nolens[14], а кое-что знать надо, другие, чтобы не поглупеть и не опуститься до уровня вычислительных машин...

Итак, телепатия – «перенесение информации от мозга к мозгу без помощи органов чувств». Разумеется, речь идет о привычных пяти чувствах. О шестом болтают давно, но только в переносном смысле, толком не зная, что это такое. Телепатия – передача мысли на расстояние, через пространство... А что, если это распространить на четыре измерения, на пространство-время в эйнштейновском понимании? Ведь все происходит в пространстве и времени, иначе говоря, все содержится в пространстве-времени. Понимаете: содержится!!! Можно представить себе передачу информации из пункта A в пункт В – это обычная телепатия. Однако можно также вообразить и передачу информации из пункта А и момента Т^1 в пункт А и момент Т^2. Тут нет никакого противоречия, никакого парадокса в переносе массы или энергии. Перемещается чистая информация! «Информация – это информация, а не энергия», – сказал Норберт Винер. Информация подчиняется иным, нежели энергия, законам сохранения... Если уж попытаться представить это в виде модели, то, пожалуй, наиболее удачной будет аналогия с радиоактивностью: мозг – навеска радиоактивного изотопа; чем дальше от нее, тем излучение слабее. Чем дальше во времени, тем излучение тоже слабее. Каждый мыслящий и чувствующий мозг излучает информацию во время-пространство. Информация рассеивается, разреживается, но не исчезает. Это и есть сформулированный мною закон сохранения информации...

Если здесь, на этом месте, вчера сидел какой-то человек, явившийся источником потока информации, то сегодня легко можно было бы эту информацию уловить, хотя со вчерашнего дня она как бы испаряется, распространяется во все стороны! Научившись улавливать поток информации, текущей от определенного мозга, можно было бы установить телепатический контакт не только с живущими, но и с некогда жившими людьми... Это был бы, разумеется, контакт односторонний: интересующий нас человек не мог бы его ощущать, а тот, кто уловил информацию, никоим образом не мог бы влиять на его действия и мысли. Однако он мог бы полностью чувствовать и переживать то, что чувствовал и переживал тот человек на интересующем нас отрезке времени. Технически это все не так просто. Потоки информации, идущие от различных источников, в разных направлениях и из самых различных времен, взаимонакладываются. Селекция представляет собой серьезную проблему, но зато эффекты... Представьте себе, какой это изумительный источник для исторических исследований!

– Изумительный! – согласился я, когда старик наконец замолчал, чтобы передохнуть. – Однако это всего лишь фантазия, хотя, должен признать, весьма привлекательная. Насколько я знаю, даже обычная телепатия, если вообще существует что-либо подобное, до сих пор представляет собою явление недостаточно изученное, а факты, которыми мы располагаем, весьма немногочисленны и спорадичны!..

– Этому просто не уделяли достаточного внимания, вот что! – заскрипел старичок, начав дышать ровнее. – Электромагнитные волны! Тоже мне мысль! Уперлись, как ослы: так телепатическую информацию не передашь! Не передашь – и все тут! Вот вам и доказательство! Похерили телепатию, будто кроме электромагнитных волн в мире ничего нет! Вот они настоящие-то метафизики... Живи вместо Максвелла и Герца два таких типа, они бились бы своими глупыми лбами об эти самые электромагнитные волны и показывали, что их нет! О, ignorantia non est argumentum![15]

Он неожиданно закашлялся, покраснел и вытаращил поблекшие голубые глазки.

– Меня всегда раздражали такие люди! Я понимаю, нельзя принимать все на веру, но надо же искать, все время искать правду...

– Вы искали?.. То есть занимались проблемой телепатии во времени – пространстве?

В моем вопросе он, видимо, почувствовал скрытую иронию и недоверие, потому что с горечью сказал:

– Вы, молодой человек, мне не верите. Но к этому я привык. Я вам докажу. Зайдите ко мне хотя бы завтра. Вы увидите смерть Цезаря... Или нет! Вы убьете его и увидите его смерть глазами Брута.

– Отличная шутка! – сказал я, чтобы сделать ему приятное, и улыбнулся.

Старик вздохнул, встал и подал мне визитную карточку таким движением, будто вызывал меня на дуэль.

– Прошу! – резко сказал он. – Я буду ждать вас. Только предварительно позвоните, – и он ушел по аллейке, а я остался сидеть с «Жизнью Цезаря» и визитной карточкой в руках.

Я достаточно хорошо разбираюсь в вопросах, связанных с теорией информации, и отлично понимал, что выводы профессора были, деликатно говоря, натянутыми...

Несколько дней я был слишком занят, чтобы думать о Гиснеллиусе. Только в субботу, случайно нащупав в кармане сложенную вдвое карточку с его именем, я подумал, что, собственно, мог бы ему позвонить. Судя по номеру телефона, он жил в районе коттеджей на северной окраине города. На визитной карточке, правда, был адрес, но я никак не мог вспомнить, где находится улица Нильса Бора.

Я набрал номер. Он поднял трубку после третьего звонка. Я сразу узнал его хриплый голос астматика.

– Это вы? – обрадовался он, когда я напомнил ему о нашей беседе. – Прошу вас, приезжайте хоть сейчас. Удобнее всего на метро до станции «Академический городок», а там близко...

Я сказал, что через полчаса буду.

По адресу на карточке я нашел маленький домик, ничем не отличающийся от десятков других, выстроившихся вдоль узкой улочки. Огонь горел только в одном окне. Я нажал кнопку звонка у калитки. Спустя минуту щелкнул механизм электрического замка, и калитка приоткрылась. В дверях домика появилась фигура профессора в теплом халате.

– Добрый вечер! – приветливо поздоровался он и пригласил пройти в дом.

Через мрачную захламленную прихожую я попал в комнату, значительную часть которой занимали забитые книгами полки и огромный письменный стол. Возле стола под серым покрывалом возвышался какой-то предмет кубической формы.

Старик посадил меня за стол и принялся заваривать чай. Он делал это долго и неловко, обливаясь кипятком и ворча вполголоса.

– Холодно тут у меня. Приходится экономить, – сказал он, словно извиняясь. – Правда, есть электрокамин, но вся эта аппаратура пожирает уйму энергии...

Он подошел к кубу и сдернул с него покрывало. Я увидел что-то вроде пульта управления, состоящего из трех вертикальных стенок, между которыми стояло вращающееся кресло. Стенки и небольшой щит перед креслом были усеяны множеством указателей, рычажков и переключателей.

– Вот он, – гордо сказал старичок, усаживаясь напротив меня. – Телехронопатор... Вернее, его операционная часть. Остальная аппаратура занимает всю соседнюю комнату.

– Вы построили его сами? – недоверчиво спросил я, глядя на вполне прилично изготовленные части аппаратуры.

– Сорок лет я вел в университете исследовательскую работу, – сказал он. – Все это мне удалось изготовить, не привлекая особенного внимания. Мои ассистенты делали то, что я им приказывал. Но все нити я держал в своих руках. Здесь, в этом доме, вдвоем с моим старым лаборантом я монтировал аппаратуру.

Когда все было готово и опробовано, я попытался осторожно убедить нескольких наиболее авторитетных профессоров. Вы знаете, как они реагировали? При одном упоминании о телепатии начинали крутить пальцем у виска. Они дали мне понять, что я уже стар и утомлен работой. Мне предложили выйти на пенсию. В тот момент это было мне даже наруку, хотя я и не так представлял свой уход из университета... Как ни говоритесорок лет! Но теперь это уже несущественно. Главноемне так и не пришлось продемонстрировать телехронопатор. Я решил подождать, пока найдутся люди настолько разумные, чтобы понять значений моего изобретения. Я совершенствовал прибор несколько лет, познавал все новые возможности этой изумительной аппаратуры...

– Не думаю, чтобы я был тем человеком, который заслужил честь первым ознакомиться с достоинствами этой машины, скромно сказал я. – По сравнению с вами я полный невежда... в этой области.

Профессор снисходительно усмехнулся.

– В принципе вы правы, – сказал он. – Однако хотелось бы, чтоб кто-нибудь подтвердил мои выводы. Меня, старика, можно заподозрить в галлюцинациях, игре воображения и так далее... К тому же есть некоторые неясности, которые мы могли бы совместно выяснить. Вы подойдете к вопросу объективно, без личной заинтересованности, более критично...

Мы молча пили чай с сухими сдобными булочками, которые старик извлек из ящика письменного стола. Я смотрел на аппаратуру, пытаясь угадать принцип ее действия. По образованию я электроник, однако расшифровать схему аппарата, глядя на щит, я не мог. Аппаратура была оригинальной и не походила ни на одно известное мне устройство.

– Пора включать питание, – сказал Гиснеллиус. Он подошел к щиту и нажал несколько клавишей. Одна за другой загорелись контрольные неоновые лампочки, за стеной загудели сердечники трансформаторов. Машина ожила. Пол едва заметно завибрировал, как в зале со счетными машинами, где я работал.

– Обслуживание аппаратуры требует определенного навыка, сказал профессор. – Это напоминает работу на коротковолновой радиостанции. Надо подстраиваться к потоку информации. Улавливать его наподобие радиоволн... Прошу вас, сядьте! – он указал на кресло перед пультом. – Здесь, в этой точке, фокусируются трансдукторы конечного усилителя, которые перешлют в ваш мозг все, что думает и чувствует человек, с которым мы в данный момент устанавливаем связь....

– Вероятно, правильнее было бы сказать «думал и чувствовал», если это человек из прошлого?

– Я умышленно употребил tempus praesens[16], – усмехнулся Гиснеллиус. – Когда мы имеем дело со временем – пространством, понятия одновременности или разновременности событий теряют привычный смысл... Нельзя говорить о прошлом или настоящем в обычном понимании. Никакая consecutio temporum[17] в этом случае не годится.

– Вы все время говорили о... телехронопатии – так, видимо, следует называть это явление – из прошлого, – сказал я. – А ведь, учитывая относительность времени, которую обуславливает обобщенное пространство...

Старичок взглянул на меня, с трудом пытаясь скрыть подозрительное беспокойство.

– Вы... знакомы с этой проблемой? Вы говорите так, будто... Кто вы, собственно, такой?

Не знаю, что удержало меня от признания.

– Я пишу кандидатскую по римскому праву... Что-то на стыке истории и юриспруденции, – не моргнув глазом, солгал я.

Он сразу успокоился, но я теперь был осторожнее.

– Когда-то я по-любительски интересовался наукой о пространстве, – добавил я быстро.

– Ах, так, – проворчал он. – Ну, садитесь!

Я не торопился – даже не знаю, что меня сдерживало!

– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнил я.

– Простите, на какой? – он рассеянно посмотрел на меня, но я видел, что он притворяется, и это подстегнуло мою настойчивость.

– Я спрашивал о возможности улавливания информации из будущего.

– Ах, нет, нет! – резко выкрикнул он, махая рукой около уха, – это совершенно невозможно... Ведь будущее не детерминировано...

– А вы откуда знаете?

Он смутился и некоторое время искал ответа, бессознательно шаря глазами по комнате.

– Знаю! – выкрикнул он наконец. – Но не вижу необходимости разжевывать. Достаточно будет только своего рода reductio ad absurdum[18], доказательства методом от противного, доказательства отрицательного: допустим, возможно уловить информацию из будущего. Этакая рабочая гипотеза. Что из этого следует? Вы улавливаете некое известие о событии, которое может касаться вас лично. Вы можете воспользоваться им, «смоделировав» позже свое будущее иным образом... Одним словом, наше предположение приводит к выводу, что будущее «действительное» может быть иным, нежели то, которое вы увидели методом телехронопатии. Это противоречие, очевидно, опровергает справедливость нашего предположения. Вам этого достаточно?

– Нет! – резко сказал я. – Может существовать способ обойти это противоречие в рассуждениях!

– Это как же? – недружелюбно буркнул он.

– Не знаю... – я задумался. – Может, так: сам процесс мысленной связи с будущим возможен лишь постольку, поскольку он не дает информации, которую «путешественник во времени» мог бы использовать для воздействия на собственное будущее...

– А если он все-таки нападет на такую информацию? Ведь это невозможно предвидеть a priori...[19] – старичок хитро усмехнулся. – И что тогда, как вы думаете?

– Допустим, это вызвало бы его... немедленную смерть! выпалил я, не думая.

Профессор залился беззвучным смехом.

– Вот... – сказал он, вытирая платком губы, – вот как можно попасть в собственные сети. Ведь если ваш «путешественник во времени» погибнет во время эксперимента, значит, в будущем не было такой информации, которую он мог бы использовать для своего спасения, а во-вторых, он, покойник, вообще уже не мог бы ничего сделать. Порочный круг, классический порочный круг! Вот вам второй весьма убедительный довод в пользу того, что в будущее заглянуть невозможно!

Однако мне этого было недостаточно. Незаметно для самого себя я поверил не только в то, что старик говорил о своем изобретении, но и в то, что он сам столь горячо отвергал. Подсознательно я рассуждал, видимо, примерно так: если вся история с улавливанием информации из прошлого правда, то, рассуждая логически, будущее в этом смысле должно быть равноправным. Я размышлял бессистемно, в голове у меня перемешались все мои не очень-то обширные знания, впутывались вопросы обратимости явлений в микро – и макромире, симметрии времени и так далее.

– Хорошо, начинаем! – сказал я наконец. – Все готово?

– Прошу вас, прошу! – профессор, потирая руки, указал на кресло. – Для начала сделаем небольшой экскурс в прошлое...

– С кем вы меня свяжете? – спросил я, уже сидя в кресле.

– О, это будет для вас неожиданностью! Вы даже не догадываетесь!

– Однако я хочу знать! – сказал я с неожиданным испугом.

Он, видимо, это почувствовал, потому что быстро ответил.

– Сидите и ничего не бойтесь. Вы совершите экскурс в недалекое прошлое.

– Но, так сказать, в чьей шкуре?

Он не ответил. Стоя за спинкой моего кресла, он костлявым пальцем нажал красную кнопку на пульте. Я почувствовал легкое головокружение...

Видимо, он уже давно стоял у меня за спиной, потому что, когда я повернулся, чтобы уйти, он криво улыбнулся и сказал:

– Вы, я вижу, любитель древности...

Он угадал, и не удивительно: я долго не мог решить, что взять – Плутарха, Геродота или Флавия и в конце концов купил «Жизнь Цезаря» – на другое просто не хватило денег.

– Вы угадали, – сказал я, пытаясь пройти мимо, но он увязался следом.

– Времена Империи – чрезвычайно любопытный период, – сказал он, энергично и как-то бестолково жестикулируя. – Хотя лично я предпочитаю Древний Восток.

– Ну и как? – Профессор стоял рядом с креслом и заглядывал мне в глаза. – Точно попал?

– Вы отправили меня к моменту нашей первой встречи?

– Вот именно! Вы улавливали свои собственные впечатления, которые ощущали несколько дней назад.

– Я не подумал о такой возможности, – изумленно ответил я.

– О, вы не предвидели еще многого другого. Это было легче легкого: связь с самим собою, сверхвременная автотрансмиссия. Эффектно, правда? Самое настоящее путешествие в обратную сторону. Увы, это возможно только в рамках, ограниченных периодом жизни «путешествующего». Телехронопатор настроен на автотрансмиссию. Теперь вы можете спуститься в более отдаленное прошлое.

Он склонился над пультом, повернул рукоятку и сказал:

– Пятнадцать лет назад, считая от настоящего времени!

Правую руку он положил на красную кнопку старта. И тут я заметил, что его левая рука крадется к переключателю, находящемуся непосредственно под ручкой регуляции интервала времени. Это был маятниковый переключатель, имеющий только два положения: «+» и «-». До сих пор он находился в положении, обозначенном знаком «-«.

Если бы Гиснеллиус повернул его так же решительно и уверенно, как и при предыдущем опыте, я не увидел бы в этом ничего подозрительного. Однако неуверенное движение старческой руки приковало мое внимание, обеспокоило меня.

Дальше я действовал, как в прозрении. Когда его рука передвинула переключатель, я резко вскочил на ноги и обеими руками быстро втиснул профессора в кресло. Он хрипло вскрикнул и отдернул руку от красной кнопки, но я мгновенно ударил по ней.

Зачем я это сделал? Гораздо позже я – пришел к выводу, что руководствовался, пожалуй, только каким-то неопределенным страхом перед чем-то необычным и, как мне казалось, опасным. Может, это была так называемая «интуиция», может, побочный эффект, вызванный действием работающего телехронопатора – какое-то слабое взаимодействие между моим собственным сознанием и сознанием Гиснеллиуса. Но смутное ощущение опасности заставило меня поменять наши роли в этом эксперименте. Морально я чувствовал себя – подсознательно, разумеется, – оправданным: я сделал с ним только то, что он собирался сделать со мной.

Когда я нажал кнопку, огоньки неожиданно потускнели, а за стеной, где по словам профессора находилась основная часть аппаратуры, что-то грохнуло. Моя рука, державшая до сих пор худую руку старика, соскользнула вниз по обитой кожей спинке кресла.

Огни люстры дрогнули, мигая на пониженном напряжении... Я огляделся...

Профессора не было! Дверь была закрыта, а он исчез!

Я, остолбенев, вглядывался в кресло, словно надеясь, что он появится там, куда я его только что посадил, потом, в паническом страхе, выскочил на улицу. Только добежав до угла, я замедлил шаг и оглянулся.

В темном окне профессорского домика плясал оранжевый язык пламени. Огонь и грохот, который я слышал раньше, были, видимо, вызваны коротким замыканием в перегруженной аппаратуре.

Я постоял немного в нерешительности, потом побежал к станции метро. Мимо с воем промчалась пожарная машина. Я облегченно вздохнул-кто-то, заметив огонь, вызвал пожарных.

Старик лгал! Вернее, не все, что он говорил, было правдой. Ибо будущее – независимо от того, детерминировано оно или нет, – не может стать известным человеку прошлого. В этом профессор был прав. Однако он не выдал мне одного способа, с помощью которого оказалось возможным обойти логический парадокс: человек, узнавший свое будущее, перестает быть человеком настоящего! Он неотвратимо должен немедленно перенестись в то будущее, которое ему открылось. В противном случае он мог бы воспользоваться в настоящем своими знаниями о будущем, а это приводит к парадоксу раздвоения будущего. Таким образом, перескакивая через время, которое отделяет его от будущего, путешественник во времени просто не успеет использовать сведения о будущем! Это единственная возможность выбраться из мысленного лабиринта... Только при таком условии осуществима телехронопатия (точнее, телехронокинез) в будущее.

Профессор Гиснеллиус прекрасно знал об этом. Он предвидел это теоретически и разрешил конструктивно. Но с помощью эксперимента он хотел подтвердить свою догадку. Проделать же опыт на себе он не решался. Он был слишком стар! Откуда ему было знать, будет ли он еще жить через год, месяц, день? А если б он перенесся в будущее за пределы своей жизни, это означало бы прыжок в смерть!

Я уверен, что больше не встречу уже профессора Гиснеллиуса: указатель времени стоял на пятнадцати годах!

Мне неясно одно: почему парадокс, касающийся перемещения массы и энергии в прошлое, несправедлив в отношении будущего? Может, количество массы и энергии в каждой точке этой «будущностной» дольки времени-пространства все-таки не строго детерминировано?

Прогнозия

Приехал я рановато, часы на остановке показывали чуть больше половины третьего. Жара стояла невыносимая. Я проходил мимо уличной площадки какого-то кафе, оно было переполнено, но один пожилой человек как раз освобождал свой столик. Я вошел, надеясь выпить чего-нибудь холодного.

Я сидел прямо возле низкого ограждения и ожидал официантку, которая исчезла внутри кафе и долгое время не появлялась. От нечего делать я наблюдал за движением на узкой вечно переполненной автомобилями улочке. Сегодня машины двигались медленно, словно устав от жары, а прохожие ходили в расстегнутой одежде, горячие и подавленные неподвижным желе горячего воздуха. В такие дни человек чувствует, что время останавливается. Вялотекущие мысли подальше обходили все серьезные вопросы и стремились к приморским песчаным пляжам или хотя бы городским бассейнам...

- Могу я присесть рядом с вами?

Я поднял голову. Задавший вопрос стоял надо мной в цветастой рубашке, такой же потный как все, с выражением усталости на лице.

- Пожалуйста. - сказал я. - Я никого не жду, место свободно.

Он сел. Был он немолодым, волосы уже тронула седина. Лоб перечеркнутый длинными горизонтальными морщинами и морщинистое лицо, искрящееся капельками пота, выдавали в нем человека с нелегкой судьбой.

Так мне во всяком случае показалось. Иногда мне нравится читать по лицам людей, чтобы потом сопоставлять свои наблюдения с действительностью. Должно быть он заметил, что я смотрю на него слишком долго, поскольку беспокойно зашевелился и подняв глаза спросил:

- Извините, вы... не встречали меня раньше?

- Кажется, нет... - я задумался и еще раз внимательно посмотрел на него. - А вы? Вы меня не помните?

Он легко улыбнулся и открыл рот, словно хотел сказать что-то, но передумал, только покачал головой и повернулся к улице. Я подумал, что в такую жару даже говорить не хочется и еще раз поискал официантку.

- Обслуживание здесь не в порядке. Я уже десять минут выглядываю официантку, - сказал я сам себе.

- Не беспокойтесь, сказал мой сосед не отрывая взгляда от улицы. Официантка появится в следующие десять минут. Хотя ни пива ни содовой не будет.

- Я вижу вам знакомы местные условия! - засмеялся я. - Наверное вы здесь часто бываете?

К моему удивлению он грустно посмотрел на меня и сказал:

- На знаю...

- Как это не знаете? Вы не знаете...

- Просто не знаю. Не помню.

Я пожал плечами, восприняв его ответ как еще одну демонстрацию нежелания говорить. Машинально я потянулся за своей папкой и пребросил несколько страниц рукописи. Текст, который я столько раз просматривал, показался теперь дурацким, вялым и непонятным. "Прочитаю еще одну страницу и решу, что все это никуда не годится... - подумал я. - Эта жара настраивает пессимистически." Я закрыл папку. Жаль, теперь ничего не изменишь. Через пятнадцать минут я отдаю текст в редакцию и буду ждать мнения рецензентов...

- Что вам угодно?...

Наконец-то появилась официантка. Она сонно смахнула со столика крошки и пепел и скучая ждала.

- Мне пиво, - сказал я.

- Нет. Кончилось. - раздраженно буркнула она.

- Содовая?

- Вся вышла.

Все таки мой сосед хорошо разбирался в снабжении этого кафе прохладительными напитками.

- А вообще есть что-нибудь попить? Холодно, естественно... - сердито спросил я.

- Фирменный напиток. Хотите? А вам тоже?

Мы оба согласились на напиток. Официантка исчезла, а мой сосед скривился:

- Нам принесут противную теплую бурду... - пробормотал он.

- Судя по вашим предыдущим предсказаниям, - улыбнулся я, - это тоже должно исполниться...

- Я не предсказываю, - вдруг ответил он. - Я знаю.

- Как это? Разве вы... ясновидящий? - пошутил я.

- В парапсихологической номенклатуре это называется так, - медленно произнес он. - Но я оценил бы свой случай иначе... Я могу предвидеть только то, что касается лично меня. То в чем приму непосредственное участие и о чем так или иначе узнаю. Нет, не так. Я не предвижу, я знаю... Так, как вы знаете, что происходило с вами или вокруг вас, скажем, час назад, год и так далее...

- Вы хотите сказать, что помните свое будущее?

- Именно, если можно так абсурдно выразиться, я помню свое будущее. Я знаю только то, что произойдет. Я назвал бы это прогнозией, хорошо звучит...

- Прекрасно! Вообще-то прекрасная мысль, хорошая шутка. Даже в такую жару вы не теряете чувства юмора...

Незнакомец погрустнел, серьезно глядя на меня из под прикрытых век.

- Я был бы счастлив, если бы это была только шутка... - тихо сказал он. - Но это правда, Ковальский!

- Что? Вы знаете мое имя? Не припомню, чтобы упоминал...

- Даже если бы вы упомянули его, я бы не вспомнил! Поскольку кроме прогнозии я страдаю полной амнезией! Понимаете? В этом и состоит мое несчастье, двойное несчастье: я не помню ни одной минуты из моего прошлого, зато знаю все свое будущее!

Я не мог вымолвить ни слова. Я удивленно смотрел на этого человека, не понимая, шутит он, или говорит серьезно.

- Но... это же абсолютно невозможно? И в таком случае поэтому вы и знаете как меня зовут?

- В будущем я узнаю, поэтому и помню...

- Значит, вы утверждаете, что все, что сказали является правдой?

Он молча кивнул. Я тоже замолчал, обдумывая его слова.

- Значит вы... не помните даже того, что произошло секунду назад? И знаете то, что случится через десять лет? - вдруг спросил я.

- Именно. Правда, то что случится через минуту я знаю точнее, с большими подробностями. Это как с памятью о событиях близких или далеких для нормального человека... А то что произошло в прошлом, даже секунду назад, для меня покрыто мраком... Как для вас все, что произойдет через минуту...

- Но... - сказал я, - я же знаю, что через минуту буду сидеть здесь и разговаривать с вами...

- ... а в три часа, точнее без нескольких минут три, вы выйдете отсюда и отправитесь в дом напротив. Естественно, это вы знаете, но не совсем. Может именно через минуту я отсюда уйду? А может, переходя через улицу вы попадете под машину? Таких мелочей вы не приняли во внимание в своих расчетах. Нет, успокойтесь, под машину вы не попадете, а я не уйду отсюда, пока не получу чего-нибудь попить. Я сказал это просто так, для примера. То есть вы можете предвидеть будущее на основании прошлого и настоящего. А я будущее знаю, просто знаю... О прошлом же я могу судить только по анализу событий, которые произойдут.

Мои мысли шевелились очень плохо. То что говорил незнакомец превосходило мою способность воспринимать что-либо в тридцатиградусную жару...

- Если все так, как вы говорите, - вдруг осенило меня, - то как вы можете отвечать на мои вопросы, если в тот момент, как я их задам, вы их моментально забываете?

- Эх, дорогой мой! Сами подумайте, - незнакомец снисходительно улыбнулся. - Ваши вопросы я действительно моментально забываю, но прекрасно помню свои ответы на них! Они же принадлежат, до того как я произнесу их, к будущему, причем самому близкому! А будущее для меня открыто!

- Допустим... - пробормотал я сбитый с толку. - Но остается другое, зачем вы задаете вопросы мне? Вы вот спросили, не встречали ли меня раньше. Вы же заранее знали мой ответ!

- И опять вы ошибаетесь, - спокойно ответил он. - Если бы я не задал вам этого вопроса, вы бы никогда на него не ответили! Я знаю только то, что произойдет, поэтому мой вопрос является логической необходимостью!

- Гм... - я уже не знал как относиться ко всей этой истории. - Тогда я не понимаю, почему свою чудесную способность вы называете несчастьем? Многие века люди мечтали о чем-то подобном! Кто бы отказался знать свое будущее?

- Вы ошибаетесь. Все ошибаются, - сказал он грустно качая головой. Мне лучше известно, какая это тяжесть: знать все до конца в мельчайших подробностях! Вам никогда не хотелось забыть чего-нибудь, каких-либо прискорбных моментов жизни? Забвение чудесная вещь... Также чудесно было бы знать то, что должно произойти, но, бог ты мой, и в том и в другом случае не полностью, не до конца. Хотели бы вы забыть как я обо все, что было? Кто вы, как вас зовут и что вы до сих пор пережили? Точно также, уверяю вас, неприятно знать все будущее.

- А вы... Как это с вами произошло? Может на основании обстоятельств в которых с вами случилось это... несчастье, катастрофа с памятью, удастся найти средство, чтобы вернуть нормальное состояние? А может это... заразно? - испугался я и слегка от него отодвинулся.

- Откуда мне знать, как это случилось? Я даже не знаю, как заговорил с вами. Вы никак не привыкнете, что пред вами человек, который движется словно наперекор действительности. Моя "память" становится все меньше, каждое слово, каждое событие отбирает частицу знания о моей жизни!

- Значит и обо мне вы знаете все меньше, несмотря на то, что задавали вопросы и наблюдали за мной во время разговора?

- Надо понимать. Тем не менее, мне кажется, что когда то я про вас услышу. Потому что, кажется, мы больше не встретимся... Да, точно, больше я вас никогда не увижу, но...

- Вы меня не встретите, - произнес я и задумался. Если все, что он говорит, правда и если он утверждает, что не встретит меня, то видимо знает это точно... В таком случае... для меня это единственный шанс.

- Извините, - сказал я с напускным безразличием. - Вы же понимаете, как не легко мне поверить во все, что я услышал. Однако, мне хочется верить, поэтому осмелюсь попросить вас. Вы не могли бы... рассказать о чем-нибудь из будущего? Что-нибудь, что однажды можно будет проверить... Например, вы не знаете какого-нибудь... изобретения из будущего?

- Нет! - незнакомец резко и твердо остановил меня. - Этого я не сделаю.

- Но... я вас очень прошу!

- Если я говорю, что чего-то не сделаю, это не значит, что я упираюсь, просто, я знаю, что не сделаю. Я знаю, что никогда никому не буду рассказывать про будущее.

Он был сильно возбужден. Только через минуту он успокоился и добродушно добавил:

- Если бы я согласился с вашей просьбой, то подверг бы вас опасности. Да, да, не удивляйтесь! Запомните одно: допустим, я точно опишу вам некоторое устройство о котором знаю, что в будущем его построит некто X. Если бы вы завладели идеей этого изобретения до его распространения, вы бы не удержались от желания прославиться этим изобретением. Однако известно, что автором устройства является X. Вывод прост: с вами что-то случится еще до того, как вы построите прототип. Я не могу подвергать вас опасности внезапной смерти... Будущее, как видите, неосторожно открытое легкомысленному человеку может его убить!

- Но ведь... вы знаете все свое будущее? Как же вы можете уберечься от чего-нибудь подобного?

- От подобной опасности меня хранит то, что будущее я знаю полностью! Вы, хотя только внешне, имеете много вариантов жизни, у меня он один, приходится его придерживаться. А вы, как мне кажется, имеете лишь один вариант жизни: тот который проживете. Но можете поиграть в выбор среди бесконечного числа вариантов. Я выбирать не могу... Сколько бы я отдал за то, чтобы вспомнить хоть несколько мгновений из прошлого и забыть то, что меня ждет...

- Не сильно бы это пригодилось. Даже если тот, кто знал вас раньше, и напомнит какие-нибудь подробности вашей жизни, вы немедленно об этом забудете! - сказал я.

- Вы правы... Но... Может это может меня вылечить?..

Он на мгновение замолчал, а потом добавил уже другим тоном:

- Да, я уже понял, откуда узнаю ваше лицо... Вы издадите ту прелестную книгу, которую я прочитаю через год! Я вспомнил, на ней будет ваша фотография. Это будет настоящий бестселлер! Вы уже написали ее?

Я посмотрел на него еще раз, еще удивленный. Может он читал мои мысли? Телепатия? Потому как в эту его прогнозию я так и не смог поверить.

- Вы сказали, это будет хорошая книга? Я как раз иду сдавать ее в печать.

- Это будет ваш успех. Однако, как-то так сложится, что других ваших книг я не прочитаю.

- А та о которой вы говорите... Вы помните о чем она?

- Конечно, прекрасно помню! Самое большое впечатление на меня произведет описание планеты, которую открывают ваши герои...

"Наверное, он заглянул в рукопись, когда я просматривал текст", подумал я.

- Я не стану ждать этого фирменного напитка. Уже почти три, надо идти. Приятно было познакомиться. Может вы заплатите за меня, вот деньги.

Я поднялся, взял папку и протянул ладонь в сторону собеседника.

- Ковальский, машинально представился я, и тут же мне в голову пришло, что... от этого моего представления он и "помнил" мою фамилию. Я сразу же отогнал эту мысль, которая означала, что подсознательно я поверил в рассказ незнакомца. Как можно серьезно воспринимать такой вздор?

- А я не могу вам представиться! - сказал он виновато улыбаясь. - Я не помню своего имени. Видите ли, у меня довольно странное недомогание...

- Знаю, знаю. Вы рассказывали мне несколько минут назад!

- Ах, да... Тогда вы понимаете... Я, правда, не помню, о чем мы говорили, но думаю, что сказал вам...

- Да, да, вы все сказали. Извините, надо спешить, - нетерпеливо добавил я.

Кивнув ему на прощание я смешался с толпой прохожих.

Моя новая повесть встретила восторженный прием у издателя. Он даже сказал:

- Это станет вашим успехом, Ковальский. Особенно впечатляет описание планеты, которую открывают ваши герои.

До сих пор не могу вспомнить, кто и когда говорил мне что-то подобное...

Может меня подводит память? Сейчас, что я хотел...

Кто я? Как меня зовут? Я сижу и пишу, а через минуту за окном разыграется буря, надо закрыть окно... Вот, уже дует! Почему я не встал, чтобы закрыть окно... А, знаю! Почему я не встал закрыть окно? Сейчас ветер разобьет стекло...

1966

Метод доктора Квина

Шум двигателей постепенно замер, и судно на воздушной подушке тяжело упало на дрожащую поверхность океана. Только теперь, в возникшей тишине, можно было услышать сглаженный стенами кабины плеск волн, разбивающихся о борт. Водолет заколыхался под мерными ударами приливной волны. Сато сманеврировал рулями, чтобы поставить лодку носом к берегу. Заворчал вспомогательный двигатель. Косо торчащий вверх нос корабля медленно пополз в сторону песчаного пляжа, ритмично подрагивая на короткой волне.

– Хватит, Сато! – сказал я, когда плоское дно зашуршало по песку.

Я снял туфли, подвернул брюки, вышел из кабины и быстро пробежал по разогретой солнцем палубе, обжигающей босые ноги. Вода показалась приятно холодной, хотя здесь, на отмели, она имела температуру остывшего супа.

Я обернулся. Сато махнул рукой и запустил двигатель. Судно сползло с мели и медленно повернулось носом в сторону моря, показав лопасти винтов. Двигатель завыл, лопасти дрогнули и размазались в серебристые кольца. Лодка рванулась вперед и быстро набирая скорость помчалась почти не касаясь воды.

Выйдя на берег я присел надеть туфли. Я еще не закончил, когда звук работы двигателя слился с шумом моря и ветра, а водолет исчез за белыми гребнями волн.

Жара, несмотря на позднее время, все еще ощущалась и только изредка сглаживалась редкими порывами ветра со стороны океана.

Удивительно, но я почувствовал себя одиноко… Именно теперь, здесь, на этом уединенном, но не безлюдном островке в южной части Тихого Океана. После многих лет странствий в космосе, чувство одиночества было, как минимум, неуместным. Там, на «Тритоне», нас было восемнадцать… Сначала… Потом одиннадцать. Наше одиночество – одиночество космического корабля, было не тем, которое я ощутил сейчас. Там, в пустоте, мы были заблудившимися атомами мыслящей субстанции, отдельными личностями. Нас было слишком мало, чтобы подчиняться законам статистики. Каждый что-нибудь значил, у каждого было свое место… А здесь, растворенные в миллиардном муравейнике личностей, мы были никем. Несколько десятков лет отсутствия как бы затормозили наше развитие. Мы отставали… Первые дни мы были сенсацией средних размеров – вот, вернулась еще одна из старых межзвездных экспедиций. Не первая и не последняя, одна из многих.

Я встал и стряхнул с одежды белые песчинки. В нескольких метрах от берега начинались заросли растительности, я двинулся вдоль них и скоро обнаружил едва заметную тропинку, ведущую в глубь острова. Я направился по ней, время от времени отбиваясь от возникающих перед лицом веток. «Это где-то рядом», – подумал я.

Постепенно заросли поредели и превратились в достаточно запущенный, но сохранивший следы ухода сад. Вдалеке виднелась освещенная косыми солнечными лучами стена дома. Двухэтажное здание было построено в каком-то смешном, архаичном стиле. Оно напоминало старинный, конца двадцатого столетия, миниатюрный дворец. Посреди фронтальной стены выступал нарядный портал с двустворчатыми дверями. Таких домов теперь почти не встретишь, но этот, как мне показалось, был построен совсем недавно… Меня предупреждали, что я не найду здесь ничего напоминающего о современной технике и цивилизации, но такого я не ожидал.

– Это специальное заведение, санаторий или некий «психический карантин» – сказал мне вчера полковник. Люди, которых ты там встретишь, направлены для лечения нарушений психики, возникших из-за долгого пребывания в космосе и на удаленных космических станциях, или после сильных потрясений. Отрыв от современности, вместе с соответствующей терапией – единственный способ помочь этим жертвам нашей цивилизации. Сущность метода доктора Квина, который со дня основания руководит заведением, состоит в изоляции пациента от проявлений современной жизни, от фона, на котором возникла болезнь. В шестидесяти процентах случаев метод дает удовлетворительные результаты. За время работы заведения, его стены покинуло множество здоровых людей. Безнадежно больные через два-три года отправляются в специальные клиники. Люди, с которыми тебе предстоит встретиться, в основном представляют злополучные сорок процентов, изменения их психики необратимы.

Разговор с полковником я вспомнил, пока шел по аллее в сторону дома. Мне показалось, что в нескольких окнах мелькнули лица, быстро отпрянувшие в темноту комнат. Кажется, долетевший сюда шум двигателя разбудил интерес обитателей. Они должны здесь порядком скучать, и каждый новый пациент для них – событие.

Я был прав, из боковой аллейки, навстречу мне вышел высокий рыжеватый блондин. На вид ему было не больше тридцати лет.

– Привет! – сказал он так, словно знал меня много лет. – Вы к нам… один… без сопровождения?

«Кажется, это ошибка, – подумал я, – надо было, чтобы меня привел Сато.»

Но в лице рыжего читалось не удивление, а скорее удовлетворение.

– Добрый день, – сказал я, нехотя подавая руку. – Как видите – один…

– Значит, – обрадовался он, – только… для профилактики, да? – Он прищурился и доверительно взял меня под руку. – Так же как и я. Извините, я Линдгард. Оле Линдгард.

Он шел рядом и не демонстрировал желания оставить меня в покое.

– Игорь Крайс, – сказал я неохотно.

Оле вдруг остановился, чтобы через мгновение догнать меня одним прыжком.

– Крайс? С «Тритона»? Очень рад! Вы вернулись где-то неделю назад, да?

– Если быть точным, десять дней. – Я удивился – Откуда ты знаешь? Я слышал, что вам не сообщают новостей.

– Э-э… не преувеличивай! – Оле выпятил губы и покровительственно улыбнулся. – Не во все, что говорят, надо верить. Кое-что доходит и до нас. Иначе, в этой дыре можно сдохнуть от скуки. Только, – он серьезно посмотрел на меня, – не проговорись Квину. Он думает, что это мешает лечению. Все равно, это не имеет никакого значения. Кроме меня здесь нет… профилактических, одни необратимые, понимаешь, да? Они просто ждут положенного срока. С ними все кончено, их мозги никуда не годятся… Бедняги!

– Ты прилетел на «Тритоне», – продолжил он после короткой паузы. – Здорово! Наконец-то я все узнаю из первых рук. По радио не передают никаких подробностей, а меня они и интересуют. Ну и ну! Вот так сюрприз! Давненько тут не было никого такого… межзвездного, как ты… Ты был вторым пилотом, да?

Он трещал не умолкая ни на минуту, путался под ногами, вырастал то справа, то слева, то опять преграждал дорогу. Он продолжал болтать, даже когда мы вошли в холл.

– Кабинет шефа здесь, – показал он на двери слева. – Когда вы закончите, загляни в библиотеку, поговорим. Я познакомлю тебя с нашим миром…

Он пошел дальше, а я облегченно вздохнул. Его болтовня, хоть и полезная как источник информации, мешала мне сосредоточиться перед разговором с доктором.

Я негромко постучал и толкнул дверь. В комнате, за большим антикварным столом, сидел лысеющий мужчина. На его носу висели погнутые очки в проволочной оправе. Он посмотрел на меня над стеклами, ответил добродушной улыбкой на мое «Здравствуйте» и показал на кресло.

– Приветствую вас на острове Оор, Крайс! Меня зовут Квин, – сказал он, когда я уселся.

Именно так я его и представлял, хотя мне описывали его только в двух словах. Это действительно был «пожилой докторишка из старого фильма»…

– Вы вернулись с Шестьдесят Первой Лебедя… – сказал он бросив взгляд в бумаги на столе. – Наблюдение за психическим состоянием показало… Да… Мои коллеги из Космеда не увидели ничего серьезного. Вы знаете симптомы? Да, здесь написано, что вас проинформировали… Это часто повторяется?

– На обратном пути – несколько раз, с шести – или семидневными перерывами. Один раз случилось на Земле. Это очень неприятное ощущение, доктор. Я просыпаюсь и не знаю, кто я и где нахожусь. Временами это длится по несколько часов.

– Да, да… – пробормотал Квин. – Об этом написано в ваших бумагах. Прошу за мной.

Он встал, открыл дверь в следующую комнату и пропустил меня вперед. Стоя, он едва достигал моего плеча. Комната, в которую мы вошли, по-видимому была манипуляционным кабинетом. Посередине стоял стол заваленный пробирками, пузырьками и медицинскими инструментами. Выглядело все достаточно гротескно, как декорации к «Фаусту». Все, что я здесь увидел, показалось мне невероятно древним. Просто трудно было поверить, что эта старина, как островок в реке времени, противостоит течению и сосуществует с действительностью XXIII века.

Мои размышления прервал Квин.

– Я вижу вы удивлены, – сказал он весело. – Это нормальная реакция. Вам не понятно, каким образом я добиваюсь большего, чем мои коллеги из Космеда? Никаких чудес нет. У меня самое современное оборудование, просто я прячу его от пациентов. Практика показывает, что вид всех этих цефалоскопов, конфликтографов и тому подобного, плохо влияет на процесс лечения. Все должно гармонировать с окружением… Как видите, у нас здесь перемешаны стили и эпохи, но я стараюсь не выходить за границы девятнадцатого века… естественно, это касается только внешнего эффекта… Предпочтение девятнадцатому веку, определяется исключительно моими личными симпатиями… Я люблю это время, последний период относительного спокойствия в истории человечества.

Квин посадил меня в мягкое кресло и опутал голову сетью электродов и проводов. Какое-то время он рассматривал скрытый от меня экран, потом подошел ко мне и улыбнулся.

