Александр Владимирович Молчанов

Газетчик

Роман

1996 год

1

Над трассой Москва — Архангельск клубилось жидкое горячее марево. Солнце стояло так высоко, насколько оно вообще забирается в этих широтах. Сержант ГАИ Олег Малышев сидел на капоте желто-синей милицейской «копейки», жевал травинку и смотрел на дорогу. Как человек, родившийся и выросший на севере, он всегда с подозрением относился к солнечным дням. В такой день в любой момент мог подуть ветер со стороны Шиченгского озера и пригнать тучи с дождем. Его отец называл это направление: «гнилой угол». Дожди и снегопады всегда приходили оттуда, из гнилого угла.

Ненадежность и обманчивость солнечного дня нервировали Малышева. Как назло, на трассе никто не появлялся уже несколько часов, и найти успокоение в привычной работе у Малышева не получалось.

Где-то рядом послышался гул. Как будто подлетал самолет. Малышев лениво взмахнул и поймал толстого желтобрюхого овода. Откусил размусоленный конец травинки, воткнул в полосатое брюхо и отпустил на волю. Овод с травинкой в брюхе медленно полетел в сторону трассы и скрылся в мареве.

А навстречу так же медленно выехала серебристая «Волга». Малышев встал и отряхнулся. Если бы транспорт двигался в сторону города, поживиться было бы особо нечем, разве что ведром брусники. А машина из города — это, скорее всего, дачник, а то и браконьер. Как повезет.

Малышев встал на обочине, широко расставив ноги, и спокойно смотрел на трассу. Он совершенно не торопился, а когда серебристая «Волга» почти поравнялась с ним, медленно поднял руку с жезлом и показал на обочину — туда, где «Волга» должна была встать. Он ничуть не сомневался, что машина послушается.

«Волга» действительно снизила скорость и остановилась. Но что-то было не так. Траектория ее движения чуть-чуть не совпала с траекторией движения малышевской руки. Водитель нажал на тормоз чуть позже, чем было нужно, и машина проехала чуть дальше, чем должна была. Всего на несколько метров, но теперь Малышеву нужно было пройти эти несколько метров, чтобы оказаться рядом.

В этом не было нарушения ПДД, но было неуважение, которое не осознавалось как оскорбление, но все же чувствовалось. Малышев помедлил секунду, как будто ждал, что водитель сдаст назад на эти несколько метров и инцидент будет исчерпан. Но водитель продолжал сидеть в машине, не оглядываясь. Малышев видел его светлый стриженый затылок.

Он сам подошел к машине. Конечно, оставить без внимания то, что только что произошло, было нельзя. Поэтому Малышев не сразу подошел к кабине. Он остановился позади машины и наклонился, внимательно разглядывая номера. Не было никакой необходимости наклоняться — номера были отлично видны. 142 МР 35, номера волоковецкие, серия А. У ГАИ была четкая инструкция насчет этих номеров: их обладателей нельзя было останавливать и штрафовать даже при нарушении ПДД. Вот почему машина не остановилась рядом, а проехала дальше. Водитель тем самым дал понять свое отношение к тому, что его остановили. Сейчас будет грозить звонком начальству. Малышеву стало скучно.

Он выпрямился, обошел машину со стороны пассажирского места, еще раз остановился и зачем-то пару раз пнул переднее колесо. Не исключено, что это был поиск путей к отступлению. Он мог сказать этой шишке за рулем, что ему показалось, что спущено колесо. Но, конечно, колесо не было спущено. С колесом было все в порядке.

Малышев поднял глаза и посмотрел на водителя через переднее стекло. Понял, что водитель видит его насквозь. Это был не старый еще мужчина с узким лошадиным лицом и огромными, навыкате глазами. «Лупоглазый», — мелькнуло в голове слово из недочитанной когда-то книжки.

Малышев понял, что версия со спущенным колесом не проканает. Он вляпался. Оставалось подойти к водительской дверце и почти подобострастно наклониться вперед, отдавая честь.

— Сержант Малышев, — сказал он. Только после этого стекло опустилось.

Лупоглазый несколько секунд без всякого выражения смотрел на Малышева, потом глубоко вздохнул:

— Ваши документы.

Малышев как загипнотизированный левой рукой достал из нагрудного кармана удостоверение и раскрыл перед лупоглазым. Тот сделал ошибку — протянул руку, чтобы взять документ. В этот момент Малышев увидел золотые часы на его правом запястье. Блеск золотого браслета вывел его из гипнотического состояния. Он отдернул руку с удостоверением. Лупоглазый удивленно посмотрел на него. Лицо Малышева было искажено яростью.