– Действительно… все в норме. Я даже не заметил нарушения ритмов, о котором упоминается в диагнозе. Но кое-что я нашел… будто… вы не уверены в своей личности… Это, знаете ли, можно интерпретировать по-разному. Дополнительные исследования и наблюдения со временем внесут ясность. А пока отправляйтесь в пятнадцатую комнату, я приказал приготовить ее для вас. Там вы найдете распорядок дня и план здания. Когда соскучитесь, можете воспользоваться библиотекой. Нет, нет… – улыбнулся он предупреждая мой вопрос. – Книги у нас разные, не только девятнадцатого века. Это совсем другое дело… Печатное слово действует на пациентов совсем не так, как слуховые и визуальные раздражители. Воображение работает на основе внутренних переживаний… Остальное… – он опять улыбнулся. – Извините, это уже слишком специально, боюсь вам надоесть…

Я вышел из кабинета. Кроме стола я успел заметить несколько больших резных шкафов заставленных книгами и папками. На одном из них стояла массивная бронзовая статуэтка атлета, на другом я заметил старые каминные часы отделанные мрамором и инкрустированные золотом.

Я никак не мог привыкнуть к своему заданию. Все произошло так неожиданно…

– Вы просто с неба свалились, Крайс! – сказал полковник, когда, после всех контрольных исследований, я заявился к начальству. Полковника, как оказалось, я знал еще до отправки в космос. Тогда он был молокососом с первого курса пилотажа. Теперь ему было шестьдесят. Кажется он тоже летал к звездам, но не так далеко как я… По сравнению с ним, я выиграл года двадцать два. Но времени вспоминать прошлое не было, мы сразу приступили к делу.

– Вы удовлетворяете всем требованиям, – сказал полковник. – У нас возникла такая ситуация…

Он говорил целый час, да и говори он дольше, это не помогло бы. «Дело деликатное и небезопасное, – так он выразился». А я, вернувшись из чертовски далекого и опасного межзвездного путешествия, согласился участвовать в этом деле. Вообще-то мне полагался отпуск за счет Космоцентра. Я уже отлетал свои парсеки, а годы до пенсии считаются по земному календарю. Но когда я представил себя в роли сорокалетнего пенсионера, мне стало стыдно. Я чувствовал себя виноватым перед своими ровесниками, которые остались на Земле и теперь доживали девятый десяток. Мне было неуютно от того, что я обманул время… Я решил не пользоваться теми привилегиями, которых добился благодаря путешествию, и продолжить работу в Космоцентре.

Единственное, чего я боялся, что мои устаревшие знания не найдут применения. Поэтому, когда полковник решил, что я единственный человек, удовлетворяющий всем условиям для выполнения операции «Санаторий», я сразу ухватился за эту возможность.

В комнате на втором этаже я нашел приготовленную для меня одежду и домашние тапочки. Переодеваясь, я осмотрел комнату. Она была большой, с двумя высокими окнами. Обстановка показалась мне мрачноватой. Под стеной стояла широкая кровать, посередине – стол и два кресла. Меблировку дополнял огромный шкаф, неизвестно для чего здесь установленный. Все пациенты прибывали в заведение без личных вещей.

На столе лежали план здания и распорядок дня с расписанием приемов пищи. Я посмотрел на часы. Было около пяти, до полдника оставалось еще больше часа. Я обреченно вздохнул и решил зайти в библиотеку.

По данным, полученным от полковника, пациентов было пятеро. Это намного облегчало мое задание. Среди изолированной от всего мира группы людей, мне предстояло найти одного человека. Но этим человеком, мог быть любой из пятерых. Их имена, с выдержками из историй болезни и биографиями были записаны на нескольких кадрах микрофильма. Но, по совету полковника, я решил не пользоваться записями, пока не составлю собственного мнения о каждом в отдельности. Это должно было исключить предвзятость в оценках.

В коридоре первого этажа мне встретились двое мужчин в белых халатах, санитары. Они повернули ко мне туповатые физиономии и вежливо поклонились, когда я проходил мимо.

По стилю библиотека не отличалась от остальных помещений. Массивные полки вдоль стен, плотно заставленные книгами, большие кресла с высокими спинками, два столика, на которых стояли небольшие электрические светильники, сделанные под керосиновые лампы. Обстановка создавала настроение сосредоточенности и слегка затхлого спокойствия…

Мне вспомнилась обстановка старой аптеки, увиденная в каком-то музее. Здесь, как и там, на полках виднелись белые таблички, с той только разницей, что вместо сакраментальных названий разных «Guttae» и «Ugentia», на них была нанесена рубрикация. Оле сидел напротив двери. Кроме него, я заметил еще трех человек: величественного толстяка с тремя подбородками, растянувшегося в инвалидской коляске, и еще двоих, сидящих в углу и частично скрытых спинками кресел. На мое появление отреагировал только Оле. Он подошел ко мне, взял под руку и подвел к толстяку в коляске.

– Это Игорь Крайс. Энор Асвитц, – представил он нас, а потом, когда мы обменялись рукопожатиями, добавил: – Игорь как раз вернулся из сектора Лебедя!

В его глазах появился злорадный блеск. Он сразу же уселся, будто предчувствуя дальнейшие события. Асвитц, до сих пор сонный и неподвижный, вдруг напрягся и быстро наклонился ко мне через подлокотник своей коляски. Плед, укрывавший его, сполз на пол. Я увидел, что его ноги ампутированы выше колен.

– Так это вы… Это вы вернулись с Шестьдесят Первой Лебедя? Замечательно! Разрешите задать вам пару вопросов? Это для меня очень важно. Прошу вас, отнестись с пониманием…

Нервными движениями пухлых ладоней он установил колеса своей коляски так, чтобы оказаться напротив меня.

– Возможно вы удивитесь… но я хочу знать… там… в космосе, вы не принимали каких-нибудь… сигналов неизвестного происхождения? – Асвитц говорил все быстрее. – Я знаю, все, что проходит через антенны, регистрируется… На это я и рассчитываю, когда спрашиваю, что вы знаете о подобных сигналах? Понимаете? Таких, которые люди… не посылали.

К счастью, никто не заметил внезапного проявления интереса, скрыть которого я не смог.

– Какие сигналы вас интересуют? – спросил я, стараясь придать голосу как можно более безразличное выражение! – Вы имеете ввиду радиошумы?

– Да нет же! – он нетерпеливо взмахнул рукой. – Я говорю о сигналах, настоящих сигналах с признаками регулярности… Даже зашумленных и сильно искаженных, но регулярных, повторяющихся… «Нет, подумал я – он не может быть тем, кто мне нужен. – Нонсенс!»

– Должен вас разочаровать, – сказал я громко. – Ничего подобного мы не зарегистрировали ни по пути, ни в системе Шестьдесят Первой. Вы этим увлекаетесь? Я имею ввиду контакты с другими цивилизациями? Очень интересное хобби, но, должен заметить, несколько безнадежное. Вы же знаете, что кроме этой примитивной «цивилизации», если ее можно так назвать, на одной из планет системы Лэйланд 21185…

– Вы ошибаетесь, – прервал он меня резким, нетерпящим возражений тоном. – Вы все ошибаетесь. Но виноваты не наблюдатели и не научные станции. По-другому и быть не может. Но речь не об этом. У меня очень личные причины интересоваться сигналами из космоса… Энор замолчал, прикрыл глаза и, казалось, задремал.

Таинственные космические сигналы… У меня тоже была причина интересоваться ими.

Да, такие сигнала были. Я соврал, когда говорил, что ничего о них не знаю. Только поймал их не «Тритон» и не другой межзвездный корабль. Абсолютно случайно их зарегистрировал один из непилотируемых спутников, автоматическая измерительная станция, регистрирующая уровень космических излучений.

Это был хорошо сфокусированный пучок энергии в диапазоне жесткого гамма-излучения. Если бы это был обычный поток фотонов, его бы приняли за обычный всплеск галактического излучения и, как таковой, зарегистрировали в архивах службы контроля за радиоактивностью. Но, как обнаружил один из работников КОРАДа – этот поток имел все признаки модулированного сигнала! Точные исследования показали, что это действительно сложная модуляция неизвестным кодом…

По углу падения луча, был определен примерный район, в который он был направлен. Несущий нерасшифрованные сигналы луч попадал в южную часть Тихого Океана. На поверхности он «высвечивал» пятно диаметром не больше нескольких десятков километров!

Без особого труда было установлено, что в момент передачи сигнала, ни один из космических кораблей Земли не находился в заданном секторе пространства. Кроме того ни один из космических спутников не пролетал на этой частью океана. Такая проверка была пустой формальностью: ни один из объектов земного происхождения не мог быть источником такого сигнала. Мы до сих пор не умеем так модулировать пучки ядерного излучения!

Поэтому осталось единственно возможное объяснение: сигналы приходят из глубин космоса.

Ближайшим небесным телом, лежащим в «подозрительном» направлении оказалась небольшая красная звезда, занесенная в каталоги под именем Лэкэйл 9352. При расстоянии до звезды больше десяти световых лет, трудно себе представить устройство, дающее такой сфокусированный луч. Лучшие из земных лазеров имеют фокусирующую способность на несколько порядков хуже. Кроме того, не надо забывать, что речь идет о гамма-излучении! Как стало известно еще после экспедиции Ламбе, планетная система этой звезды состоит из трех маленьких планет, лишенных каких-либо форм живых организмов, не говоря уже о цивилизации.

Следующей звездой был громадный Фомальгаут. До него не добрались земные экспедиции – слишком далеко. По этой же причине, он еще меньше подходил под источник космического сигнала.

В Космоцентре не подняли бы такого шума, если бы не тот факт, что в районе Тихого Океана, на который было направлено излучение, не было ни одного острова, кроме одного, одинокого и маленького, на котором находился реабилитационный центр доктора Квина.

Сигналов из космоса человечество ждало много веков, но безрезультатно… Теперь же, когда такие сигналы появились, они были адресованы явно не человечеству!

Кто же мог быть этим таинственным адресатом, другом или эмиссаром неизвестных существ из космоса? Факты сами собой складывались в соблазнительную гипотезу: на острове, в заведении Квина, лечились только те, кто так или иначе контактировал с космосом. Не исключено, что за пределами солнечной системы кто-то из них столкнулся с инопланетянами, которые сделали его своим сознательным или бессознательным шпионом, диверсантом или просто наблюдателем. Принятие такой гипотезы объясняло назначение сигналов: они были информацией для этого человека, либо импульсами «дистанционного управления» его сознанием. Гипотеза была немного натянутой, поэтому нельзя было слишком развивать следующие из нее выводы. Положение источника сигналов и роль таинственного вмешательства в земные дела, каковым являлся гипотетический получатель сигналов, были отложены для последующего выяснения. Пока же требовалось узнать, что происходит в заведении, и выяснить, может кто-то из пациентов ведет себя подозрительно…

Это и было причиной моего появления на острове. Моя миссия, секретная до такой степени, что кроме меня о ней знали только трое, имела целью обнаружение этого человека. Благодаря тому, что я только-только вернулся из межзвездной экспедиции, я мог попасть сюда не возбуждая подозрений, как обычный пациент. Естественно, с подредактированной психиатрами Космеда историей болезни.

«Кто из пациентов ведет себя подозрительно» – хороший вопрос! Найти такого среди людей с разной степени нарушениями психики почти безнадежно…

Главным условием успеха моей миссии, была осторожность. Никто не должен догадаться, что существование таинственных сигналов перестало быть тайной отправителей и получателя. Основной трудностью было требование осторожного извлечения информации. После неожиданных слов собеседника, которые, на первый взгляд, точно соответствовали делу, занимающему мои мысли, не выдать удивления было совсем не просто.

Несмотря на внешнее впечатление, Асвитц не заснул. Через минуту он открыл глаза.

– Да-а… – протянул он. – У меня есть личные причины интересоваться сигналами из космоса.

– Какие же? – спросил я небрежно.

– О, это долгая история, – сказал он мечтательно, прикрыл глаза и удобно расположился в своей коляске.

Не обращая внимания на ироничную улыбку Линдгарда, я изобразил живой интерес.

– Вы знаете, почему у меня нет ног? – тихо начал Энор. – Нет, скорее всего нет, да и откуда вам знать… Это было на Луне. База Селен-2, вы ее знаете?

– Но… – вырвалось у меня. – Базу Селен-2 ликвидировали семьдесят лет назад.

– Ну и что? – Энор посмотрел на меня и снисходительно улыбнулся. – Я был там еще в две тысячи третьем!

– Значит… вы летали к звездам?

– Летал или нет… В некотором смысле! – он неприятно рассмеялся, так, что над толстой шеей запрыгали все три его подбородка. – В известно мере… – повторил он, словно восхищаясь звучанием этих слов. – Слушайте дальше.

– Со дня основания Селены-2 я заведовал связью. Аппаратура была страшно примитивной. Радиотелескопы того времени просто смешно вспомнить… Но в две тысячи третьем… меня похитили! В нашей системе, тогда находился космический корабль с Денеба, с Альфы Лебедя!

– Что-то не припомню, – прервал я его. – В две тысячи сто тридцать втором я изучал космонавтику у Кьянти, в Риме. Он ничего не говорил о таком посещении.

– Эх, Крайс! – Энор недовольно скривился. – Вы же знаете те времена, радиотелескопы абсолютно не чувствовали гравивектора обобщенного триполя… Они ничего и не обнаружили. Эти, с Денеба, прислали разведчиков на Луну, похитили меня и забрали с собой!

– На Денеб?

– А куда же? Естественно, на Денеб.

– А потом? Отвезли вас назад?

– Почти. На Луне они оставили реконструктор и… передали меня! Понимаете? Разложили на импульсы и волновые посылки и передали, а приемник воссоздал меня в материальной форме. Только, как видите, не совсем удачно. Часть волн, по-видимому, где-то рассеялась, переотразилась или еще что-нибудь, в результате меня восстановили неполностью… Мои ноги… летают где-то в пространстве… Если бы я мог слетать на Луну… Их аппаратура должна остаться там, я спрятал ее на склоне Иппарха, в расщелине. Они разберутся и дошлют недостающие части моего волнового портрета! Они это обязательно сделают, должны сделать!

Лицо Энора покраснело, глаза выкатились, он будто задыхался.

– Я просил… – кричал он. – Я всех просил! Внимательно записывайте сигналы! Наверняка, они заблудились где-то в космосе… Отражаются от планет и звезд, преломляются в туманностях, интерферируют в витках галактик… Зарегистрировать, зарегистрировать и воспроизвести… я опять смогу ходить… – Он хаотически бросал бессмысленные слова. Если то, что он говорил сначала, имело хоть какую-то видимость правды, теперь его речь все больше смахивала на бред. Я посмотрел на Оле, но он сидел спокойно и только успокаивающе кивал головой.

В конце-концов Энор действительно успокоился. Он безвольно откинулся на спинку своей коляски, несколько раз вздохнул и посмотрел на меня гораздо более осмысленным взглядом. Несмотря на то, что его напухшее красное лицо могло напугать кого угодно, трудно было не посочувствовать этому бедняге, увечье превратило его в маньяка…

– Асвитц! – начал я успокаивающе. – А вы не пробовали приобрести протезы? Есть довольно хорошие, с управлением биотоками…

– Вздор! – прервал он меня. – Никакие протезы не заменят ног!

– Может и так, – согласился я. – Но ведь кроме них… пластическая хирургия, регенерация… кажется теперь можно…

– Восстановить? – засмеялся он. – Да, мне предлагали… Я не согласился.

– Почему?

– А вы подумайте. Допустим, я соглашусь. Они сделают мне ноги. А если денебийцы пришлют мои собственные? Рано или поздно они это сделают… Они могут вернуть их, должны! Виноваты-то они! Им надо было сразу продублировать передачу!.. Подумайте, Крайс! Если я дам восстановить ноги, а они пришлют мне прежние… Что тогда? – В этом месте Энор зашелся язвительным смехом. – На кой черт мне четыре ноги, Крайс? Ну зачем? Что я, корова? Или собака? Вы же видите, что нет!

Пораженный железной логикой сумасшедшего я молча смотрел, как он, задыхаясь от приступов смеха, катит свою коляску к выходу. Его хохот еще долго раскатывался эхом по коридору.

Оле посмотрел на меня и многозначительно постучал себя по лбу. Из кресла в углу поднялся какой-то мелкий, неказистый мужичок. Он направился к выходу, но, проходя мимо, как будто что-то вспомнил, резко остановился и повернулся ко мне.

– Он опять рассказывает… – сказал он тихо. – Не верьте ни одному его слову. После несчастного случая он свихнулся. Время от времени на него находит, но я лучше всех знаю, что все это вздор… В системе Денеба нет никаких разумных существ и никакой цивилизации! Четыре голые планеты, большие как остывшие звезды. Одна гравитация раздавила бы вас как лепешку…

– А вы откуда знаете? – удивился я.

– Знаю, – сказал он твердо и решительно. – Я Ансат Четвертый Квандр, – добавил он и протянул в мою сторону маленькую руку. – Это мое имя. Кроме того, я сцентор космогнозии… Это научный титул. Удивлены? Меня не удивляет ваше удивление. Я не буду объяснять. Извините, но это бессмысленно. Вы все равно не поверите… не поймете… Это не вместится в ваши понятия. Это так будто вы, извините, объясняете троглодиту дифференциальное исчисление. Нет, даже не так… обезьяне – теорию гравитации… Да, я правильно уловил дистанцию, которая нас разделяет. Извините…

Сказав это, он поклонился с чувством превосходства и вышел из библиотеки.

– Не рассчитывай, что тебя минет его идиотская история, – сказал Оле. – Рано или поздно он рассказывает ее всем.

– Тебе уже рассказал?

– Конечно, я здесь уже пол года, а он, как минимум год!

– И о чем он рассказывает?

– Он бредит не хуже Энора… «Ансат Четвертый Квандр», тоже мне, выдумал! – фыркнул Оле. – Остальное тоже высосано из пальца. Он, представь себе, утверждает, что попал сюда из будущего! Якобы участвовал в межгалактической экспедиции двадцать шестого века! Через триста лет, представляешь? Он говорит, что попал в область какого-то «отрицательного времени»… нет, он называет это «изолированная область антивремени»… хитро, да? Вместо двадцать шестого века его отбросило назад и он приземлился в двадцать третьем. Полный абсурд, да?

– А кто он на самом деле?

– Тут не совсем понятно… – ответил Оле с сомнением. – Он прилетел на Землю на каком-то корабле. Один. А этого корабля не нашли в реестрах. Скорее всего он был слишком старым… Знаешь какой тогда был бардак? Даже самое маленькое государство считало своим долгом и делом чести отправить собственную межзвездную экспедицию. Архивы тех времен – большая мусорная яма. Записи потерялись, а на корабле не обнаружили никаких данных для идентификации. Может этот псих их и уничтожил. Его товарищи, наверное погибли где-то в космосе, а сам он долго проспал, потом проснулся и свихнулся от безделья…

– Значит он утверждает, что его экспедиция отправится только через триста лет?

– Вот именно! Он напирает на то, что попал во временную петлю, через некоторое время умрет, а в двадцать шестом веке родится снова, чтобы отправиться к звездам. И так по кругу…

– Надо признать, оригинальная идея.

– О, да. Они всегда находят свежие идеи. Этого у них не отнять. Все это – последствия одиночества в космосе…

Мы долго молчали.

– А ты, Оле? – осторожно спросил я. – Ты тоже летал?

– Немного. И недалеко. Я был на практике, потом сдавал экзамены. На этом все и кончилось. Но моя история совсем не похожа на бредни этих бедолаг. Она полностью правдива и поэтому не такая интересная. У меня был шок, теперь я просто восстанавливаю равновесие… Доктора говорят, что я снова смогу летать в патруле. Знаешь, это чертовски нудная работа, но что делать, если межзвездные экспедиции отправляются так редко. Кроме обычных межпланетных перевозок, которые еще скучнее, это единственный способ летать. Если хочешь, могу рассказать как я здесь оказался. Это очень простая и короткая история…

Я охотно согласился послушать. Линдгард кивнул головой, уселся поудобнее и тихим монотонным голосом начал рассказывать:

– На третьем курсе меня назначили на «Краб». Это маленький патрульный корабль среднего радиуса. Надо было налетать сколько-то астрономических единиц, потом экзамен, и получаешь лицензию самостоятельного пилота патруля.

Со своим инструктором я познакомился только в кабине «Краба»… Он сидел справа. Мы поздоровались. Голос у него был приятный, звучный и ровный… Это и все, что я мог про него сказать после первого полета. Скафандр и шлем его полностью скрывали. Впрочем, так же, как и меня…

Он был прекрасным командиром и редким пилотом. Даже мне, новичку, это бросилось в глаза еще в первом полете… Все время, пока мы вели ракету, его руки лежали на рычагах, дублирующих систему управления. Каждое мое неверное движение вызывало немедленную реакцию этих внешне неуклюжих рук в толстых перчатках. Иногда мне казалось, что он узнает о моих ошибках еще до их совершения. Это было неестественно, я начал привыкать к этому только после нескольких маневров. Его ненавязчивое присутствие давало ощущение стопроцентной надежности полета. С ним, даже когда он неподвижно лежал в кресле и, казалось, спал, я чувствовал себя в безопасности. Не знаю отдыхал ли он. Мне неоднократно приходило в голову что он никогда не спит или спит очень чутко. Любое движение кабины или щелчок детектора пыли, сразу его будили. Он застывал перед управлением, готовый прийти на помощь в любой момент…

Я ни разу не видел как он ест и думал, что он утоляет голод когда я сплю. Первый совместный рейс длился две недели. Во втором мы углубились в район пояса астероидов, где мне предстояло блеснуть своими навигаторскими способностями. Программа экзамена предусматривала посадку на Церере, демонтаж одного из топливных баков и несколько тестов в условиях ограниченной связи.

Все у меня получалось неожиданно хорошо. Присутствие командира действовало как успокаивающее средство. Кажется, я не сделал ни одной ошибки. Когда мы легли на обратный курс, он сказал только одно слово: «Сдал.» Мне нравилось, что он так сдержанно относится как к моим ошибкам, так и к успехам.

Я ни разу не видел его без скафандра и вне ракеты. Когда я покидал ее после рейса, он оставался, проверяя какие-то мелочи в бортжурнале. Его добросовестность и усердие меня просто удивляли.

После сдачи экзамена, когда мы по известному, облетанному десятками ракет, курсу возвращались к Земле, я подумал, что мне с ним никогда не сравняться… Рядом с его способностями, я чувствовал себя дураком и даже решил, что таких пилотов нельзя давать неопытным ученикам. С ним я потерял ощущение собственной значимости и получил уверенность – пока он в кабине, ничего плохого случиться не может.

Ракета шла к Земле как по струнке, ничего особенного не происходило и я, как обычно, предложил ему партию в шахматы. Он согласился. Играли мы на память, без доски. Мне это было трудновато, но я старался не подавать вида. А он играл великолепно, и при этом умудрялся следить за контрольной панелью и замечать мельчайшие детали на экранах. Если честно, мне ни разу не удалось у него выиграть, но я быстро смирился, в этой области он был недостижим…

После одного из ходов я очень долго ждал его ответа. Раньше он никогда так долго не думал. Я решил, что он заснул или задумался над чем-то другим, и не прерывал его молчания. Только через двадцать минут, я попытался заговорить. Он не отозвался.

Забеспокоившись, я перегнулся через подлокотник, но ремни мешали достать до его руки. Я расстегнул их и цепляясь за скобы поплыл в его сторону. Взяв руку, лежащую на управлении, я не ощутил сопротивления! Я быстро подтянулся к его лицу и заглянул под шлем. Впервые я видел его лицо так близко, оно показалось мне каким-то неестественным. Глаза были открыты, но казались мертвыми, неподвижными и пустыми. Я дернул его за руку, ни одно движение не нарушило неподвижности этой восковой маски. Вдруг, безвольная ладонь начала понемногу сжимать мое запястье. Твердые пальцы судорожно сомкнулись, я даже вскрикнул от боли. Больше в нем ничего не пошевелилось, будто эта рука жила собственной, самостоятельной жизнью.

Я рванулся назад, пытаясь освободить руку от болезненного захвата. Безрезультатно, перчатка крепко держала запястье.

Внезапный приступ страха заставил меня схватиться свободной рукой за скафандр на груди командира. Вместо мягкой подкладки я почувствовал под рукой жесткую металлизированную ткань. Я дернул изо все сил и застежка открылась… И тогда… Перед моими глазами предстало содержимое скафандра… Вместо человеческого тела я увидел… пучки кабелей и гидравлических шлангов, исполнительные механизмы и радиодетали…

Я потерял контроль над собой. Вырывая все еще захваченную руку, я запрыгнул на него и начал пинать куклу-командира кованными ботинками… Какой-то из шлангов лопнул, по ткани скафандра расползлось масляное пятно, захват ослаб, после чего мертвая механическая ладонь отпустила мое запястье…

Это была машина! Не человек, а его модель, исполнительный механизм соединенный с компьютером ракеты! Это был эксперимент, понимаешь? Именно у этой машины, а не у меня проверялись способности пилота… А я… я должен был вести себя так, как будто рядом опытный пилот… Поэтому кукла была похожа на человека… Поэтому никто мне ничего не сказал! И именно эта кукла подвела… Я был ее дублером, на тот случай, если что-то произойдет… Всю мою уверенность как ветром сдуло… Несмотря на шок, я как-то ухитрился доставить корабль на околоземную орбиту, откуда меня снял другой патруль…

Оле остановился вглядываясь в какую-то точку на стене.

– Вот такой у меня был командир… – продолжил он через минуту с ноткой иронии в голосе. – Вообще-то я успел к нему привязаться. Для меня он был образцом для подражания, недостижимым идеалом. Я полюбил его, а он оказался мерзким механическим манекеном, роботом…

Оле перенес взгляд на мое лицо и некоторое время, с выражением подозрительности изучал его. В друг глаза его расширились и зажглись диким огнем. Прежде чем я успел сориентироваться, он напрягся и прыгнул на меня.

– А ты? Ты?! – кричал он дергая меня за грудки. – Ты тоже робот!

Он безумно вырывал лацканы моего пиджака. Пытаясь освободиться, я машинально схватил его за запястье, чтобы оторвать его руку от одежды. И тогда он взорвался новой волной спазматических криков.

– Прочь, прочь!!! – выл он в диком испуге. – Отпусти, сейчас же отпусти! Мерзкий автомат! Выключайся, немедленно выключайся! Ты не настоящий!

Он отпрыгнул, вырвав у меня свою руку. За ним неожиданно вырос черноволосый великан, должно быть тот человек, который до сих пор сидел в углу комнаты. Он схватил Оле за плечи и выволок его в коридор. Я услышал как он крикнул глубоким голосом:

– Санитар! У Линдгарда опять приступ. Заберите его!

Через минуту он вернулся и, неуклюже поклонившись, сказал:

– Не волнуйтесь, для него это обычно… Это повторяется с каждым новичком… Через час пройдет, и он все забудет. Меня зовут Конти, – добавил он через секунду и протянул мне руку.

Потом, склонившись надо мной, он прошептал:

– Но это не настоящее имя. Меня вообще нет! То есть я есть… но я не человек! – добавил он, увидев на моем лице плохо скрытую тень испуга. – Меня подменили, понятно? Настоящий Конти остался на шестой планете системы Веги, а вместо него прислали меня! Но… – он приложил палец к губам, – никому, ничего! Я знаю, что ты тоже… того… правильно? Галактиты? Тебя тоже, я знаю! Таких я всегда узнаю, не бойся! Но те, что здесь, не узнают, не поймут… Нам надо держаться вместе! – Он с такой силой хлопнул меня по плечу, что я закачался. – Ну, порядок? Уж мы им…

Он сделал неопределенный жест рукой, таинственно улыбаясь подмигнул мне и вышел.

В библиотеке остался только я.

Удобно усевшись в углу, я достал микрофильмы и лупу. Я выбрал характеристики трех человек с которыми успел познакомиться. Четвертого Квандра я найти не смог, поскольку не знал его настоящего имени. Оле говорил, что его зовут как-то иначе…

С Оле Линдгардом, все было ясно. То что было о нем написано, полностью совпадало с тем, что он рассказал. Его случай был определен как «ассоциативная травма, вызывающая истерически-боязненную реакцию». По мнению Квина, через год, все симптомы должны исчезнуть. К настоящему времени он добился того, что Оле подозревал в «искусственности» только новых, увиденных впервые людей. Первоначально он бросался даже на старых знакомых, причем по несколько раз подряд, всякий раз, когда затрагивались вопросы, связанные с его службой в космосе.

История болезни Энора лишь немного совпадала с его рассказом. Энор никогда не летал дальше Луны. Он действительно работал на Селене, но очень не долго и как практикант. Сейчас ему шестьдесят два биологических года. В тот день когда произошла окутанная тайнами, легендами и туманом необъяснимых загадок катастрофа на базе Селен, ему было чуть больше двадцати. При взрыве он потерял обе ноги. Его нашли в нескольких десятках метров от развалин базы, у склона Иппарха. Он находился во второй стадии клинической смерти, после начала структурных изменений мозга. Неоднократные попытки пересадки и воссоздания тканей не дали результата. Если бы в таком состоянии его вернули к жизни, жить он бы не смог. Его оставили в анабиозе, и двадцать лет он ожидал прогресса в области регенерационной хирургии мозга. Последующие попытки дали гораздо лучшие результаты.

Вернувшийся к жизни Энор, казалось был абсолютно нормален, однако, когда ему предложили регенерировать конечности, он заупрямился. С тех пор он и начал рассказывать свою необычную историю о контактах с жителями Денеба. Некоторое время он работал в службе космической связи на Земле, но слишком часто требовал отправить его на Луну. Затем состояние ухудшилось и он начал пренебрегать своими обязанностями.

Его направили для наблюдения в заведение доктора Квина. Пять лет лечения специальными методами не дали никакого эффекта: Энор до сих пор рассказывает свою сумасшедшую историю, постоянно дополняя ее новыми подробностями.

Последней я нашел информацию о Конти и начал читать ее с возрастающим интересом:

«Эл Конти, участник экспедиции „Коралла“ в систему Крюгер-60. Планетолог. На третьей планете системы исчез вместе с пилотом ротоплана, Лораном. После положенных семидесяти двух часов, их поиски прекратили. Через несколько часов Конти неожиданно вернулся. С признаками сильного истощения, психического расстройства и частичной потерей памяти. На вопросы о пилоте и ротоплане ответить не смог. Поиски были возобновлены, в радиусе в два раза большем, чем Эл мог пройти за семьдесят часов. Никаких следов ротоплана не обнаружено. Созданная комиссия приняла версию, по которой Лоран оставил Конти на небольшом расстоянии от базы, а сам отправился дальше. Он должен был вернуться, но вследствие аварии, вовремя не появился. Необходимо добавить, что в тот день связь была очень плохой, сильные атмосферные помехи (обычное для системы Крюгер-60 явление) сводили на нет все попытки связаться с ротопланом уже через несколько минут после старта.

Конти до сих пор не привел удовлетворительных объяснений. Он неоднократно менял свои версии событий, но ни одна из них не выдерживала критики.

В заведение доктора Квина направлен вскоре после возвращения. Находится там около полугода. Улучшения памяти пока не замечено.»

Дочитав до конца, я еще раз подумал о каждом из этой тройки.

«Может ли кто-то из них быть… агентом чужой цивилизации? Как все, так и ни один из них. Поскольку „вербовка“ на такую роль должна была произойти в отдалении от планеты, все были подозрительны в одинаковой степени.»

Как среди пациентов найти того, или тех, кому посылаются сигналы из космоса, направленные на этот одинокий остров?

Не знает ли отправитель сигналов, что его посылки обнаружены и перехвачены? Это односторонняя передача инструкций или регулярный обмен информацией? Сигналы, излучаемые в противоположном направлении до сих пор не обнаружены… Мои размышления прервал санитар, который пригласил меня поесть. Еду принесли в мою комнату. Рядом с подносом я нашел листок из блокнота, на котором виднелось несколько поспешно написанных слов:

«Для Вас пришла радиограмма из Руководства. Вам присвоена третья группа межзвездного пилотажа. Кроме того, переданы поздравления от Кэй.

#Квин.»

Я дважды прочитал эту короткую записку. Кэй – это были сигналы из космоса, «третья группа» означала время их появления. Я проверил по своей шифровальной таблице – да, это означало время от пяти до половины шестого… Значит, уже после моего прибытия в заведение, в то время, когда я разговаривал… сейчас, с кем я разговаривал в это время?

Память у меня хорошая, а в данном случае я запоминал все особо. В библиотеку я вошел ровно в четыре пятьдесят четыре. С этой минуты передо мной были все четверо. Энор покинул комнату через десять минут. Минуты через две после него вышел Квандр (как же, черт побери, его зовут?). Конти вывел Оле минут в двадцать шестого…

«Вот дьявол, – подумал я, – ни одного из них я не видел полные пол часа».

Я вызвал санитара, который пришел примерно через минуту, и попросил его сходить в кабинет доктора и узнать подробности о моем повышении. Прежде чем я закончил есть, он вернулся с ответом.

«Руководство объясняет, что Вы получили повышение согласно параграфу восемнадцатому, пункту четвертому, со всеми вытекающими последствиями.

#Квин.»

Я посмотрел в таблицу. Восемнадцать – это минуты от десятой до пятнадцатой. Четыре – первая минута… Значит точно: от семнадцати десяти до семнадцати одиннадцати. В это время приняты сигналы… В это время я разговаривал с Оле… Следовательно, он не мог быть получателем. А все остальные?

В дверь постучали. Я едва успел спрятать свои записи, как показалась черная шевелюра Конти.

– Пойдем! – сказал он сощурившись.

Ни о чем не спрашивая, я пошел за ним. Он повел меня по коридору, толкнул одну из дверей и пропустил меня вперед.

Посреди комнаты сидел Энор в своей коляске. Когда мы вошли, он испуганно вздрогнул и попытался спрятать что-то под плед, которым был укрыт. Из под ткани выглядывал кусок провода.

– Не бойся, старик. Это свои! – успокоил его Эл, запирая двери.

Я посмотрел на выглядывающую из-под одеяла ладонь Энора. Он держал примитивно собранный радиоприемник.

– Энор занимался электроникой, – объяснил Эл, – и благодаря этому, почти из ничего слепил этот приемник. Мы слушаем новости со всего мира. Здесь можно принять Новую Зеландию и часть Антарктиды. Правда, это строго запрещено… Единственный приемопередатчик находится у шефа, и тот все время заперт.

– Старик допустил одну ошибку, – засмеялся Энор. – Как-то он попросил меня исправить свой приемник. И не такое чинили! Я немного поменял схему и у меня осталось несколько элементов…

– В каких диапазонах работает твой приемник? – спросил я как можно безразличнее.

– А какие вам надо? – гордо усмехнулся он.

– Да так… никакие, просто спросил…

– Я могу принимать сигналы до пятисот мегагерц.

– Но ведь ультракороткие волны с ближайших станций не доходят до острова, – заметил я.

Энор хитро улыбнулся.

– Вы думаете, что я слушаю радио просто так, для своего удовольствия? Милый мой, я знаю что делаю и зачем… Обычно они передают на самых коротких волнах! Ну, те, с Денеба, про которых я рассказывал. Приходится следить, слушать…

– Ладно, ладно! – прервал его Эл, по-заговорщически толкнув меня локтем. – Давай Новую Зеландию, сейчас будут новости!

Приемник зашумел и вдруг заговорил необычно четким голосом диктора.

«Значит так сюда попадают новости!» – подумал я, а вслух спросил:

– Этим источником информации пользуются все пациенты?

– Все, кроме этого идиота Лобнера…

– Кто это?

– Тот, что выдает себя за Ансата Четвертого Квандра. И есть еще один, которому мы не доверяем, – объяснил Энор. – Он тут всего четыре дня. Ты его не видел, он всегда сидит у себя в комнате и смотрит в потолок или окно…

– Как его зовут?

– Точно не знаю. Вроде бы Берт. Кажется, он с одной из старых экспедиций. Но свихнулся только недавно.

– Его зовут Берт Затль, или что-то в этом роде, – буркнул Эл.

Я вздрогнул. Это имя было мне известно!

– Он случайно не из экспедиции Бранта, из две тысячи сто восьмого?

– Кажется… – задумался Эл. – По-моему так доктор и сказал, когда я спросил, что это за парень.

Да… Это мог быть тот Берт, которого я знал. Он отправился за год до меня, но в противоположном направлении. Лететь ему было поближе, поэтому вернуться он мог намного раньше. Надо его увидеть!

– В какой комнате живет этот Затль? – спросил я, терпеливо прослушав новости, которые, в тот момент, меня совсем не интересовали.

– В четырнадцатой, рядом с тобой, – объяснил Эл. – Не советую к нему ходить. Жутко нудный мужик. Кажется, он никого не замечает. Тяжелая меланхолия.

– Давно он вернулся? – продолжал я выспрашивать. – Я еще не читал последние номера бюллетеня… Не знаю, какие экспедиции вернулись и в каком составе… Кажется, я знаком с этим Бертом по Центру Обучения. Мы вместе заканчивали…

– Экспедиция Бранта вернулась три года назад. Они потеряли много людей, – сказал Энор пряча свой приемник под обшарпанную обивку кресла.

– Так я пойду? – сказал я неуверенно.

– Подожди, куда ты так спешишь? – остановил меня Эл. – Одному же скучно!

Однако разговор не клеился и вскоре я попрощался. Эл вышел со мной. Я думал, что он опять начнет открывать мне тайны, которыми потчевал меня в библиотеке. Но он только провел меня к себе.

Когда мы проходили мимо четырнадцатой комнаты, оттуда выскочил один из санитаров. Он тихо выругался и направился к лестнице.

– Что там у него? – бросился за ним Эл.

– Черт бы его побрал! – буркнул санитар. – Он уже два дня не ест. Пусть шеф с ним сам разбирается.

В моей комнате горел свет. На столе стоял недавно принесенный ужин. Эл попрощался со мной у порога и пошел к себе, вниз.

«Странный он, – подумал я. – Ведет себя абсолютно нормально и выглядит симпатично. Однако…»

Я не мог этого сформулировать… но мне казалось, что этот человек присматривает за мной или следит. Быть может из-за постоянного напряжения и сознания важности своей тайной миссии я стал слишком мнительным? Меня ни на минуту не покидало ощущение, что за мной кто-то смотрит…

После ужина я лег в постель и сразу заснул. Разбудил меня какой-то звук. Я не шевелился, постарался дышать ровно, и прислушаться к ночной тишине. Ничего. Наверное показалось со сна…

Вдруг, где-то рядом с постелью что-то зашуршало по полу. «Крыса, – подумал я. – Или что-то забралось через открытое окно. Ящерица! Нет… Слишком громко топает. Надо посмотреть.»

Быстрым движением руки я хлопнул по выключателю над кроватью. Одновременно со щелчком контакта, что-то шмыгнуло по полу. Загорелась лампа. Ослепшим взглядом я просмотрел все углы. Ничего. Если это была крыса, то спряталась в какой-то дыре. Я посмотрел на остатки ужина, которые так никто и не забрал. Оставшийся кусочек хлеба был не тронут…

«Наверное, крыса», – успокоил я себя и погасил свет. В темноте я посмотрел на светящийся циферблат настенных часов, было около одиннадцати. Значит я спал всего час. Мысль о присутствии в комнате крысы мешала заснуть. Я дотянулся до стола, нащупал вилку и положил ее на пол, так чтобы можно было дотянуться. В коридоре послышались шаги. Скрипнула дверь соседней комнаты. Я услышал голос санитара:

– Затль, доктор прост вас зайти к нему. Он просил поторопиться. Вы пойдете сами или мне вас проводить?

Шаги санитара удалились по коридору, по-видимому Затль согласился идти добровольно.

«Прекрасный случай увидеть его», – подумал я.

В эту минуту в углу опять что-то затопало.

– Эта крыса не даст мне заснуть, – пробормотал я, встал и одел халат.

В коридоре послышалось шлепанье мягких тапочек. Это Затль шел к шефу. Я подошел к двери и, не зажигая света, осторожно ее приоткрыл. Но она открывалась так, что я не видел той части коридора, в которой находился идущий. Зато я видел двери четырнадцатой комнаты. Он оставил ее незапертой, внутри горел свет.

Некоторое время я нерешительно стоял в дверях своей комнаты. Я в любом случае хотел увидеть Затля когда он будет возвращаться.

Со стороны лестницы послышались тяжелые шаги. Скоро в поле зрения появился санитар, потом носилки и второй санитар. На носилках лежал человек. Его профиль промелькнул в щелке так быстро, что я даже не мог сказать, видел ли я когда-нибудь это лицо.

Первый санитар отворил ногой двери четырнадцатой комнаты. Они внесли носилки и через минуту вышли, погасив свет и закрыв двери. Проходя мимо моей двери, один из них тихонько ее прикрыл. Я вспомнил про крысу и о том, что должен был позвать санитаров, чтобы они или прогнали ее или дали мне другую комнату.

Я вышел из комнаты, немного поколебался и, наконец, решительно направился к двери четырнадцатой комнаты.

«Надо бы все выяснить. Кажется, они ему дали какие-то успокаивающие, – подумал я. – Посмотрю, пока он спит.»

В комнате было темно. Полоска света из коридора упала на лицо лежащего в постели человека. Этого хватило. Лежащий человек не был Бертом Затлем из экспедиции Бранта! Глаза его были закрыты, руки ровно сложены на одеяле. Это точно был не тот Берт. Но лицо этого человека я где-то видел. Вряд ли мы были знакомы до моего отправления к звездам. Должно быть, я видел его уже после возвращения, вот только где? Может он мелькнул где-то в толпе…

«Странно, – подумал я, – почему он здесь под чужим именем? Надо будет установить его личность!»

Машинально я полез в карман, забыв, что не ношу заметок в халате.

Я тихо закрыл двери и пошел к лестнице. Когда я проходил возле дверей кабинета Квина, мне показалось, что там кто-то разговаривает.

В комнате санитаров никого не было. Я постучал в кабинет и не дожидаясь ответа открыл дверь. Квин стоял перед огромным шкафом доверху забитом папками. Рядом с ним стоял высокий мужчина, протянувшийся к последней полке шкафа. Они одновременно повернулись ко мне. Квин, как мне показалось, слегка смутился. Я посмотрел на его собеседника и едва подавил удивление: передо мной стоял тот самый Затль, которого я минуту назад видел глубоко спящим в четырнадцатой комнате. «Здесь только одна лестница, – пронеслось в голове. – Он не мог сюда спуститься после меня!»

– Вы… не спите – Квин вымученно улыбнулся.

– Не могу, – сказал я, стараясь придать голосу как можно более сонное звучание. – По моей комнате бегают крысы.

– Крысы? – удивился доктор. – Вы их видели?

– Нет. Было темно, а когда я включил свет, они убежали.

– А-а, вы меня успокоили! Нам здесь только крыс не хватало! – Квин вздохнул с видимым облегчением. Вы ошибаетесь. Это были не крысы. Скорее всего, вы не закрыли окно. Я забыл вам сказать. Окна надо закрывать, или вставлять в них сетку. Иначе, каждую ночь у вас будут визитеры. Это коала, такие маленькие медвежата… Кто-то завез их из Австралии. Они акклиматизировались и размножились. В саду полно эвкалиптов, а они питаются листьями. Наедятся до невозможности, впадают в состояние опьянения и висят на ветках в бессознательном состоянии, их можно даже руками собирать. Под вечер они приходят в себя и начинают искать пищу. У них есть свои проходы в здание и иногда даже сетка не помогает. А вообще они абсолютно безвредные и очень милые. Что мне вам посоветовать? – Квин повернулся к столу и достал из ящика небольшой пульверизатор. – Распылите это в комнате. Немного пахнет, но человек привыкает, а они этого не любят.

Благодарю! – сказал я скосившись на фальшивого Затля. – Спокойной ночи!

– Минутку… – остановил меня Квин. – Кажется у меня для вас что-то есть…

Он повернулся и вышел в лабораторию, старательно закрыв за собой двери. На минутку я остался один на один с этой подозрительной личностью, обладающей удивительной способностью находиться в двух местах сразу.

– Извините, вы Берт Затль из экспедиции Бранта? – спросил я улыбнувшись.

Он нехотя посмотрел на меня и пробурчал:

– Да. А что?

– Вы меня не помните? – спросил я настойчиво.

– Нет. А вы меня?

– Тоже нет!

– Значит, все в порядке… – сказал он и его лицо скривилось в иронической усмешке.

– Нет, не все. Я знал Берта Затля до того как он отправился к Фомальгауту.

В его глазах появился враждебный блеск. В это мгновение вернулся доктор.

– Извините, Крайс. Может вернемся к этому завтра? Я не могу найти ключей от шкафа. Вы можете вернуться к себе, Затль. Спокойной ночи!

Он вежливо поклонился и открыл перед нами двери. Затль вышел первым. Я отправился за ним. На лестнице он вдруг остановился, повернулся ко мне, и, глядя сверху, прошипел:

– Я Берт Затль! Запомни!

После чего он повернулся и пошел дальше. Подойдя к свей двери он остановился, положил руку на дверную ручку и вдруг замер. Он смотрел на дверь в конце коридора – единственную в торцевой стене. Дверная ручка медленно поднималась, будто кто-то тихо закрывался с той стороны. Затль бросил взгляд в мою сторону, потом быстро открыл свою дверь и исчез в комнате. Я заметил, что у него горит свет…

Когда дверь за ним закрылась, я подбежал к ней и быстро открыл. Затль сидел на краю кровати и снимал туфли. Прежде чем он успел поднять голову, я, не сказав ни слова, закрыл дверь.

В моей комнате ничего не изменилось. Даже вилка лежала на полу, там где я ее оставил. Я нажал на распылитель и потянул носом. Жидкость имела слабый запах, который ни с чем не ассоциировался. Я распылил немного жидкости на подоконнике и по углам.

«Затль самый подозрительный, – подумал я уже лежа в кровати. – Хотя… он прибыл сюда только четыре дня назад, а сигналы появились уже неделю назад… Может это значит, что он прибыл сюда именно затем, чтобы их принять? Может он так и договорился со своими хозяевами… Где же я его видел?»

Проснулся я с трудом. Хотя было почти десять, я еле разлепил веки. Завтрак обычно приносили в восемь, поэтому я удивился, что кофе в фарфоровой чашке до сих пор горячий.

«Его принесли только что, – подумал я. – Откуда они знали сколько я буду спать?»

За едой я припоминал события вчерашнего вечера. Больше всего мне не давала покоя эта дверь в конце коридора. Как я успел узнать, кроме меня и моего соседа из четырнадцатой комнаты, на этом этаже никто не жил. Я попытался вспомнить, что находится под этой дверью на первом этаже. Может там дополнительная лестница? Это бы объяснило вчерашнее появление Затля в кабинете… Но это бы значило, что Затль сговорился с Квином… С другой стороны тот тон, которым он убеждал меня, что он Затль, казалось бы свидетельствовал о том, что он знает то же, что и я, и знает что я знаю… Я уже совсем запутался, когда меня осенило:

«Может этот… Затль исполняет здесь ту же роль, что и я? Следит за кем-то по поручению руководства? А может… за мной?»

Меня послали сюда с «миссией» обнаружения адресата таинственных сигналов. Но с тем же успехом, может случиться и так, что я и есть этот адресат. Меня послали сюда специально, чтобы за мной было легче наблюдать. Для усыпления моей бдительности выдумали эту «тайную миссию»… а может… я просто сошел с ума?

Наполнившись подозрениями такого рода, я достал характеристику Затля. В нескольких предложениях, на кадре микрофильма был описан тот Затль которого я знал: он вернулся с экспедицией Бранта, работал в лунной службе… Вот только это лицо! Это же совсем другой человек…

Я решил выяснить этот вопрос. Единственная возможность сделать это – поговорить с полковником. У нас была установлена система связи, даже была возможность непосредственного контакта, без привлечения ненужного внимания.

Я спустился к Квину и, как можно вежливее, попросил передать в Европу поздравления с днем рождения для одной женщины.

Квин понимающе улыбнулся и погрозил мне пальцем.

– Ох, Крайс! – добродушно сказал он. – Мой метод лечения состоит в полной изоляции пациента от ужасной мельницы современной цивилизации. А вы до сих пор не оторветесь от этого… Вам надо забыть, что у меня есть радиостанция. Ну ладно, последний раз…

Он взял в руки листик с телеграммой и исчез соседней с кабинетом дверью, где стояла радиостанция. Я вышел пройтись по саду.

Приближался полдень, солнце пекло немилосердно. На лавке, в тени, кто-то дремал, откинув назад голову. Когда я проходил мимо, он пошевелился и посмотрел на меня. Это был Затль… Он провожал меня взглядом до самого поворота аллейки. Обходя вокруг здания, я встретил обоих санитаров, они возвращались откуда-то из сада и несли выпачканные свежей землей лопаты.

– Это вы следите за садом? – спросил я.

Высокий, – кажется его звали Филип, – остановился и глядя на клумбы сказал:

– Конечно. Если бы не мы, все заросло бы за одно лето. Кроме того… – добавил он после небольшого перерыва, – надо же что-то делать, иначе сдохнешь со скуки.

Второй санитар держался в нескольких шагах, но ничего не говорил и ковырял носком туфли гравий дорожки.

– Вы давно здесь работаете?

– Почти год, – ответил Филип, – наших предшественников доктор уволил. У них были семьи и они слишком часто отлучались. А здесь надо быть всегда, особенно когда много пациентов.

– А у вас семей нет?

– Нет. Я холостяк, а Руди вдовец.

Я кивнул головой и не найдя других вопросов, пошел вдоль живой изгороди окружающей дом.

– Далеко не отходите! – крикнул мне вслед Филип. – В лесу попадаются змеи.

Я повернулся и кивнул. Я не собирался далеко отходить по той причине, что ожидал скорой реакции полковника на мою депешу.

За домом, посреди большой круглой клумбы, торчал громадный памятник или обелиск. Высокая, в несколько метров, вытянутая конструкция, выполненная из камня или специально обработанного металла, ассоциировалась с полетом в космос, и являла как бы синтез чистого движения закованного в груду материи.

«Должно быть, это памятник космонавтам!» – решил я после нескольких минут осмотра. Я не подходил близко, чтобы не помять газон вокруг памятника. Я обошел всю часть сада, расположенную за домом. Проходя по дорожке между эвкалиптами, я действительно увидел нескольких забавных медвежат, про которых вчера рассказывал доктор. Я уже подходил к дому, а меня до сих пор не покидало ощущение, что я не увидел в саду того, что обязательно должно было там быть. Эта мысль не оставляла меня до тех пор, пока я не увидел выходящего из дома Филипа.

Теперь я знал, чего не хватало в саду: ни на одной из клумб я не увидел свежих следов лопаты. Филип подошел ко мне, когда я поднимался по лестнице.

– Приезжает инспекция из Космеда, доктор просил не выходить из здания.

Значит мой сигнал дошел! Вместе с объявленной комиссией приедет полковник, и мы сможем перекинуться парой слов. Я еще не знал, как это произойдет и что я скажу. Что этот Затль, вовсе не Затль? Ну и что из этого? Правда, он странным образом перешел с этажа на этаж.

Я опять вспомнил таинственную дверь в конце коридора. Надо хотя бы узнать, что за ней…

Я вышел из комнаты и, убедившись что никого нет, медленно, как бы прогуливаясь, подошел к этой двери. Еще раз оглянувшись я быстро нажал на дверную ручку. Неожиданно дверь поддалась. Помещение походило на кладовку заставленную полками и шкафами. Кроме большого окна, отсюда не было никакого выхода, так же как и лестницы вниз. Я почувствовал себя обманутым, если комната не заперта, наверняка в ней нет ничего необычного. Да и мои подозрения выросли на довольно зыбкой почве, ведь тогда, вечером, сюда мог войти один из санитаров. Но удивительный интерес Затля к этой двери был чем-то конкретным…

Почти не думая, я открыл один из шкафов и заглянул внутрь. Ударившись плечами о дверь, я испуганно отскочил назад. Из шкафа на меня смотрело лицо человека. Мое лицо! В следующий момент я уже понял, что там было зеркало, но первое впечатление было поразительным. Это казалось шуткой. Зачем было прятать зеркало в шкаф?

В следующем шкафу ничего не было, в третьем – опять зеркало. Я мог бы и остановиться, но поддался искушению открыть четвертый. На меня смотрело лицо, но на этот раз не мое! Это был Затль. Он стоял в шкафу приложив палец к губам и неподвижно глядя на меня, как бы приказывая молчать. Не задумываясь, я закрыл шкаф и быстро выскочил в коридор, одновременно с этим, я услышал топот ног на лестнице.

«Быть может… Затль мой единомышленник? Или только притворяется таковым! Он знает, что мне известна тайна его личности, и будто дает мне понять, что я не должен обращать на него внимания…»

Я старательно закрыл дверь и продолжил хождение по коридору. Со стороны лестницы приближалась группа из нескольких пожилых мужчин. За ними шагал Квин, нервно протирающий очки. Я безразлично прошел мимо них, пытаясь не задерживать взгляда на полковнике, который, конечно в гражданской одежде, вышагивал среди членов высокой комиссии. К моему удивлению, полковник вдруг остановился, повернул голову, внимательно на меня посмотрел и сделал три шага в мою сторону.

– Черт побери! – закричал он внезапно и протянул ко мне обе руки. – Да это же Крайс! Глазам не верю! – и, повернувшись к Квину: – Вот уж не ждал встретить здесь старого знакомого! Что-нибудь серьезное, доктор?

Квин перестал протирать стекла и водрузив очки на нос развел руками:

– Еще не знаю… Крайс приехал только вчера, мы за ним наблюдаем. Если хотите поговорить, пожалуйста…

– Ах да, конечно! – полковник просто сиял сжимая мои руки и выглядел очень обрадованным. – Мы не виделись целую вечность!

Он обнял меня за плечи и заглянул в глаза.

– Ну что, старик! – продолжал он радостно. – Узнаешь?

Он крепко прижал меня к груди, похлопывая по плечам.

– Я здесь по службе. Инспекция из Космеда. Да, ладно. Коллеги справятся и без меня. Не каждый день встретишь человека, которого не видел больше ста лет!

Квин, хоть и старался это скрыть, был очень доволен тем, что может избавиться от одного из членов комиссии. Должно быть, он не соблюдал все необходимые правила, потому что вел себя нервно и лебезил перед инспекторами.

Мы с полковником направились в сад, разговаривая погромче, чтобы казалось, будто мы и правда сто лет не виделись.

Когда мы добрались до уединенной скамейки, полковник сменил тон.

– В чем дело, Крайс? Покороче, мы не можем говорить долго.

– Вы отлично сыграли встречу! – сказал я с признанием. – У меня есть некоторые сомнения…

– Это еще не повод… – прервал он меня.

– Знаю. Но это особые сомнения. Первое из них вы устранили появившись здесь…

– Не понимаю.

– Я думал… что сижу здесь, по той же причине, что и остальные пациенты, или еще хуже…

– Что за глупости? Ты думаешь мы настроены на идиотские шуточки? По каким-то там подозрениям ты внезапно вызываешь меня сюда, будто, как минимум, нашел что-то важное. Ты понимаешь, что этот номер с комиссией неповторим. Мало того, что мне пришлось частично посвятить в наши дела шефа Космеда, так мы еще и вносим переполох на остров Оор, что делу тоже не помогает!

Я быстро объяснил ему, что нашел кое-что, хотя и не знаю, касается ли это нашего дела. Я рассказал ему про Затля.

Полковник нахмурился и покачал головой.

– Информацию мы брали из Космеда. Они сообщили нам про этого Затля. Что вернулся с Брантом и так далее… Космед, в свою очередь, знает то, что сообщили ему. Затль работал в лунной службе…

– Хорошо проверьте Луну, я думаю, что он или до сих пор работает там, или…

– Понимаю. Ты думаешь, что он исчез, а кто-то позаимствовал его личность? Хорошо, я проверю.

Полковник был недоволен. Он долго молчал, взвешивая мои донесения.

– Кроме нас и Сато никто не знает про мою миссию? – спросил я, чтобы проверить посетившую меня мысль.

– Никто. Шеф Космеда кое-что знает, но ничего конкретного.

– А сигналы? Кто первым их обнаружил?

– Я же говорил. Их зарегистрировал беспилотный спутник, а заинтересовались ими работники КОРАДа. После этого все материалы забрали мы, руководство Космоцентра.

– Так или иначе, дело о сигналах прошло через несколько пар рук и его нельзя считать тайной?

– Ну… может и нет.

– А экспедиция Бранта, та в которой участвовал настоящий Затль, насколько я знаю, не добралась до Фомальгаута?

– Нет, они вернулись по техническим причинам.

– И еще один вопрос, – вспомнил я. – Раньше не было такого типа сигналов? Я имею ввиду случайные наблюдения с ротопланов, пролетающих над этим районом океана…

– Нет. Уже год действует запрет на полеты над островом и рядом с ним. На этом настоял Квин, кажется шум двигателей плохо влиял на пациентов. У Квина большие связи в Космеде, они делают все, что он хочет.

– Связи? И какие же?

– У него несколько друзей на высоких постах. Некоторых, кажется, он лечил…

Полковник вдруг встал и отправился к дому. Я пошел за ним, понимая, что разговор закончен.

– Делай свое дело, Крайс, – сказал он вполголоса. – Если за неделю ничего не узнаешь, мы тебя вытащим. Вокруг острова мы поместили плавающие ретрансляторы, которые передают информацию о появлении сигналов. Они появляются ежедневно, примерно в одно и то же время.

– Как вы думаете, – спросил я, – возможно, чтобы они управляли этими сигналами кем-нибудь на Земле? Находясь на расстоянии двадцати с чем-то световых лет? Я думаю, что это малоэффективный метод. Хотя бы из-за времени прохождения сигнала…

– Конечно, мы принимаем это во внимание. Окрестности Земли внимательно патрулируются.

– Значит, вы думаете, что в нашей системе может летать их межзвездный корабль?

Он цыкнул на меня, чтобы я замолчал, потому что мы приближались к входной двери.

Я как раз снимал левый ботинок, когда постучал Филип и сказал, что доктор приглашает меня вниз. Я посмотрел на часы. Было около десяти. Я почувствовал удивительное беспокойство, может по аналогии со вчерашним вечером? Правда, вчера доктор говорил, что у него дело ко мне…

Я глянул на дверь четырнадцатой комнаты, замочная скважина светилась, Затль был у себя.

Шаркая тапочками я поплелся по коридору в сторону лестницы, а когда оказался внизу, снял обувь и потихоньку вернулся наверх. Краем глаза я заметил человека исчезающего в туалете. Я стоял прислушиваясь. Вдруг открылась дверь в конце коридора. Из нее вышел Филип. Увидев меня он остановился, будто недоумевая, после чего закрыл дверь и направился в мою сторону. Мне показалось, что перед тем как закрыть дверь он что-то пробормотал.

– Вы уже были у доктора? – спросил он.

– Нет. Как раз иду.

Я пошел, а он медленно повернулся и скрылся за дверью ближайшей комнаты. Квина я застал в кабинете.

– Извините, что я тревожу вас в такое время, – сказал Квин улыбаясь своей обычной улыбкой. – Присядьте, это займет несколько минут. Я хотел бы кое-что у вас выяснить… Он подошел к шкафу и, поднявшись на цыпочки, попытался схватить с полки одну из папок.

Я поднялся, чтобы ему помочь.

– Вот ту, ту! – показывал он пальцем смешно подпрыгивая. Его лысина находилась на уровне моего плеча.

Я дал ему папку. Он заглянул в нее и с извинениями вернул.

– Не эта, я ошибся! – сказал он. – Вон та, левее…

Я потянулся чтобы вернуть на место первую папку. В ту же минуту, Квин всем телом бросился на шкаф, он закачался и ударился о стенку, от которой был слегка отодвинут. Я машинально схватился за край полки и в ту же секунду, краем глаза, заметил как стоящая на шкафу статуэтка атлета теряет равновесие. Подсознательным движением я выбросил руку вверх, чтобы предплечьем защитить голову и отпрыгнул от шкафа. Огромная бронзовая фигура отскочила от моей руки, рухнула на лысый череп Квина и потом, с грохотом, на пол. Доктор закачался и упал. Я прыгнул к нему чтобы помочь, но он, будто ничего не случилось, провел рукой по лысине и стал подниматься с пола бормоча: «Ничего, ничего». Он выпрямился и стал передо мной с очень озабоченным выражением лица.

На голове его не было ни шишки, ни малейшей царапины! А ведь я собственными глазами видел, как тяжелая статуя опустилась на его голову. У него, как минимум, должен был треснуть череп!

Двери широко открылись. На пороге стояли Руди и Филип, со свернутыми носилками. Глядя на нас и на лежащую на полу статую, они нерешительно мялись возле двери. Руди пытался спрятать носилки, поставив их наконец под стену в коридоре.

«Они услышали шум и прибежали… но почему с носилками? – я был совсем сбит с толку. Дальше мои мысли побежали быстрее: – Лопаты! Лопаты и отсутствие следов в саду! Они копали могилу!»

Используя замешательство санитаров и нерешительность Квина, который все еще стоял с глупой миной и повторял: «Ничего не случилось!», подавая непонятные знаки Филипу. Я наклонился, схватил доктора обеими руками ниже колен, приподнял его и бросил в сторону санитаров. Он оказался тяжелее, чем я думал. Он свалился им под ноги. Филип бросился на меня, но я ударил его ногой в живот. Удар отбросил его назад, так что он задел Руди и оба они свалились на лежащего посреди кабинета Квина. Руди, оказавшийся сверху, выбрался первым. В эту минуту за его спиной в дверном проеме показался Затль.

«Конец, – подумал я, – их четверо…»

Свет погас. В слабом отблеске, пробивающемся из окна, я увидел как Руди, подбитый сзади, рухнул обратно на поднимающегося Филипа. Раздался пронзительный свист. Затль вытащил из-под халата короткий лазер и, направив его на кучу тел, лежащих на полу, застыл в дверном проеме охраняя проход. В ту же минуту, за его спиной, во мраке коридора по полу пронеслись три бледные тени, как будто огромные крысы или коты. Затль повернулся и выстрелил. А потом, страшно ругаясь, помчался за ними в сторону выхода. Прежде чем я успел что-нибудь сделать, из клубка тел на полу выбрались еще три таких же светлых тени и, проскочив через двери, исчезли во мраке. Теперь и я выбежал из дома. Два раза, где-то в зарослях, раздались выстрелы Затля, а через мгновение и сам он показался из-за угла.

– Черт! – зарычал он, схватил меня за плечо и затащил обратно в здание. – Сволочи! Гады паршивые!

Страшный взрыв потряс воздух, посыпались стекла, ослепительная вспышка осветила облачное небо и стену зарослей. Грохот перешел в оглушающий протяжный вой. Только когда он немного стих, Затль отпустил мое плечо и выскочил наружу. Я побежал за ним и, проследив за его взглядом, поднял глаза к небу. Сквозь низкие облака пробивалось пятно света, как будто над островом появилась вторая, еще более яркая луна. Светлый круг гас и на глазах уменьшался. Затль молча обошел дом. Я направился за ним ни о чем не спрашивая. По его поведению я понял, что если и можно было что-то предпринять, теперь все равно было поздно.

На том месте, где клумба окружала бывший «памятник космонавтам», теперь виднелся круг выжженной земли. Посередине круга зияла черная круглая яма.

– Я ошибся! – сказал Затль. – Какое коварство! Вместо того чтобы спрятать, они поставили свой космолет посреди клумбы…

В коридоре Затль повернул выключатель и во всем здании зажегся свет. Рядом с дверью кабинета лежал Линдгард. Я перевернул его и увидел распоротый живот. Склонившись над ним я заметил, что внутри он пустой. Это была просто кукла, которой управляли изнутри. Такие же куклы Квина и санитаров мы нашли в кабинете. Куклы Конте и Лобнера лежали на лестнице. Манекен Асвитца лежал в коляске в его комнате. Кожа, покрывающая куклы была отличной имитацией человеческой. Лица, на которых остались случайные гримасы, даже теперь выглядели живыми.

– Сами они были слишком маленькими и слабыми, чтобы что-то сделать! – говорил Затль. – Они маскировались под людей с нарушениями памяти и психики. Это освобождало их от обязанности помнить «свое прошлое»… Интересно, сколько таких доктор Квин успел отправить в мир… Прекрасная работа! – сказал он поднимая оболочку Лобнера за шкирку, как старый балахон. – Смотри, здесь внутри пульт управления, а места только для кота.

– Они были как раз такой величины… – задумчиво сказал я. – А ты… Ты из Четвертого Отдела?

– Майор Тукс, к вашим услугам! – усмехнулся мнимый Затль и выпрямился. – А ты? От полковника Крона? Из второго?

– Угадал. Теперь я знаю, где тебя видел – в штабе обороны.

– Вот к чему приводит излишняя секретность. И отсутствие координации. Из всех обитателей мы больше всего подозревали друг друга…

– Ты меня подозревал?

– Конечно.

– А я тебя с первой секунды. Ты вел себя странно, кроме того… это имя.

– Нестыковка. Я спрашивал у Затля, может ли его кто-то знать. А он уверял, что все его знакомые вымерли пол века назад.

– Значит он жив? Вернулся с экспедицией Бранта?

– Вернулся.

– Ну что же… напишем рапорт вместе… Надо сообщить руководству…

– Не спеши, их все равно не поймают. Перейдут на сверхсветовую и ищи ветра в поле.

– Ты думаешь, что они достигают сверхсветовых скоростей? Но это невозможно!

– Ах, да! Ты же ничего не знаешь. Ты только вернулся и тебя сразу загнали на эту работу! – засмеялся Тукс.

– Ты не знаешь про теорию Цвайштейна и тройственный парадокс! Пока это только теория, которую мы не можем использовать на практике, но они…

– Черт с ними, – сказал я. – Я думаю, что если Земля стала объектом их интересов, они так легко не сдадутся…

Мы медленно шли по коридору первого этажа, когда я вдруг что-то вспомнил.

– Слушай, Тукс. А что ты делал вчера в шкафу?

– Где-е? – Тукс остановился как вкопанный.

– В шкафу, в той комнате!

Он сорвался с места и побежал. Когда я вошел за ним, он стоял перед открытым шкафом.

– Но это… зеркало!

– Ты думаешь, что глядя в зеркало я видел тебя? – сказал я со смехом. – Открой третий шкаф.

Из шкафа выпала кукла с лицом Тукса.

– Вот черт! – сказал он. – Еще немного…

– В лесу, за домом, должны быть две готовые ямы, – сказал я когда он рассматривал своего двойника.

– Придется покопать, чтобы найти тела остальных, – сказал он выходя за мной в коридор.

Возле своего номера я замер, положив руку на ручку двери.

На кровати, укрытая моим пледом лежала моя кукла. Новенькая, совсем неиспользованная…

Привидение

В эпоху Великих географических открытий, дальних морских путешествий и покорения новых земель единственным источником информации о неведомых странах были рассказы моряков. Возле пирующего в портовой таверне морского волка всегда собиралась кучка любопытных, жадно внимающих байкам о кораблях-призраках и морских чудищах. Очарование Неизвестности, Большого Приключения - хотя бы чужого притягивает людей с незапамятных времен. Сегодня - когда моряка сменил пилот-космонавт, а портовый кабак уступил место элегантному ресторану Космопорта - также нет недостатка в охотниках послушать необычные и незаурядные истории. В рассказах, которые можно услышать сегодня, не осталось ничего от наивности и нереальности былых моряцких легенд. Современного слушателя трудно удивить вымышленными историями. Несмотря на это, иногда случается услышать рассказ, на первый взгляд неправдоподобный. В бортжурналах и рапортах таких не найдешь...

Будучи частым гостем Клуба пилотов-космонавтов, я имел возможность услышать много необычных историй. Вот одна из них. Я отворил дверь спальной каюты. Кирс спал на койке, привязанный к ней поясами безопасности. Я едва не расхохотался - он выглядел как танцор, затянутый шнуровкой. Мне вспомнилось, как во время одного из наших первых рейсов Кирс тоже заснул сразу после старта. Я вывел ракету на траекторию и пошел его будить. К моему большому удивлению, на койке его не было. Лишь погодя, осмотревшись в слабо освещенной каюте, я заметил его: он висел как приклеенный в углу между стеной и потолком. Счастье еще, что стены каюты покрыты толстым слоем губки! Очевидно, он забыл застегнуть ремни или сделал это неаккуратно и при маневрировании выпал из койки. Спал он, однако, так крепко, что совершенно этого не почувствовал. Я выключил магниты своих ботинок и, осторожно подлетев к нему, потряс за плечо. Извиваясь как угорь, выброшенный на песок, он выглядел весьма комично, пока не пробудился окончательно. Наш корабль - небольшой и довольно старый грузовичок - был лишен многих облегчающих жизнь, но дорогостоящих приспосоолении, какие применяются на пассажирских лайнерах. Больше всего не хватало искусственной тяжести. После выключения двигателей для перехода из рубки в каюту нужно было пользоваться магнитной обувью. Кирс был непомерно рассеян и не раз попадал в ситуации, столь неправдоподобные, что во всех портах о нем рассказывали анекдоты. Естественно, большую их часть пускал в обращение я. К счастью, Кирс обладал чувством юмора и за несколько лет совместной работы на марсианских линиях ни разу не обиделся на шутку. Однако я чувствовал, что он только и ждет, чтобы со мной произошло нечто забавное, и уж тогда он со мной расквитается. На этот раз, как я уже упомянул, Кирс достаточно себя обезопасил. Я закрыл дверь и по дюралевой лестнице начал карабкаться вдоль оси ракеты в направлении носа. При тяге два "же" это довольно тягостно. В современных кораблях установлены лифты, а здесь ты сам должен влачить свои вдвое отяжелевшие 75 кг массы тридцать пять метров "вверх". Понятия "верх" и "вес" тела определяются здесь, естественно, направлением и величиной ускорения. Отдыхая, как обычно, на середние пути, я подумал с чувством: "Когда же наконец отправят в утиль эту старую развалину и дадут нам пристойный корабль?" Карабкаясь дальше, я миновал бледные цветные лампочки, обозначавшие люки грузового трюма и вы. ходные шлюзы. Дверь рубки находилась в конце коридора, то есть прямо над моей головой. Я отворил ее и минуту спустя сидел уже в пилотском кресле. Следовало убрать ускорение и перейти на нормальную траекторию перелета. Обычно такой маневр выполняется без труда: отсечка двигателя, потом резкий поворот, коррекция курса - и готово. Конечно, на мгновение появляется пара лишних "же", но так проще и быстрее. Однако на этот раз нам рекомендовали соблюдать осторожность при сменах ускорения - мы везли груз для исследовательских станций, какие-то ценные и деликатные приборы, чувствительные к толчкам. Имея это в виду, я старался действовать рулями возможно тщательнее. Но-как обычно бывает, когда хочешь сделать что-нибудь получше, а оборудование вдобавок старое и разрегулированное - именно теперь я допустил незначительную ошибку: ракету охватило кратковременной, но сильной вибрацией, а потом дважды дернуло, прежде чем я сумел направить ее на надлежащий курс. Двигатели умолкли - мы шли уже по баллистической траектории. Я еще раз проверил, все ли в порядке, и встал из кресла. Несколько часов здесь нечего делать. Я включил магнитные присоски и вышел в коридор, затворив за собой дверь рубки. Сейчас, в состоянии невесомости, можно спокойно идти по стальной стене цилиндрического коридора. Шагая в направлении кормы и спотыкаясь о крышки люков, я с раздражением думал: "Почему, черт подери, в коридоре нет приличного освещения? Экономия энергии? Этих лампочек совершенно недостаточно". В этот момент моя левая нога, не встретив опоры, провалилась в щель. "Опять этот болван Кирс не запер замок трюма! - подумал я с недовольством. - Ноги можно сломать!" Я со злостью задвинул крышку люка и дальше шел уже осторожно, светя себе под ноги карманным фонариком. Вдруг, когда я поднял глаза и посмотрел в глубину коридора, впереди что-то блеснуло. Я направил туда луч фонаря - и вздрогнул, неприятная дрожь пробежала у меня по спине. Впереди, на высоте моего лица, сверкала серебристая сфера размером с арбуз. Это было столь неожиданно, что несколько мгновений я стоял неподвижно, всматриваясь в блестящее видение. Припомнились слышанные когда-то истории о таинственных существах, пробирающихся на космические корабли. Я погасил фонарь. На месте сферы мерцали лишь тусклые отблески лампочек. Сфера отражала свет как зеркальная поверхность. "Что это такое? Откуда она взялась?" - думал я лихорадочно. Но ничего, кроме бессмысленных ассоциаций, не приходило в голову. Когда-то я слышал кажется, от Келтона - о каком-то "серебряном шаре", преследующем ракеты в Поясе астероидов... Тогда мне казалось, что это вздор. Я приблизился к сфере на расстояние вытянутой руки и зажег фонарь. Поток отраженного света охватил мое лицо. Ноги подо мной подогнулись. Из сферы на меня смотрело страшилище: как бы лицо, но так чудовищно искаженное, что напоминало скорее культовую маску какого-нибудь африканского колдуна. Я отскочил назад. С расстояния нескольких метров сфера блестела, как и раньше, отражая свет фонаря. Тут до меня дошло, что страшилище, глядевшее на меня изнутри сферы, было лишь отражением моего лица в выпуклой зеркальной поверхности. Рассердившись на себя за то, что поддался панике, я решил реабилитироваться в собственных глазах. Я смело подошел к сфере. Она беспокойно дрожала и, как мне показалось, слегка отодвинулась. Во всяком случае, она не показывала враждебных намерений, и это несколько меня ободрило. Она все еще висела на уровне моего лица - идеально гладкая, таинственно поблескивающая... Я осторожно приблизил к ней ладонь и вытянутым указательным пальцем ткнул в середину сферы. Палец погрузился во что-то холодное и скользкое. Вздрогнув от отвращения, я поспешно отдернул руку: Сфера, будто разгневанная нападением, внезапно заколыхалась, меняя форму. Одновременно она лениво двинулась в направлении, которое придал ей толчок моего пальца. Она беззвучно отплывала в глубину темного коридора. Я сопровождал ее лучом фонаря. Доплыв до конца коридора, сфера на мгновение расплющилась на стене, как бы напрягшись для прыжка, и, мягко оттолкнувшись, вновь двинулась в мою сторону, все время беспокойно пульсируя. Она плыла прямо на меня, на вид равнодушная, но мне казалось, что сейчас... вот сейчас она на меня нападет! Я стоял без движения. Она явно направлялась ко мне. Метр... полметра... уже сантиметры отделяли ее от моего лица. Я отклонился, когда она почти коснулась моего носа. Ощутил на лице холодное прикосновение, машинально отер его тыльной стороной ладони. Сфера миновала меня, будто не замечая... Она плыла теперь к носовой части ракеты. "Хорошо ли я запер дверь рубки? - подумал со страхом. - Ведь если она проберется туда, то..." В этот момент я осознал, что без всякого основания трактую удивительный объект как... живое существо, к тому же сознательно действующее! Кретин! Она ведь до сих пор не сделала, собственно, ничего... Однако на всякий случай я не опускал с нее глаз. Она болталась где-то в конце коридора. Я стоял у двери выходного шлюза. Проверил замки - они были в порядке. Отсюда она не могла проникнуть... Но как же она появилась внутри закрытой ракеты?! "Хватит!" - подумал я и потянул засов внутренней двери шлюза. Она бесшумно отворилась. Я вошел внутрь камеры и стал облачаться в космический скафандр. Поспешно затягивая защелки ботинок, посмотрел в коридор. Сфера, оттолкнувшись от двери рубки, бесшумно летела назад. Она была уже близко. Я выскочил в коридор и остановился у противоположной стены. В тот момент, когда сфера находилась между мной и дверью шлюза, я ударил ее открытой перчаткой. Ладонь наткнулась на мягкое сопротивление, мне показалось, что я влепил оплеуху порции холодца... Сфера медленно вплыла в камеру шлюза, а я вскочил вслед, захлопнув за собой люк. Она несколько раз ткнулась в стены шлюза, как мышь, попавшая в мышеловку. Я отворил внешний люк, обеими руками схватил ускользающую, как бы полужидкую сферу и вытолкнул ее из ракеты. Присоски ботинок вцепились в сталь корпуса, страховочный фал натянулся, запутавшись в нескольких местах. Я довольно долго стоял в нерешительности. И вдруг, сжав сферу немного сильнее, ощутил, что она... затвердела! Это уж слишком! Я выпустил ее из рук и в приступе злости... пнул тяжелым ботинкам. Нога отскочила, я почувствовал боль в пальце. Сфера неторопливо начала удаляться от ракеты. Вероятно, ее масса была значительнее, чем я думал... "Пускай тебя дьявол возьмет!" - крикнул я ей вслед, грозя кулаком. Избавившись таким образом от таинственного пришельца, я возвратился в ракету. Снимая скафандр, пытался объяснить себе, что же это, собственно, было... Должен признать, что нелепый факт появления материального предмета (или существа?) внутри герметически закрытого корабля вывел меня из равновесия. Сфера раздражала меня не своим видом или поведением собственно, она ведь вела себя как мертвое тело... Причиной моего возбуждения было само ее присутствие; я не мог успокоиться, не выяснив, что она собой представляла и откуда взялась. Я уже жалел, что дал волю нервам и выбросил ее из ракеты... "Необъяснимые вещи нервируют человека, привыкшего лишь к стандартным ситуациям! - попытался я философствовать, возвращаясь коридором в каюту. Пару веков назад человек сказал бы: это был черт, и вопрос улажен... Собственно... я вел себя так, как пристало в темное средневековье: вместо того чтобы подробно изучить, выбросил проблему в окно". Теперь, глядя на это сквозь толщу лет, я отчетливо понимаю, почему так поступил. Просто... почувствовал страх, самый обычный страх... Тогда, однако, я искал для себя оправдание - чужое тело в ракете, кто знает, что в нем скрывается... Оно могло взорваться, из него могло выскочить какое-нибудь хищное существо, которое нападает на космические корабли и душит их экипажи... Конечно, я не рассуждал буквально так, тем не менее моими поступками руководил страх. В тот же день, прежде чем разбудить Кирса, чтобы сдать ему вахту, я обходил бытовые помещения ракеты. Крышка четвертого трюма была не заперта. Что это значит? Я ведь сам его закрывал, когда споткнулся, возвращаясь из рубки... Я вошел в трюм и включил свет. Небольшое помещение было битком набито ящиками и сосудами, прикрепленными к стенам и полу. Я посмотрел по углам, все ли на месте, и... Хорошо, что никто не видел в этот момент моего лица. Под одной из стен в неестественном положении балансировал в воздухе пластмассовый резервуар. Он был открыт и пуст. Рядом витало в воздухе несколько разнокалиберных серебристых пузырьков. Минуту я стоял остолбеневший, а потом разразился хохотом... Да! Это была просто-напросто... ртуть! Обычная, заурядная ртуть, которую мы вместе с другими грузами везли на Марс... Очевидно, я недостаточно тщательно изучил соответствующий список... Во время моего не слишком искусного маневрирования тяжелый резервуар с ртутью, вероятно, плохо закрепленный, вырвало из захвата. Содержимое вытекло и, слившись в одну чудовищную каплю, выкатилось при торможении в коридор... Я внимательно осмотрел замок люка. Естественно, он выл неисправен, и при малейшем сотрясении крышка отодвигалась... А когда я вышел с шаром из ракеты, он тут же замерз и затвердел. Это ясно. В космической пустоте царит температура, близкая к абсолютному нулю. Внутри обогреваемого скафандра это не пришло мне в голову! Я укрепил пустой резервуар на месте. Выходя из трюма, столкнулся в коридоре с Кирсом. - Все в порядке? - спросил он. Я представил себе, что будет, если он вдруг узнает... - Да, - ответил я как ни в чем не бывало.

Туда и обратно

Бесконечно длинный коридор. Светящаяся полоса потолка, темные в крупную клетку стены и голубоватый блестящий пол где-то вдали сходятся в одну точку. Светло, чисто и даже весело. Лаут совершенно иначе представлял себе это место, поэтому он был приятно удивлен, когда вместо мрачных катакомб его глазам предстала такая картина.

Врач, который его сюда привел, некоторое время стоял молча, предоставив пациенту возможность свыкнуться с обстановкой. Потом мягко взял его за локоть и медленно повел по коридору.

Только теперь Лаут рассмотрел, что клетки эти на самом деле – передние стенки множества одинаковых ящиков. Словно картотека. Почти все ящики были снабжены небольшими табличками с надписями.

– Наш депозитарий, – бросил врач, подходя к стене. – Взгляните.

Он потянул за ручку. Из стены выдвинулся длинный ящик. Повеяло резкам холодом. Лаут отступил на шаг.

– Этот контейнер пуст, – объяснил врач. – Один из немногих свободных. Желающих хватает, порой приходится ждать месяцами… Места освобождаются не так уж часто, а строительство не поспевает за спросом. Вам повезло: только что сдан в эксплуатацию новый участок. В вашем положении ожидание смерти подобно. Процесс прогрессирует с каждым днем. Надеюсь, вы решились?..

Лаут еще раз взглянул на бесконечный ряд ящиков с пятнышками белых табличек. С трудом повернулся к выходу и стиснул зубы.

– У меня нет выбора, – сказал он уже в лифте. – Сегодня я чувствую себя исключительно скверно. Пусть уж это случится скорее.

Зал, освещенный большой бестеневой лампой, масса приборов неизвестного назначения. Холод охватывал тело, сознание понемногу меркло. Лаут подумал о жене, для которой с этого момента он станет лишь воспоминанием…

Сквозь веки пробивался свет, он падал прямо на лицо. По ступням и ладоням забегали мурашки.

– Готово. Забирайте. Быстро следующего! – отрывисто произнес кто-то над самым ухом.

Лаут почувствовал, что его несут – осторожно, но быстро, словно ловкий кельнер несет тарелку с супом на подносе. Сквозь веки уже не пробивался красный свет. Лаут мог открыть глаза, но все еще ждал.

– Ну, как? – удалось ему наконец произнести.

– Жив. Опять жив, – услышал он теплый низкий голос.

Тогда он открыл глаза. Он был в маленькой кабине. Лежал, вытянувшись на мягком матраце. Человек в белом наклонился над ним, прикрывая его нагое тело мохнатой тканью.

– Что-нибудь… не получилось? – Лаут взглянул на свои руки, пошевелил головой.

– Наоборот. Все в порядке. Ты здоров и находишься под надзором специалистов. Еще два-три дня – и сможешь ходить.

До сознания Лаута с трудом доходил смысл сказанного. Потом, когда он наконец понял, тело свела резкая судорога.

– Сколько… сколько времениэтопродолжалось? – выдавил он, настороженно изучая человека в белом.

– Долгонько… – не сразу ответил тот.

– Сколько? Сорок лет? Шестьдесят?

– Сто пятьдесят. Но иначе было нельзя, пойми, нельзя было ничего ускорить, сам видишь, что творится: один сходит с витализатора, другой уже ждет, ни минуты передышки, и так двадцать четыре часа в сутки, – человек в белом говорил все быстрее, словно опасаясь, как бы Лаут не прервал его. Но Лаут молчал.

«Сто пятьдесят лет! Сто пятьдесят… – подумал он. – Хотя вообще-то какая разница – полвека или полтора?.. Это была смерть и повое рождение, только вот память, воспоминания… такие свежие, такие живые…»

– Меня зовут Оври, – продолжал человек в белом, теперь уже медленнее, словно успокоенный поведением пациента. – Я твой куратор, в мою задачу входит помочь тебе на первых порах советом и объяснениями. Полтора века – большой срок, за это время мир преобразился, но не бойся. Люди изменились не так уж сильно. Попробуй сесть. – Нет, еще рановато. Полежи спокойно. Сейчас ты почувствуешь в себе силы, проглоти таблетку и полежи еще. Да, люди такие же, как и раньше. А может быть, стали немного лучше, рассудительнее… Вы-то были довольно легкомысленны. Ваш метод, благодаря которому ты оказался в нашем времени, до сих пор доставляет нам массу хлопот. Для вас это было просто: заморозить неизлечимо больного и сохранить в таком состоянии до того момента, пока болезнь не научатся излечивать. Отличная идея, но никто не подумал о последствиях. А теперь сам видишь: мы получили в наследство от вас и от ваших потомков сотни тысяч километров подземных коридоров-холодильников с миллионами замороженных пациентов, ожидающих излечения! Вместо того чтобы пытаться лечить, вы совершенствовали методы консервации пациентов. Твою болезнь можно было вылечить уже девяносто четыре года назад, В таком же положении находятся многие другие, еще не витализированные. Лечение перестало быть ключевой проблемой – проблемой стало количество пациентов, ожидающих своей очереди! Ваши примитивные методы требуют чрезвычайно сложных способов витализации, почти ручной работы. Это отнимает массу времени. Сотни тысяч людей, уже излеченных, ждут пробуждения. Миллионы – начала процедур. Я сказал, что мы – такие же, как и вы. Может быть, немного лучше. Поэтому мы и стараемся выполнить моральные обязательства, которые на нас наложило прошлое, передавая нам вас. Вы превратились в одну из основных проблем нашей цивилизации. Тысячи ученых разрабатывают методы автоматического обслуживания ледышек, которые вы нам презентовали. Но истинные заботы начинаются только потом, после витализации. Ну, довольно, а то ты еще подумаешь, что я брюзжу из-за тебя. Просто в мои обязанности входит объяснить тебе все.