— Посмотрел? — Он задыхался от злости. — Теперь покажи-ка свои документы.

Лупоглазый смотрел прямо в глаза Малышеву.

— Сержант, ты номера видел? — спросил он.

— Видел. — Малышев протянул руку. — Права и техпаспорт.

Лупоглазый выдержал паузу, потом покачал головой:

— Совсем люди страх потеряли.

Перегнулся через соседнее сиденье, достал из бардачка красное удостоверение с золотым гербовым тиснением.

— Что ты там бормочешь? Права и техпаспорт, я сказал.

Лупоглазый подал удостоверение Малышеву и попросил почти примирительно:

— Сержант, давай не будем усугублять.

В этот момент Малышев еще мог протянуть Лупоглазому его удостоверение, отдать честь и вернуться к созерцанию марева, но, к сожалению, последняя фраза, примирительная по содержанию, была произнесена оскорбительно покровительственным тоном.

Буквы плясали у Малышева перед глазами. Он едва сумел их сложить в слова «помощник депутата Государственной думы».

Малышев убрал удостоверение в нагрудный карман.

— Откройте багажник, — сказал он.

Лупоглазый криво усмехнулся:

— Серьезно?

Вместо ответа Малышев развернулся и двинулся к багажнику.

— Перегрелся, сержант, — проворчал Лупоглазый, но протянул руку и нажал нужную кнопку. Крышка багажника щелкнула и приподнялась как раз в тот момент, когда Малышев подошел. Он подцепил крышку кончиками пальцев и открыл ее. В багажнике лежали полупрозрачная пластиковая канистра, черные резиновые сапоги и монтировка.

Через секунду Малышев шел к кабине. В руке покачивалась канистра. Через ручку канистры была продета монтировка, как будто Малышев боялся испачкаться. Внутри канистры бултыхало.

Малышев поставил канистру на асфальт, аккуратно вынул монтировку и положил рядом. Лупоглазый смотрел на него со скучающим выражением лица.

— И что?

— А то, — торжествующе сказал Малышев. — Запрещено провозить в багажнике горючие и взрывчатые вещества.

— Слушай, сержант, хватит чудить, — Лупоглазый ронял слова без всякого выражения, — я тороплюсь. Ты уже достаточно накосячил, может, хватит? Покуражился — и будет. Верни мои вещи на место, и разойдемся миром.

— Провозить в багажнике горючие и взрывчатые вещества запрещено, — упрямо повторил Малышев.

— Мне в Волоковце сказали, что в Шиченге заправка не работает, а до Верховажья полного бака не хватает.

Малышев на секунду задумался.

— Я это изымаю. — Он кивнул на канистру.

— Хорошо, — согласился Лупоглазый. — Теперь я могу ехать?

— Штраф заплатите и поезжайте.

— Что?

— Что слышал. Штраф. Пятьдесят тысяч.

Лупоглазый поднял стекло и повернул ключ зажигания.

Не нужно было этого делать.

2

Обычно Вера Зуева обедала на работе, в столовой на первом этаже районной администрации. Она была методистом спортивного комитета, а по вечерам вела баскетбольную секцию. В сочетании с основной работой это давало ей право круглый год ходить в ярко-красном спортивном костюме. Кажется, никто и никогда не оспаривал это ее право, и красное пятно привычно маячило на всех праздниках, митингах и даже слушаниях по бюджету и совещаниях в администрации.

Сегодня в обеденный перерыв Вера зашла домой, благо от администрации до ее квартиры в трехэтажном благоустроенном доме, где с середины 1980-х жила почти вся элита поселка, было пять минут спокойным шагом. Вере нужно было забрать кое-какие документы, а кроме того, она хотела проверить кое-что связанное с сыном. Было у нее некоторое подозрение, которое она раньше времени не хотела высказывать вслух.

Так или иначе, в 13.45, когда сын Веры, десятиклассник Алексей, вернулся из школы, она была еще дома. Стояла на кухне, листала документы и думала, что, в принципе, можно было бы забрать их и завтра. В дверях скрежетнул ключ, потом дернулась дверная ручка, и дверь распахнулась.

— Ни фига себе, не заперто, — послышался голос Алексея.

— Видно, кто-то есть дома, — ответил Алексею женский голос.

Вера вздохнула с облегчением.