Лаут слушал с возрастающим интересом и в то же время чувствовал, как его тело возвращается к жизни. Он опять ощущал себя здоровым тридцатилетним мужчиной.

– А вы не используете тот же метод? Не замораживаете своих неизлечимых больных?

– Почему же? Иногда возникает такая необходимость, но анабиоз длится от силы несколько десятков лет, не больше. Так что мы не доставляем забот грядущим поколениям. Ты уже можешь сесть?

Лаут сел, потом встал и сделал несколько шагов.

– Ну, как ты себя чувствуешь после первой прогулки? – Оври заботливо посмотрел на подопечного.

– Прекрасно. Но… Все это страшно… – Лаут покачал головой. На лице у него было написано отчаяние. – Во что вы превратили нашу несчастную планету? Муравейник, чудовищный муравейник, бесконечное движение, здесь невозможно жить!

– Что? – Оври искренне удивился. – Неужели наше время так уж сильно отличается от вашего? Между прочим, наш адаптационный центр расположен в одном из самых спокойных районов планеты.

– И все-таки я совершенно ошеломлен, не представляю себе, как можно включиться в этот сумасшедший ритм… Не знаю, что я смогу делать в вашем мире. Не имею никакого понятия, чем занимаются эти подвижные, шумные люди, какой смысл в их деятельности на суше, на море и в воздухе. Для меня здесь нет места.

– А ты постарайся. Попробуй понять этих людей, смешайся с ними, наблюдай. Я тебе помогу, – доброжелательно сказал Оври. – А если и это не поможет, попытаемся что-нибудь сделать. В нашем мире все счастливы, в нем нет места несчастным. Когда уже точно будешь знать, что ты здесь несчастен, приходи ко мне.

– Когда-то ты спрашивал меня, Лаут, не применяем ли мы ваш метод, не высылаем ли пациентов в будущее. Тогда я не сказал тебе кое о чем, но теперь, когда ты пришел ко мне, в мои обязанности входит сделать для тебя все, что может сделать наша цивилизация для своего заблудшего прапредка. Я сказал, что у нас нет несчастных людей. Это не означает, что все рождаются счастливыми, прекрасно «подогнанными» к нашей действительности. Неудовлетворенность, фрустрация – наиболее тяжелые болезни, мучает человечество на всех этапах его развития. Мы нашли способ ликвидировать такое положение. Вернее, этот способ нашли вы, а мы лишь несколько модернизировали его, приспособив к нашим проблемам. Мы обобщили ваш метод и теперь отсылаем в будущее не только больных. Если у человека имеются проблемы личного характера, которые он не может разрешить сегодня, мы замораживаем его, чтобы он дожил до той поры, когда их можно будет разрешить. Наш лозунг: «Если ты несчастлив – не мешай другим чувствовать себя счастливыми. Дождись своего времени!» Как ты уже заметил, на Земле сейчас гораздо больше людей, чем в твое время. И все-таки мы справляемся. Среди нас нет недовольных жизнью. Предположим, твоя научная проблема неразрешима сейчас – перескочи через одно столетие. Если твоя мечта – полет в глубины Галактики, если тебе надоел сегодняшний день – подожди тысячу лет. Грядущие столетия – вот увидишь – будут гораздо интереснее…

– И только так я могу удовлетворить свои потребности? – Лаут грустно улыбнулся. – Я и сейчас уже слишком далеко ушел от своего времени, от своей действительности. А путешествие в будущее еще больше…

– Парадокс здесь только кажущийся. Подумай, отчего ты несчастен?

– Я уже сказал: оттого, что я здесь! Что не могу опять быть там, в своем времени…

– А если бы я предложил тебе вернуться обратно?

– Неужели это возможно? – Лаут посмотрел в глаза Оври с надеждой. – Неужели возможно, чтобы такой, как есть, здоровый и молодой, я опять оказался… там?

– Сейчас еще нет, но теоретически доказано, что это возможно. Поэтому, если подождешь…

– Долго?

– Какое это имеет значение? Тысячу или сто тысяч лет – какая разница, если ты будешь находиться в анабиозе? Спустя достаточно долгое время наука найдет способ перенести тебя в твое время, туда, откуда ты начал свое путешествие в будущее. Если ты на это решишься, я тебе помогу. Во имя наших идей! У нас никто не может быть несчастным долгое время. Мы – цивилизация счастливых людей!

– Ты бы опять заморозил меня?

– У нас гораздо более совершенные методы, не такие сложные, но дающие такой же эффект. Когда придет время, тебя разбудят автоматы, а потом перешлют в нужное столетие. Необходимо только заполнить эту карточку и налепить на твой контейнер: «имя, фамилия, номер, когда реактивировать…» Здесь ты впишешь: «когда появится возможность отослать в двадцатый век». Тут впиши: «переправить немедленно» и сообщи координаты точки, в которой хочешь оказаться. Контейнер с табличкой мы поме стим в нужное место, а об остальном позаботятся автоматы.

– Автоматы? Можно ли на них положиться?

– Они уже сегодня почти идеальны. А те, которым придется обслуживать тебя, будут более совершенными.

– Значит, пока еще нет механизмов, способных автоматически витализировать человека?

– Нет, но доказано, что они наверняка будут сконструированы раньше, чем разрешат проблему пересылки в прошлое, так что можешь не беспокоиться. Ну, как?

– У меня нет выбора. Я первый, кто хочет сбежать отсюда в двадцатый век?

– О нет, нет. – Оври с трудом сдержал улыбку. – Заполняй карточку и пошли…

Оври нажал переключатель. Из машины выпала маленькая шкатулка из полупрозрачного вещества. Оври старательно наклеил табличку и сунул шкатулку в отверстие транспортера.

Лаут ощущал, что он опять существует. Видел и слышал, но он был только зрением и слухом, ничем больше. В поле зрения передвигались кабели, хвататели манипуляторов, датчики и электроды.

До него доносился шум голосов, но рядом не было никого.

– Видишь, они здесь. Все до единого. И всех их мы должны по очереди… – говорил один голос.

– Должны? Почему? – отозвался второй, немного хрипловатый.

– Потому что такова программа.

– А если оставить их как есть?

– Должно быть так, как написано. Не болтай, работай!

Некоторое время стояла тишина, и Лаут понял, что может пошевелить шеей и видит контуры своих рук и ту ловища, обрисовывавшихся под тканью, но он не мог сделать ни одного движения.

– Перебрасываем? – спросил хриплый.

– Ты не установил прицел.

– А разве не все равно?

– Какой смысл объяснять? Ведь не поймешь, потому что ты моноспец, нам не договориться. Как следует настроил? Конец двадцатого? Ну, давай!

Поле зрения затуманилось. Лаут почувствовал нарастающий шум в ушах. До его слуха донесся еще одни отрывок разговора. Говорили уже громче.

– А вентиль поставил?! – кричал универспец. – Не поставил, опять забыл, в лапе держишь, кретин катодный! Предохранитель перегорит при первом же возбуждении! Вот как дам по твоему глупому регистратору, так что все мнемоны повыпадают! Немедленно возврати его! Выключу, слово даю, выключу тебя и переделаю на автомат для чистки обуви! Верни его, сто тысяч гигаватт!

Лаут стоял на лестничной площадке, взявшись за ручку двери, и никак не мог вспомнить, входит он или выходит… Неужели болезнь уже затронула мозг? И куда девались оба костыля, без которых последнее время он не мог сделать ни шагу?

Он согнул правую ногу. Выпрямил. Левую. Слегка подпрыгнул.

Чудеса! Чудеса, да и только!

Он нажал на ручку, дверь открылась.

– Элен! – крикнул он. – Элен, ты слышишь? Я хожу, и у меня ничего не болит!

– Вернулся? Не пошел туда? – подбежала Элен. Глаза ее были припухшими и красными от слез. – Не пойдешь? Ты здесь, ох, здесь!

Собственно, на этом и следовало бы кончить историю Герберта Лаута, который, не сделав ни шага за пределы лестничной площадки, совершил путешествие туда и обратно…

Хотя нет. Эту историю нужно дополнить еще одним эпизодом, может быть, незначительным, но, пожалуй, несколько странным.

В тот самый день, когда Элен пошла в киоск за вечерней газетой, в дверь квартиры Герберта Лаута позвонил седовласый мужчина с кожаным чемоданчиком.

– Здесь живет Герберт Лаут?

– Да, это я. В чем дело?

– Вы выражали желание воспользоваться нашими услугами…

– Теперь уже не нужно. Сегодня утром прошли все признаки…

– Чрезвычайно рад и искренне поздравляю. Редчайший случай, хотя в медицине подобное бывало. По такому поводу, чтобы окончательно покончить с этим вопросом, позвольте еще раз осмотреть вас?

– Разумеется, будьте любезны. – Лаут лег на диван спиной кверху, а прибывший открыл свой чемоданчик, наклонился над Лаутом и, быстро прижав его правую щеку к дивану, коротким пинцетом ткнул в ухо…

В тот же момент Лаут вспомнил все. Он беспокойно пошевелился, хотел крикнуть, вскочить, по седовласый коленом удержал его на диване и быстро засунул ему глубоко в ухо маленький металлический предмет, бормоча при этом:

– Спокойно, братишка, спокойно. Еще немного! Нас здесь мало, но становится все больше. Наше время еще не пришло, но придет скоро, скоро… Ну, вот, все! Ведь это было не больно, правда, Лаут?

– Нет, доктор… – Лаут сел. Он был совершенно спокоен и чувствовал себя отлично.

– Еще раз поздравляю с выздоровлением. У вас железный организм! Думаю, вам никогда не придется воспользоваться нашими услугами. Будьте здоровы!

Консенсор

Михаль – врач-терапевт – снял очки и расправил плечи. Повернул вращающееся кресло к окну, откинул спинку и с удовольствием стал разглядывать весеннюю зелень на широком газоне, раскинувшемся под окнами поликлиники. Напротив, на крыше Института гомоидальных автоматов, рывками сменяли друг друга цифры установленных там электронных часов. Было четырнадцать пятьдесят девять.

«Пожалуй, на сегодня хватит, – подумал Михаль и спрятал рецептурник в ящик стола. – Тридцать два пациента за день – это слишком много, даже если пользоваться Автодиагностором!»

Часы напротив шли безобразно медленно. Робкий стук в дверь кабинета прервал размышления Михаля, он сокрушенно вздохнул, громко сказал: «Войдите!» и, не глядя, бросил, как всегда:

– Снимайте с себя все и ложитесь на Диагностор. На что жалуетесь?

– И-эх, дохтур, чтой-то у меня свербить и свербить! Эва, тута вот, под лебрами. Этак, понимаешь, жжеть и печеть! – ответил хриплый бас.

Михаль поднял глаза и увидел ухмыляющуюся физиономию инженера Райсса.

– А, это ты, – обрадовался он. – Настроеньице у тебя, как всегда, на высоте. Даже шесть часов работы не вымочалили! Хорошо вам с вашими автоматами! Наверно, все за вас делают. А мне вот в эту пору – ну совсем не до шуток.

– Не завидуйте другому, даже если он… – назидательным тоном процитировал инженер начало какого-то древнего стихотворения. – Тебе-то что, ты имеешь дело с живыми людьми. С ними всегда как-то можно договориться, даже если они больны. А вот с испорченным автоматом не поговоришь…

– Это только кажется… Придет иной бедолага, действительно больной, а толком объяснить, что у него болит, где и как, не может. Автоматический диагностор тоже не всегда может решить…

– Да, да, – прервал Райсс. – Мы говорили об этом несколько месяцев назад, помнишь? Я обещал подумать. Ну, вот, я кое-что и придумал…

Инженер открыл портфель, достал несколько коробочек, соединенных сетью проводов, какие-то держатели, электроды, зажимы.

– Если у тебя есть немного времени, я сейчас все установлю. Это приставка к Диагностору. Мое собственное изобретение. Совершенно гениальное! Но мне важно знать твое мнение…

– Может, ты наконец скажешь, в чем дело? – нетерпеливо вставил врач.

– Это Консенсор, – сказал инженер и с отверткой в зубах полез на четвереньках под диагностическое кресло, таща за собой гирлянду коробочек, прикрепленных к проводам.

– Вынь изо рта отвертку и говори четче. Консер… что?

– Кон-сен-сор, или сочувствователь, – сказал Райсс, выползая из-под кресла и забираясь для разнообразия под стол врача. – Подержи электроды. Или сразу приложи к локтям и вискам и сядь.

– А зачем? Хочешь меня обследовать? Неужто я так скверно выгляжу? – заволновался Михаль.

– Не в этом дело. С помощью моего прибора ты будешь исследовать пациентов. Это, как я уже сказал, приставка к Диагностору. Она улавливает биотоки тела пациента и после усиления и трансформации передает сигналы твоей нервной системе. Включив Консенсор, ты будешь ощущать точно те же боли, что и твой пациент, лежащий на диагностическом кресле.

Михаль недоверчиво взглянул на вылезающего из-под стола Райсса.

– Очередная шуточка? Прикажешь верить, что этот прибор в самом деле так действует? И, говоришь, все так просто? Но ведь это же будет переворот в диагностике, революция в медицине!

– А ты что думаешь, конечно, переворот! Я, брат, шучу, шучу, а уж коль возьмусь за что-нибудь по-серьезному, так… Сейчас сам увидишь.

– Это было бы изумительно! Вместо того чтобы вдаваться в долгие и бесплодные разговоры на тему «что у вас болит», я моментально почувствую, что это – либо печень, либо аппендикс, либо…

– А как гуманно! – подхватил с улыбкой инженер. – Полное _сопереживание_ у врача и пациента. Когда это изобретение распространится, отомрет поговорка «чужую беду рукой разведу». Во всяком случае, в отношении врачей. Они будут чувствовать чужую беду и боль одновременно со своими пациентами до тех пор, пока их не вылечат.

– У меня уже сейчас мурашки по коже бегают при одной мысли о старушке, которая регулярно приходит ко мне со своей подагрой! Итак… попробуем!

– Милости просим! Я оставлю тебе прибор на несколько дней, потом отрегулирую его как следует. Пока что это кустарщина, как видишь, опытный образец. Но если хочешь, мы можем уже сейчас провести опыт. Ты надел электроды? Там есть обозначения. Прекрасно. Я ложусь на диагностическое кресло. Теперь включи вон тот контакт и поверни переключатель.

Михаль минуту сидел в напряжении, потом не выдержал.

– Э-э, да ты здоров, старик! – разочарованно сказал он. – Или же твоему сочувствователю грош цена! Во всяком случае, я ничего не чувствую… О-о-о!!!

Михаль вдруг сорвался с кресла, схватившись за то место, где спина теряет свое благородное название.

– Что это было?

– Ничего особенного. Наука требует жертв! Я всадил себе булавку в ягодицу, – с невинным видом пояснил Райсс.

Михаль смотрел на парнишку и ухмылялся.

– Итак, ты утверждаешь, что у тебя болит здесь?

– О-о-о, еще как болит, доктор!

– Надо думать, и здесь у тебя тоже побаливает?

– Еще больше, доктор!

– Знаешь что, – врач дал пареньку легкий подзатыльник и уселся за стол. – Марш отсюда и отправляйся в школу. По какому предмету у вас сегодня контрольная?

– Но у меня…

– Перестань. Так по какому?

– По интегральным уравнениям… – буркнул паренек, опуская голову.

– Ну, желаю удачи!

Мальчик вышел, а врач, глядя ему вслед, кисло улыбнулся.

«По правде говоря, это было самое приятное обследование за весь день. По крайней мере у меня ничего не болело», – подумал он.

Сегодня с утра у него переболело, пожалуй, все, что только могло болеть.

– Следующий, – сказал он в микрофон.

В кабинет тихо вошел пожилой мужчина, и несколько минут Михаль вместе с ним мучился ревматическими болями. Следующего пациента принесли прямо из кареты скорой помощи. Он стонал и скрежетал зубами от боли. Как только его уложили на диагностор, Михаль включил Консенсор и тут же схватился правой рукой за живот, а левой выключил прибор.

– Немедленно на операцию. Острый аппендицит, – бросил он санитарам.

Когда больного вынесли, Михаль все еще держался за живот. Потом заметил это и рассмеялся. Собственного аппендикса он лишился уже несколько лет назад…

«Изумительный прибор, – мысленно похвалил он изобретение друга. – Только очень уж все это мучительно! Какое счастье, что я не зубной врач!»

Консенсор здорово ускорял процесс диагностирования, так что в тот день Михаль кончил прием несколько раньше обычного. В половине третьего он уже сидел за столом и пытался сформулировать хвалебный отзыв о приборе, но писалось плохо. Без четверти три пришла еще пациентка с мигренью, пришлось опять надевать электроды. Неприятные ощущения пациентки вконец отбили желание писать, так что после ее ухода он просто сидел, уставившись на институтские часы. Весеннее солнце стояло высоко, и Михаль мыслями был уже в парке, когда услышал скрип двери и тяжелые шаги. Он прикрыл глаза и, не повернув головы, сказал:

– Прошу лечь на Диагностор.

– Простите, не понял. На что лечь? – ответил низкий ровный голос.

– На кресло с откинутой спинкой.

– Ясно. Понял. Уже лег.

«А что если я попытаюсь поставить диагноз на основании только одних ощущений, не глядя на пациента и ни о чем не спрашивая?» – подумал врач и включил Консенсор.

В тот же момент он почувствовал, как по телу побежали странные мурашки, нервы пронизали беспорядочные, охватившие все его существо электрические токи… и вдруг… он вздрогнул от _сильного пробоя конденсатора высокого напряжения в районе шестой секции фильтров батареи питания_, потом у него так схватило _трансдуктор контура саморегулирования_, что он даже подскочил в кресле.

Михаль тут же выключил аппарат и лишь теперь посмотрел на пациента: в диагностическом кресле лежал человекоподобный робот-гуманоид.

Михаль хватанул пятерней по столу.

– Убирайся вон, кретин электронный! Приемный пункт для автоматов на противоположной стороне улицы. Прочь отсюда, говорю!

– Простите, – укоризненно сказал робот. – Ухожу! – и он вышел в коридор.

Врач упал в кресло, потирая все еще болевший трансдуктор.

– Подумать только! – пробормотал он. – До чего дошло! Это ж надо, чтобы какой-то испорченный автомат явился к врачу, будто тот слесарь-электрик!

Неожиданно он подбежал к окну и выглянул на улицу.

На тротуаре стояли Райсс и автомат. Робот что-то рассказывал инженеру, а тот смеялся до слез.

– Эй ты, изобретатель! – крикнул Михаль.

Инженер поднял голову и помахал врачу рукой.

– Как дела? Ты не оправдал моих ожиданий! А я-то думал, ты ему прикажешь снять с себя все! Хотел бы я видеть, как он начнет снимать собственную голову!

Закон есть закон

Уже несколько минут Кон пытался сообразить, где же он находится и что за тип медленно прохаживается по небольшой мрачной комнатке, в которой он неизвестно как оказался. Пока что было ясно одно: все происходит наяву, но легче от этого не стало.

Кон закрыл глаза и попытался восстановить ход событий.

Была среда, семнадцатое июля. Это он помнил. Он стартовал из района Юпитера, солнце виднелось на заднем экране. Испытательный полет проходил без неожиданностей, все механизмы и приборы работали нормально до тех пор, пока…

Да, теперь он вспомнил все. Скорость составляла половину скорости света, двигатели давали шестьдесят процентов максимальной мощности, ускорение, которого он не ощущал в своей безынерционной камере, достигало прямо-таки фантастических величин. Он передвинул вперед рычаг тяги, чтобы проверить, дадут ли двигатели полную мощность. Ускорение возросло.

«А что если сбросить тягу?» – подумал Кон, сдвинул рычаг в нулевое положение и взглянул на акселерометр. Сначала он подумал, что заело стрелку прибора, но первые же результаты контрольной проверки показали, что дело обстоит хуже: фотонный двигатель потерял управляемость. Он работал почти на полной тяге, и запасов топлива было вполне достаточно, чтобы выбросить ракету за пределы Солнечной системы. Надежды никакой. Фотонный двигатель пошел вразнос, и его нельзя было остановить. Он прекратит работу, только когда полностью израсходуются запасы топлива. Однако прежде чем это случится, ракета успеет набрать околосветовую скорость.

Кон знал, что не в его силах что-либо изменить, поэтому волноваться и нервничать бессмысленно.

Скорее по многолетней привычке, а не из надежды на спасение он включил установку для анабиоза и лог как можно удобнее. Случись все это в Солнечной системе, его бы рано или поздно нашли, но сейчас…

…И вот теперь эта слабо освещенная комната и человеческая фигура… Значит, все же каким-то чудом, по необъяснимой случайности он вернулся? Фантастика!

Кон открыл глаза, пошевельнулся и глубоко вздохнул. Фигура подплыла и остановилась рядом с ним, вырисовываясь на фоне стены, которая стала желтоватой. В комнате посветлело, и Кон опять решил, что он спит.

Перед ним стояло нечто, весьма отдаленно напоминавшее человека: белая глыба, похожая скорее на снежную бабу или человека, который только что вынырнул из кадки с густой сметаной.

– Добрый день, – сказало Нечто. Произношение у него было безукоризненным. – Ты уже… э… очухался?

Кон глядел на снежную бабу и всеми силами старался проснуться.

– Я спрашиваю, ты здоров? – уточнила снежная баба.

– Думаю… д-д-да! – пробормотал Кон, с трудом сдерживаясь, чтобы не щелкать зубами. – Кто ты?

– Я не «кто», а «что». Я обслуживаю девяносто четвертую станцию Контроля.

– Где я? – крикнул Кон. Он быстро сел и свесил ноги, а снежная баба попятилась, еще больше расплылась и почти совсем утратила сходство с человеком.

– Ты на девяносто четвертой станции Контроля Галактического Космоплавания.

Кон осовело смотрел, как руки и ноги белой снежной бабы сливаются с бесформенным, теперь ставшим цилиндрическим туловищем. Он вздрогнул.

– О, прости! – бывшая снежная баба молниеносно превратилась в идеальную человеческую фигуру, напоминавшую классическую скульптуру из белого мрамора с белыми глазами и губами. – Прости, но мне чрезвычайно трудно сохранять все время твою форму. Никогда в… э… жизни я не видела ничего менее функционального…

– Стало быть, это не твоя форма?

– Само собой. Твоя.

– А как выглядишь ты?

– Никак. То есть по-разному, в зависимости от потребности и обстоятельств. Но твоя форма исключительно сложна.

– Тебя это затрудняет?

– Меня ничто не затрудняет. Просто, чтобы сохранять себя в этой форме и одновременно разговаривать с тобой, нужно слишком много внимания, и поэтому я начинаю расплываться.

– Тогда прими самую удобную для тебя форму!

– Так ты согласен?

– Да.

– Благодарю. Так и запишем! – классическая скульптура с явным облегчением расплылась и осела на пол в виде большой приплюснутой капли.

Кон присмотрелся внимательнее. Капля не была неприятной или скользкой, она напоминала большой белый и гладкий дождевик либо кусок хорошо замешенного теста. Кон все яснее и яснее понимал, что это явь, действительность…

– Так видишь ли, пришелец, – продолжал дождевик, – инструкция, которой я подчиняюсь, требует, чтобы я принимал форму существа, с которым у меня установлен непосредственный или же телетрансляционный зрительный контакт. Разговаривать я обязан также на языке этого существа. Должен сказать, что все это не так просто, особенно когда впервые имеешь дело с новым типом существ, например с тобой.

Кон осмотрелся. Комнатка была небольшая, никакой мебели, кроме мягкого ложа, на котором он сидел. Ни двери, ни окна.

– Скажи, как я тут очутился? – спросил он. – Да, прежде всего, как тебя зовут?

– Никак. Только живые существа имеют право на имя. Для удобства можешь называть меня Мик. Это сокращение: младший инспектор контроля. Но только неофициальное.

– Слушай, Мик, что все это значит? Где я? В Солнечной системе?

– Если я верно расшифровал записи приборов твоего космолета, ты прошел путь, который свет преодолевает примерно за пятьдесят единиц, называемых у вас годами. С кораблем что-то стряслось, и тебя занесло сюда случайно…

У Кона закружилась голова.

– Но сейчас ты в безопасности. Я оживил тебя в полном соответствии с инструкцией, которую обнаружил у тебя в ракете. Ты находишься на станции Контроля, принадлежащей Союзу межгалактического космоплавания – сокращенно СМЕК. СМЕК да и только. Твой корабль не отзывался на вызовы и не передавал опознавательных сигналов, к тому же он не отвечает нашим требованиям. Во исполнение инструкции я перехватил его и поместил на запасном космодроме станции.

– А где находится твоя станция?

– То есть как где? В пустоте, на границе области, входящей в Конвенцию Космоплавания – сокращенно КОКО. Это очень нужная станция – с гордостью сказал Мик. – Мы следим за порядком в пустоте. А ты нарушил несколько параграфов КОКО. Поэтому я и вынужден был задержать тебя.

– Каких еще параграфов? Не знаю никаких ваших параграфов! – раздраженно сказал Кон. – Я хочу получить свою ракету и вернуться в Солнечную систему!

– Незнание законов – не оправдание, – невозмутимо продолжал Мик. – Скажи, ваша цивилизация не входит в СМЕК?

– Разумеется, нет. Нам не известна ни одна цивилизация, кроме нашей. Но ведь и вы нас тоже не знаете. Ты когда-нибудь видел существо, похожее, на меня?

– Ну, всякие тут бывали, но такого, как ты, я действительно не видел. Однако инструкция требует равного отношения ко всем… То и дело какая-нибудь новая цивилизация вступает в Союз, и здесь появляются новые существа. Инспектор Контроля должен уметь договориться со всяким… К сожалению, я вынужден был тебя арестовать.

– А мою ракету?

– Я ее опечатал. Кораблями такого типа пользоваться запрещено.

– Надо думать, я имею право вернуться туда, откуда прилетел?

– Это вне моей компетенции, – сказал Мик. – Когда сюда прибудет Старший инспектор, подашь ему заявление. Я обязан следовать инструкции и не имею права ничего решать. Я не существо, у меня свои начальники, и они меня по этому… ну, словом, по головке не погладят, если я хоть самую малость уклонюсь от инструкции!

– Так что же ты в конце концов такое?

– Я всего лишь мыслящее устройство, – тихо сказал Мик. – Аморфное мыслящее устройство третьего порядка. Но вскоре меня, вероятно, модернизируют и я стану устройством второго порядка!

– А как выглядят существа, которые тебя… создали?

– По-разному. В Союз входят несколько десятков различных цивилизаций из восемнадцати секторов Галактики.

Кон на минуту задумался.

– Ты сказал, что не можешь меня отсюда выпустить и вернуть мне ракету?

– Не имею права.

– А топливо для моего двигателя дашь?

– Конечно, если получу приказ.

– От Старшего инспектора?

– Нет, от Верховного. Твоя ракета не прошла техосмотра, допускающего ее к полетам, и у тебя нет прав, подтвержденных Союзом. Сам я ничем не могу тебе помочь: я должен придерживаться инструкции. Можешь подать заявление, но тебе не удастся доказать, что я хоть как-то нарушил инструкцию, – Мик говорил все быстрее и громче. – Я создал тебе условия для жизни, у тебя есть кислород и азот в необходимой пропорции, пищу я тебе синтезирую, когда нужно. Говорю на твоем языке, принимаю твою форму и отказался от нее только в ответ на твое ясно выраженное согласие! У меня есть доказательство в виде звуковой записи! Я поступаю в соответствии с предписаниями, и жалуйся на меня хоть самому Верховному инспектору, никто мне ничего не сделает. У меня все в порядке!

– Ты здесь один? – прорвал Кон.

– Из мыслящих устройств да, но здесь есть еще четыре исполнителя, или подустройства. Остальные – обычные автоматы.

– Ты говорил, что сюда прибудет Старший инспектор?

– Да. Он уже в пути.

– Может быть, я с ним смогу договориться…

– Сомневаюсь.

– Почему?

– Сик – всего лишь аморфное мыслящее устройство второго порядка.

– Сик?

– Ну, да. Старший инспектор контроля.

Кон стиснул зубы.

– Тогда позволь мне хотя бы войти в ракету! – сказал он, вспомнив, что там есть вакуумный скафандр, плазменный метатель… а на станции – запасы ракетного топлива, так что, быть может, удалось бы обезопасить это треклятое создание!

– Нельзя. В соответствии с инструкцией я опечатал твой корабль, и там нельзя ничего трогать, пока его не изучит комиссия.

– Ах ты, безмозглая тварь!

– Прошу прощения! Я не безмозглая тварь, а аморфное мыслящее устройство третьего порядка. Ты меня обижаешь. Подожди, меня вызывает радио. Я сейчас вернусь.

Мик скрылся в стене и вскоре вынырнул оттуда в виде небольшого круглого слона с двумя хоботами.

– О, прости, – сказал слон и опять превратился в плоскую буханку. – У меня был телеконтакт с Виком.

– Кем?

– Верховным инспектором контроля.

– Ты сказал ему обо мне?

– Чего ради? Разве я смею? Это же существо. _Существо_! Инспектор говорил, я только слушал и подтвердил прием распоряжений.

– Кретин!

– Я обязан соблюдать субординацию. Сообщения я передаю только Сику. Когда он сюда прибудет, я изложу ему ситуацию. Он передаст дальше по инстанциям. Надо быть терпеливым. Процедуру не ускоришь. Не надо было нарушать инструкцию.

– Сколько времени протянется эта процедура?

– Ну, не так уж долго. Правда, мы на самом краю КОКО и сообщения идут довольно долго, но надо набраться терпения.

– А все-таки сколько?

– По земному счету Старший будет здесь уже через неполных пятьдесят, сообщение Верховному отнимет около ста, решение – двадцать, ответ с ретрансмиссией… ну, скажем, в целом не больше трехсот лет.

– Сколько? – Кон вскочил. – Балбес! Ведь мы, люди, живем самое большее сто, сто с небольшим лет! Мой анабиатор ты опечатал в ракете, куда не желаешь меня впустить, а теперь толкуешь о том, чтобы я триста лет тебя ждал?

– О, прошу прощения! – буханкообразная капля распласталась по полу. – Не знал, что у вас такая короткая жизнь. Разве я мог предполагать? Вы летаете в космосе с околосветовыми скоростями, а перед этим не решили такую фундаментальную проблему, как продление жизни? Существа, входящие в объединенные цивилизации, живут по меньшей мере несколько десятков тысяч лет!

– Во-первых, наша цивилизация проводит только первые опыты с фотонными ракетами. Моя модель проходила испытания…

– Тем хуже, тем хуже, – прервал Мик. – Полигон для испытательных полетов расположен в четвертом секторе. Стало быть, ты нарушил еще одно указание о галактической безопасности!

Кону от души захотелось растоптать Мика, но он сдержался и продолжал:

– Во-вторых, ты сам видишь, что в создавшейся ситуации необходимо связаться с Верховным инспектором, то бишь Виком, и в спешном порядке доложить о моем деле! А меня ты должен впустить в ракету, чтобы я мог опять заморозиться и дождаться решения!

– Сожалею! – капля превратилась в шар. – Но я не могу этого сделать! Не думаешь же ты, что я позволю себе отнимать у Верховного инспектора драгоценное время из-за существа, которое и живет-то – смешно сказать! – всего каких-нибудь сто лет! А в ракету не могу пустить, потому что она опечатана! Я точно соблюдаю инструкцию. Ко мне претензий быть не может! А инструкция не предусматривает таких из ряда вон выходящих случаев. Сто лет… Смешно! Просто непонятно, чего ради ты так судорожно цепляешься за жизнь?! Сто лет! А впрочем, не надо было нарушать кодекс! Теперь получай. Закон есть закон!

И сказав это, младший инспектор контроля галактического космоплавания, аморфное мыслящее устройство третьего порядка (которого вскоре могли сделать вторым!), бессребреник и педант, от возмущения разделился на два меньших шара, которые покатились в противоположные углы комнаты.

Бунт

Планета просто блестела, оставалось только восхищаться ее жителями. Я приземлился на великолепном космодроме, меня поприветствовали по радио. Местные условия позволяли ходить без скафандра.

Я вышел на поле космодрома и заметил необычайно похожее на человека существо, приближающееся со стороны строений космодрома. Над могучим туловищем красовалась большая голова с высоким лбом и умными глазами.

Только на расстоянии в несколько метров я заметил, как сильно ошибся и вместо крутящегося на языке «привет тебе» произнес:

– Приветствую вас!

Мне ответили два голоса, один низкий и гулкий, другой – писклявый дискант, донесшийся из под подбородка большой головы. Существо состояло из двух особей!

На плечах мускулистого существа с маленькой, не больше апельсина, головой, сидела верхом особь состоящая почти исключительно из головы, к которой прилепилось маленькое редуцированное тельце. Тонкие маленькие ножки обвили шею большого существа, а маленькие ручки вцепились в уши.

Я внимательно рассматривал их, когда головастый извинился передо мной, склонился к уху маленькой головки и что-то тихонько прошептал. Большой схватил маленького своими могучими лапами, осторожно снял его с шеи и на минутку оба скрылись за кустами. Когда они вернулись, большеголовый уже занял свое место.

– Приветствуем вас, путники! Откуда вы? – спросила большая голова.

– Я один, – пояснил я, – и прибыл из Солнечной Системы.

Я заметил выражение недовольства на лице большеголового, казалось он делает какие-то просительные жесты, косясь вниз, на своего большого товарища. В то же время маленькая головка с явным интересом стала изучать меня.

Меня проводили к машине, которая доставила нас в город. По улицам прогуливалось множество пар крупно – и мелкоголовых. Мы остановились перед великолепным зданием, мои попутчики провели меня в гостиничный номер. Через несколько минут я остался один. В комнате стояли две кровати, одна большая, с маленькой подушечкой, а вторая малюсенькая, с подушкой солидных размеров. В остальном обстановка в комнате соответствовала обычному отелю, с той только разницей, что вся мебель существовала в двух версиях – нормальной и миниатюрной. Такая же дифференциация обнаружилась и в ванной комнате.

Я выглянул в окно, выходящее на улицу, по которой мы прибыли. Перед зданием собралась большая толпа сдвоенных существ. До меня доносился шум голосов и отдельные выкрики, в основном тонкие и пискливые.

На противоположной стороне улицы был большой магазин, по улице проносились машины, жизнь города шла своим чередом. Но толпа у входа росла с каждой минутой.

Двери моего номера открылись. Вошла пара сдвоенных. По приказу крупноголовых, мелкоголовые сняли их с плеч, посадили в кресла и покинули комнату, прикрыв за собой двери. Отделенные от своих носителей большеголовые выглядели жалко и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Один из них сначала чуть не скатился с кресла. Второй беспомощно сучил ручонками, поддерживая громадную голову качающуюся на тонкой шейке.

– Путник! – начал один из прибывших. – Мы знаем, ты сделал это не нарочно, но своим прибытием на эту планету ты доставил нам неприятности. Весть о тебе разошлась по городу, теперь тебя не скроешь. Тебе придется помочь нам. Мы должны овладеть ситуацией. Нам грозит переворот, последствия которого окажутся гибельными для цивилизации!

– Не понимаю, при чем здесь мое появление?

Второй из прибывших головастиков безуспешно пытался почесать затылок, но рука его не доставала так высоко.

– Ты не понимаешь, пришелец, потому что не знаешь местных условий. Я постараюсь коротко, время не терпит, обрисовать тебе нашу историю. Ты находишься на планете Наплечании населенной двумя видами разумных существ: Мускулянтами и Мегацефалами. Представители второго вида находятся перед тобой. Но так было не всегда. Когда-то планету населяла морфологически единая раса, в общих чертах подобная тебе, с равномерно развитыми органами тела. По мере течения времени, в борьбе с трудными условиями обитания, которые в равной степени требовали как физического, так и умственного напряжения, произошла специализация существ: физические развитые особи потеряли интеллектуальные способности, их малоиспользуемые головы редуцировались до необходимого минимума, особи занимающиеся наукой и управляющие обществом наоборот: потеряли физические способности, а тела их уменьшились до символического размера. Надо признать, что древние ученые помогли естественной эволюции достичь нынешнего положения. Путем генетических мутаций, программированием потомства и тому подобного, дифференциация нашей расы была сильно ускорена. При этом исходили из ошибочного предположения, что Мускулянтам не нужно слишком много интеллекта, а Мегацефалам слишком больших тел, которые требуют обильного питания и не участвуют в мыслительных процессах. Заметь, пришелец, среди всех органов тела, кроме головы, только указательный палец нашей правой руки сохранил относительно большие размеры и работоспособность, он необходим для нажатия клавиш счетных устройств.

Однако, вернемся к истории. Неизбежным последствием далеко зашедшей физической специализации особей была необходимость соединения пар Мегацефалов и Мускулянтов в дополняющие друг друга тандемы. Подобный симбиоз полезен для обоих видов, и делает каждый из них полностью зависимым от второго.

Однако, мозги мускулянтов не удалось уменьшить так сильно, чтобы помешать возникновению сопротивления с их стороны. По мере развития наши головы становятся все тяжелее, а мускулянты в своей безграничной тупости жалуются на то, что их носят, и считают, что могли бы и освободиться от ненужного, по их мнению, балласта. Они так недоброжелательно настроены по отношению к нам, что достаточно малейшей искры, и беды не избежать. В этом трагедия нашей цивилизации.

Твое, уважаемый гость, прибытие, может перерасти в пожар восстания. Вслушайся в шум тонких голосов за окнами! Это они! Выгляни и посмотри, что там происходит. Но перед этим закрой дверь на замок!

Я выглянул в окно и увидел страшную картину. Толпа Мускулянтов, сбросив Мегацефалов, митинговала перед зданием. Появились транспаранты с невыразительными, но красноречивыми рисунками, представляющими к примеру деревья как кокосами обвешанные пучками головастых. Близлежащий сквер, тротуары и проезжая часть были засыпаны Мегацефалами вяло перебирающими своими мелкими конечностями.

Вдали в широком скверике несколько Мускулянтов играли в футбол. За них болела толпа существ с особенно маленькими головами, не больше грецкого ореха, что не мешало им адски шуметь поддерживая игроков. Через некоторое время я заметил, что вместо мяча они используют абсолютно лысого Мегацефала. Это окончательно убедило меня в серьезности положения.

– И что я могу для вас сделать? – обратился я к собеседникам.

Дрожа челюстью, один из них произнес:

– Появись перед ними в окне! Обратись к ним! Надо их успокоить. Они убеждены, что лишившись нас, со временем обретут нормальный размер головы. Они не понимают, что прежде чем это произойдет, цивилизация, лишенная нашего руководства, развалится.

– Мне кажется, вы правы, но что им сказать?

– Скажи им, – подсказал второй Мегацефал, – что на твоей планете когда-то была аналогичная ситуация, но ее решили пересадкой голов Мегацефалов на тела Мускулянтов. Скажи, что ты тоже такой гибрид! Объясни им, что это единственный практический способ достижения гармонии между двумя расами!

– Вы действительно этого хотите?

– Естественно! Но они даже слышать об этом не хотят!

– А их маленькие головки вы собираетесь объединить со своими мизерными телами?

Оба Мегацефала замолчали, опустив взгляды.

– Ну… наверное нет, да и зачем? – буркнул один из них.

– Такое существо глупое и неизмеримо слабое вообще будет неспособно к жизни! – объяснил второй.

Я посмотрел на них.

– Господа! – обратился я к ним. – Вы отдаете себе отчет, во что вы меня втягиваете? Вы хотите незаконно овладеть телами своих братьев и еще предлагаете, чтобы я их уговаривал? О, нет! В этом подлом предприятии моей помощи вам не дождаться.

– Пришелец! – испуганно вскрикнули оба. – Отказавшись ты погубишь всех нас! Они изберут тебя предводителем, видя в тебе свой идеал: Универсальное Одиночное Существо. Они бросят нас на произвол судьбы! Сами мы даже в туалет сходить не можем!

Не зная, что делать дальше, я вновь подошел к окну. По улице ехала вереница грузовиков груженных капустой. Присмотревшись я понял, что это не капуста, а кучи Мегацефалов.

– Ладно! – сказал я отходя от окна. – Я помогу вам, но не так как вы хотите. Есть здесь у вас какая-нибудь контора?

– Контора?

– Какая-нибудь канцелярия, все равно что.

Оказалось, что внизу есть паспортный отдел. Я спустился на первый этаж. В помещении конторы чиновники-Мегацефалы судорожно цеплялись за уши своих Мускулянтов, которые успели снять нарукавники, но еще не решились присоединиться к демонстрантам. Мое появление поразило и тех и других. Не обращая на них внимания я подошел к одному из шкафов, достал из него кипу формуляров и поднялся наверх. Открыв окно я стал на подоконник.

– Слушайте, Мускулянты! – крикнул я. – Смотрите!

Они немедленно затихли и уставились на меня.

– Присмотритесь ко мне. Хотите иметь такие же головы?

Ответом был общий писк энтузиазма. Я объяснил вкратце, что прибыл с планеты, на которой разработан простой метод увеличения голов. Я сам, – сказал я, – когда-то подвергся такой операции, результат перед вами.

– Но прежде чем произойдет увеличение ваших голов, надо выполнить несколько мелких формальностей. Вот формуляры, которые надо аккуратно и точно заполнить. К ним надо приложить заявление, с обоснованием потребности в большой голове и несколько дополнительных бумажек, которые вам выдадут позже. Сказав это я бросил в толпу тысячи листов, которые были разобраны в мгновение ока. Затем они долго изучали их содержание и пот орошал их низкие лбы. Они присаживались на тротуар, скребли свои маленькие головки, задумчиво грызли карандаши и ручки. Наконец, некоторые стали оглядываться, кто-то украдкой поднял с Земли брошенного Мегацефала, отряхнул его от пыли, вытер рукавом и посадил к себе на плечи. Другие последовали его примеру. Через несколько минут вся толпа Мускулянтов гонялась за Мегацефалами. Их вырывали друг у друга, за них дрались, их продавали. Вернулись грузовики, их содержимое было разобрано в несколько секунд. Через пятнадцать минут воцарилось спокойствие.

– Смотрите! – сказал я своим гостям, усаживая их на подоконник. – Теперь вам надо позаботиться, чтобы заполнив эти формуляры они получили следующие, посложнее. Без вас им не справиться, в этом они убедились сами. Для них это будет ценным опытом.

– Благодарим тебя, пришелец, – сказал старший Мегацефал. – Но… как долго это может продолжаться? Если все будут непрерывно заполнять формуляры и писать прошения, что станет с нашей цивилизацией?

– Об этом можете не беспокоиться, – утешил я их, – на моей планете, несмотря на это, цивилизация существует достаточно долго.

Оставив спасенных Мегацефалов и отправился на космодром и быстренько стартовал. Никто мне не мешал, все были очень заняты…

Уранофагия

Катапулос, мой добрый знакомый, бродяга по призванию, о необыкновенных приключениях которого болтает, почитай, вся Галактика, родился на одном из островков Эгейского моря.

Однажды я улучил-таки момент и в перерыве между его бесчисленными экспедициями пригласил его пообедать со мной. Катапулос не остался в долгу и отплатил мне тем, что рассказал некую галактическую историю.

– Занятые своими повседневными проблемами и проблемками, мы обычно не думаем о том, что независимо от условий жизни и типа эволюционного развития разумные существа во всем космосе – даже очень отличающиеся от нас – сталкиваются с трудностями, аналогичными нашим, как в личной, так и в общественной жизни, – начал Катапулос, принимаясь за вторую порцию жаркого.

– То, о чем я хочу рассказать, приключилось со мной на одной из планет в созвездии Молочной Коровы. Я попал туда случайно, направляясь к темной туманности в созвездии Селедочного Уха. Уже издалека планета показалась мне подозрительной; ионизирующее излучение вблизи нее было значительно сильнее, чем возле других планет. Спектральный анализ сразу же объяснил, в чем тут дело. Планета была прямо-таки нашпигована богатейшими месторождениями урана.

Сказать по правде, уран как таковой не очень-то интересовал меня, однако из прирожденного любопытства я решил опуститься на эту планету. Вначале она показалась мне необитаемой: дикий, каменистый ландшафт, ни намека на деятельность живых существ. Но, когда я натянул скафандр и взглянул в визир, то увидел существо, которое, размахивая поразительно большим количеством конечностей, быстро приближалось к моему кораблю.

Существо было огромного роста и выглядело устрашающе сильным, однако в его поведении не чувствовалось враждебности. Я продолжал наблюдать за ним и немного погодя даже почувствовал, что оно обрадовано. Существо остановилось в нескольких метрах от корабля и принялось нюхать воздух, а потом, когда я приоткрыл крышку люка, радостно кинулось ко мне. Оно нежно обняло меня, прижав к широкой груди, и совершенно недвусмысленно дало понять, что ликует по случаю моего прибытия.

Не желая слишком долго находиться вне корабля, я включил транслятор и пригласил аборигена в ракету. Он с трудом протиснулся через грузовой люк. По пути я показал ему двигательные установки, а потом, по земному обычаю, пытался хоть чем-нибудь попотчевать его, но он решительно отказался от угощения. Лишь когда я провел его в ядерную силовую установку, он проявил к ней заметный интерес. Осторожно подошел к реактору и, прежде чем я успел вмешаться, вытянул один из урановых стержней и начал с аппетитом его жевать. На его физиономии появилось такое выражение, будто он попробовал сладкую соломку или что-нибудь в этом роде.

– Великолепно! – сказал он, продолжая жевать; крошки урана сыпались по его подбородку. – Сам производишь?

Он с удовольствием рассматривал огрызок уранового стержня, потом покончил с ним и снова потянулся к реактору, но тут я успел ему объяснить, для чего мне нужен уран. Он был явно удивлен и дважды обернулся, лакомо облизываясь.

На мой вопрос он ответил, что жители здешней планеты питаются тяжелыми элементами, в основном, ураном, которого тут куры не клюют. Радиоактивные элементы – единственная пища, из которой они могут черпать энергию для своих организмов. Использованный уран частично служит для контролируемого высвобождения ядерной энергии, частично же откладывается в тканях тела.

Абориген оказался существом образованным, так что я узнал от него множество интересных подробностей из жизни обитателей планеты.

– Увы, это результат нашей эволюции, – печально сказал он. – Поскольку в ее распоряжении не было ничего, кроме урана, лишь те существа, которые сумели им воспользоваться, получили шансы на развитие. Из-за такой тяжелой пищи наши тела излишне массивны, но все же мы существуем. Правда, самое грустное то, что в зрелом возрасте мы обречены на одиночество.

– Почему? – удивился я.

– То есть как «почему»? Ведь достаточно нам соединиться, как содержащийся в наших телах уран превысит критическую массу! Последствия вам хорошо известны… Поэтому, если юные обитатели нашей планеты и могут играть группами даже по нескольку особей, то взрослые, по мере того, как количество урана в них увеличивается, вынуждены становиться отшельниками!

Мой собеседник пригорюнился и замолчал. Лишь немного погодя он заговорил снова:

– Я уже очень стар… Давно не общался на таком близком расстоянии с разумным живым существом! Так что ты уж прости, пришелец, и пойми меня: чувствуя, что в тебе нет распадающихся элементов, я не мог отказать себе в удовольствии обнять тебя! Наше трагическое одиночество обычно длится долго. Семьи, создаваемые в весьма юном возрасте, дают потомство и чрезвычайно скоро распадаются, так как сумма масс урана в семье быстро достигает подкритической величины. Только немногие очень любящие друг друга супруги остаются вместе до взрыва… Дети быстро покидают родителей, чтобы не вызвать преждевременной реакции… Лакомки и гурманы уже в юном возрасте кончают жизнь трагически…

– У нас обжоры тоже живут меньше, – сказал я, чтобы хоть немного утешить его.

– Ну что за жизнь! – вздохнул он. – К старости мы становимся невероятно критическими, и нам все время приходится следить за тем, чтобы не взорваться от какой-либо мелочи. Соответствующая диета и так далее… Впрочем, и это не очень-то помогает, ведь надо же питаться хоть чем-то, так что рано или поздно… Вчера я сделал количественный анализ собственной персоны. Уже больше 90 % урана! Еще немного, и я взорвусь!

– Неужто же никак нельзя удалить из организма излишек урана?

– Увы, нельзя. Из него сделаны немаловажные части нашего тела.

– А не можете ли вы отказаться от некоторых из них?

– Но от чего же? Жаль буквально всего. Не известно, что может в жизни пригодиться. Кроме того, надо прилично выглядеть даже в старости, – и он пошевелил конечностями. – Меня всегда считали элегантным… А вчера, правда, издалека, я приметил одну девицу – ничего себе девица, молоденькая, думаю, не больше 20 %… Если б во мне было меньше восьмидесяти, как знать, может, я рискнул бы и подошел… Ну, я тебе уже наверняка порядком надоел своими россказнями. Пойду. Благодарю за гостеприимство.

Мы сердечно распрощались, и он направился к выходу. Я заметил, что, проходя через силовую, он стащил еще два урановых стержня, но прикинулся, будто не вижу этого – бог с ним, коль это пришлось ему по вкусу… У меня было несколько запасных…

Он ушел, на прощанье помахав мне конечностями, а когда удалился настолько, что его уже нельзя было различить невооруженным глазом, вытащил мои стержни и принялся их уплетать. Я наблюдал за ним в бинокль до тех пор, пока меня не ослепила яркая вспышка. Когда я опять обрел способность видеть, над горизонтом плыло лишь небольшое облачко.

С тех пор я убеждаю каждого, что обжорство – большой порок, – закончил мой друг Катапулос, накладывая себе на тарелку очередную, четвертую порцию жаркого.

Игра в зеленое

На Келории я оказался впервые, по чистой случайности. Просто кончилось топливо. Не сверни я с выбранной трассы, висеть мне в пустоте, где-нибудь за темной туманностью, которую космонавты зовут Малым Адом.

В порту меня приняли неприветливо, комендант и слышать не хотел про несколько тонн топлива. Оставаться мне на планете еще черт знает сколько, если бы не один из местных пилотов, шатавшийся по космодрому. Этот абориген, личность с несимпатичным бледным лицом, вошел в мое положение. Он украдкой отвел меня в сторону и без обиняков спросил: «сколько?», а после ответа потрепал меня по плечу одной из своих длинных конечностей и сообщил: «приходи через три дня, может, что и получится». Я догадался, что он просто стащит эту пару тон ракетного топлива, но в моем положении было без разницы, откуда возьмется горючее, лишь бы быстрее отправиться дальше.

Имея в запасе три дня (а надо сказать, на этой планете день покороче, чем на Земле), я решил посетить близлежащий город – столицу страны.

Планета была членом XXI Галактической Конвенции по межзвездным отношениям, поэтому, как у пришельца, у меня не было проблем ни с паспортом, ни с визой, ни с языком. Почти каждый взрослый абориген владел универсальным языком, которому, согласно Конвенции, его обучали в школе вместе с родным.

Я привык видеть разные, иногда довольно странные биологические формы. Вид келориан не слишком отличался от того, что способен воспринять человеческий глаз. В их фигурах, мимике, лицах, при некотором усилии можно было найти некоторое подобие людским чертам. Одно, правда, заинтриговало меня в их облике с первой минуты пребывания на планете: с точки зрения строения тел аборигены были более менее одинаковы, но очень отличались по цвету. У большинства была бледная кожа, почти белая, но время от времени попадались зеленые особи. Это выглядело достаточно гротескно, особенно в уличной толпе. Белые носили светлую одежду, климат здесь был довольно теплым. А среди них вышагивали почти голые зеленые, выделяющиеся из толпы разными оттенками зелени, от светлой лазури, до глубокого матового цвета, вызывающего ассоциации с экзотическими земными растениями. Зелень их вносила веселое разнообразие в серость города, где произрастали только тощие чахлые кустики.

Прохаживаясь по главной улице, я пытался догадаться, кто эти зеленокожие. Другая раса? А может, по одному из местных обычаев, их просто накрасили за какую-то провинность, чтобы они выделялись среди нормальных обывателей? Однако, я не заметил, чтобы они отличались от остальных чем либо кроме цвета. Ничто не говорило, что они чем-то хуже. Я видел зеленых кассиров в магазинах, и других – полицейских регулирующих движение на перекрестках…

Наблюдая за жизнью города, я добрел до небольшого скверика с несколькими скамейками и уселся рядом с белым аборигеном, похожим на праздно шатающегося пенсионера млеющего на солнце. Некоторое время я восхищался архитектурой солидного здания напротив, на его фронтоне развевались белые флаги с круглым темно-зеленым пятном посередине. Потом, заметив, что старичок украдкой поглядывает на меня, я повернулся к нему и поприветствовал по местному обычаю, нарисовав на лбу круг большим пальцем правой руки. Я должен был сделать это специальным отростком, которые растут у келориан с двух сторон головы, ничего подобного у меня естественно не было. Но старичок правильно понял мой жест и ответил на приветствие.

– Извините, что мешаю вашему отдыху, – заговорил я. – Я здесь впервые… Не могли бы вы мне кое-что объяснить?

– Охотно, уважаемый инопланетянин. Думаю, тебе у нас нравится?

– Ваша планета кажется очень симпатичной. Однако, случилось так, что я не видел ни одного путеводителя…

– А издалека вы, можно узнать? – старичок с интересом присматривался ко мне.

– О, издалека. Из системы Желтого Солнца. Слышали про такую звезду?

– Это та возле которой вращается планета Земля?

Этот вопрос на некоторое время выбил меня из колеи.

– Да… но… Откуда ты знаешь эту планету? Я как раз с нее!

– Невозможно, – старичок пристально смотрел на меня. – С Земли? Ты же совсем белый!

– Там, на Земле, белых много. А еще есть черные, желтые…

– А зеленых у вас много?

– Зеленых? Нет, зеленых вообще нет.

– Гм… А я думал, что…

Абориген вдруг остановился и на минуту задумался.

– Может я перепутал? К старости память начинает отказывать. Но я бы дал голову на отсечение, что это от вас, с Земли, наш космический зонд принес эту… как ее… ин… инфузорию. Я правильно говорю? Инфузория, она же туфелька…

– Да, – ответил я, – есть у нас такое одноклеточное.

– Вот видишь! А я уж подумал, что теряю память. Так ты говоришь, что у вас на Земле не сделали никаких выводов из существования инфузории?

– Выводов? Нет, кажется нет… Насколько я помню, в зоологии и в ботанике она служит примером переходного организма между флорой и фауной…

– Всего лишь… – старичок снова задумался.

Молчал он долго, перебирая кругляшки орденов, которые на Келории обычно носят у пояса.

– Может это и к лучшему. Мне пора. Прощай, пришелец. Приятного отдыха.

Он поднялся и спешно удалился, затерявшись в толпе прохожих. Я почти пожалел, что не спросил его прямо о самом интересном, но по собственному опыту знаю, как осторожно надо задавать вопросы на чужих планетах.

Я еще сидел на скамейке, когда из большого здания напротив высыпалась толпа состоящая в основном из зеленых, среди которых лишь изредка попадалось белое лицо. Они расходились в разные стороны, по-видимому закончив работу. Один из них, очень зеленый, проходя мимо меня приостановился, посмотрел по сторонам, словно договорился с кем-то встретиться, глянул на часы, висящие на углу, и присел на краешек скамейки. Через несколько минут появился второй, такой же зеленый. Они поздоровались и некоторое время говорили на своем языке, которого я не понимал. Потом вновь прибывший достал из сумки небольшой пакетик (я забыл упомянуть, что у келориан складка кожи на спине образует собой карман, благодаря которому им не надо носить с собой портфели и сумки) и отдал его второму, который, с легким испугом оглядываясь по сторонам, тут же его спрятал. Видимо, они провернули какое-то не совсем легальное дельце. Сидя на лавке они оживленно переговаривались и поглядывали в мою сторону. Я решил рискнуть.

– Не могли бы вы объяснить мне, пришельцу с другой планеты, почему вы отличаетесь от остальных цветом кожи? – спросил я как можно вежливее.

Они оба повернулись в мою сторону, демонстрируя великолепную зелень торсов и лиц.

– Естественно! Нам приятно предоставить информацию нашему гостю, мы просто обязаны это сделать, – сказал первый, а второй добавил:

– Это наша гордость – прекрасный зеленый цвет. За зеленью будущее.

– Вы, зеленые, какая-то отдельная раса? Или занимаете привилегированное положение, а может… наоборот?

– Вот еще! У нас цивилизованное общество. О расизме не может быть и речи. Мы все в одинаковом положении и имеем равные права. В будущем все станут такими же зелеными как мы.

Я попросил объяснить поподробнее, и наконец-то узнал в чем дело. Эта планета долгое время боролась с хозяйственными трудностями. Дело в том, что развитие технической цивилизации и урбанизация в значительной степени уничтожили естественную среду и природные ресурсы планеты. Погибло множество видов растений, которые служили келорианам основой питания. Были созданы специальные институты, разрабатывавшие планы спасения цивилизации, которой угрожал голод. Научные разработки затянулись, жители планеты гибли, никто не мог предложить радикального средства для выхода из создавшегося положения.

Вот тогда-то один малоизвестный широкой публике доцент по имени Оноо выступил с революционным открытием, исследуя пробы принесенные космическим зондом с далекой планеты, он обнаружил в них несколько экземпляров примитивного живого организма, объединяющего в себе черты животного и растения. Это одноклеточное обладало способностью к фотосинтезу, благодаря зеленым тельцам, содержащим хлорофилл. Кроме свойственного животным способа питания чужой тканью, в случае надобности, оно переходило на самообеспечение, для чего были необходимы простые неорганические вещества – двуокись углерода, вода, минеральные соли и световая энергия! Всего этого на Келории было в достатке, поэтому у доцента Оноо и возникла фантастическая мысль – а что если снабдить организмы келориан присущей растениям системой питания путем фотосинтеза? Оноо с группой из нескольких энтузиастов – молодых ассистентов, приступил к долгим и однообразным исследованиям.

Труд гениального ученого не прошел даром. Результатом явился хлороген – вещество которое, при регулярном потреблении в течение года, приводит к появлению в коже келориан зеленых телец. Естественно, позеленение только внешнее и не влияет на состояние организма.

Аборигены рассказывали мне про это с таким горячим энтузиазмом, что я и сам с восхищением удивился гению великого ученого.

– Вы все хотите стать зелеными? – спросил я.

– Это наша цель. Однако, метод требует доработки. Хлороген не на всех действует одинаково. Многие его пробовали безрезультатно. Но, как видишь, инопланетянин, среди нас есть и такие, кому удалось стать независимыми от готового питания. Мы поглощаем энергию подставляя свои тела солнцу, и, хоть и не очень успешно, уже приложили руку к восстановлению баланса питания на планете.

– Придет время, – добавил второй келорианин, – и проблема питания исчезнет! Мы перехитрим природу, исправим ее ошибки. Ведь именно разумные существа, а не бездумные растения должны стать независимыми и самостоятельными по отношению к пище. Это позволит нам сосредоточить всю энергию и интеллект на развитии цивилизации!

После этого разговора я совсем по-другому смотрел на жителей планеты. Они стремились к благородной цели! Теперь я понял, что имел в виду старик, спрашивая, сделали ли мы на Земле выводы из существования инфузории.

Я поблагодарил за лекцию, попрощался с вежливыми аборигенами и направился к ближайшему отелю, чтобы снять комнату. Однако, портье сообщил мне, что комнат нет, причем во всем городе. Как раз сейчас здесь проходит симпозиум посвященный всеобщей зелености.

Не помогло и вторжение к директору отеля, видному светло-зеленому индивидууму, который бессильно развел все конечности.

– Наши ученые обсуждают жизненно важные проблемы, – сказал он. – Им нужен удобный ночлег, могу отправить тебя на частную квартиру.

Я поблагодарил и пошел по указанному адресу. В квартире я застал пожилую белую келорианку, которая приняла меня безразлично, даже с некоторым раздражением. Она показала мне достаточно приятную комнату с видом на главную улицу, а затем спросила, найдется ли у меня чем поужинать. Я ответил, что есть, но за провиантом придется возвращаться на космодром в свою ракету.

– Видишь ли, инопланетянин, – сказала она, – проблема питания до сих пор дает о себе знать. Они только обещают и оправдываются, но вместо того, чтобы заняться развитием садоводства, они только зеленеют и рассуждают о том, как было бы хорошо, если бы после этих пилюль позеленели все. Принимала и я эти пилюльки. Ничего не вышло, я до сих пор белая, а салата на базаре как не было, так и нет.

– Надо еще потерпеть, – сказал я, – ученые совершенствуют хлороген, проблема голода скоро исчезнет…

– Где там, – она решительно махнула одной из своих конечностей, – я бы предпочла, чтобы улучшили снабжение.

Несмотря на жалобы, поданный ужин был вполне сносен. Когда я поел, в мою комнату постучали. Вошел молодой белый келорианин, как оказалось, сын хозяйки. Он зашел поговорить под предлогом уборки посуды.

– Кажется, ты был на многих планетах. Ты же путешественник, – сказал он мне, угощая желтоватой жидкостью из плоской бутылки появившейся из сумки. – Тебе встречалось подобное? Чтобы все были зелеными, могли не есть, а только грелись на солнце и попивали минеральную воду?

– Признаюсь, подобного общества я не видел. Но… на многих планетах есть растения… Они питаются именно так! Почему бы разумным существам не использовать такую систему питания?

Молодой келорианин с улыбкой взглянул на меня.

– Кажется, ты поговорил с зелеными. Они заразили тебя энтузиазмом по отношению к своему делу.

– Как «своему»? Это же ваше общее дело! – обиделся я. – Все вы живете одинаково, именно для вас, белых, ученые пытаются создать совершенный хлороген!

– Это не совсем так. Они сказали не все. То, что мы позеленеем и нам станет лучше, возможно и правда. Но до этого пока далеко. В то время как они, во главе со своим гениальным Оноо (который, если тебе известно, в знак признания избран президентом Академии Наук) и сейчас чувствуют себя неплохо. Знаешь к каким непредвиденным последствиям привело появление зеленых? Они считают себя самыми достойными тех мест и постов, которые требуют наибольшей честности. Они работают кассирами, руководителями, советниками, распределяют еду… Это не значит, что подобный пост не может занять белый. Может. Теоретически. Но зеленый годится больше. Спросишь почему? Ему не надо есть. Зеленый не одевается, потому что ему надо подставлять солнцу свою зеленую кожу. Зеленый не копит деньги, они ему ни к чему! Ему достаточно небольшого домика в теплом месте, где много солнца. Немного минеральной воды и он уже может жить. Ему чужда алчность существа борющегося за каждый кусок пищи, за одежду, за обеспеченную старость… Если все станут зелеными, проблем не будет. А пока они есть. Теперь понятно?

– Гм… – сказал я. – Мне кажется, если к соответствующему труду можно привлечь стопроцентно честного работника, это идет на пользу всем. Вы, белые, просто завидуете. Но ведь и для вас есть место в обществе, а кроме того, каждый имеет шанс позеленеть, когда ученые улучшат хлороген… Кстати, а зеленые действительно такие честные?

– Кажется да. Хотя не всегда. Был когда-то скандал. Некоторые из них использовали свое положение… Но еще до суда выяснилось… Просто, кто-то потер их кожу тампоном смоченным в спирте и… понимаешь?

– И что случилось?

– Ничего ты не понял… – с грустью сказал молодой келорианин. – Просто ты еще не знаешь, о чем у нас говорят…

– А что говорят?

– Нет, ничего… Не будем об этом. Еще стаканчик? – пробормотал он, потянувшись к сумке на спине.

На следующий день, разузнав дорогу, я направился к зданию Академии Наук, где проходил симпозиум. Я решил попасть в зал заседаний, но не знал, впустят ли они чужака.

Я обратился к кому-то из персонала, тот отправил меня к секретарю организационного комитета, и так я познакомился с Юуо, младшим ученым, который с большим энтузиазмом талантливо занимался организационными вопросами симпозиума. Благодаря ему я получил пропуск, а узнав, что я с Земли, он представил меня собравшимся как почетного гостя с планеты, которая сыграла такую важную роль в появлении идеи самопитающихся существ.

Мне довольно долго аплодировали, а когда я скромно уселся в одном из задних рядов, один из аборигенов любезно предложил мне себя в качестве переводчика. Благодаря ему я понимал содержание рефератов, докладов и дискуссий.

Пленарное заседание, как и во всем мире, касалось общих вопросов, поэтому я понимал достаточно много. Говорили о каких-то растворителях, методах контроля, системе очистки, упоминались некоторые трудности с кадрами. Во время перерыва я спросил переводчика о содержании последнего доклада, но он, вместо ответа, заторопился и спешно удалился. Я поискал доктора Юуо и спросил его о том же. Он улыбнулся по-келориански – верхней частью лица, взял меня под руку и отвел в маленькую комнатку за залом заседаний.

– О трудностях, дорогой гость, обычно говорят неохотно. Кроме успехов в нашем институте бывают неудачи и промахи, – сообщил он усаживаясь в кресло напротив. – Но ты, чужак, вряд ли сможешь прочувствовать специфичность нашей проблематики. Если желаешь, я вкратце расскажу тебе в чем дело.

Положение зеленого дает некоторые преимущества, это факт. Так же как другие черты – интеллект, образование, личная культура, облегчают карьеру. Но, несмотря на искреннее желание, не каждый может стать по-настоящему зеленым. Многие поглощают хлороген тройными дозами и ничего! И что делает такой человек? Он просто покупает банку хорошей светло-зеленой краски, красится, сначала немного, потом сильнее. Изменяя оттенок краски он доходит до глубокой насыщенной зелени. А временами и достигает больших высот в карьере…

…Пойми, пришелец. Это побочные явления нашего великого дела. Так происходит всегда. Прекрасным идеям сопутствует грязная приземленность. Нелегальные предприятия производят усовершенствованные сорта несмываемой краски. Специальный институт, – но это почти тайна, лучше этого не разглашай, – днем и ночью разрабатывает особые растворители, чтобы демаскировать тех, кто… Ну, понятно. Ты даже не знаешь как сильно развилось производство красок и растворителей. Но это не все… Очень много крашеных…

– Как, много? – остановил я его, – я думал, это отдельные случаи.

– Собственно, да, но… – он начал заикаться, будто сболтнул лишнего. – Есть такие, которые, несмотря на крашеность занимают довольно высокие посты! Одним словом, если бы во время одного из контрольных купаний использовать универсальный растворитель, могло бы оказаться, что… ну, что некоторые области жизни будут парализованы…

– Значит, делают такие… контрольные купания?

– Да, регулярно… Но только немногие знают, насколько трудной проблемой является подбор соответствующей композиции растворителей, чтобы избежать трудностей…

– Это такая большая проблема? – задумался я. – А нельзя узнать, сколько процентов зеленых покрашены?

– Этого не знает никто… То есть среди близких все ориентируются…

– А за покраску грозит какая-нибудь кара?

– Единственное наказание – лишение хлорогена, то есть лишение возможности достичь настоящей зелени… Ну и, естественно, дисциплинарные взыскания.

После этого разговора я отправился в библиотеку и в энциклопедии разыскал статью длиной в несколько страниц под заголовком «Оноо». При помощи работников библиотеки я разузнал еще некоторые подробности из жизни доцента, а нынче сверхпрофессора, Оноо.

Первым, кому удалось позеленеть, был молодой ассистент профессора. Он зазеленел после полугодового приема хлорогена, тогда как другие ассистенты, только после года. Сам Оноо попробовал хлороген намного позже, но также с положительным результатом. После этого препарат стал доступен всем желающим. Это они, ветераны эпохального эксперимента, стали моральной основой и костяком клана зеленых.

Из библиотеки я вышел пополудни. Солнце пекло, улицы были почти пустыми. Я остановил крытый автомобиль заполненный молодыми келорианами с изумрудным оттенком кожи и попросил показать дорогу к пляжу или бассейну. Оказалось, что они как раз направляются к морю и охотно меня подвезут. На пляже было тесно и зелено от толпы тел подставленных под солнечные лучи. Меня удивило, откуда их здесь столько, ведь было рабочее время. В тени, на краю пляжа пестрели ящики с минеральной водой.

Молодежь, привезшая меня на пляж, объяснила, что из-за необходимости ассимиляции в часы наибольшего солнечного освещения, рабочий день у зеленых не нормирован. Сами они немедленно растянулись у берега и срочно начали ассимилировать, переворачиваясь время от времени с боку на бок, подставляя солнцу разные части тела.

– А кто же работает в учреждениях и на фабриках? – удивился я.

– Как кто? Белые, естественно. Они подменяют нас, когда нам приходится исполнять общественные обязанности. Каждый миллиграмм углеводородов полученный при помощи фотосинтеза, это разгрузка напряженного питательного баланса, – объяснил мне один юноша, похожий на руководителя группы.

На следующий день, при помощи Юуо, мне, как представителю Земли, удалось добиться аудиенции у профессора Оноо. Хотелось лично познакомиться с великим ученым, который нес ношу гигантского дела биологической перестройки всего вида келориан.

Он принял меня в кабинете. Профессор был темно-зеленым, благопристойной внешности и разговаривал со мной очень приветливо. Мы обменялись несколькими словами на общие темы, потом я спросил его о текущей работе и узнал, что скоро он собирается на пенсию.

В некоторый момент, ответив по телефону, профессор извинился и вышел, пообещав вскоре вернуться. Я окинул взглядом кабинет. В глубине, в стене, я заметил ящик, похожий на несгораемый сейф. Подойдя поближе я почувствовал аппетитный запах. Он доносился из ящика. Да, я не мог ошибаться. Я приоткрыл дверцу. На нижней полке стояла тарелка, а на ней несколько аппетитных ломтиков ветчины. Здесь же лежали и свеженькие булочки. На нижней полке поблескивала темная бутылка из толстого стекла. Я потянулся к ней, чтобы изучить содержимое, но она выскользнула из рук, ударилась о край сейфа и лопнула. По белой стене потекла густая темно-зеленая жидкость…

В этот момент появился профессор. Увидев пятно на стене, он кинулся к двери и запер ее изнутри. Потом, с выражением испуга на лице, подошел ко мне мелкими шажками и жестикулируя заговорил о чем-то грустно и быстро, забыв от возбуждения, что я не понимаю языка келориан. Скоро он пришел в себя и выдавил:

– Смилуйся, пришелец… Умоляю, когда уйдешь, никому не рассказывай про эту краску…

Из дальнейших объяснений я понял, что дело прежде всего в пенсии, которую ему предстояло получить.

– Садись, – приказал я. – А теперь все рассказывай.

– Хорошо, я скажу, все скажу! – бормотал он пытаясь стереть со стены зеленое пятно. – Но пообещай, что ты немедленно улетишь отсюда…

– Такие значит дела с вашей зеленью? – грозно спросил я.

Сломленный и потухший он опустился в кресло. Его зеленая оболочка словно потеряла блеск, он посерел, сгорбился и долго молчал.

– Зеленых нет… – наконец выдавил он. – Ты должен понимать это и без моих объяснений… Мы взялись за эти исследования из лучших побуждений, но ничего не получалось… Нам давали дотации, исследования поглотили множество денег, надо было заботиться об увеличении фондов, а результатов все не было…

Эта идея возникла у моего ассистента. Он сделал все сам, начал с бледно-зеленой краски, потом становился все зеленее, пока мы не поверили, что это результат действия нашего препарата. Тогда он объяснил нам в чем дело. Я хотел его выгнать, честное слово! Но остальным эта идея очень понравилась. Все мы верили, что рано или поздно нам удастся достичь цели и получить хлороген. Без этой уверенности мы не приступали бы к исследованиям. Еще двое сделали то же самое, и в Академию отправился рапорт о первых успехах. Были демонстрации, статьи… Сразу же пришли деньги. В коллективе нас было семеро, все мы в конце концов покрасились… Конечно работать над хлорогеном мы не перестали. Власти требовали новых результатов, использовать препарата среди широких масс. Находясь в безвыходном положении мы предложили наш недействующий препарат большой группе келориан. Одновременно все получили награды и премии, а один из известных социологов опубликовал работу, в которой доказал, что зеленые по своей природе более достойны общественного доверия из-за отсутствия некоторых потребностей, вынуждающих обычного гражданина накапливать материальные блага…

И, представьте себе, через некоторое время часть тех, кому мы дали наш препарат, начала зеленеть! Никто из нас не учил их, что надо делать! Они додумались сами!

О том как это делается, знали лишь мы. Остальные были уверены, что это результат наших фундаментальных открытий! Отступать стало некуда. Но это было нам на руку! Теперь мы стали раздавать наш бесполезный препарат всем желающим. Зеленых становилось все больше! Перспективы, которые давало положение зеленого, отмели моральные сомнения у самых бессовестных…

И так длится много лет! Каждый зеленый точно знает только то, что красится он сам. Но в результате никто, кроме некоторых из нас, не знает настоящей роли всем известного хлорогена…

Ты удивляешься, инопланетник, почему я так искренне тебе все рассказываю. Это просто. Даже если ты станешь рассказывать обществу правду, ничего не изменится. Келориане и сами умеют говорить и чужие рассказы слушают очень охотно. Чего только они не навыдумывали про зеленых! Просто, одних не убедишь, а другие и так догадываются. Но доказательств нет. Чтобы доказать, что все зеленые красятся, надо устроить всеобщее купание в универсальном растворителе. Как ты думаешь, зеленые пойдут на это?

Мне, пришелец, нужно просто спокойно уйти на пенсию. Но даже если ты раскроешь меня, для остальных это ничего не изменит. Да и как здесь можно что-то изменить? Сейчас хотя бы порядок.

– Но в нынешнем положении посты требующие честности заняты ловкими обманщиками! – обиделся я.

– Ты думаешь, всем обманщикам пришла в голову идея с краской? Среди белых таких тоже хватает, хотя… делай как знаешь. Только прошу тебя, никому не рассказывай про краску в моем кабинете.

От профессора я вышел со смешанным чувством. Я вспомнил, что и на Земле история науки отмечала подобные случаи – подделка результатов исследований для получения дотаций… Можно ли сказать, что это делалось из лучших побуждений, для общего блага?

Позиция профессора была мне противна. Он заботился прежде всего о собственных интересах… Ему нужна была только пенсия…

Но с другой стороны, если он не мог делать углеводороды из воды и воздуха, чем ему жить в старости?

По дороге на космодром я подумал, что если, не дай бог, начну как-либо действовать, во всеобщем замешательстве никто не сможет доставить топливо к моей ракете, армия займет космопорт и я останусь здесь навсегда…

Мой случайный поставщик великолепно справился со своими обязательствами, он достал больше четырех тонн астрозина и даже посчитал все по низкой цене, ниже государственной. Благодаря чему я смог спокойно отправиться дальше.

Куда едет этот трамвай?

Святая правда, инженер. Мало того, что пробиться трудно. Еще и на месте не удержишься. Все повышают квалификацию, требования растут, снизу молодежь напирает. Непрерывная борьба за место, за повышение… Покупаем билеты, проходим вперед, там посвободнее. У нас еще не так плохо. А подумайте, инженер, что творится там, выше… Больше десяти человек ждут очереди на каждое место. Стаж у них есть, ученая степень тоже, вот только соответствующих рабочих мест не хватает. Никто не уступает без борьбы, или на пенсию, или… Говорил я недавно с таким – две защиты, один инфаркт… пять лет ждет места адъюнкта. О месте доцента может только мечтать, все равно не успеет… Сдачу возьмите. Вы выходите девушка? Простите, инженер. Остановите, девушка выходит… Ну и тетка, гляньте, инженер, как минимум два диплома!

Когда я был в Институте билетологии, по поводу защиты диссертации. Я пишу работу по оптимизации формы и размера отверстий в билетах внутригородского сообщения… Так о чем это я?… А, так встретил я нашего вице-директора, который недавно во второй раз защитился, по теории кассовых и билетных автоматов… Это такая чисто теоретическая область, до сих пор не удалось сконструировать ни одной действующей модели, да и не удивительно, никакая машина не заменит высококвалифицированного профессионала… Так директор говорит, что уже неделю, для должности кондуктора необходимо среднее образование – диплом техника коммуникаций. Промышленность на месте не стоит, вы видели новую модель сумки билетера? Выглядит очень современно. В сегодняшнем «Вечернем Экспрессе» я прочитал что несколько дней назад последний совершеннолетний житель нашей страны получил среднее образование. Это большой успех нашего общества… Не помню только, что этот человек делал раньше, но теперь наверняка продвигается, причем быстро. Раз уж про него написали в газете, иначе и быть не может… И вообще трудно представить себе работу для человека с неполным средним образованием. Уличные подметалки обслуживают санитарные инженеры, поливалки – гидротехники… Это же очень сложные машины. Сейчас, где мой «Экспресс»? Был где-то здесь. Наверное, пассажиры забрали. Теперь эту газетку не купишь, всем читать хочется. Но у меня есть знакомая женщина-кандидат в киоске, она откладывает мне экземплярчик…

Хорошо, что уже вечер, попрохладнее и посвободнее. Третий вечерний пик заканчивается, на вечерней аспирантуре уже занимаются. Теперь часов в одиннадцать будет тесновато, когда они домой пойдут, а еще подоспеют слушатели ночных курсов повышения квалификации. Слышали, что для выпускников школ в следующем году высшее образование станет обязательным? Понимаете, что это значит? Через пару лет кондуктором будет инженер, а нам с вами придется защищаться. Вы, кажется, уже начали работу? Тема, насколько я помню, на границе механики и геологии, да? А, вспомнил: «Исследование корреляции между грануляцией песка и длинной тормозного пути в функции инерции и ускорения при движении трамвая с горки». Хорошая тема, практическая…

Извините, садятся не здесь, здесь выход.

Что? Спрашиваете куда едет этот трамвай? На табличке же написано. Нет, вокзал в другую сторону, вам придется выйти.

Откройте дверь, инженер, а то он застрял. Все. Поехали… Стоп, стоп, тормозите. Черт, прется прямо под колеса. Теперь можно, поехали… Ну вот, пустой вагон. На дачи теперь никто не ездит. А трава повырастала… Смотрите туда, те же, что и вчера, или что-то похожее. Лохматые такие, большие… Собаки? Нет, для собак великоваты. Новая раса? Что это может быть? Бродят по двое, по трое, встречаются все чаще. Обезьяны или медведи… Откуда взялись? Живут на заброшенных дачах что ли… Вечером даже ходить страшно, могут на человека броситься! Ничего и не сделаешь! Куда смотрят очистители? Это скандал, надо что-то предпринимать, написать в прессу… Ни одна газета и словом не обмолвится, никаких предупреждений… Вот, еще двое идут прямо по улице. А газеты занимаются глупостями, вот недавно: «Таинственное исчезновение четырех почетных профессоров», «Куда делись два доцента, доктора наук?» – а обычному человеку оно нужно? Известное дело, профессора они рассеянные. Устали и поехали вчетвером отдохнуть, в бридж поиграть, а сообщить забыли. Они, бедолаги, живут в напряжении, боятся за свои посты… Стойте, инженер, контроллер сядет. Приветствую вас, доктор! В депо едем в двадцать четыре пятнадцать. Удостоверение? Пожалуйста. Билетики посчитаны, конечная остановка. Не боитесь, доктор, здесь ходить? Видели этих лохматых, что у дач крутятся… Правда, что этот маршрут сокращают на три остановки? Правильное решение. Сюда теперь мало кто ездит…

Говорите, некому заняться? А собачник, черт его подери! Что собачник делает? Как это «нету»? А, понимаю, это он получил среднее образование! А для должности собачника надо специальное образование… Понятно, нельзя допустить, чтобы собачником работал человек с дипломом зоотехника. Так что теперь будет? Согласен, работы у собачника было немного. Но эта проблема возникла в последние дни и становится все острее! Мы каждый день видим этих косматых обезьянищ. Они меняют тарификатор? Сами знаете, сколько это продлится! А тем временем они спокойно… Да, пока вроде никто не жаловался на их агрессивность, но кто знает, что дальше будет? Вот, пожалуйста, смотрите. Три экземпляра маршируют по лестнице, как ни в чем не бывало! На задних лапах. А передними жестикулируют, а может мне это показалось. Вот, теперь стали на четвереньки, будто услышали!

Возможно, доктор, вы и правы, не наше это дело. Другим виднее, что делать… Но… А если нет специалистов по таким вот косматым? Нет, должны быть, при сегодняшней специализации просто обязаны.

Отправляемся, инженер. Доктор, вы в город? Тогда поехали.

– Вставайте, профессор. Чертов трамвай уехал. Да, не очень удобно. Жарковато в этих мехах, но что поделаешь, безопасность и тому подобное… Точно, профессор… Ладно, буду говорить «Юзеф», нет, я Владек. Я тебе говорю, Юзеф, все прекрасно! По сравнению с той адской мельницей из которой мы выбрались, здесь просто рай. За весь академический год я ни разу не работал так эффективно, как в последние дни. Видишь, я был прав! Я все рассчитал! В прошлый вторник последний собачник получил диплом зоотехника. Мы в безопасности, на дачи никто не заглядывает. Люблю помидоры! А кроме того, столько свободного времени, чистый воздух, тишина, никто не мешает, никто не ругается, никаких интриг, ни тебе студентов, ни адъюнктов, ни декана, ни самого дьявола! Никто не точит зубы на твое место, на твою лохматую должность. Боятся здесь появляться. Надо бы их припугнуть, чтобы они здесь не лазили. Идеальные условия для настоящих ученых! С вершины мы сбежали вниз, ниже самых низших. А они уставились вверх, сюда никто и не глянет. Черт с ним, со званием, с положением, университетом, стаей доцентов, которые ждут твоей смерти. Наконец-то можно спокойно поразмыслить и посмотреть на звезды… Внимание! На четвереньки! Юзеф! Быстрее, опять трамвай едет!

Авария

Несмотря на климатизацию, на лбу Гая блестели капельки пота. Сильвия тупо уставилась на пульт витализатора.

– И что теперь будет?

Чисто риторический вопрос Сильвии разозлил Гая окончательно.

– Не понимаешь? Не знаешь, что произошло? Это тебе дефект двигателя, тут совсем другая проблема. Если Витти умер, а мы не можем вернуть его к активной жизни, это могло случиться и с другими. Все из первых трех поколений мертвы, понимаешь? Тела в порядке, но к жизни они не вернутся…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю… – Гай заколебался. – Я пробовал… Пытался оживить еще двоих… Результаты те же, то есть никаких. Мозг не принимает управляющие функции, сознание не возвращается…

– Может это дефект витализатора?

– Возможно… Но с тем же успехом что-нибудь могло случиться со вторичными цепями управления анабиозом. В этом никто здесь не разбирается, даже из первого поколения. Кроме того, инструкция запрещает любые манипуляции управлением анабиозом.

– Значит… – Сильвия замолчала, словно боялась высказать мысль, возникшую у нее еще в тот момент, когда она узнала о проблемах с витализацией Витти.

– Вот именно. Нет смысла скрывать очевидное. – Гай говорил громким неестественно высоким голосом. – Нет уверенности, что кто-либо выйдет из анабиоза.

Долгое время они молчали, глядя на пол. Каждый из них обдумывал последствия случившегося, обнаруженного при попытке витализации специалиста по фотонному приводу.

– Мы расскажем им, Гай?

– Нет… Скорее всего нет! Все четвертое поколение за три-четыре последующих года должно оказаться в ваннах… Если узнают, никто не станет рисковать… Возникнет паника…

– Гай, мы тоже из четвертого поколения!

– Поэтому следует хорошо подумать, прежде чем принимать решение… Надо рассмотреть все возможные последствия.

Ситуация, в которой оказался экипаж «Кита», была просто кошмарной. На девяносто восьмом году путешествия, за двадцать с чем-то лет до планируемого достижения цели путешествия, оператор биостатических устройств Гай IV Мэссон, окончательно убедился, что помещенные в биостатические камеры члены экипажа не возвращаются к жизни при соблюдении обычных витализационных процедур. Сам факт невозможности их оживления мог бы стать трагедией для остального экипажа, поскольку люди в камерах были предками обитателей корабля. Но сама по себе эта трагедия не могла стать преградой для продолжения путешествия, если бы не тот факт, что все живущие, а так же их дети, внуки и последующие потомки, должны были по графику занять отведенные для них места в камерах.

Путешествие к Тау Кита было задумано как полет поколений по системе Беллинга-Роде. Это означало, что стартующий в Солнечной Системе экипаж из тридцати двух человек, первое поколение путешественников, начальные двадцать пять лет путешествия будет обслуживать оборудование корабля, одновременно дав начало второму поколению, родив детей и обучив их специальностям необходимым на корабле. Все было запланировано достаточно строго. Шестнадцать мужчин и шестнадцать женщин, отобранных по физическим данным и интеллекту, прошедших генетическое и психологическое обследования, отправились в путешествие, цели которого достигнут их правнуки, а вернут корабль в Солнечную Систему внуки с внушительным количеством приставок «пра». Каждая семейная пара поколения должна была воспитать сына и дочь. Естественно, использовались все доступные критерии по подбору супружеских пар в будущих поколениях и точные методы планирования пола новорожденных. Таким образом, через двадцать пять лет пятидесятилетние родители передавали обязанности своим двадцатипятилетним детям, а сами отправлялись на заслуженный отдых в камеры, в которых и должны были вернуться на Землю через двести с чем-то лет после начала экспедиции. Такая процедура должна была повторяться циклически до самого возвращения корабля.