— Или папа с утра забыл дверь запереть. — Алексей заглянул в кухню. — О, мама, привет.

Алексей был худощавым юношей, темноволосым, с длинной челкой, спадающей на глаза. Глаза у него были мамины, серые, а губы отцовские — тонкие и капризные.

— Ботинки сними, наследишь в коридоре, — сказала Вера, не оборачиваясь.

— А ты что, дома? — Он снял ботинки и одним пинком отправил их назад — через коридор к входной двери.

— Что за вопросы? Это мой дом. — Вера положила документы в черную спортивную сумку. — Не забудь пообедать. И Нину накорми, будь гостеприимным хозяином.

За спиной Алексея появилась высокая девушка в темно-зеленом платье. В руках она держала сине-золотой учебник Эккерсли по английскому языку.

— Здравствуйте, Вера Александровна.

— Привет, Нина. Как хорошо, что я тебя дождалась. Деньги за август отдам.

Нина пожала плечами.

— Можно было через Алешу. Спасибо, конечно.

Вера достала из сумки кошелек, отсчитала несколько купюр и положила на кухонный стол.

— В августе у вас восемь занятий было, правильно?

Нина стояла у двери, не отвечая и не подходя к столу. А Алексей как ни в чем не бывало прошел по кухне и по-хозяйски заглянул в кастрюлю на плите.

— Наверное, — сказала наконец Нина. — Не помню.

— Пообедайте. Там суп и котлеты на сковородке. Что в школе интересного?

— А что там может быть интересного, в этой дурацкой школе? — пожал плечами Алексей. — Мам, ты нас задерживаешь.

И Алексей, и Нина явно ждали, что Вера уйдет. Но она почему-то не уходила. Сама не могла себе объяснить почему. Вроде все прояснилось. Все ее подозрения, что Алексей на самом деле не занимается английским языком с Ниной Шаровой из 11-го «Б», а деньги, которые выделяются из семейного бюджета на неправильные глаголы и сложные времена, Алексей и Нина просто делят пополам, — все эти подозрения не подтвердились. Вот Алексей, вот Нина. В руках у Нины учебник Эккерсли. Вроде все идет по плану. Но что-то в этой картине тревожило Веру, и она не могла объяснить, что именно.

— Как там Анатолий Аркадьевич Мокин поживает? — Вера упорно пыталась продолжить разговор, который никак не хотел завязываться. — Нина, он у вас тоже преподает?

— Да, Вера Александровна, историю.

— Интересно?

— Ну так. Вчера Ницше нам читал.

— Кого?

— Ницше. Философа.

— Зачем?

Нина пожала плечами:

— Не знаю.

— Интересно?

— Ну да. О том, что человек — только переходная ступень между животным и сверхчеловеком.

— И что ты об этом думаешь?

— Ма-ам, — заныл Алексей, — нам заниматься надо, а мне потом еще уроки делать. Время тикает.

— Подожди, — отмахнулась Вера, — мне просто интересно, зачем школьникам читать Ницше. Это что, есть в школьной программе?

— Я не знаю, — сказала Нина, — но мне кажется, в этом есть смысл.

— Какой? Насколько я помню, Мокин — историк. Он должен учить вас истории.

— Он говорит, что история никого ничему не учит. И учить ее нет никакого смысла. А вот стремиться стать сверхчеловеком — в этом смысл есть.

— Бред, — решила Вера, — совсем дед из ума выжил. Страна летит в пропасть, а он детям фашистскую литературу читает. Я подниму этот вопрос в РОНО.

— Не надо, Вера Александровна, пожалуйста, — попросила Нина, — мы его любим.

— Кого, Ницше? — не поняла Вера.

— Анатолия Аркадьевича.

Алексей взял из рук Нины учебник, отодвинул стул, сел за стол и с деловым видом стал листать страницы, давая понять, что разговор окончен.

— Ладно, занимайтесь, — махнула рукой Вера. Через секунду хлопнула входная дверь.

Вера вышла из дома. В ее душе царило смятение. Читать Ницше детям, это надо же додуматься! Вера никогда не читала Ницше, но в самой этой фамилии было что-то фашистское, пугающее. Понятно, в стране сегодня такой беспредел, что никто ни за что не отвечает. По телевизору ток-шоу о сексе, на прилавках книги, которые много лет были запрещены. Хотя с начала перестройки прошли уже годы, Вера никак не могла привыкнуть к переменам. Для нее все произошло слишком быстро. Или, может, слишком долго она прожила в мире ограничений и запретов.