Этот метод, быть может не очень гуманный, как утверждали его противники, был самым рациональным и человечным решением. При существующей скорости космических кораблей, хоть и не малой, но далекой от световой, система смены поколений была единственной позволяющей преодолеть несколько световых лет до звезд. В результате все участники путешествия должны были вернуться на Землю в возрасте меньше пятидесяти лет, не тратя всю жизнь на путешествие в космосе, лишь отдав самый эффективный ее период на обучение и работу на борту корабля. Кроме того, погруженные в анабиоз члены предыдущих поколений не занимали так много ценного корабельного пространства, не потребляли воздуха, пищи и воды.

Поскольку одновременно действовали только два поколения, пропускная способность устройств регенерации атмосферы, воды и пищи рассчитывалась на 64 человека. До четвертого поколения все шло нормально. И именно теперь, в результате существенной аварии двигателя, возникла необходимость проконсультироваться со специалистом первого поколения. Регламент предвидел такую возможность. Люди из первого поколения, которые обучались еще на Земле и лучше знали устройство корабля, в случае необходимости могли витализироваться для устранения аварий. Такая необходимость впервые возникла на девяносто восьмом году путешествия, что с одной стороны свидетельствовало о высокой надежности корабля, а с другой – о высокой квалификации членов экипажа обучившихся во время полета. Однако, попытка витализации Витти обнаружила другую аварию, замкнувшую круг проблем: отказали устройства витализации. А возможно и сама система поддержания замершей в камерах жизни…

Гай обнимал жену и гладил ее волосы.

– Слезы не помогут, Сильвия, – тихо говорил он. – Это должно было случиться, и мы знали об этом. Мы начали жить на этом корабле, возможно, на нем и закончим. Там, на Земле, точно так же, Земля – это корабль с экипажем из очередных поколений. Одни появляются, другие уходят. Целью является само путешествие… Подумай, что и мы так же…

– Но… мы же еще не старые! Зачем нам риск заснуть без пробуждения? Почему мы не можем дожить своих лет, хоть и здесь, но до конца? Я не хочу, Гай! Не хочу идти в камеру, из которой нет возврата!

– Но Сильвия, дорогая… Мы не можем иначе! – Он говорил тихо и спокойно, но чувствовал, что даже себя не в состоянии убедить в необходимости принимаемого решения.

– А наши дети? Рея и Дан? Им тоже не скажешь? Позволишь им погибнуть, как нам и всем остальным?

Гай молчал. Он еще думал над последствиями своего поступка. Если объявить, что камеры не работают, никто не ляжет в анабиоз. И что дальше? Пятое поколение, поколение наших детей, не захочет иметь детей, обрекать их на бесцельное существование в космосе. В таком случае корабль прокормит всех нас, но… шестого поколения уже не будет. Экипаж вымрет до достижения цели… Даже если сейчас начать торможение и разворот, на Землю вернется максимум горстка старичков… Самопожертвование и усилия всех экипажей пойдут насмарку… Может случиться и по другому: перед лицом бессмысленности существования, лишившись надежды на возвращение, которое до сих пор придавало смысл всем поступкам экипажа, пятое поколение перестанет придерживаться правил полета. Станет беспланово размножаться, пренебрегая отбором и количественными ограничениями. Нарушится баланс питания. Голод и перенаселение. Никто не захочет учить и учиться, да и зачем? Нет, рисковать нельзя… Надо вести себя так, будто ничего не случилось. Надо убедить руководство, что мы справимся с двигателем без помощи эксперта первого поколения. Найдем зацепку в инструкции или подтасуем все так, чтобы не было причин для витализации Витти… Так и сделаем…

– Слушай, Сильвия! – Гай прижал жену к груди. – Ничего не случилось. Мы ни о чем не знаем. Нельзя нарушать правила игры. Мы сделаем только хуже…

– Не хочу! Я не могу… Как согласиться, чтобы все люди в возрасте пятидесяти лет, в том числе и наши дети, совершили массовое самоубийство, думая, что остаток жизни проживут на Земле! Это не по-людски, Гай!

– Так же не по-людски будет рассказать правду!

– Хотя бы Рея и Дан… Пусть они знают, пусть решат сами…

– Нельзя, Сильвия. Никаких компромиссов. Пойми, нельзя уничтожать цель к которой мы стремимся! Если оставить все как есть, существует шанс, что до конца путешествия никто ничего не узнает! Последнее поколение вернет судно на Землю.

–…и привезет сотни трупов своих предков! В этом смысл и цель?

– В противном случае… – начал Гай, но Сильвия вырвалась из его объятий, и прежде чем он остановил ее, выбежала из каюты.

Гай смотрел в дверной проем, но не бросился останавливать ее, хотя знал, что она сделает.

Через несколько минут в каюту вбежал взволнованный Дан.

– Это правда, папа?

– Закрой дверь.

Дан не отреагировал. Он говорил громко, почти кричал:

– Это правда! Понятно. А ты хочешь сохранить все в тайне? Со дня рождения нам вдалбливали, что возвращение на Землю гарантировано, а теперь… Наши жизни распланировали не считаясь с нами. Кто позволил им обрекать нас на такую жизнь здесь? Кто разрешил им ограничивать нас во времени и пространстве? Это… дерьмо, просто свинство…

– Сынок… – Гай попробовал остановить Дана.

– Кто разрешил им… вам… – голос Дана сломался. Опершись о стену он поднял глаза к потолку.

– На Земле никого не спрашивают, хочет ли он родиться, – тихо сказал Гай.

– Но там… там хоть настоящая жизнь, не такая растительная как здесь… Нас манили той жизнью. Обещали… И что? Дурацкая поломка системы анабиоза приговорила нас оставаться здесь… Я расскажу им, пусть знают. Пусть не заблуждаются. Пускай начнут настоящую жизнь здесь, по мере здешних возможностей… Наука! Знания! Правила! Зачем все это? Для кого? Для тех с Земли? Кто они для меня? Для тебя? Нас бросили в это дерьмо! А мы должны для них что-то делать? Нет! Нет смысла здесь что-нибудь делать и возвращаться к ним на Землю. Это наш мир, пусть он останется нашим…

– Оставь все как есть, ты не знаешь последствий…

Гай остановился на полуслове, потому что Дан его уже не слушал.

Фрей протискивался между стойками с которых свисали оборванные кабели. В аппаратном модуле было темно. Фрей знал, что здесь опасности нет, хотя и далековато от синтезаторов пищи. Он присел под панелью управления, на которой светилась единственная лампочка, и напряг слабый слух. Показалось что рядом звякнул металл. Он замер.

Внезапная вспышка света залила его лицо.

– Эй ты, старикашка! Вылазь! Кор, иди сюда, один есть, кажется еще с восьмого поколения. Давай, старик, двигайся! Твое время давно пришло! Пора в преобразователь. Кор, поспеши, а то сбежит…

Два подростка поволокли орущего старика в сторону модуля преобразователей.

– Ты смотри, и сохранился же! Больше тебе не придется нас обжирать, дедуля. Должен быть порядок, иначе к чему придет этот мир…

Аву поскреб черными ногтями по волосатой груди и пнул какого-то сопляка путавшегося под ногами. Он повел взглядом. В темноте чувствовалось присутствие чужого, он покрепче сжал ручку вырванную из пульта управления.

– Хуу! – буркнул он. – Ва-гуу?

Тишина.

– Ва-гуу? – повторил Аву громче.

Он прыгнул вперед, к месту, откуда донесся едва слышимый шорох.

– Агххр! – выкрикнул он нанося слепой удар.

– Йохуу! – ответил ему крик слева. Он почувствовал удар по спине. Охнул и замолчал.

Центр Управления Галактическим Пространством.

Карта опознания космического объекта номер 0789432a. Тип: непилотируемый зонд; происхождение: система F-5189941 (окраина семнадцатого сектора Галактики); цель: неизвестна; задание: вероятно экспериментальный полет, закончившийся потерей управления.

Примечания: конструкция объекта характерна для средне развитых цивилизаций внутрисистемного обитания. В момент перехвата разумных существ на борту не обнаружено. Обнаруженные в зонде примитивные живые организмы вероятно являются опытными объектами, эволюционно находятся гораздо ниже создателей зонда. Исследования показали их полную неспособность к использованию техники. Внутренне оборудование зонда в значительной степени разрушено, вероятно вследствие излишней свободы предоставленной объектам исследования и чрезмерного их размножения. Часть опытных объектов находилась в состоянии анабиоза, что позволяет сделать вывод – целью эксперимента было исследование сохранности организмов такого типа в активном и пассивном состояниях во время космического путешествия.

Выводы: В связи с отсутствием однозначной интерпретации использована статья XXII, параграф 66, пункт 4a Галактической Конвенции, согласно которому объект оставлен в том состоянии, в каком прибыл, без какой-либо внутренней модификации, ему присвоен номер и метка Центра управления, после чего объект направлен в сторону места отправления, тем самым он трактуется как «объект потерявший управление при выходе за пределы дистанционного управления».

…et in pulverem reverteris [20]

ЗОНД ПЛАНЕТАРНОЙ РАЗВЕДКИ С-3 – БАЗЕ. СООБЩЕНИЕ VI

Планета в зоне электромагнитного наблюдения. Сильное излучение в широкой полосе частот. Оптическое изображение искажено слоями конденсирующегося в атмосфере водяного пара. Явные признаки развитой технической цивилизации: многочисленные искусственные спутники, направленные излучения, сильное инфракрасное излучение. Продолжаем маневр сближения, ЗПРС-3 – конец сообщения.

x x x

Начальник смены медленно обходил рабочие места. Во втором зале фабрики работало несколько операторов. Производство шло полным ходом, все машины работали. На седьмом месте начальник задержался. Стоя за спиной рабочего, он всматривался в показания контрольных приборов.

– Коллега Миллер, – произнёс он тоном, который не предвещал оператору ничего хорошего.

– Слушаю, господин мастер! – Миллер втянул голову в плечи. Он не отвернулся от пульта управления, за это могло попасть.

– Знаете ли вы, коллега Миллер, что, собственно, производите?

– Знаю, господин мастер! Деталь номер ноль-четыре для подшипника вала дробилки…

– Точно для дробилки, коллега Миллер?

– Точно, господин мастер.

– А может вы, коллега Миллер, резинки для трусов делаете?

– Нет, господин мастер. Я делаю деталь номер ноль-четыре…

– Тогда почему, чёрт побери, вы установили дозатор на единицу? Вы знаете, какой срок эксплуатации дробилки?

– Пять лет, господин мастер… Извиняюсь, я…

– Перед женой будете извиняться, когда у вас полетит премия! Немедленно исправить!

Начальник направился дальше, поочерёдно останавливаясь около других рабочих. Миллер со злостью посмотрел ему вслед.

– Старый пердун! – пробормотал он. – Дрожит за свою задницу…

Вдруг лицо Миллера разъяснилось.

– Господин мастер! – крикнул он удаляющемуся начальнику. – На вас штанов нет!

Начальник остановился и посмотрел на ноги. Миллер сказал правду.

x x x

Машина тряслась по выбитой просёлочной дороге. Ею, должно быть, давно не пользовались, потому как никто не латал огромных дыр на поверхности, а обочины заросли густым ковром травы, пробиваающейся в широкие трещины в асфальте. С обеих сторон свежей зеленью сияли обработанные поля. Нижние ветки придорожных деревьев, давно не обрезаемые, свисали вниз, образуя зелёный туннель над крышей машины.

Тольд объезжал большие ямы, переезжал через маленькие, забрызгивая лобовое стекло грязной жижей, оставшейся после недавнего майского дождя. Уже часа два как не было «дворников», значит, надо спешить. Он добавил газу, но тут же убрал ногу с педали: рисковать не стоило.

До города было ещё далеко, дорога становилась всё хуже, а время неумолимо неслось вперёд. Тольд ежеминутно поглядывал на часы и проклинал собственную глупость, благодаря которой он поехал короткой дорогой. Дурацкая песчинка в карбюраторе отняла целый час времени от поспешного горячечного возвращения домой. Чем это грозит, понятно. Он и так переборщил, задержавшись на целый день в своём домике над озером. Всё из-за девчонки, попавшейся как раз в день планируемого отъезда… Когда, наконец, он научится успевать вовремя? – думал он, проклиная себя, девушку и рассыпающуюся на ходу машину. Хорошо хоть повесть закончил. Если бы первую неделю не бездельничал, возращался бы намного раньше и без хлопот.

Хотя, если честно, виноват был не только Тольд. Если бы издательство вовремя заплатило гонорар за предыдущую книгу, перед отъездом он купил бы новую машину и другие вещи.

Он осмотрел кабину. Только радио в машине было новым. Неделю назад он купил последнюю модель, с батареей на весь срок пользования. Он думал, стоит ли ехать дальше, или безопаснее остановиться на обочине… Стрелка на приборной доске дрожала возле нуля. Принимая во внимание допустимый разброс, это с одинаковым успехом могло означать и час, и несколько минут… И все же дальше он ехал осторожно, всё медленнее, надеясь добраться хотя бы до конечной остановки городских автобусов.

Не желая думать об одном и том же, он стал размышлять о своей книге, которая уже должна появиться в магазинах.

Надеюсь, они не откололи такого, как в прошлом месяце с Абнером! – засмеялся он от одного воспоминания. – Вообще-то небольшая потеря для читателей, если принимать во внимание писательские таланты Абнера…

Конечно, он преувеличивал с оценкой творчества коллеги по перу. Ему бы такую бумагу, как давали Абнеру на его книги… Но в последний раз, естественно, ошибочно, весь тираж книги Абнера напечатали на газетной бумаге. Результат очевиден: книга не успела уйти со склада.

Комиссия по оценке обычно выделяла Тольду квартальную бумагу. Конечно, это раздражало его творческие амбиции, но имело и свои плюсы. То, что не встречало особенного восторга у критиков из Комиссии, сталкивалось, как ни странно, с признанием и интересом читателей. Книга шла хорошо, а через три месяца, когда не оставалось ни одного экземпляра, а спрос не падал, можно было рассчитывать на переиздание. В то же время все «выдающиеся шедевры литературы» годами пылились в библиотеках и личных коллекциях, их читали все, кто хотел или был обязан, а автору оставалось только удовлетворение, что, как известно, средств к существованию не давало.

Теперь Тольд ехал совсем медленно. Он ещё раз взглянул на щиток, но часы исчезли. Естественно, ему не удалось почувствовать последнего мгновения. Всё продолжалось несколько секунд, что свидетельствовало о точности производителя машины. Двигатель внезапно замолчал, Тольд нажал на тормоз, но это было ни к чему, потому как в следующее мгновение уже не было ни тормозов, ни кресла под ним, ни чего бы то ни было вообще, кроме серого порошка, который засыпал Тольда, сидящего посреди дороги. Из кучки пыли торчало лишь несколько предметов.

Тольд зашевелился и поднялся, отряхивая штаны и потирая ушибленные ягодицы. Бензин, заправленный утром, впитался в серую пыль.

– Так и знал, что этим кончится! – громко произнёс он и плюнул на то, что ещё минуту назад было его старой машиной.

Он нагнулся и выгреб свой пиджак, лежавший на заднем сиденьи, потом нашёл сумку в том месте, где раньше был багажник. Ещё он подобрал радиоприёмник и, разгребая пыль, проверил, не оставил ли чего-нибудь важного. Он нашёл только две свечи от двигателя и недавно заменённую лампочку от фары. Он пнул её в кювет и сошёл на обочину.

Теперь всё равно. До города два часа пешком. Он залез в карман и достал газету. Сложил её и уселся под дерево. Он решил подождать машину в сторону города, хотя почти не верил в это. В любом случае, он решил отдохнуть и расслабиться после нервной спешки последних часов.

x x x

Выставка картин Артура Фиппса открывалась в шестнадцать часов, но уже в полдень явилась Комиссия по Оценке в полном составе, встреченная униженными поклонами автора. Комиссии предстояло ещё много работы в четырёх галереях города, поэтому они без задержки приступили к работе. Вдоль развешенных полотен мастера поочерёдно продвигались председатель, два члена комиссии, техник-деструктор и сам автор картин. Замыкали шествие двое рослых полицейских.

Процедура была достаточно простой. Перед каждым полотном председатель останавливался, тщательно изучая содержание картины на протяжении минуты, члены комиссии становились по бокам. Через минуту председатель спрашивал мнение товарищей, потом обращался к стоящему сзади технику и вполголоса произносил соответствующее число. В этот момент автор наклонялся вперёд и прислушивался, а двое полицейских опускали сложенные за спиной руки и вытягивали их вдоль лампасов на брюках. Затем техник тщательно выбирал из висящего на груди ящика баллон с деструктозолем и тщательно опрыскивал поверхность картины.

У первых четырёх полотен Артур Фиппс молчал, хотя кулаки его машинально сжимались, а кадык начинал метаться вверх-вниз. У пятого он не выдержал.

– Что-о? – зарычал он и прыгнул вперёд, отталкивая техника. Цепочки и медальоны на его груди зловеще зазвенели. – Сколько? Пять лет? Это же шедевр! Нетленный шедевр! Не позволю!

Но два полицейских уже висели на его руках и умело оттащили художника на безопасное расстояние. Комиссия продолжала свою деятельность, не обращая внимания на громкие протесты обиженного творца.

x x x

ЗОНД ПЛАНЕТАРНОЙ РАЗВЕДКИ С-3 – БАЗЕ. СООБЩЕНИЕ VII

Вышли на стояночную орбиту. Видимость остаётся слабой, однако локализовано несколько центров цивилизации. Планета густо населена. Тип цивилизации – урбанистический. Уровень между III и IV. Сужаем орбиту. ЗПРС-3 – конец сообщения.

x x x

Тольд включил приёмник. Передавали новости, значит, уже час дня. Он раздражённо вслушивался в новости и одновременно смотрел вокруг. Но в поле зрения не было ничего, кроме возделанных полей, рощицы на горизонте и протянувшейся в обе стороны полосы дороги, обсаженной клёнами и рябинами.

«Согласно постановлению Экономического Комитета, согласованному со Всемирным Советом по Охране Среды и Комиссией по Промышленности и Торговле, с завтрашнего дня вступают в силу новые сокращённые нормативы срока действия некоторых потребительских товаров. В частности, ограничивается срок использования: домов для одной семьи - до 15 лет; личных автомобилей, а также их частей и принадлежностей – до 1 года; телевизоров и радиоприёмников – до 1 года; одежды и обуви – до 6 месяцев; белья – до 3 месяцев. Подробный список изменений будет напечатан в вечерних газетах. Изменение срока действия некоторых товаров продиктовано необходимостью обеспечения дальнейшего гармоничного развития производства и потребления при одновременной гарантии быстрого обновления изделий повседневного пользования. Принятое постановление призвано обеспечить дальнейшее улучшение положения в области охраны окружающей среды от загрязнения продуктами промышленности и обеспечит занятость широким массам рабочих. Конечной целью принятых мер является, как всегда, дальнейший непрестанный рост благосостояния жителей планеты.

Научная хроника. Из Иокогамы сообщают: в лаборатории местного технологического института разработан новый препарат под названием «Деструктол-GTX», действие которого…»

Тольд приглушил радио, потому что ему послышался звук двигателя, но это было лишь жужжание жуков в кроне дерева, под которым он сидел. Он почувствовал холод снизу и удостоверился, что вместо газеты сидит на кучке серого порошка. Ничего удивительного – газета трехдневная… К довершению всего, под штанами уже не было кальсон: когда он поднялся, из-под штанин на ботинки просыпалась серая пыль. Он вздохнул, схватил сумку, взял радио подмышку и побрел в сторону города, безуспешно пытаясь вспомнить, как давно купил ботинки.

x x x

Профессор взглянул на аудиторию, заполненную студентами, и постучал мелом по доске. Разговоры постепенно затихали, но шум оставался. Профессор хотел стукнуть снова, но попал пальцами по доске, мел рассыпался в порошок.

– Что ты подсунул, чёрт тебя дери? – зло прошипел он в сторону сидящего в первом ряду ассистента.

Ассистент побежал за новым куском мела, а профессор, поправив очки, приступил к лекции.

– Как мы упоминали ранее, генезис автодеструктивных веществ восходит к временам, когда возле больших городских агломераций стали скапливаться горы отходов, остающихся от товаров повседневного пользования. Наибольшей проблемой в то время была неразлагающаяся упаковка из искусственных материалов.

То, что возникает в результате естественных биологических процессов, такие естественные материалы, как дерево и его производные, кожа, натуральное волокно, под действием воды, воздуха и микроорганизмов через некоторое время разлагается на простые составляющие и возвращается в естественный круговорот материи. В то же время все материалы, спроектированные и созданные человеком с требуемой ему долговечностью, после использования предмета, из них сделанного, очень устойчивы, либо вообще не разлагаются на простые составляющие. Погоня за долговечностью и надёжностью привела нашу технологию к ситуации, в которой некоторые материалы достигли такой степени долговечности, что существовали веками, несмотря на то, что сделанный из них предмет теряет свою функциональность, физически и морально устаревает. Одновременно с ростом долговечности изделий промышленности падает спрос и на современную продукцию. Это ведёт к стагнации производства и, следовательно, к торможению технического прогресса и угрозе безработицы для многочисленных специалистов, занятых в производстве.

Итак, на некотором этапе развития нашей технологии самоуничтожение отходов и устаревшей продукции стало необходимостью. Вслед за изобретением самораспадающейся упаковки были проведены дальнейшие исследования, которые привели к появлению группы препаратов, называемых деструктексами. Эти препараты можно смело отнести к самым выдающимся достижениям нашей цивилизации в области прикладной химии, наряду с такими, как C_2H_5OH, циклон Б, иприт, гербициды, пестициды, ДДТ, ЛСД, детергенты, дефолианты, плутоний и напалм. Препарат из группы деструктексов приводит к разрыву химических связей в веществе, которое им пропитано. Благодаря своей субатомной структуре деструктекс обладает замечательной проникающей способностью и без труда насыщает весь объём материала. Его действие носит псевдокаталитический характер, но действует он не сразу, а через определённый промежуток времени, зависящий от концентрации и вида используемого деструктекса. Здесь использованы результаты последних исследований в области теории катастроф: разложение вещества, независимо от его вида и состава, происходит почти сразу по истечении точно определённого срока использования. Эта особенность деструктексов разрешила многие проблемы нашей жизни: становятся ненужными ремонтные службы, поскольку предмет не может использоваться дольше, чем это было заранее заложено. В области транспорта это имеет дополнительное значение для безопасности, автоматически убирает из движения старые, изношенные, неоднократно ремонтировавшиеся автомобили, которые становились причиной частых аварий. Можно было бы привести ещё немало примеров значения деструктексов в нашей жизни.

Ценное достоинство препарата - то, что он может храниться при повышенном давлении, что тормозит его проникающую способность и практически устраняет действие на стенки сосуда, в котором он хранится.

Методика производства деструктексов…

Профессор остановился, поскольку за дверью, со стороны коридора, донесся какой-то шум.

x x x

Тольд остановился, чтобы высыпать из ботинок порошок, оставшийся от носков.

– Чёрт, – выругался он вполголоса. – Последнее время с деньгами и так плохо, но чтобы всё сразу – это исключительное невезение…

Собирался дождь, но Тольд надеялся попасть домой до того, как польёт. Приёмник бубнил какие-то весёлые мелодии, шагалось даже неплохо, хотя без носков немного горели ноги. Вдруг музыка замолчала. Голос диктора был странно высоким и дрожащим.

«Внимание! Внимание! Передаём важное сообщение!

Тридцать минут назад произошло сильное землетрясение с эпицентром в районе острова Хонсю, в архипелаге Японских островов. Данных о положении на месте катастрофы пока нет. Вся связь прервана…»

Это далеко, – подумал Тольд. – Для полноты счастья мне ещё землетрясения сегодня не хватало… «…и до настоящего времени, – продолжал диктор, – отсутствуют сведения о состоянии большого хранилища сжиженного деструктекса, расположенного на одном из островков в районе землетрясения. Просим вас не выключать приёмники. По мере получения новых известий мы будем информировать наших слушателей».

Музыка, появившаяся после сообщения, была совсем другой. Тольд почувствовал, как холодный пот стекает по спине.

x x x

ЗОНД ПЛАНЕТАРНОЙ РАЗВЕДКИ С-3 СООБЩЕНИЕ VIII

Сужаем орбиту. Необходимо проверить предварительно полученные данные. Ничего не понимаем. Планета выглядит абсолютно незаселённой. С высоты нашей орбиты не наблюдаем ни открытых ранее, ни каких-либо других скоплений цивилизации. Растительность отсутствует. Спектральный анализ показывает на всей поверхности, доступной для наблюдений, наличие только простых химических связей и свободных элементов. Не можем понять, почему не подтверждается ранее собранная информация. Будем садиться. Атмосферные условия весьма неблагоприятны. В районе посадки идёт дождь, но справимся… Спускаемся всё ниже. Садимся в струях дождя… Посадка прошла успешно. Через минуту посылаем робота на разведку. Как и прежде, у нас всё в поря…

Псы Агенора

Башенка дежурки поднималась на тридцать метров над поверхностью земли. Через серые, давно немытые стеклянные стены была видна вся окружающая степь. Далеко, до самого горизонта, протянулись сухая песчаная равнина поросшая редкой травой и распластавшимися кустами. Даже сейчас, в самый полдень, при полной прозрачности сухого воздуха, нельзя было разглядеть ничего, кроме зарослей кустов и дюн серо-желтого песка.

На север протянулись три параллельные линии, сходящиеся в далекой перспективе и теряющиеся за горизонтом. Полоса старого бетонного шоссе, потрескавшегося, местами засыпанного песком. Рядом – ржавое железнодорожное полотно, заросшее чахлой степной растительностью, между шоссе и железной дорогой – высоковольтная линия на бетонных столбах. Шоссе заканчивалось перед наглухо закрытыми воротами, возле пропускного пункта с побитыми стеклами. Площадь за ограждением и подъезды к рампам возле строений покрывали бетонные плиты.

Железнодорожный путь, также уткнувшийся в закрытые ворота, между зданиями разветвлялся на несколько отростков. Рыжий слой ржавчины свидетельствовал, что пути уже давно не видели ни одного вагона. Высокий забор из сетки, увенчанный двумя рядами колючей проволоки, окружал несколько зданий и стоящих отдельно металлических емкостей соединенных сетью трубопроводов.

С юга окруженная забором площадка расширялась, образуя прямоугольник шириной в километр и длиной, как минимум, в полтора. За ограждением, на расстоянии с десяток метров от него, появлялось второе, пониже. Оно отделяло внутренний прямоугольник от остальной территории. Там, за вторым ограждением, виднелись длинные бесконечные ряды бетонных плит, разделенных промежутками в несколько метров. Все вместе напоминало кладбище гигантов, многометровые надгробные плиты, разложенные вдоль аллей…

Рукавом куртки Агенор протер грязное стекло северной стены. С минуту он всматривался из под очков на полоску бетона, словно надеялся увидеть там машину. Раз в неделю, каждую среду, по дороге с севера сюда приезжал фургон из Мифы, привозя еду. Водитель останавливался в двадцати метрах перед воротами, нетерпеливо сигналил, вываливал на бетон пару ящиков с продуктами и осторожно разворачивался на узкой дороге, следя, чтобы задние колеса не застряли в мелком песке обочин. Казалось, он торопится уехать отсюда, подгоняемый собачьим лаем, разбуженным его же сигналом. Но уезжал он не сразу. Он останавливался в нескольких метрах от коробок и высунувшись в окно кабины ждал. Когда из-за угла дома появлялся маленькая сгорбленная фигурка, он махал ей рукой. Идущий отвечал жестом, который мог означать «все в порядке, убирайся», тогда водитель нажимал на газ и быстро разгонялся по пустому шоссе, с каждым проеханным километром его настроение улучшалось.

Сегодня была суббота, со стороны города ждать было некого. Агенор оторвал взгляд от окна, потер пальцами веки под очками, достал трубку и принялся старательно ее набивать, не забывая следить за показаниями приборов на пульте.

Он посмотрел вниз, в направлении плаца. Две серые пластиковые бочки стояли на платформе прямо под направленным вниз конусом дозатора. Он поджег трубку, проверил показания приборов на пульте и потянул за ручку. Он смотрел как густая коричневая масса медленно вытекает в бочку, наполняя ее до самых краев. Платформа вздрогнула, подвинулась, через минуту заполнилась и вторая бочка. Потом платформа подъехала под закупоривающий автомат, закрытые крышками бочки поехали в сторону хранилища. Подъемник снял их с платформы и точно поставил среди многих других, сгруппированных в правильные квадраты по 25 штук, разделенные узкими промежутками. Он медленно переворачивал страницы с потрепанными и грязными нижними краями. Найдя последнюю запись и заполнил две свободные графы, закрыл книгу, небрежно швырнул ее на стол и нажал выключатель, лампочки пульта погасли.

Он постоял попыхивая трубкой, глядя на полотно дороги, потом медленно спустился по крутым ступенькам вниз.

Проходя мимо барака, он заглянул внутрь. На подстилке в углу лежала Гамма. Она тяжело дышала. Когда он присел рядом, она с трудом подняла голову и приветливо махнула хвостом. Он потрепал ее по загривку и осмотрел раздутый живот. В соседнем боксе лежала Альфа с тремя несколькодневными щенками. Она наблюдала, как он берет каждого из них и осматривает, но не издала ни звука. Щенки выглядели здоровыми. Агенор поласкал Альфу и вышел из барака. Солнце жарило беспощадно, он почувствовал, что устал и хочет спать.

Несмотря на открытые окна и работающий вентилятор в комнате тоже было жарко. Он снял ботинки и куртку, вытер полотенцем лицо и шею, выпил бутылку кока-колы из холодильника. Отложив погасшую трубку, он улегся на топчан. Как давно… – пронеслось в мыслях. – Столько лет, а кажется, что все было только вчера.

Когда с башенки дежурки он смотрел в сторону города, вдоль шоссе и железной дороги, воображение подсовывало ему хорошо забытые образы… Не было дня, чтобы оттуда не приезжал транспорт. Автомобили, целые колонны с конвоем полицейских на мотоциклах… А иногда специальные поезда, короткие, но вызывающие уважение – три или четыре особых вагона, а между ними могучая восьмиосная платформа с огромным контейнером. Это было нечто! Все бросали работу и выходили посмотреть. Только он, Агенор, с высоты диспетчерской башни управлял автоматической разгрузкой. Самоходные краны, подъемники, телекамеры…

Теперь все мертво, покрылось ржавчиной и пылью. Если бы тогда кто-то сказал Агенору, что он останется здесь, когда все уйдут, он рассмеялся бы и постучал пальцем по лбу…

От сна он очнулся около четырех вечера, когда солнце скрылось за крышей перерабатывающего цеха. Он поднялся и сходил посмотреть на Гамму, все кончилось. Сука облизывала своих щенят. Они были мертвы. Агенор рассмотрел их поближе. У одного было две головы.

– Начинается… – пробормотал он, забирая мертвых щенков.

Скулеж суки преследовал его еще за дверями барака. Он зашел на склад, выкатил новую пластиковую бочку и бросил в нее трупы. Потом отнес бочку в холодильник. Посмотрел на часы. Было почти пять – время смены во внешнем кольце. Он вернулся в жилище, взглянул на график на стене, вынул из стеклянного шкафчика четыре металлических капсулки и спрятал их в карман. Снял со стены одну из висящих там плеток, одел кожаные перчатки и направился к бараку. Вдоль стены с низкими отверстиями тянулось ограждение из сетки. Поперечные перегородки разделяли вольеру на несколько маленьких клеток.

Собаки увидели его издалека. Когда он проходил ровным мерным шагом вдоль ограды, его встречали радостное повизгивание, носы, просунутые через ячейки сетки, и виляние полуопущенных хвостов.

Минуту Агенор молча стоял в открытой калитке.

– Титан! – громко сказал он.

Одна из овчарок вскочила и одним прыжком оказалась у ног Агенора.

– Цирконий! Рутений! Тантал!

Все они подошли. Он потрепал каждого. Закрыв калитку он пошел вперед, а они бежали за ним цепочкой, по-волчьи, низко склонив головы. У внутренней ограды он остановился и повернулся. Собаки присели рядышком, подняв морды кверху. Они умно и внимательно наблюдали.

Он достал из кармана металлические капсулки и разложил по кармашкам на ошейниках собак.

– Дежурство во внешнем кольце! – скомандовал он ударяя плеткой о сапог.

Они ответили дружным двойным повизгиванием и разбежались вдоль внутреннего забора, по двое в каждую сторону, издалека подали голос другие. Через минуту прибежали закончившие дежурство собаки. Громко дыша и вывалив языки они уселись возле Агенора, который потрепал каждую из них, одновременно вкладывая в открытые пасти по кусочку вяленного мяса, затем отцепил от ошейников металлические капсулы.

– Дежурство закончено. Место! – скомандовал он.

Псы охотно вскочили и опережая Агенора побежали к бараку. Там они терпеливо ждали, пока их впустят в клетки.

Проходя вдоль барака Агенор остановился у последней вольеры. Две собаки лежали с закрытыми глазами, впалые бока тяжело подымались. Шерсть их повылазила, на мордах видны были полосы слюны.

– Криптон! – мягко сказал Агенор. – Песик!

Одна из собак подняла голову, но не смогла ее удержать.

– Ксенон!

Второй пес открыл глаза и подполз к сетке, просовывая морду в ячейку. Агенор снял рукавицу и дотронулся до носа животного. Тот был сухим и горячим.

Некоторое время он разглядывал больных животных. Он знал, что ничем не поможет, как и всем предыдущим, как и всем оставшимся, еще здоровым, доверчиво смотрящим в глаза своего господина и хозяина.

В шестисотый с чем-то раз ему стало противно за себя. Он открыл калитку и вошел в загон. Достал из кармана плоскую коробочку, достал две капсулки в красном желатине и по очереди просунул их в конвульсивно сжатые челюсти собак. Отвернулся, чтобы не смотреть в их мутные слезящиеся глаза. Привыкшие к послушанию, они доверчиво сглотнули.

Не оглядываясь назад Агенор вышел из клетки. Сгорбившись, опустив голову он направился в сторону своего жилища.

«Через час надо сделать смену во внешней сфере», – подумал он.

Это было хуже всего. Служба в кольце была ничем по сравнению со сферой. Если бы было возможно, Агенор не посылал бы бедных животных в сферу. Но это было необходимо.

Около шести утра и шести вечера, когда надо было принимать решение, Агенор всегда чувствовал одно и то же. Он всегда старался равномерно распределять риск между всеми животными. Никого он не выделял и не жалел. Все были одинаково близки ему. Всех он выхаживал со щенячьего возраста, кормил, дрессировал, готовил к службе… И в конце концов, посылал всех на медленную, но неотвратимую смерть…

Чтобы хоть на немного отложить момент решения, он развернулся и пошел мимо домов в сторону кольца между ограждениями. Пройдя несколько десятков шагов вдоль внутренней сетки, он увидел Циркония, мчащегося к нему. Пес узнал его издалека и, словно пытаясь подчеркнуть свою бдительность, остановился у его ног. После того как его потрепали по холке, он довольно заурчал и побежал дальше, исчезая в траве, растущей между заграждениями. Агенор шел дальше, пока не добрел до места, где среди пятен желтой травы серело несколько небольших прямоугольных бетонных плит.

Это было настоящее кладбище, хотя, быть может, и на такое как обычно. Кажется, его подготовили в то время, когда строили весь комплекс и тот гигантский могильник. Здесь лежали люди. Гробы были серыми, буквы выбитые в бетоне стер песок, принесенный степным ветром. Агенор знал их имена и обстоятельства смерти каждого. Вот этого, техника из Оврела II, достали из коллектора через неделю после разрыва главного трубопровода… Другой, оператор установки первичной очистки воды, погиб при аварии ионитовой колонны в Абу-Тире…

Немного их здесь… Даже мало, для пятидесяти лет использования могильника. Здесь только те, кого нельзя было хоронить на обычном кладбище. Их привозили в свинцовых гробах, с эскортом, как и всю ту дрянь, которая лежит теперь за вторым ограждением в сборниках под бетонными плитами. Люди из Мифы и близлежащих городков плели всякий вздор про предприятие. Они боялись появляться здесь, боялись даже разговаривать с рабочими, трактуя их как древние египтяне парашитов, работающих с мумиями. А ведь они, Агенор и другие, кто здесь работал, были такими же людьми… Они хорошо зарабатывали, у них были длинные отпуска, хорошее здоровье.

Все кончилось тридцать лет назад. Еще два года предприятие работало в пол силы. Приходили транспорты отходов от ликвидации последних объектов. Ядерная энергетика перестала существовать, вытесненная новыми методами получения энергии, не такими рискованными…

Остался только Центральный Могильник нафаршированный невообразимо активными материалами, медленно угасающими под землей. Пройдет еще четыреста, а может и пятьсот лет, прежде чем этот гигантский склад отходов перестанет быть смертельной угрозой…

Надо признать, что место выбрано удачно. Сухая степь, большое расстояние от густонаселенных районов… Однако, в нынешние неспокойные времена нельзя бросать подобное на произвол судьбы. Правда, местное население до сих пор далеко обходит это место, которое, если честно, никому не может причинить вреда, пока…

Вот именно. Достаточно, группе фанатиков-террористов подложить сюда пару зарядов взрывчатки. При подходящем ветре стотысячной Мифе, расположенной в нескольких километрах отсюда, не поздоровится. Содержать собаку намного дешевле, чем постового. Да и кто захочет за мизерные деньги работать в этой пустыне? Кроме того, собаки не касаются законы о защите от вредных излучений… Она может добраться туда, куда нельзя послать часового… Ферма Агенора, основанная почти тридцать лет назад, давала столько животных, сколько было необходимо. Ежегодно рождалось несколько десятков щенков, столько же взрослых собак в возрасте двух трех лет гибло от излучения.

Возвращаясь с кладбища Агенор прошел мимо бетонной плиты, на которой стояли заполненные бочки. Он пересчитал квадраты. Было двадцать четыре полных и один начатый. Шестьдесят девять за неполные двадцать лет, пересчитал он в уме.

Сам он даже не смог бы объяснить, зачем это делает, зачем помещает трупы собак в бочки с синтетической жидкостью. Животные не были радиоактивны. Они просто получили смертельную дозу излучения от отходов, закрытых и спрятанных в подземных камерах. Попросту ему доставляло непонятное удовольствие запускать бесполезные уже устройства для сбора отходов. Он обслуживал их в молодости. Кроме того, это был наименее хлопотливый способ защитить умерших животных от разложения под лучами степного солнца. На складе было вдоволь пустых бочек и синтетической жидкости…

А может… он не хотел расставаться с этими беспомощными животными после их смерти…

Сегодня произошло то, чего следовало ждать давно, генетические последствия облучения многих поколений собак проявились. Мертвый помет, анатомические отклонения… Что будет дальше? Как долго можно тянуть?

– Следующих пометов не будет. С этим надо кончать, Агенор, – сказал он себе. – Хватит производить дохлых псов, консервированных в синтетической массе…

Он знал, что возврата нет. Слишком поздно. Он сам стал отходом человечества. Когда-то, не найдя понимания у людей, он остался с этими животными. Он был их хозяином, воспитателем и богом смерти.

Три бочки стояли под конусом дозатора. Агенор заполнял очередные позиции в книге: «698. Уран; 699. Нептун; 700…» На мгновение он задумался, стиснув беззубыми деснами кончик ручки. Потом хитро улыбнулся и дописал: «Плутоний».

Он запустил реле времени и медленно спустился вниз. Подошел к тележке, с трудом взобрался на платформу и посмотрел на часы. Достал из кармана красную капсулу, вложил в рот и втиснулся в третью бочку.

Лапа подъемника аккуратно установила последнюю бочку, заполнив двадцать восьмой квадрат.

1978

Эффект коровьего языка

В наш век почти полностью притупились реакции на поразительное и необычное. Реализация любой, казалось бы, самой сумасшедшей идеи представляется нам скорее вопросом времени, нежели техники. Возможно, именно поэтому мы порой проходим мимо событий и явлений, которые людей прошлого заставили бы задуматься. Наши предки, не столь сильно верившие в собственное всемогущество и всеведение, видели вокруг себя гораздо больше тайн, чем мы, хотя, несомненно, меньшую их часть могли раскрыть и объяснить.

Возьмем хотя бы такое хорошо знакомое всем явление, когда предмет, который мы только что держали в руках, исчезает, пропадает в четырех стенах комнаты, и хотя мы убеждены, что он должен быть «где-то тут», он не желает обнаруживать своего присутствия. Наверняка с каждым такое происходило неоднократно. На этот случай есть даже соответствующая народная поговорка: «Корова языком слизнула».

Данный феномен проявляется еще более явно, если мы случайно упускаем из рук какую-либо мелочь. Разве не приходилось вам, например, исправлять что-нибудь, лежа под автомобилем, стоящим на заросшей травой обочине? Или копаться в велосипеде на тропинке, извивающейся меж бесконечных лугов? Или, быть может, ремонтировать часы в комнате, пол которой покрыт пушистым ковром? Всегда отыщется, в смысле – потеряется, какой-нибудь дьявольски важный винтик или гаечка…

Может быть, скажете, что у вас никогда не вылетала в неизвестном направлении треклятая пружинка, которая до поры до времени дремлет, притаившись, внутри шариковой ручки? Или та, что считает своим долгом чуть ли не всякий раз выскакивать из зажигалки вслед за новым камешком, который вы в этот момент пытаетесь вставить на место? Примеры можно приводить до бесконечности. Сколько раз, ползая на четвереньках по полу, мы обыскивали все закоулки, преследуя злополучную гаечку или пружинку, звук падения которой прекрасно слышали в момент их исчезновения! При этом ругаемся и клянем зловредность мертвых вещей. А ведь будучи рационалистами, мы должны были бы, не колеблясь, признать, что неодушевленный предмет просто не может насмехаться над нами.

Пропадающие мелочи обычно отыскиваются через некоторое время как бы сами собою, причем в местах, где мы меньше всего ожидаем их найти.

Задумаемся глубже над такого рода явлениями – какие невероятные выводы можно из них сделать! Я не стал бы писать об этом столь подробно, если б не то, что именно сегодня я закончил цикл систематических экспериментов, венчающих мои многолетние опыты над «эффектом коровьего языка» – как я позволил себе назвать этот феномен еще до того, как распознал его истинную природу. Ниже я намереваюсь вкратце, в форме лаконичного научного сообщения привести наиболее общие выводы, вытекающие из теоретических рассуждении и проделанных опытов.

Приняв в качестве исходной посылки абсолютную и неоспоримую апсихичность винтиков, пружинок, листков с записанными на них номерами телефонов, ключей от сарая и прочих предметов, которые «любят» исчезать в самый неподходящий момент, я сразу же исключил их умышленную злонамеренность и возможность самостоятельных миграций.

Такая посылка вынуждает нас ввести в рассуждения некий «действующий фактор», управляющий поведением «каверзных» объектов.

Оставив временно в стороне «действующий фактор», о природе которого я не сделал априори никаких предположений, я для начала занялся феноменологическим рассмотрением механизма явления. Воспользовавшись упрощенной моделью, можно вопрос эвристически представить следующим образом.

Поставим себя в положение неких двумерных плоских существ, живущих на поверхности гладкого паркета нашего пола. Пусть наш «шаловливый» предмет будет изображен в виде плоского кружочка.

Каким образом данный кружочек может исчезнуть из поля зрения обитателей пола? Ответ напрашивается сам собою. Даже профан, не имеющий понятия о n-мерной геометрии, незамедлительно ответит: кружок следует переместить в направлении, перпендикулярном полу. Через третье (в данном случае) измерение его можно поднять и вновь опустить на пол в другом месте. Каждый, кто прочел хотя бы несколько научно-фантастических книжек, прекрасно знает об этом.

Далее. Существо, действующее в четырех измерениях, может с помощью какого-либо устройства или органа проникнуть в наш трехмерный мир и похитить из него трехмерный предмет так же легко, как мы, послюнив палец, поднимаем с пола кружок бумаги, выдавший из дырокола. Впрочем, это можно сделать и воспользовавшись, например, каким-либо пылесосом с соответствующей всасывающей трубкой…

Вторая аналогия более удачна и плодотворна в наших дальнейших рассуждениях. Итак, представим себе, как выглядят контуры наконечника пылесоса, охватывающего кружок конфетти, лежащий на полу: плоский обитатель паркета увидит только кольцо, окружность, представляющую собою поперечное сечение трубки.

Он сможет обойти ее со всех сторон, но бумажка исчезнет за преградой. Аналогично для нас, трехмерников, наконечник «всасывающей трубки» на мгновение появится в виде шаровой поверхности, закрывшей исчезающий предмет. Развивая далее эту абсолютно адекватную зрительную модель, мы должны будем прийти к выводу, что похищение бумажного кружочка в принципе не требует соприкосновения наконечника пылесоса с поверхностью пола; достаточно приблизить его, чтобы поток воздуха прихватил бумажку и всосал. Следовательно, мы можем и не заметить присутствия «всасывающего четырехмерного наконечника» в нашем трехмерном пространстве!

Вышеприведенная модель, естественно, не охватывает всех аспектов явления. Однако мы знаем – хотя бы из теории строения атомного ядра, – что даже упрощенные модели порой позволяют построить отнюдь не дурную гипотезу, хорошо объясняющую экспериментальные данные.

Таким образом, вооружившись элементарной феноменологической теорией, описывающей кинетику исследуемого эффекта, я начал экспериментальные работы. Чтобы объяснить принцип экспериментов, воспользуюсь другой аналогией.

Каждый знает, в чем суть ловли рыбы на удочку. Основным элементом самой элементарной удочки является тонкая леска, на конце которой размещается наживка с укрытым в ней крючком.

Разумеется, рыбная ловля дело непростое. Наживка должна быть соответствующей, леска мало видимой, а прежде всего, надо закинуть крючок в нужное место и… проявить достаточно терпения.

Я поступил подобным же образом, воспользовавшись для начала в качестве приманки маленьким винтиком от часов. Я привязал его к концу нейлоновой нитки, вытянутой из старого чулка. Другой конец нитки я намотал на палец и, притворившись, будто исправляю часы, как бы случайно уронил винтик. Он стукнулся о пол где-то между письменным столом и буфетом и, конечно, незамедлительно исчез из поля зрения. Чтобы выдержать правила игры, я разыграл безрезультатные поиски с соответствующей дозой проклятий. Потом уселся в кресло и, хитро прикрыв глаза, стал ждать.

Проснулся я с неясным ощущением – что-то случилось. Что именно, я понял лишь немного погодя: это был слабый рывочек за палец, на который была намотана нитка.

Я быстро потянул нитку. На другом ее конце не было ничего. Значит, я недооценил силу «рыбы», на которую охотился. Ободренный половинчатым успехом, я повторял эксперимент многократно. Не стану описывать отдельные этапы своих трудоемких опытов. Важно, что наконец я достиг цели. Правда, мне не удалось засечь сам момент исчезновения приманки, которой на этот раз была большая гайка, привязанная к рыболовной леске, но я прекрасно видел натянутую леску, обрывавшуюся в какой-то точке пространства над самым полом. Второго конца не было. То есть он, конечно, был, но не в наших трех измерениях…

Немного погодя натяжение лески ослабло, и ее второй конец вместе с приманкой появился на полу. На этот раз «рыба» выплюнула приманку, чувствуя, здесь что-то не так.

Последующие эксперименты полностью утвердили меня в убеждении, что исчезающие мелочи кто-то похищает, а затем возвращает в наше пространство…

Напрашивались вопросы «кто?» и «зачем?».

Вопрос «зачем?» я мог разгадать достаточно легко: просто «некто» берет пробы, наподобие того, как это делает микробиолог, набирающий пипеткой каплю из раствора, содержащего бактерии, для того, чтобы поместить ее на предметное стекло микроскопа.

Экспериментаторы, действующие по принципу «минимального нарушения», стараются не вводить существенных изменений в изучаемую среду. Поэтому они берут только мелкие предметы, исчезновение которых мы можем на худой конец объяснить обстоятельствами, взятыми из нашего мира; исчезающие мелочи обычно не вызывают сильных нарушений и серьезных последствий.

Так же дискретно происходит и возвращение взятой пробы…

Тогда я решил выяснить сущность гипотетического «действующего фактора», ответственного за возникновение «эффекта коровьего языка». Концентрируя внимание на мелких предметах, которые исчезают чаще других, я не задумывался над верхней границей размеров этих исчезающих деталей. Неожиданно я сообразил, что… иногда исчезают целые корабли с пассажирами, самолеты, автомобили… Неужели широко известный Бермудский треугольник и изучаемые мною явления как-то связаны между собой?

Я начал новые опыты и в настоящее время пытаюсь установить, так сказать, «диаметр сечения всасывающего наконечника»…

Для этого я усовершенствовал технику эксперимента, используя толстый шпагат и все более крупные приманки. Благодаря специальной методике, которую я привожу ниже, мне наконец удалось выяснить окончательно, что причем каждый может без труда проверить это описанным выше способом. Возможно, что при определенной доле везения некоторым экспериментаторам удастся сделать то, что удалось мне: увидеть ИХ трехмерные проекции, возникающие в месте пересечения ИХ тел с нашим пространством.

Зная методы, которыми ОНИ пользуются, следует думать, что мои эксперименты не связаны с особым риском, однако средства предосторожности, о которых я говорил, советую соблюдать в обязательном порядке!

Примечание издателя:

В присланной автором рукописи редакция обнаружила отсутствие предпоследней страницы. Ее не оказалось также и в обеих копиях. Несмотря на все наши попытки, нам не удалось связаться с автором. Поскольку подошел срок сдачи рукописи в производство, мы отослали текст в типографию, рассчитывая на то, что рано или поздно автор свяжется с нами, и мы успеем восполнить пробел во время авторской правки. Однако автор не ответил на вызов. В соответствии с договором мы передали корректуру другому лицу, разумеется, в счет авторского гонорара.

К сожалению, недостающий фрагмент невозможно воспроизвести, в связи с чем издательство приносит читателям искренние извинения. В наше оправдание следует добавить, что (зная среднюю продолжительность цикла издания книг) мы надеялись все же успеть отыскать автора. В настоящее время продолжаются усиленные поиски автора, который, вероятнее всего, пропал без следа.

Во избежание необходимости выплаты неустойки, мы решили напечатать текст в том виде, в каком он был представлен автором.

При этом мы по-прежнему надеемся, что автор явится в издательство не позже, чем через месяц после выхода книги из печати, то есть в день выплаты оставшейся части гонорара за тираж.

Живая вода

На половине пути от кормы до рубки Мартин остановился отдохнуть. Двигатели работали на полной тяге, путешествие к носу было довольно утомительным. Однако, такое восхождение он предпочитал парению в невесомости при полете без ускорения. Теперь, когда ощущалась легкая вибрация всего корпуса, слышалось бормотание двигателей и шум насосов, Мартин ощущал, что корабль действительно живет.

Во время неуправляемого полета автомат будил его несколько раз. Мартин был одним из инженеров-пилотов, отвечающих за исправность бортовых систем. Такие проверки обычно длились несколько часов, Мартину не нравилось унылое одиночество тихого, пустого и мертвого корабля. Он чувствовал себя как в огромной гробнице, неподвижно висящей среди пустоты и тьмы. При этом он ощущал странный страх, вызывающий воспоминания детства: темный подвальный коридор, по которому необходимо было пробежать в одной из детских игр, ночное путешествие к стенам кладбища, которое должно было доказать его мужество и отвагу… Эти унылые ассоциации усугублялись еще и тем, что его товарищи в это время были погружены в глубокую летаргию анабиоза… Ну, и необычный багаж, заполняющий почти весь трюм корабля… Мартин старался не думать о нем, когда единственным живым пассажиром «Ориона» бесшумно как дух пролетал по мрачным коридорам. Теперь, когда цель путешествия рядом, кроме него дежурило еще трое друзей. Двигатели работали, корректируя движение корабля, а на экране без труда можно было различить две самые большие планеты системы. Мартин вновь осознал себя живой частью этого большого организма, даже пребывание возле трюма не оставляло неприятного осадка. Он отдохнул и отправился дальше, взбираясь по ступенькам, укрепленным в стене коридора после запуска двигателей превратившегося в вертикальную шахту.

В рубке дежурил Том, один из биотехников.

– Порядок, – сообщил Мартин, – есть шанс закончить путешествие без серьезных технических трудностей. Люблю, когда работают двигатели. Только тогда чувствуешь себя настоящим живым пилотом, а не багажной посылкой, забытой в вагоне в тупике…

– Я тоже рад, что хоть что-то происходит. Как здорово выбраться из этого холодного ящика. Но всю радость портит мысль, что до окончания путешествия придется туда вернуться… Жаль, но другие тоже хотят подвигаться, размять кости… А здесь все точно рассчитано и измерено до последнего грамма: воздух вода, пища… Дармоедам места нет. Как думаешь, сколько осталось до конца?

– Месяцев семь… – Мартин задумался. – Точно не знаю, надо произвести дополнительные измерения, пересчитать еще раз. Пока я не знаю точного положения планет системы…

– Семь или восемь месяцев, когда летишь двадцать лет – это роли не играет… Но я предпочел бы быть там, на месте, чтобы все закончилось…

– Думаешь о… тех, там?

Том кивнул. Оба прекрасно знали в чем дело. Оба чувствовали груз ответственности на своих плечах… Это был не просто грузовой рейс. Экипаж «Ориона» не любил говорить о своем особом грузе.

– Плохая идея! – буркнул Мартин.

– Ты о чем?

– О колонизации Дарии… Хотя, с новым способом… Скоро переселение людей на другие планеты станет необходимостью. А на этой планете прекрасные естественные условия, у нее будущее.

– Знаю, читал отчеты, Дария может стать одним из самых симпатичных мест в космосе. Но меня передергивает, когда я думаю о состоянии в котором путешествуют поселенцы…

Том легко улыбнулся. Здесь он мог продемонстрировать свое интеллектуальное превосходство.

– Так всегда и бывает, новое порождает неуверенность, шокирует, вызывает страх… Но это не так плохо, как кажется. Ты же пользовался анабиозом, в гибернатор ложишься как в обычную постель… А еще недавно человек не мог ответить на вопрос живет ли гибернированный человек… Глубокий сон тоже можно считать «временной смертью», и тем не менее мы каждый день спокойно и безбоязненно засыпаем. Никому и в голову не приходит опасаться этого состояния. Методика, использованная для поселенцев перевозимых на Дарию, всего лишь шаг вперед в усовершенствовании «обратимой смерти», или, если тебе больше нравится, глубокого сна…

– Ты как-то пытался объяснить в чем тут суть, – сказал Мартин. – Я не разбираюсь в ваших шарлатанских приемах, знаю только, что у нас на борту пара тысяч каких-то жутких мумий. Насколько я понял, это не люди в состоянии гибернации, поскольку температура…

– Да, температура нормальная. Они не заморожены, это излишне.

– Как это? Ты же сказал… улучшенная гибернация?

– Действительно. В этом и состоит улучшение. Содержание человека в морозилке требует специальной аппаратуры, постоянного контроля за параметрами, затрат энергии на поддержание температуры… При транспортировке большого количества товар… то есть, больших групп людей, это становится слишком сложным и вылетает в копеечку. Другое дело мы, экипаж. Нас немного. Кроме того, должна быть возможность несложного и быстрого выхода из анабиоза и возвращения в нормальное состояние…

– В технике это называется «резервирование», – вставил Мартин. – Иногда я действительно чувствую себя машиной, которая включается и выключается по необходимости…

– Ты инженер, дорогой мой. Вы стараетесь стереть разницу между человеком и механизмом.

– Гуманист нашелся!

– Во всяком случае, я… ближе к человеку…

– Ты говоришь про эти баночные консервы?

– Не совсем точное сравнение, – засмеялся Том. – Если обратиться к гастрономическим аналогиям, то… Знаешь, что такое лиофилизация?

– Естественно, знаю. Вся наша жратва лиофилизована. Просто обезвожена.

– Не просто, а особым образом. Чем отличается лиофилизованный продукт от сушеного?

– Ну, если намочить в воде, снова получаешь нормальный бифштекс с луком и овощами…

–…А не бесформенную дрянь, ничем не напоминающую исходный продукт. Потому что в процессе лиофилизации структура растительной и животной ткани остается ненарушенной, просто удаляется вода. Клетки живых организмов содержат органические составляющие в виде водных растворов, коллоидов. В мясе и овощах содержание воды доходит до семидесяти, а то и восьмидесяти процентов. А знаешь, почему наши пищевые запасы лиофилизованы?

– Понятно! – Мартин обиделся, чувствуя себя обвиненным в полной безграмотности. – Сухой продукт не портится даже при комнатной температуре, кроме того, в космических путешествиях важна экономия на массе груза, поскольку каждый лишний грамм, в данном случае воды, – дополнительный расход энергии при разгоне корабля.

Том кивнул.

– В день человеку необходимо чуть больше двух с половиной литров воды, используемой в пище и напитках, – продолжал он лекторским тоном. – Но вода как бы проходит через организм и выделяется в том же количестве. Обладая некоторым ограниченным запасом воды на судне можно неоднократно использовать ее в замкнутом цикле, естественно с промежуточной очисткой.

– Хорошо… Но мы же говорили не о том. Что общего это имеет с нашими… пассажирами?

Том промолчал. Мартин смотрел на него и вскоре понял, что говорят-то они как раз о том…

– Разве… они… тоже?.. – испуганно произнес он.

– Вот именно! Подумай только, сколько лишней воды надо перевезти с Земли на Дарию, при транспортировке шести тысяч гибернированых пассажиров. Они бы весили около четырехсот мегаграмм, не считая массы гибернационного оборудования. А без воды они весят чуть больше ста пятидесяти мегаграмм, и перевозят их в легких контейнерах, по двадцать штук в каждом. Благодаря этому мы смогли взять шесть тысяч человек, вместо двух с половиной. В организме человека больше шестидесяти процентов воды. А вода на Дарии такая же, как на Земле. Кажется, даже чище… Метод дает колоссальную пользу…

– Черт вас побери, – буркнул Мартин почувствовав как по спине побежали мурашки. – Как вы это делаете?

Том уселся в кресле и начал объяснять с таким удовольствием, будто был одним из авторов нового метода.

– По биологическому эффекту, большой разницы между гибернацией и обезвоживанием нет. Обезвоживание следующий после замораживания организма этап, то есть когда остановлены все жизненные функции. Из затвердевших после замораживания тканей вода удаляется путем сублимации. Остается сухая губчатая структура, полностью восстанавливающая первоначальную форму. Подготовленный таким образом организм можно сохранять в сухом пространстве даже при комнатной температуре. Обратное насыщение водой возвращает организм в нормальное состояние…

– Все равно, я не дал бы проделать это с собой! – Мартин вздрогнул. – Предпочитаю традиционную гибернацию…

– Традиционную! – засмеялся Том. – Быстро же в наше время устанавливаются «традиции»…

– От одной мысли о лиофилизации мне хочется пить. Сделай кофе.

– У нас только… лиофилизованный.

– Тьфу, не хочу… Налей чистой воды.

– Вода берется из замкнутого цикла, – злорадно напомнил Том. – Старайся не думать, сколько раз она через тебя проходила…

– Я привык.

– Привыкнешь и к новой технологии транспортировки людей через космос. – Том наполнил стакан из крана над умывальником.

Мартин жадно большими глотками выпил воду.

– Тех-но-ло-гия… – процедил он вытирая усы рукой. – Возможно, я всего лишь глупый, темный и необразованный пилот, но, черт возьми, я не хочу, чтобы со мной обращались как с куском говядины. Тебе не кажется, что технология припирает нас к стенке?

– Не думай, что это одно и тоже – лиофилизация пищи и мумификация живого человека. Я объяснил тебе очень упрощенно.

– Выходит то одинаково…

– Не совсем. Чтобы процесс был полностью обратимым, надо выполнить некоторые технические условия. Ты должен это знать. Гибернация – не просто замораживание организма. Вода обладает некоторыми неприятными физическими особенностями, которые долгое время были препятствием для практического применения гибернации. При замораживании у воды появляется так называемое аномальное расширение. При температуре ниже четырех градусов Цельсия, она расширяется, вместо того, чтобы сжиматься, как всякая порядочная жидкость. Из-за этого замерзшая вода разрывает закрытые сосуды. В случае живых организмов, появление острых кристалликов льда становится опасным для целостности клеток…

– Но эти трудности преодолели, гибернация стала фактом…

– Благодаря раствору HF, он вводится в организм перед гибернацией, устраняет аномалию и приводит к тому, что вода почти не меняет объема. Но это только половина процесса. Сублимировать появившийся лед тоже не просто. Если не вдаваться в подробности…

– И все это надежно, испытано и проверено? – Мартин все еще не доверял чертовым штучкам биотехников.

– Мы бы не стали рисковать жизнями шести тысяч людей. Скоро сам увидишь. Я буду их реанимировать, когда мы сядем на Дарии. Понадобится только чистая вода и простое витализирующее устройство, которое есть у нас на борту.

– Скоро дойдет до того, что из-за слишком большого объема такой лиофилизованной мумии, нас станут перевозить в порошке! – пробормотал Мартин. – Да, у меня еще один вопрос. А в пустых пространствах после удаления воды остается пустота или воздух.

– Если там будет пустота, организм разрушится при нормальном давлении. А воздух бы затруднил пропитку водой. Пустые места насыщаются специальной газовой смесью, так называемой смесью «Q». Среди ее особенностей хорошая растворимость в воде как, например, у аммиака. Смесь создает необходимое давление при обезвоживании, а при насыщении тканей водой, постепенно выводится из организма…

– Спасибо, старик, подробности можешь опустить, от них мне становится плохо… Пойдем, поможешь проверить топливную систему…

Грохот взрыва вырвал Мартина из блаженного оцепенения перед пультом управления полетом. Загорелось сразу несколько красных лампочек. Раздался прерывистый звонок. Прежде чем Мартин успел окинуть взглядом таблицу, компьютер проанализировал ситуацию. «Тревога первой степени» – прочитал Мартин.

В кабину ввалился Том.

– Что это было? Столкновение? – бросил он от дверей.

– Нет. Локальная авария в средней части модуля B, в районе шестой секции… – Мартин показал на таблицу.

– Смотри, аварийные перегородки отрезали шестую секцию… Давление ноль… Вакуумные клапаны открыты… Там что-то горело – отработала противопожарная система…

– Но… почему до сих пор открыты клапаны? Там вакуум, значит пожара нет…

– Сейчас закроются… Может их повредило взрывом, или испортился в воздушный насос… В любом случае секция отрезана, ничего опасного не происходит.

Зашуршал динамик интеркома:

– Что там случилось? – раздался взволнованный голос начальника смены. – Громыхнуло как в аду, а вы не докладываете!

– Выясняем, что произошло, шеф. Пока непосредственной угрозы для экипажа нет, – ответил Мартин. – Можете спокойно спать. Сейчас проверим.

Начальник что-то пробормотал и отключился.

– В шестой секции находится система регенерации воды. Там находится бак с жидким водородом… – Заметил Том.

– Скорее находился. Он кажется и взорвался. О черт, смотри!

– Что случилось?

– Нет давления в системе водоснабжения! – Мартин постукал пальцем по стеклу манометра.

– Взорвался насос?

– Боюсь, хуже… Кажется главный регенерационный бак… Открой кран над умывальником.

Раздалось только шипение воздуха и далекое бульканье в трубах.

– Ни капли, – заметил Том. – Что произошло?

– У нас нет воды.

– Вижу.

– Ты не понял. Воды нет совсем, ни капли на всем судне.

– Как это случилось?

– Можно только догадываться, но… наверное взрыв водорода повредил накопитель, одновременно открылись разгерметизирующие клапаны, на случай пожара… Вся вода из системы отправилась в космос, ее просто высосало…

– Пойду посмотрю, что можно сделать! – Мартин поднялся и вышел, захватив аварийный пустотный скафандр.

Том нажал клавишу интеркома.

– Ничего особенного, шеф, – сказал он. – Мы справимся, это мелочи. Взорвался баллон с газом, теперь все в порядке. Спокойной ночи.

Мартин скоро вернулся. Он был озабочен.

– Туда не попадешь. Вакуум во всей шестой секции, проходы закрыты наглухо, а открывающий механизм заблокирован. Ты уверен, что вся вода вытекла?

– Смотри сам: стрелка на нуле.

– Надо сообщить… – Мартин потянулся к выключателю.

– Оставь! – Том оттолкнул его руку. – Я уже говорил.

– Ты же еще не знал, как это выглядит…

– Это несущественно. Я сказал, что ничего не произошло.

– Не понял? – Мартин удивленно смотрел на биотехника.

– Подумай и поймешь. Что означает отсутствие воды на корабле? Теперь, когда необходимо дежурить, контролировать полет, готовиться к посадке… Надо есть и пить ближайшие семь месяцев! Знаешь, сколько воды нужно каждому из нас?

– Ты говорил, что два с половиной литра в день на человека, но… столько же организм и выделяет, если бы это перерабатывать…

– Ты забываешь об одном. – Том смотрел на товарища странно, как никогда раньше. – Около литра выделяется через кожу и с дыханием… Эта вода в виде пара уходит в воздух… До сих пор она восстанавливалась в системе регенерации воздуха и возвращалась в систему водоснабжения, но теперь… Теперь она течет куда-то в конденсатор, а потом в шестую секцию… Одним словом, в вакуум… То есть около литра в день отправляется к чертовой матери. А систему регенерации воздуха отключать нельзя, иначе…

– Понятно. Двуокись углерода… – согласился Мартин. Четыре человека, за двести дней… Восемьсот литров!

– Плохо считаешь, Март, – остановил его Том. – Вдвоем мы справимся. Ты первоклассный пилот.

– Не важно, восемьсот или четыреста, когда нет ни литра… Ни пить, ни есть, жратва сухая как… Неужели нет выхода, Том?

– Может и есть… – Том заколебался.

– Ты видишь выход?

– Один есть. Только… не очень… легальный, зато единственный и действенный. На корабле еще есть немного воды…

– В системах охлаждения?

– Нет. Ты же знаешь, там только фреон и жидкий азот. Но вода есть…

– Ты думаешь о восьми гибернированых? О наших товарищах из двух оставшихся смен?

– Всего это дает около трехсот двадцати литров…

– Но… их придется?..

– Придется, придется! – Том нервно засмеялся. – Ты же не будешь высасывать прямо из них!

– Мрак! – Мартин вздрогнул. – Не шути так, а то… вот, черт!

– Не будь идиотом!

– Речь о людях! О жизни!

– У нас на борту несколько тысяч людей в состоянии лиофилизации. Будет на несколько больше. Мы просто позаимствуем у них воду!

– Но этого все равно не хватит на четверых…

– На двоих, – поправил Том. – Ты не посчитал всей нашей воды.

– Ты имеешь в виду… шефа и Дорни? Они не согласятся!

– Теперь понимаешь, почему я не доложил о ситуации? Могли возникнуть трудности…

– Нельзя так… без их согласия! – сопротивлялся Мартин.

– Не болтай глупостей. Просто, надо! Другого выхода нет. Посчитай: десять человек – это больше четырехсот литров воды. Столько нам надо, чтобы довести корабль до Дарии. Мы отвечаем за всех, за тысячи поселенцев! Без этой воды мы погибнем, а корабль разобьется об одну из планет системы или полетит дальше в космос…

– Может… обговорить это с шефом? Последствия такого решения…

– Вздор. Начнем торговаться и спорить, а другого выхода нет…

– Да… но поселенцы согласились добровольно, подписали договор… Надо хоть формальности соблюсти…

Том истерически засмеялся.

– Будешь играть в бюрократию? Здесь, на расстоянии десяти световых лет от Земли, под угрозой гибели корабля?

– Допустим, мы решим все сами… – Мартин с трудом преодолевал внутреннее сопротивление. – А как ты заставишь шефа и Дорни подвергнуться лиофилизации?

– Я вижу два способа, – несколько веселее и спокойнее ответил Том, увидев, что ему удается уговорить товарища. – Либо мы предлагаем им гибернацию, объясняя, что дело во временном ограничении потребления воды после мелкой аварии… Либо просто подсыплем им что-нибудь в чай, и они заснут… В первом случае мы немного рискуем, они могут поинтересоваться, что действительно произошло. Второй требует лишь наличия двух стаканов воды для чая. Это можно сделать, Март? Ты сегодня уже много выпил, я чуть поменьше, но… возможно и хватит. Ту же воду мы используем еще раз. Приготовь дистиллирующую установку.

– Мы приняли верное решение, Март! – Том смотрел на экран, на котором цель их путешествия была видна, как большой диск. Благодаря этому, мы почти добрались. Сколько осталось? Десять, может пятнадцать дней… Воды, правда, уже немного, но при экономном использовании хватит… Должно хватить… И мерзкая же вода, надоело все время ее дистиллировать… После посадки я первым делом искупаюсь в озере. Кажется, на Дарии их много…

– Знаешь, – начал Мартин, но остановился.

– Что?

– Ничего. Мне вспомнилась детская сказка… О людях, которых злой волшебник превратил в камни… Эти камни лежали вдоль тропинки, ведущей к волшебному источнику. Это были те, кому не повезло. На пути к источнику было множество препятствий и чудищ. Кто пугался и оглядывался, превращался в камень. Только один неустрашимый юноша преодолел все трудности и добрался до источника «живой воды». Он зачерпнул ее ковшом, и на обратном пути брызгал на придорожные камни, которые превращались в людей…

– Временами действительность превосходит сказки… – согласился Том. – Наши поселенцы, правда не похожи на камни, скорее на высушенную губку…

– Я должен кое в чем признаться, Том! – вдруг сообщил Мартин, выпрямляясь в кресле. – Возникла мелкая неприятность, которую нам придется устранить, чтобы все закончилось нормально… Недавно я сделал точный анализ траектории полета. Раньше, когда случилась… авария с водой, я слишком оптимистично оценил время полета. Ошибка, собственно, не очень велика для такого расстояния… но… Наше путешествие продлится дней на тридцать дольше, чем мне казалось… Наверное ты понимаешь, что пилотирование возле звезды, отличается от пилотирования в межзвездном пространстве. Здесь летают не по прямым линиям, а по параболам. Все усложняется, зависит от любой смены положения планет… Одним словом, не десять, а как минимум сорок дней…

– Что? Сорок? – Том подпрыгнул в кресле.

– Да… Тебе придется… Я должен находиться в хорошей форме во время посадки…

– Гибернироваться! – Том вздохнул с облегчением. – Если это необходимо, естественно, я могу пойти в гибернатор и просидеть там до конца путешествия… Ты, как пилот, должен быть в форме при посадке…

– Вот именно. Я отвечаю за корабль и за всех вас, вместе с этим проклятым грузом. Я не могу подыхать от жажды, когда от меня потребуется максимальная концентрация. Того количества воды, которое у нас есть, одному человеку хватит максимум на три недели! Потом он начнет засыхать, как твои мумии. Перестанет выделять воду в любом виде и дистиллировать станет нечего.

– И… что будем делать? – Том притворялся, что не понимает, к чему клонит Мартин.

– Выход опять один. Ты, кажется доверяешь методу лиофилизации, который так хвалил! Просто ты должен одолжить свои сорок литров воды.

Том сорвался с кресла и нервно забегал по кабине.

– Н…нет, это… невозможно, – выдавил он из себя, стоя перед Мартином. – Ты не сможешь провести эту операцию так, чтобы… она была обратима! А я не могу умереть! Я отвечаю за оживление поселенцев!

– Тебе придется меня научить. Наверное, это полегче, чем учить тебя пилотажу.

– Это невозможно, Мартин!

– Это необходимо. Иначе, мы оба умрем от жажды, а корабль не сядет на Дарии… Теперь я должен сделать с тобой то, что ты сделал с десятью нашими коллегами. Мне необходима твоя вода в наших общих интересах. Боишься?

– Дело не в том, Март. Теперь… теперь я должен признаться… Я не могу обучить тебя лиофилизации живого организма. Ты же знаешь, как нынче обстоят дела со специализацией. Самому все уметь невозможно… Меня обучили оживлению лиофилизованных… Но сам процесс лиофилизации я знаю только… теоретически, по лекциям. На практике я этим не занимался. Когда ты подсказал идею с добычей воды…

– Это была твоя идея! – остановил его Мартин.

– Ладно… когда мы поняли, что это единственный шанс, и придется это сделать, я верил, на самом деле – искренне верил! – что справлюсь… Но потом вспомнил о нескольких существенных препятствиях. Во первых, у нас нет всей аппаратуры… Только устройства для реанимации… Во вторых, у нас нет смеси «Q», без которой…

Мартин поднялся и приблизился к нему, пронзая взглядом.

– А в третьих, ты не мог это правильно сделать? Так?

– Н…ну, да…

– И несмотря на все, забрал у них воду! Не зная, удастся ли их потом вернуть к жизни?

– Хуже, Март… – Том повесил голову. – Я знал сразу… Смысла пробовать не было, я их просто… выпарил в дистилляционной камере… Поэтому… Они уже точно… Но мы ведь решили, что это единственный способ спасти корабль и пассажиров!

Мартин схватил Тома за плечи, стал трусить его:

– Ты, сволочь! – кричал он. – Гад! Решили? Убийца! Хочешь сделать меня сообщником? Ты… ты…

Том вырвался и отпрыгнул под стену.

– Подожди! – говорил тяжело дыша, выставив руки, будто хотел помешать следующей атаке. – Успокойся! Иначе было нельзя…

– Ты не имел права! – Мартин упал в кресло. – Ты не мог распоряжаться их жизнями!

– Остановись! Подумай! – Том хотел воспользоваться минутным сомнением Мартина. – Подумай, где мы! Земля и ее законы остались далеко отсюда! Это мы принимаем решения и устанавливаем законы!

– Я удавлю тебя! – Мартин опять бросился к Тому. – На основании закона, который устанавливаю сам! За десятикратное убийство для спасения собственной шкуры!

Том вырвался и отпрыгнул к выходу.

– Ты считаешь, что этим воспользовался только я? А ты? А поселенцы? – бросал он слова в сторону Мартина, отходя вдоль стены.

– Вот именно! Я заберу твою воду во имя поселенцев! Я должен доставить их к цели.

– Ты же не сможешь их оживить!

Они опять стояли напротив на расстоянии нескольких шагов, обмениваясь оценивающими взглядами.

Я справлюсь. Найду соответствующую инструкцию, научусь. Там будет много времени и много воды… А если не получится, в этом состоянии люди могут подождать даже сто лет, пока не прибудет помощь с Земли.

– Но… ты же не сможешь так хладнокровно меня убить… – пробормотал Том.

– А ты смог тех десятерых? Ты, пиявка, вампир!

– Ты не лучше! Ты жив благодаря моему… преступлению. Пил ту же самую воду! Это была вынужденная ситуация!

– Ты прав, черт побери! Но это тебе не поможет. Ситуация до сих пор… вынужденная. А кроме того, я могу избавиться от одного типа, который напоминает мне о своей правоте и моем соучастии… Мы оба жертвы идиотских проектов нашей эпохи. А ты еще и последняя емкость с водой на этом судне… Ты видишь другой способ? Молчишь! А где гениальные идеи? Где забота об этих несчастных шести тысячах мумий?

Мартин отступил к стене, протянул руку назад за оружием и прыгнул вперед.

– Нееет! Мартин, перестань, оставь, что ты делаешь, старик, успокойся, нет! Неет! – верещал Том пробегая по коридорам судна. – Что ты делаешь?! Умоляю тебя, нееет! Брось моло…

Мартин тупо смотрел на экраны. Облако пыли давно уже село, открыв зелень цветущего луга и поверхность озера.

Он сел три часа назад, но до сих пор не мог поверить, что это действительно конец путешествия.

– Удалось! Все-таки удалось! – повторял он в пол голоса. – Прости меня, Том! У меня не было выхода! – сказал он стоящему перед ним стакану чая.

Высшие сообpажения

- Если искренне, терпеть не могу писать конспектов, - сказал Автор удобно усаживаясь в кресло, услужливо придвинутое Издателем. - Не будет ли проще, если я кратко расскажу, о чем собираюсь писать?

- Ну... знаете ли, у нас свои правила... - заколебался Издатель. - Но, вообще-то... Ладно, рассказывайте. Сегодня бумага такой ценный материал, что стоит сэкономить пару листов, обойдя ненужные формальности. Вы расскажете мне свою идею, после чего родится небольшая аннотация, чтобы у нас было основание заключить с вами договор и выплатить аванс...

- Прекрасно! - обрадовался Автор.

Упоминание аванса зажгло в его глазах мистический блеск вдохновения. Он потянулся за сигарой, поданной Издателем, закурил и с минуту наслаждался благоуханным дымом.

- Это будет научно-фантастический рассказ...

Издатель облегченно улыбнулся.

- Действие происходит далеко, в месте неопределенном во времени и пространстве...

Улыбка Издателя стала еще более беззаботной и радостной.

- Все происходит под одним Куполом...

Издатель перестал улыбаться и машинально забарабанил пальцами по столу.

- ...под одним из многих, где живут существа достигшие высокого общественно-технологического уровня.

- Пока, - вмешался Издатель, - в этом нет ничего фантастического.

- Это только вступление. Слушайте дальше. Итак, под одним из Куполов живут существа создавшие счастливое довольное собой общество. Единственный повод для беспорядков - невысокое качество воздуха заполняющего Купол, однако жалобы на плохую атмосферу не стали повсеместной привычкой. Более того, лишь некоторые самые нетерпеливые жители выражают свое мнение по этому поводу, обычно, в кругу подобного себе меньшинства. Большая часть жителей купола считает, что воздух таков, какой в данных условиях можно получить, что Правительство Купола делает все, что может, дабы усовершенствовать устройства для очистки атмосферы. Даже тот факт, что в кабинетах Правительства стоят специальные дополнительные фильтры не вызывает у жителей особых возражений. Известно же, что именно Правительство призвано интенсивно думать над общим благом, а недостаток кислорода в воздухе фатально сказывается на работе мозга...

Под вершиной Купола висит искусственное солнце, как и должно быть под Куполом. Жители обеспечены достаточным количеством пищи, относительно чистой водой, регенераторами замкнутого цикла и так далее...

- Я все еще не вижу фантастики! - Издатель уныло уставился в пол.

- Я как раз перехожу к существу вопроса. Некто, главный герой повести, критикует взгляды, устоявшиеся среди жителей Купола на протяжении многих поколений. А именно, он предполагает, что, быть может, снаружи, вне Купола, атмосфера вовсе не так плоха, как все думают. Неисключено, что она намного лучше! Остальные жители считают его безумцем, некоторые даже боятся, что подобные взгляды могут привести к глобальному несчастью, но наш герой не боится всеобщей неприязни и тайно конструирует нечто вроде механического бура. От этого у него возникают многочисленные неприятности, его даже арестовывают по обвинению в попытке присвоения воздуха, являющегося общественной собственностью. В конце-концов ему удается тайно просверлить небольшую дыру в стене Купола. И что оказывается? Через отверстие проходит свежий, благоуханный, живительный воздух несравненно лучший, чем душная атмосфера Купола! Существа населяющие Купол, на протяжении поколений зря задыхались взаперти, даже не пытаясь проверить, что происходит снаружи! Сизифовыми усилиями они регенерировали воздух, в то время как его можно было просто неограниченно черпать из окружающего пространства! Громадным количеством энергии они питали искусственное солнце думая, что настоящего не видно от пыли загрязняющей атмосферу...

- И что дальше? Как закончится рассказ?

- Вот окончания я еще не придумал, но вообще-то все должно кончиться хорошо... Для жителей Купола действия героя становятся примером для последующих попыток и вскоре стены Купола напоминают друшлаг. Через большую дыру наверху проходят лучи настоящего солнца, атмосфера становится значительно лучше, жители других Куполов следуют примеру жителей первого...

- А потом все покидают свои Купола? - в голосе Издателя послышалось беспокойство.

- Ну... нет, конечно, нет... - взорвался Автор. - Видите ли, даже в фантастике существуют некоторые границы, особенно если это научная фантастика, а не детские сказки...

- Верно, верно! - похвалил Издатель. - Разумное существо никогда не сможет приспособиться к жизни без Купола над головой! Хотя, вы и так вышли за рамки в своих фантастических видениях. Боюсь, что...

- Вы не сможете этого издать? - оживился Автор.

- Я почти уверен, - вздохнул Издатель. - Вы считаете, что можно безбоязненно распространять подобные... измышления?

- Но... это же совсем другой, иной мир!

- Перенос действия в другое место и время не решает проблемы. Аналогии настолько очевидны, что... любой мыслящий читатель сделает немедленные сопоставления.

- Естественно. Это ни для кого не тайна. Короче, наш воздух просто смердит, причем все сильнее, трудно сделать так, чтобы люди этого не почувствовали!

- Да, дорогой Мастер, однако никто не говорит про это вслух.

- Зато все говорят шепотом.

- Это другое дело. Однако громко нельзя, тем более - в книгах!

- Я же не собираюсь писать про наш Купол, это просто литературная выдумка.

- Согласен, выдумка. Но с намеками. Вы пишете: под Куполом смердит. А читатель прочитает по своему: "Под нашим Куполом плохо. Правительство Купола не справляется с обязанностями." Так подумает читатель. А Правительство...

- Редактор, дорогой мой, - захохотал Автор. - Да так думает и даже говорит почти каждый житель нашего Купола. О воздухе, о Правительстве. А Правительство прекрасно знает, о чем думает и говорит народ!

- Согласен. Есть атмосфера некоторого недовольства. Но следует ли подпитывать ее подобными публикациями? Поможет ли это? Вы образованный человек и прекрасно знаете положение с воздухом!

- Естественно. Я знаю, что Правительство Купола бессильно. У нас нет устройств для регенерации воздуха и мы целиком зависим от импорта...

- То-то же, дорогой Автор! Все мы прекрасно знаем, что единственный экспортер свежего воздуха - Купол А-1, которые имеет соответствующие очистители и доставляет свежий воздух всем остальным Куполам...

- Если честно, то, что нам доставляют, трудно назвать чистым воздухом...

- Но что произойдет, если нам вдруг откажут в поставках! Он есть, какой есть, но... все равно это воздух! А вы своей книгой хотите создать впечатление, что...

- Я ни словом не упоминаю о происхождении воздуха в Куполе о котором пишу! - триумфально заявил Автор. - Ни словом! Я боюсь даже намеков на эту тему!

- Вы недооцениваете воображения читателей... - Издатель грустно улыбнулся. - Достаточно будет того, что вы напишете: "воздух воняет", а они тут же добавят, что Правительство не справляется, приходится дышать таким смрадом... А отсюда лишь шаг до вывода, что неполноценный воздух поступает к нам из Купола А-1, причем небесплатно...

- Это же так, Редактор. Вы говорите о действительности. Мой рассказ ни словом не упоминает о чем-то подобном, - хитро улыбнулся Автор.

- Но аналогии, аналогии! - Издатель возбужденно жестикулировал. - У читателя возникает подсознательная цепь ассоциаций, первым звеном которой является "плохая атмосфера", а последним - "эти обманщики из А-1".

- Этим ассоциациям трудно отказать в верности, - со злорадной усмешкой пробормотал Автор. - Но моя книга в этом не виновата! Я этой книги еще не написал, а ассоциации возникли давно.

- Нельзя их подпитывать! Вы представляете, какие последствия это может вызвать? Если наши поставщики из А-1 обидятся на нас и закроют краны на трубопроводах? Кто за это ответит? Вы? Я? Нет! У всех будут претензии к Правительству!

- Дорогой Издатель, я повторяю, что не собираюсь пилить сук, на котором мы все сидим. Из задуманного мной рассказа вовсе не следует, что кто-то...

- Но вы допускаете, - вдруг остановил его Издатель, - что у нас плохой воздух, и что, быть может, вне Купола он лучше! Сегодня люди с трудом отличают фантазию от действительности! Жизнь в последнее время стала такой сложной! Люди готовы поверить в вашу фантазию, и, в любом случае, эта идея останется в их подсознании, вызовет подозрение, что снаружи воздух лучше того, который мы получаем. Отсюда уже только шаг до абсурдного вывода, что наши поставщики просто берут чистый воздух снаружи, а нам перекачивают частично использованный из своего Купола.

- Вам самому следует заняться фантастикой, дорогой Редактор! - с уважением заметил Автор. - Какое воображение!

- Видите, как легко прийти к опасным выводам. Вы задумывались о том, какие фатальные последствия вызовут подобные мысли? Какие трудности возникнут у нашего Правительства Купола во время переговоров по продлению контрактов на поставку воздуха из А-1?

- А может... попробовать просверлить маленькую дырочку в нашем Куполе? - улыбнулся Автор.

- Такие простые решения возможны только в вашей фантастической действительности. Мы живем в мире реальных фактов. Когда перекроют краны, нам неоткуда будет взять ни капли свежего воздуха. А что касается сверления... Помните микротрещину, которая два года назад появилась в четырнадцатом секторе? Оттуда начал сочиться какой-то вонючий дым или газ, а консерваторам, заделывающим течь, пришлось работать в масках! Что у вас за воображение?

Автор почесал затылок и некоторое время молчал.

- Знаете... Если бы мне пришлось развивать эту мысль, я наверняка нашел бы выход... Естественно, фантастический...

- Какой, например? - не унимался Издатель.

- Ну, скажем... те, кто поставляет воздух и хочет держать нас в зависимости безотносительно к качеству поставляемого продукта, позаботились о том, чтобы нам нелегко было узнать правду.

- И что они могли сделать?

- Могли, например, построить над нашим Куполом второй, несколько больший... Или просто сделать такой пневматический шатер... Пространство между Куполом и шатром наполнить едким дымом, чтобы нам было нелегко понять, что свежий воздух можно брать прямо снаружи, без их посредничества!

- Вы думаете, они такие негодяи?

- Кто? О ком вы говорите? - Автор иронично скривился. - Мы все время говорим о выдуманном мире не имеющем аналога в нашей действительности...

- Ну-у... да... - смешался Издатель. - Но вы сами видите, как будят воображение подобные фантазии. Короче говоря, вы, писатели, опасны силой воображения... Да-а... А что касается вашей книги... Я конечно куплю ее. Ставка обычная, а относительно тиража, сами понимаете... Это зависит не только от меня, у меня ограниченный лимит... Может... Двадцать тысяч?

- Думаю, как минимум сорок, - с каменным лицом ответил Автор.

- Поймите меня! У меня тощие фонды, которые делятся между такими, как вы! У меня целый шкаф рукописей... Каждый писатель должен чем-то жить! Посмотрите на коллег, которые находятся в подобном положении... Ну, ладно, тридцать тысяч. Согласны?

- Согласен. А если вам понадобится основание для неиздания этой книги, я могу придумать еще несколько прозрачных намеков...

- Не надо, не надо... Достаточно того, что вы рассказали. У меня замечательный рецензент, который выделит все двусмысленные фрагменты книги и даст нам полное обоснование для неиздания книги в тридцати тысячах экземпляров...

- За какой срок вы не издадите эту книгу?

- Как обычно. Я не издам ее в течение года со дня непринятия рукописи. Только помните, вы должны принести все экземпляры! До последней копии!

- Естественно. Вы покупаете право на неиздание книги, я получаю свой гонорар и расстаемся в согласии, как всегда... Правда, если бы вы не издали ее в сорока тысячах экземпляров, у вас была бы дополнительная экономия бумаги, только на бумаге...

- Да, но решает недостаток финансов. Вы же знаете, что я должен доплачивать за изданные мной книги, которых никто не покупает...

- Я думал, что в случае издания книги затраты покрывает автор?

- Нет, не совсем. Автор изданной книги расплачивается в размере гонорара. Остальное покрывает издатель. Так или иначе, у нас всегда дефицит.

- А... мой аванс? - мимоходом вставил Автор.

- Как всегда, в течение двух недель со дня подписания договора. А... могу я поинтересоваться, что вы сделаете с такой кучей денег, дорогой Автор?

- Знаете, я хочу приобрести... такое длинное сверло диаметром как минимум пол дюйма, с алмазным наконечником. Наверное, придется поискать на базаре, последнее время из магазинов совсем исчезли сверла...

1981

Утопия

Пустой лист лежал на столе уже третий день. Томас К. Эмпти, писатель, просиживал над ним целыми днями и с утра до вечера, с короткими перерывами на принятие пищи, всматривался в девственную белизну бумаги, нетронутую ни единым словом.

"Нет в мире ничего хуже," - постоянно повторял он себе, - "чем писать на заказ."

Попивая горький овощной чай и нервно кусая карандаш, он безуспешно пробовал написать хоть _ч_т_о_-_н_и_б_у_д_ь_. Неделю назад он легкомысленно согласился на предложение знакомого редактора журнала, а сегодня заканчивался срок. Отступать не годилось. А тут, как на зло, ни одной мысли, даже следа идеи.

Подвели все знакомые и обычно успешно действующие приемы, такие как просмотр чужих текстов, многочасовое изучение плоскости потолка или разглядывание изображения лесбиянок, висящего напротив стола писателя. Том растерянно водил взглядом по стенам и мебели, пытаясь зацепиться за любую деталь, ухватить воспоминание, вызвать ассоциацию, которые позволят написать первое предложение...

Начало всегда было самым трудным, дальше шло намного лучше. Когда он разгонялся, ему обычно удавалось скомбинировать более-менее сложный мир внутренних переживаний, сконструировать для себя то таинственное "inner space", которое затем переносилось внутрь просторного собственного я. Остальное - мелочи, путешествуя по затерянным глубинам придуманного космоса души, можно было, не рискуя проверкой донесений, на великом количестве страниц манускрипта сообщать о его пресловутом богатстве и сложности.

Внешней действительности, банальной, заезженной писателями и журналистами, Том предпочитал даже не видеть слишком часто, не говоря уж об извлечении из нее творческих истоков.

Однако, уже два дня бездна интеллекта писателя зияла холодной пустотой, что в некоторой степени было связано с пустотой в баре, холодильнике и на банковском счете.

И все же упомянутые обстоятельства стали причиной, по которой Том упрямо торчал за столом. Не найдя в четырех стенах комнаты никакой помоги воображению, он со вздохом вылез из кресла и подошел к окну. Сначала он осторожно приоткрыл глазок на стальных ставнях и посмотрел одним глазом, после чего решительно повернул замок и отворил ставни. Приблизив лицо к бронированному стеклу, он мог объять взором большой кусок внешнего пространства, ограниченный краем глубокой оконной ниши в толстой железобетонной стене дома.

Слева почти во весь рост наблюдалось здание отеля "Extraterrestrial", за исключением нескольких верхних этажей, теряющихся за верхним краем поля зрения. Справа взор простирался аж до перекрестка с четырехэтажным узлом ажурных виадуков и эстакад.

Том придвинул кресло и забрался на него, чтобы посмотреть вниз, на улицу. Только так он мог увидеть Аллею Достойных Перспектив, точнее ее половину, но этого хватило чтобы убедиться - положение в городе нормальное.

Напротив окна, перед зданием представительства Федерации Планет Сириуса, можно было разглядеть двух могучих сириан, прогуливающихся по специально для них построенному тротуару. Из-за своих размеров сириане не могли пользоваться обычным тротуаром для пешеходов, а их прогулки по проезжей части угрожали безопасности движения. Случающиеся время от времени коллизии для автомобилей заканчивались трагически, что и понятно, принимая во внимание массу и толщину панциря сирианина, приближенных к характеристикам среднего танка.

Возле входа в отель два бульдозера, как и каждое утро, убирали баррикады оставшиеся от вчерашних уличных беспорядков. Том заметил, что с некоторых пор материалы, используемые для построения баррикад, перестали вывозить и оставляли их в виде пирамид насыпанных в сквере перед отелем. Наверняка они хотели, чтобы демонстранты не разбирали каждый день мостовую и не сносили все близлежащие памятники.

Вчерашние беспорядки были не очень бурными, Том насчитал всего шестнадцать серых мешков с трупами. Ровно разложенные на краю тротуара, они ожидали контейнера от погребальной фабрики.

Среди решеток виадука третьего уровня террорист-одиночка обстреливал из автоматического оружия рассыпавшуюся кучку детей из школьной экскурсии. То ли террорист безбожно мазал, то ли дети были хорошо научились использовать подручные укрытия на уроках гражданского воспитания, очереди из автомата не причиняли ощутимого вреда, если не считать одной старушки и трех раненых полицейских из отряда охраны.

Том поднял взгляд на кусочек грязносерого неба над крышей товарного дома, стоящего между отелем и сирианским посольством. По нему ежеминутно проносились дисковые летательные аппараты сириан и сигарообразные экипажи альдебаранцев. Время от времени появлялся полицейский вертолет, наблюдающий за уличным движением.

Бульдозеры закончили уборку баррикад, улица зажила нормальной жизнью. Террорист как раз свалился на проезжую часть, сбитый камнем одного из сириан, которому непрерывный стук пуль по панцирю мешал, как видно, разговаривать с земляком.

- Всегда одно и то же! - вздохнул Том отходя от окна. - Ничего интересного, банальность и монотонность!

За его спиной что-то грохнуло, детонация сотрясла стены здания. Правда, бронированные стекла выдержали, но на всякий случай Том закрыл ставни, предварительно убедившись, что причиной шума как всегда была бомба в конторе "Proxima Spacelines" на первом этаже товарного дома.

Он уселся над пустым листом... и вдруг на него снизошло вдохновение. Через два часа он уже диктовал текст автоматической секретарше.

"Относить придется самому..." - раздраженно подумал он. Можно было позвонить в редакцию, чтобы кого-то прислали, но видеофоны не работали уже два дня, кабели залила вода из магистрального водопровода, поврежденного в результате падения и взрыва пассажирского самолета, в который террористы подбросили бомбу.

Том терпеть не мог ходить по городу. Бункер, в котором разместилась редакция, находился на другом конце центра города, настолько близко, что не стоило рисковать ехать в метро, захваченном бандами наркоманов, и все же достаточно далеко для пешей прогулки. Выхода не было. Том достал из шкафа пуленепробиваемый жилет, шлем и большие непромокаемые сапоги, оделся и, прихватив с вешалки в прихожей сумку с противогазом и ручной парализатор, осторожно выглянул на лестничную клетку. Заблудившаяся пуля просвистела мимо его уха, наверное соседские дети играли в нападение на банк. Он вызвал лифт, но тот был заполнен слезоточивым газом, пришлось идти по лестнице. Этажом ниже он наткнулся на разлегшегося поперек лестницы в стельку пьяного процианина. Осторожно обойдя его, стараясь держаться подальше от острых отростков, он без помех добрался до первого этажа. Когда он остановился у выходной двери, что-то тяжелое шлепнулось на лестницу прямо перед ним. Он отскочил не проверив, что это было. Посчитав это плохой приметой, он спустился в подвал. Обойдя двух растрепанных старушек, насилующих малолетку в подвальном коридоре, он вышел на вторую лестничную клетку, а оттуда в тыльную часть дома, где был люк. Он решил пойти каналами, рискуя встретиться с альдебаранцами, для которых земной климат был слишком сухим. Он не любил их, потому как они были довольно агрессивны и малосимпатичны, но решил, что так будет безопаснее...

Редактор пролистал рукопись и двузначно скривился.

- Что это? - спросил он, как бы с упреком глядя на автора, а потом стал читать в полголоса.

"Джек отдернул занавеску и широко открыл окно. Любимый запах цветущих лип заполнил комнату вместе с лучами солнца. По голубому небу сновали маленькие снежнобелые облака. Высоко вверху щебетали жаворонки, рои пчел осаждали цветущие деревья, под которыми играли дети. Какой-то мальчик дергал за хвост большого пса...

Редактор остановился и посмотрел на Тома.

- Собака не пройдет, - устало сказал он.

- Почему?

- Это же ясно. У нас хорошие отношения с Сириусом, а Сириус расположен в созвездии Большого Пса... Это дерганье за хвост...

- Ты прав, - улыбнулся Том. - Надо изменить.

- Все равно не поможет. Весь твой рассказ - чистая утопия. Тебе не хватает чувства реальности...

- Когда-то этот вид литературы был очень популярен...

- Знаю, знаю. Платон, Мор и так далее...

- Вот именно! - согласился Том, хотя упомянутых людей не знал вовсе.

- Даже фантазируя, надо придерживаться некоторых правил элементарной логики, - продолжал редактор. - Ну и конечно, прежде всего, никого нельзя обижать...

- Я вычеркну этого пса...

- Пес с ним... то есть, я хотел сказать не в нем дело. Твоя утопия логически неувязана.

- Это очень далекое будущее...

- Ну хорошо. Допустим, что новые поколения справятся с терроризмом, с моральным падением, общественными беспорядками, окружающей средой, урбанизацией, коммуникациями... Согласен. Но... В нарисованных тобой картинах мира... я не вижу некоторых элементов...

- Трудно в одном рассказике представить полный образ... Это только вспышка, фрагмент того нового, лучшего мира, - защищался Том.

- Гм... Но если уж наше поколение установило столько межпланетных контактов... Если теперь к нам прибывает столько гостей из других звездных систем, несмотря на наши текущие трудности... Не думаешь ли ты, что идеальный мир, который ты представил, они будут... посещать еще больше? А в твоем рассказе нет никого из них. В описанном тобой пейзаже нет проциан, сириан, альдебаранцев...

- Я хотел представить мир, который избавился от всех хлопот, но если ты думаешь, что...

- Думаю, думаю, - усмехнулся редактор осторожно подвигая рукопись в сторону автора. - Традиционное земное гостеприимство _н_и_к_о_г_д_а_ не позволит нам выпроводить гостей. Их не может не быть в мире будущего, кто-нибудь еще подумает, что мы собираемся их выставить или еще хуже...

- Честно говоря, я даже не пробовал представить, как достичь этой утопии... А что касается пришельцев... - заколебался Том. - Ты не думаешь, что со временем они могли бы... сами улететь отсюда?

- Из такого идеального мира как твой? - искренне рассмеялся редактор. - Фантаст, пес... гм... тебя...

1981

Боевое крещение

Машина притормозила и съехала на обочину, но полностью не остановилась, пришлось на ходу выпрыгивать в задний люк. Кадди машинально считал силуэты ныряющие в прямоугольник выхода. Он выпрыгнул последним, споткнувшись о помятый край кузова. Стопы в мягкой обуви болезненно отозвались на соприкосновение с камнем. На полигоне они тренировались в полном боевом снаряжении, в крепких ботинках на твердой подошве…

Машина хлопнула крышкой люка и рванула вперед, выхлопные газы бурым облаком окружили Кадди, через тонкую одежду на плечи повеяло теплом. От удушающего смрада засвербило в носу, защипало под веками.

Слезящимися глазами он поискал остальных. Они бежали равномерной цепочкой, и виделись подвижными пятнами, плывущими на фоне других пятен – застывших, многоцветных, странными формами, выделявшихся на фоне облупленной штукатурки старых домов. Он протер глаза, и зрение вернулось. Товарищи друг за другом исчезали в полуоткрытой пасти ворот. Последний был шагах в двадцати. Он оглянулся. Машина с шумом скрылась за угловым зданием, улочка вновь стала пустынной и тихой. Он попробовал побежать к воротам, но каждый шаг острой болью отдавался в ушибленной ноге.

Несколько секунд он оставался в безлюдном закоулке, впервые один на один с враждебным миром, чувствуя себя голым без привычной защиты и оружия… Короткое мгновение, за которое он достиг тени ворот, дало ему предощущение предстоящего испытания. Спотыкаясь он пересек темный квадрат двора. Крыльцо подъезда напротив, несколько щербатых ступенек, приоткрытая дверь…

Своеобразный запах помещения был хорошо знаком по центру подготовки, к нему примешивался другой, чужой, вызывающий воспоминания о чем-то давно забытом. Он глубоко вздохнул к нему вернулись уверенность и ощущение безопасности. Товарищи окружили стол, на котором лежал цветастый план города, освещенный низко опущенным софитом.

– Все? – проверил тренер. – Тогда приступим. Мы находимся здесь!

Круг голов, посаженных на крепкие сбитые туловища, склонился над столом, глаза уперлись в точку в которую ткнулась указка. От черного треугольника, врисованного в блок зданий, расходилось шесть разноцветных линий, петляющих по улицам и сходящихся в точке отмеченной красным кружком.

– Последняя возможность вспомнить трассу. Стартуете через минутные промежутки. Не бежать! Спокойно, держим себя в руках. Время замеряется. Изменение трассы только в крайнем случае. Вам повезло, в это время пройти легче всего. Карманы пусты?

Они недовольно зароптали и закивали.

– Напоминаю, – продолжал тренер, – это не сраный полигон, а тестовое задание в оперативных условиях. Границ районов и положения наблюдательных пунктов не даю, вам это ни к чему. Вы должны достичь цели не вступая в стычки ни с людьми ни с Ними. Хотя Они могут быть везде и сам черт их не поймет, пока Они не впитаются. Цель упражнения: ознакомление с текущей ситуацией, освоение территории, преодоление страха… Именно страха! Я знаю, что вы боитесь первого контакта, это нормально. Надо, чтобы ваш страх превратился в здоровую ненависть. Для этого надо потереться возле Них, пройти между Ними не моргая и не напрягая мышц. Кто доберется до цели, тот не станет трясти задом на деле. А это удается не каждому! Первый, пошел!

Первый из группы выпрямился, бросил взгляд на остающихся и молча скрылся за дверью.

Тренер погасил лампу и открыл окно, выходящее на большую площадь погруженную в сгущавшуюся тьму. В кустах вокруг скверика по центру в темноте различалось какое-то движение. От краев к центру площади поодиночке и группами стекались тени человеческих силуэтов, направляющихся по лучам к центру, к пульсирующей темной кляксе. Некоторые кружили вокруг, будто колеблясь, сопротивляясь силе вынуждающей приблизиться. Но в конце концов всех будто всасывало в это пятно посередине, переливающееся и живое…

– Центр конденсации! – произнес тренер, глядя на площадь. – Но это пока не опасно.

Они смотрели, неподвижно застыв у подоконника. Кадди снова, уже второй раз за день, ощутил холодную дрожь беспокойства. Там за стеклом, на расстоянии в несколько десятков метров, клубилось Незнаемое: таинственное явление родившееся неизвестно где, вражья сила пришедшая на эту несчастную планету, чтобы самым отвратительным образом забирать в собственность тела ее законопослушных жителей.

– Второй! – скомандовал тренер.

Пружинящим шагом, гордо выпрямившись он прошествовал перед ними, но уже через мгновение за окном можно было видеть его неуверенные боязливые движения. На гнущихся ногах он пробирался по краю площади, под стенами, подальше от темного ядра лишающего воли и заставляющего дрожать от страха.

– Плохо, очень плохо… – вполголоса произнес тренер и снисходительно усмехнулся. – Нельзя стрелять по сторонам глазами и так бояться… Надо спокойнее, не слишком развязно и не совсем зажато… Это приходит со временем, по мере освоения с окружением. Это совсем просто, но новичкам всегда кажется, что они – центр внимания…

Кадди чувствовал неутихающую боль в ноге. Лишь бы тренер не заметил… – испугался он. Ему хотелось оставить испытание позади, он просто жаждал этого. Внутренне он чувствовал, как его первоначальный страх превращается в жажду действия, борьбы, в ту ненависть, о которой так часто вспоминали тренеры. Это зародилось в нем давно, с тех пор как он себя помнил. Он знал, что из-за Них все годы, сохранившиеся в памяти, ему пришлось провести в безлюдных местах, на полигонах, совершенствуя искусство борьбы с Ними…

Тренер закрыл окно. Лампа, зажженная вновь и поднятая под потолок, осветила стены и мебель оставшуюся прежних жильцов. На одной из стен Кадди увидел покосившуюся фотографию в застекленной рамке. Он подошел ближе. С фотографии смотрела молодая женщина с двумя детьми на коленях…

– Возможно так выглядела моя мать, – пронеслось в мыслях. Он не знал матери. Подсознательно чувствовал что Они несут ответственность и за это, как и за смерть брата, погибшего при знакомстве с городом несколько лет назад.

– Третий! – скомандовал тренер.

Еще двое…

Кадди знал, что другого способа нет, он и его товарищи должны спасти этот мир, заставить отступить Пришельцев, захвативших город. Откуда они появились – неизвестно. Невидимые, бестелесные, проникающие повсюду… Пожиратели человеческих душ, овладевающие телами людей. Чужаки не отличающиеся от обычных людей, которых они лишают воли, рассудка, чувства ответственности… Внешне невинные и безопасные, пока растворены среди нормальных людей… Лишь иногда выдающие себя чужим непонятным словом, в разговоре друг с другом… Но на такое случайное узнавание рассчитывать трудно, Кадди хорошо знал об этом. Однако, его приучили обращать внимание на то, что он услышит в городе…

– Четвертый! – тренер начал складывать карту.

Кадди попробовал незаметно нагрузить стопу. Она до сих пор болела, но уже намного меньше. Он успокоился. Еще две минуты, и ему предстоит погрузиться в чуждый мир города, где он ни разу не был, города, известного лишь по учебным макетам и планам, города, захваченного пришельцами, который он попытается вернуть начиная с этого момента…

Кто такие Пришельцы? Даже самые опытные Защитники не могут точно объяснить. Являются ли они единым мозгом, умеющим разделяться на любое количество единиц? Или наоборот – это муравейник автономных особей, способных объединяться в единый мозг? Решить было трудно, учитывая, что Они с необычайной легкостью овладевали телами множества людей при коротком непосредственном контакте… Каждый, кто находился в области действия человеческих особей захваченных Ими, находился под угрозой и в любую минуту мог стать одним из Них…

Еще опаснее Они становились в фазе конденсации. Тогда они были единой плазменной массой. Захваченные человеческие тела использовались для создания единого огромного амебообразного монстра, управляемого одним мозгом, групповым интеллектом… Это было удивительно – преобразование, слияние в одно целое, как капли образующие неудержимый поток. Живая плазма, переливающаяся по улицам города, непонятной мощью притягивающая к себе каждого, кто оказался рядом, захватывающая и принимающая в себя… В этой фазе, в состоянии агрессии, Пришельцы были одним чудовищным организмом не имеющим постоянной формы, теряющим всяческие черты человеческого материала, из которого он возник.

С этим противником, захватывающим не только улицы и целые районы города, но и поглощающем все большее количество человеческих сущностей, предстояло бороться Кадди и его товарищам.

– Пятый! – произнес тренер.

Да, Они – страшный противник. Скафандр, шлем, маска успешно защищали от необычайного магнетического влияния чудовища, которое было не в состоянии поглотить и объединить со своим телом никого из Защитников. Но и они сопротивлялись с трудом. Их оружие способно было поразить его, заставить отступить. Даже разнести на кусочки. Но для чудовища это было несмертельно. Оно само, в критические моменты столкновения с людьми и их оружием, могло рассыпаться, выделить из себя все элементы, создавшие его. Плазменный молох распадался, словно испаряясь, делясь на мелкие капли, из которых вновь возникали человеческие тела. Унося свое раздробленное «я», монстр скрывался на лестничных клетках, в подъездах, квартирах, становился неуловимой частью города, пропитывал его инфраструктуру, до момента следующей конденсации, неожиданно возникающей в одной или сразу нескольких точках города.

Это был нелегкий противник. Зная его только по описаниям, учебным мультфильмам и съемкам с большой высоты, Кадди чувствовал к нему уважение, но жаждал стать наконец к нему лицом, плечом к плечу с другими Защитниками…

– Шестой!

Но прежде чем это случится, Кадди, как и любой выпускник Школы Защитников, должен пройти последнее испытание: без скафандра, маски, защиты и шлема. Безоружным погрузиться в мир пропитанный Пришельцами, приблизиться к Ним, победить отвращение и страх… Вроде бы ничего страшного, простая формальность, ритуал, однако…

– Каджел! Твоя очередь! – тренер нетерпеливо повысил голос. – Не спи, погибнешь!

– Так точно! – ответил Кадди и не обращая внимания на боль в стопе нырнул во мрак прихожей.

Слегка прихрамывая, он прошел два перекрестка и очутился на краю широкой городской артерии, скупо освещенной несколькими редкими фонарями. Большая часть фонарей не светилась. Хруст стекла под ногами позволял догадаться о причине. Он свернул направо. Двое мужчин, опершихся о стену углового дома, проследили за ним внимательным взглядом. Он не пошел быстрее, просто приблизился к краю и на следующем перекрестке перешел на другую сторону улицы. Дальше он шел по тротуару. Сзади донеслись возбужденные голоса, топот ног. Кто-то бежал, другие громко кричали. В большей части окон был виден голубоватый свет телевизоров. Еще два перекрестка, потом налево. Впереди, в конце улицы, показалась круглая площадь с неработающим фонтаном, он запомнил этот ориентир, когда изучал трассу.

– Смотри!

Он оглянулся. Из двери высовывалась голова мальчишки. Кадди нерешительно остановился.

– Там! – мальчик показал рукой в сторону площади с фонтаном. – Видишь?

Кадди присмотрелся. Там вдали, вокруг фонтана, пульсировало темное пятно. До его ушей доносились странные непонятные звуки.

– Вижу, – кивнул он мальчику и пошел быстрее.

Он предпочитал ни к кому не приближаться. Он помнил слова инструктора: «Ни в ком нельзя быть уверенным. Даже в стариках, женщинах и детях – каждый может быть одним из Них. Об этом надо помнить, когда стоишь лицом к лицу с конденсированной плазмой Пришельцев. Рядом с ней каждый, кто не является Защитником, должен считаться ее составной частью, временно оторванной от целого. Во всяком случае, потенциально.»

Есть только один способ не допустить дальнейшей конденсации, роста чудовища – изолировать его от людей, расчленить, разделить… Расстояние, изоляция в отдельном помещении и, наконец, приведение в состояние потери сознания – все это изолирует единицу от влияния плазменного чудовища, не дает ему поглощать новые жертвы и разрастаться дальше. Те, кого хоть раз коснулись щупальца Пришельцев остаются в Их власти. Спасаются только те, кто избегает мест конденсации, запирается дома…

Он свернул на боковую улицу не доходя до площади с фонтаном, потом миновал несколько групп направляющихся в противоположную сторону.

– Как там, спокойно? – спросил его прохожий.

Кадди не знал, что ответить.

– Там, вроде… – пробормотал он показывая назад.

– Еще рано, – ответил тот. – Начнется через пол часа…

Кадди нерешительно кивнул и пошел дальше. Нога до сих пор болела. Навстречу попадалось все больше людей. У следующего перекрестка уже приходилось лавировать среди прохожих, а за перекрестком его чуть не проглотила толпа, выкрикивающая непонятные слова. Он понял, кем они могут быть и прислонился к стене дома, схватившись для уверенности за выступ стены. Когда они прошли, он зашагал быстрее. Рубашка прилипла к спине. К счастью, он увидел следующий ориентир – башенку на краю небольшой площади. Отсюда было уже недалеко. Он с облегчением добрался до железных ворот отмеченных красным щитом, пробежал по двору, вошел в здание из красного кирпича и глубоко вздохнул. Получилось.

Он пришел четвертым. Из соседней комнаты выглянул тренер.

– Двое не дошли, – сообщил он кому-то за дверью. – Ждать не будем, они могут не появиться.

– Еще немного и я бы стал третьим! – сказал один из товарищей Кадди, показывая из под бинтов разбитую бровь.

– Они? – спросил Кадди рассматривая рану.

– А я знаю? Двое. Затащили меня в подъезд, спросили документы… Что было показывать? Одному съездил по зубам, но второй оказался проворней. Я просто убежал…

– Скорее всего, это были наши, – улыбнулся тренер, – ты был сильно испуган, или наоборот, вел себя слишком уверенно. Какой-то повод был. Хватит болтать. Собрать снаряжение. У нас тревога, вас подключают к операции.

– На площади с фонтаном, недалеко отсюда кажется происходит конденсация – с радостным подъемом доложил Кадди.

– Мы знаем. И не только там. Скорее, ребята! – подгонял тренер. – Снаряжение в руки, и пошли!

По обеим сторонам улицы высились стены огромных домов. Серая масса, разбавленная яркими пятнами, медленно, но неуклонно напирала, разливаясь по всей ширине улицы. Кадди машинально потрогал ломик заткнутый за пояс, коснулся разбивателя, висящего на груди, расстегнул кобуру дыродела, подтянул ремешок распылителя на левом плече, и, сжав руку руку на рукояти долболома, левой ухватился покрепче за ручку испарителя. За спиной он чувствовал постоянное присутствие двух мощных толподробов. Рядом, плечом к плечу с ним, стояли товарищи из бригады.

Внезапно монстр зашевелился и дернулся вперед. Кадди почувствовал несколько ударов камней по панцирю, два по шлему, потом еще один – прямо по стеклу. Оно выдержало, но то, что в него попало, было бутылкой густой краски, потому как Кадди вдруг перестал видеть. Он попробовал протереть стекло рукавицей, но только размазал густую жидкость.

Голос тренера в наушниках прогремел как выстрел.

– Сейчас!

Кадди двинулся вслепую, почувствовав, что его товарищи подвинулись на шаг вперед.

– К черту! – подумал он. – Должен же я видеть!

Он отпустил ручку испарителя и решительно сорвал с головы шлем. Слишком быстро, потому что вместе с ним соскочила дыхательная маска, подающая стимулирующий газ, а с ней слуховая защита с наушниками. Он посмотрел вперед и удивился, видно было намного лучше, чем минуту назад, до попадания краски. Может стекло искажало образ? Теперь, без стекла, вместо бесформенной плазмы он видел напирающий муравейник человеческих лиц, отдельные человеческие силуэты! И испугался. Нет! Это невозможно! Это же пришельцы! Ведь они конденсируются в бесформенную плазму, в монстра без лица, в чудовище которое…

К счастью долгая тренировка не прошла даром. За долю секунды он вспомнил соответствующую лекцию по психохимии… Это призрак, действие какого-то галлюциногена! Я снял маску и дышу отравленным воздухом… Монстр пытается отуманить мои чувства, связать мне руки.

Сотни пар глаз чудища уставились на него, оно было уже рядом…

Он закрыл глаза, чтобы устоять перед кошмарным видением.

– Это плазма, враждебная жизнь, которую я должен ненавидеть! – повторял он поднимая вверх руку с оружием. – Я не дам себя обмануть, не дам исчезнуть ненависти… Я защищу тебя Земля!

Из рева чудовища, слышимого теперь громко, потому что уши не защищали глушители шлема, он выловил ненавистные чуждые непонятные слова чужого языка, звуки без значения и смысла.

Выдал себя! – подумал он с удовлетворением и радостью. – Моего слуха не обманешь!

Теперь он был уверен.

– Liberte, egalite, justice! – ревел дикий монстр всем своим телом.

Младший Защитник Каджел Нок до сих пор никогда не слышал таких слов. Он широко открыл глаза и не тревожась, глядя прямо в мираж сотен глаз чудовища, с размахом опустил долболом.

Адаптация

Я пытался хоть что-то увидеть затуманенным взглядом, но слабое освещение выделяло только контуры предметов. Справа от моей постели виднелись какие-то ажурные конструкции. Я потянулся, вытащив руки из под жесткого темного одеяла. Суставы щелкнули, мышцы были холодными, мозг медленно обретал сознание. Попробовав сесть, я ударился головой о твердую, но слегка податливую преграду и, протянув руку, дотронулся до провисшей надо мной сеткой.

Высунув голову за край я осознал лежу на средней полке трехэтажных нар из металлических труб. У противоположной стены стояли такие же лежанки, отделенные нешироким проходом, под потолком которого едва тлел светильник.

К запястью левой руки был привязан тонкий шнурок. На конце которого болтался пластиковый мешочек. Там лежало несколько тюбиков концентрата, какие-то таблетки в прозрачной упаковке и кусочек мыла.

Опустив ноги, я осторожно спустился вниз. Пол был холодным, гладким и неприятным для босых ног. Качаясь я преодолел пространство, отделяющее меня от прямоугольника двери, она была заперта снаружи. На внутренней поверхности не было и следа от ручки или другого открывающего приспособления. Резиновые уплотнители по контуру коробки плотно, как в вакуумной камере, прилегали к двери.

Я оглянулся на проход между нарами. В верхней части стены поблескивал стеклом темный и узкий оконный проем, закрытый снаружи ставнями. Один угол комнаты занимала загородка с занавешенным одеялом входом.

За перегородкой находилась санитарная кабина. Грязный умывальник, из крана, табличка над которым предупреждала, что для питья вода не годится, вяло сочилась желтоватая струйка. На стене от потолка до пола, словно лента транспортера, висело переброшенное через два ролика длинное полотенце поделенное поперечными линиями на поля пронумерованные от нуля до двенадцати…

Я присмотрелся к своей одежде. Это было нечто вроде пижамы из толстой клетчатой фланели неопределенно грязного цвета.

Умылся. Вода неприятно воняла, воздух в комнате тоже имел какой-то нехороший, чужой запах. Возвращаясь на нары, я заметил, что свет постепенно становится ярче. Сосчитал товарищей, всего нас было двенадцать. Некоторые уже шевелились, открывали глаза и, как недавно я, пытались узнать окружение.

– Кажется, мы у цели, ребята! – сказал я, пытаясь придать голосу беззаботность, но горло сжало, и прозвучало это не слишком весело.

Кто-то, как и я, попробовал отворить дверь. Другие спускались с лежанок и считали тюбики концентратов.

– Похоже на паек, – сообщил Тони почесывая затылок.

– На этих концентратах можно протянуть пару дней, есть надежда, что долго мы здесь не задержимся. Скорее всего это предварительная адаптации, – заметил какой-то оптимист с верхней полки.

– Прохладно, – пожаловался кто-то другой, – и багажа что-то не видно.

– Всему свое время, – утешал оптимист. – Еще и жить по-настоящему не начали, а уже одни жалобы! Радоваться надо, что все мы здесь, живые и здоровые.

– Это нам гарантировали! – не унимался ворчун, – говорили, что ни какого риска.

– Тем более надо радоваться: все идет по плану…

Однако, в нашей клетке было действительно холодно, а ее небольшие размеры не позволяли разогреться в движении больше чем двоим одновременно. Кроме того пол неприятно холодил босые стопы, никакой обуви нам не дали. Поэтому большую часть времени мы проводили на нарах, щелкая зубами под тонкими одеялами. А времени было предостаточно, потому что следующие трое суток, отмечаемые очередными затемнениями и просветлениями лампы, никто нами не интересовался. Запас питательных концентратов исчерпывался, наше терпение тоже. Все время возникали ссоры и споры, кое-кто уже готовился попробовать выбраться из заточения силой.

– Они хотят нас расслабить, – говорил Тони, забористо ругаясь с лежанки надо мной. – Наверное, бывают неприятности со слишком нервными новичками, разные же люди попадаются, поэтому, на всякий случай, они предварительно сажают всех в карцер.

– Вздор! – тут же встрял наш профессиональный оптимист. – На начальном этапе всегда беспорядок и неразбериха. Помните, как было на подготовительных курсах? Несколько дней все ходили стадом баранов, пока все не пошло как надо.

На четвертый день еда кончилась, зато ситуация хоть как-то прояснилась. Вскоре после утреннего просветления к нам обратился проникновенный голос. Доносился он из окошка в потолке, которое до сих пор мы принимали за вентиляцию. По голосу мы узнали начальника нашего транспорта, который поприветствовал нас, сообщил, что все идет по плану и теперь, по достижению цели путешествия, мы проходим недолгий карантин в изолированном помещении. Он извинился за временное отсутствие информации, связанное с проблемами навалившимися на руководство и местную администрацию в эти первые трудные дни.

Начальнику мы доверяли, настроение в группе поправилось, все с удовлетворением восприняли обещание, что с этого дня мы сможем свободно покидать свою камеру. Кроме того, пообещали, что нас будут исчерпывающе информировать обо всем, что нас касается. Надо признаться, что это обещание впоследствии выполнялось достаточно полно, во всяком случае по сравнению со многими другими.

Несмотря на твердые заверения, следующие сутки мы просидели взаперти и, что еще хуже, голодными. Руководство словно забыло, что выделенные нам запасы давно исчерпаны.

Дверь открылась только на следующий день. Толкаясь и толпясь мы вывалились в коридор, столкнувшись с такой же группой, выбежавшей из дверей напротив. Вправо и влево от нас, вдоль длинного коридора, расположенного по центру здания, происходило то же самое: кучки людей в застиранных клетчатых костюмах выскакивали из своих клеток, заполняли коридор, некоторое время осматривались, чтобы тут же двинуться лавиной в сторону большой двустворчатой двери, видневшейся в конце коридора. Тех, кто первым туда добрался ждало разочарование: дверь была плотно закрыта, как до сих пор двери отдельных помещений.

Пара сотен босых мужчин с небритыми лицами на несколько секунд замерла, толпа заколыхалась и уже намного медленнее направилась в противоположную сторону, где виднелась дверь поменьше.

За ней находился большой зал с лавками и столами, на которых стояли ряды пластиковых мисок. В глубине, в большом котле дымился густой суп. Пах он достаточно аппетитно, чтобы толпа довольно заурчала и через мгновение выстроилась с мисками в руках в длинную очередь к котлу, временно отложив демонстрацию недовольства странным поведением руководства.

Когда все уже ели, отозвался динамик в потолке столовой. Начальник сообщил нам, что карантин закончился и теперь можно свободно покидать комнаты, контактировать друг с другом и перемещаться по коридору. Однако, как он сказал, для окончательной адаптации наших организмов к изменившимся внешним условиям, нам предстоит провести некоторое время внутри здания. Быть может, говорил он, мы до сих пор не замечали, но уже несколько дней медленно меняются состав атмосферы и давление, понижается температура, сокращаются сутки. Быстрое изменение среды обитания могло бы привести к нежелательным реакциям слабого организма. Поэтому, в наших интересах перетерпеть несколько дней в адаптационном бараке. Специально приготовленная пища, удовлетворяющая потребностям наших организмов, содержащая увеличивающиеся примеси местных продуктов питания, будет доставляться по специальному трубопроводу прямо в столовую.

Полученная свобода передвижения мало соответствовала нашим ожиданиям, но, по сравнению с предшествующим состоянием, это было уже кое-что… Правда, Тони снова бранился и жаловался, сравнивая действительность с содержимым проспектов, которыми нас соблазняли. Но большинство считало, что могло бы быть и хуже, все требует времени, прежде чем придет в норму. Мы понимали сложности сопутствующие пионерским предприятиям, а повода сомневаться в доброй воле руководства пока еще не было, так же как и для обвинения его в нерасторопности или пренебрежении нашими интересами.

Но Тони считал, что с пионерством тут перебор, до нас сюда прибыло достаточно таких транспортов и весь адаптационный процесс должен проистекать по давно устоявшемуся, научно обоснованному и давно испытанному плану. Может он был и прав, кто знает? Может точно так начинали все наши предшественники? Может преодоление трудных начальных фаз должно было прибавить нам духу для дальнейшей деятельности?

Окна до сих пор были закрыты, что после заверения в отличии настоящих суток от наших «искусственных», нас уже не удивляло. К еде мы привыкли, к пониженной температуре приспособились, больше двигаясь по просторному коридору.

Неугомонный ворчун Тони со свойственным ему сарказмом однажды заметил, что порции еды все время уменьшаются. Отсюда он сделал вывод, что местное руководство в рамках адаптации намеревается научить нас меньше жрать. Я сказал ему, что он идиот, вместе с сокращением суток уменьшаются и промежутки между принятием пищи, поэтому и порции должны пропорционально уменьшаться. Тони моих аргументов не принял, считая, что порции уменьшаются намного быстрее суток, но это голословное утверждение, нельзя было проверить в связи с полным отсутствием часов.

Часы и другие личные вещи остались в багаже, который мы до сих пор не получили. Начальник твердо обещал, что мы получим все перед открытием барака, но к обещанному сроку ворота не открылись, только пообещали отворить окна. Задержка выхода объяснялась объективными техническими трудностями, которые преодолевает руководство. О характере этих трудностей не сказано было ни слова, а мы не могли даже спросить, потому что в бараке, как мы до сих пор считали, не было никаких средств связи с руководством кроме динамиков, работавших в одну сторону…

Позднее мы убедились, что все не так уж и плохо. Руководство прекрасно разбиралось в наших заботах, потребностях, вопросах и сомнениях обсуждаемых нами. Часто возникающие вопросы освещались в новостях и сообщениях приходящих через динамики. Это позволяло допустить, что барак оснащен сетью спрятанных, но исключительно чувствительных микрофонов, через которые заботливое руководство неустанно вслушивается в наши разговоры. Правда обнаружить микрофонов нам не удалось, но опосредованным подтверждением их существования стали отдельные случаи исчезновения некоторых из нас, психически сломленных непрекращающимся карантином, слишком громко и нервно выражающих свое нетерпение.

Потом динамики объясняли, что тот или другой переведен в специальное адаптационное отделение из-за выявленных нарушений в нервной системе.

Тони, как обычно, считал, что кроме микрофонов в каждом помещении барака находятся и скрытые видеокамеры, но не мог привести никаких конкретных доказательств.

Наконец, на третьей неделе нашего пребывания в бараке, окна открыли. Во время всеобщей заинтересованности видом нового для нас мира, который не очень то был и виден через узкие и сильно загрязненные стекла, не вызвав большого интереса, прошла информация о смене руководства нашей группой. Новый незнакомый голос сообщил, что группа начальников прибывших с нашим транспортом смещена с постов из-за нерасторопности и неспособности к работе. По их вине, как сообщил динамик, произошла необоснованная задержка в реализации плана нашей адаптации и перехода к очередному этапу процесса заселения. Новое руководство, как нас заверили, состоит из людей опытных, давно уже здесь живущих и прекрасно знакомых с местными условиями. Оно в состоянии наверстать опоздание и создать условия для реализации намеченных целей.

Правда, сообщение не уточняло целей и сроков их реализации, предлагая просто доверится новому начальству и потерпеть еще немного. Но мы то прекрасно знали эти цели и намерения по проспектам и школьным учебникам. Мы знали, что ценой долгой и упорной работы должны достичь тех прекрасных условий жизни, которых так не хватало там, откуда мы прибыли.

1

От raise (англ.) – возвышать, поднимать, повышать в звании.

2

От jack (англ.) – подъемник, домкрат, а также парень.

3

От key (ключ) и make (делать) (англ.) – изготовитель ключей.

4

Vice versa (лат.) – наоборот.

5

От colour (цвет) и change (перемена) (англ.) – менялы пунктов.

6

От down (англ.) – вниз.

7

Магазин по продаже предметов секса (англ.).

8

Здесь непереводимая игра слов: «plaszczyc sie» означает и расплющиваться, и пресмыкаться, то есть из круга превращаться в эллипс, раболепствовать.

9

От dig (англ.) – копать, откапывать, разыскивать.

10

От stupe – дурак, stupefy – притуплять (англ.).

11

Льюис Кэрролл «Алиса в стране чудес», пер. Н.Демуровой.

12

По желанию (лат.).

13

Страшно сказать (лат.).

14

Волей-неволей (лат.)

15

Невежество – не аргумент (лат.)..

16

Настоящее время (лат.).

17

Последовательность времени (лат.),

18

Доказательство от противного (лат.).

19

Без проверки (лат.).

20

"…и в прах возвратишься" (Бытие 3:19)

Content

Януш Зайдель
Предел

Предел

Цилиндр ван Троффа

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

ДНЕВНИК БЕССМЕРТНОГО

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЛУНА I

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ГОРОД

Комментарий

Послесловие

Одни

Странный, незнакомый мир

Феникс

Колодец

Телехронопатор

Прогнозия

Метод доктора Квина

Привидение

Туда и обратно

Консенсор

Закон есть закон

Бунт

Уранофагия

Игра в зеленое

Куда едет этот трамвай?

Авария

…et in pulverem reverteris

Псы Агенора

Эффект коровьего языка

Живая вода

Высшие сообpажения

Утопия

Боевое крещение

Адаптация

1