Возле дома на скамеечке сидела Алена Игоревна Сторожева, известная всему поселку как Сторожиха.

— Здравствуйте, Алена Игоревна, — сказала Вера, проходя мимо.

— Подь-ка сюды, — велела Сторожиха.

— Алена Игоревна, я на работу опаздываю.

— Подь сюды, я сказала.

Вера подчинилась. Сторожиха кивнула на скамеечку рядом с собой.

— Присядь-ка.

Спорить было бесполезно. Вера села.

— У меня только три минуты. — Она посмотрела на часы. До конца обеденного перерыва оставалось семь минут. Если через три минуты ей действительно удастся уйти, за оставшееся время она успеет добежать до администрации. Опаздывать Вера не любила.

— Ты видела, Нинка Шарова с твоим Алексеем ходит?

Вера махнула рукой.

— Да при чем тут ходит? Она с ним английским занимается. Леше через год поступать, а он в английском ни бе, ни ме, ни кукареку.

— Смотри, Верка, потеряешь парня. Парень у тебя хороший, а Нинка эта — порченая.

— Ой, давайте не будем! — Вера вдруг рассердилась и встала.

— Смотри, мое дело — предупредить. Принесет тебе в подоле, что будешь делать?

Вера невольно оглянулась на окно своей кухни на втором этаже. Ей показалось, что на окне колыхнулась занавеска.

— Все, некогда мне. — Она развернулась и быстро зашагала в сторону администрации.

Сторожиха смотрела ей вслед, качала головой и долго что-то бормотала про себя.

В это время в квартире на втором этаже Алексей и Нина быстро раздевались, бросая одежду прямо на пол. Избавившись от одежды, они кинулись друг к другу. Не было ни ласк, ни прикосновений, ни поцелуев. Алексей схватил Нину, подсадил ее на кухонный стол и вошел в нее. Она закусила губу от боли, но не стала просить пощады. Они занимались любовью неумело, но изо всех сил.

Открытый учебник Эккерсли лежал на полу, под темно-зеленым платьем Нины.

3

Лупоглазый повернул ключ зажигания. Двигатель завелся сразу, с полуборота.

С красным от ярости лицом Малышев подбежал к «Волге», схватил лежащую на асфальте монтировку и с размаху всадил ее в левое переднее колесо машины. Монтировка легко воткнулась в черную резину, колесо коротко пшикнуло, и «Волга» слегка накренилась влево.

Лупоглазый втопил в пол педаль газа. Машина прыгнула вперед и в сторону и заглохла.

Монтировка крутанулась и отлетела. Малышев подобрал ее и несколько раз с размаху ударил по капоту. После третьего или четвертого удара монтировка пробила капот и, по-видимому, задела там внутри какой-то важный проводок. Как Лупоглазый ни крутил ключ зажигания, машина больше не заводилась.

— Вылезай, урод, — хрипло сказал Малышев. Через переднее стекло он видел, что Лупоглазый шарит в бардачке — что-то ищет. Его движения были быстрыми и судорожными, как в немом кино.

Малышев выдернул монтировку и шарахнул по боковому стеклу. К его удивлению, стекло выдержало удар. Он ударил еще раз. И еще. На стекле не осталось даже царапины.

Черт возьми. Это был не триплекс, а самое настоящее пуленепробиваемое стекло.

Малышев огляделся. Он подумал, что можно было бы тросом прицепить машину Лупоглазого к его «копейке» и доставить в Шиченгу, а там ребята помогут выковырять начинку из скорлупы. Правда, у Соловьева могли возникнуть вопросы.

Но у него уже была другая идея.

— Ладно, паразит. Посмотрим, как тебе вот это понравится.

Малышев поднял канистру, открутил крышку и стал поливать «Волгу» бензином. Сначала капот. Потом переднее стекло. Потом крышу. То, что осталось на дне, плеснул в боковое стекло. Стекло тут же покрылось радужными разводами.

Малышев самодовольно ухмыльнулся, увидев сквозь разводы по-прежнему ничего не выражающее лицо Лупоглазого. Достал из кармана зажигалку и показал ее Лупоглазому. Тот смотрел на зажигалку, но не двигался с места. Малышев крутанул большим пальцем ребристое колесико. В руке вспыхнул и заплясал маленький огонек.

Дверь «Волги» щелкнула и открылась. Лупоглазый вышел из машины.

— Давно бы так, — удовлетворенно кивнул Малышев и убрал зажигалку в карман.

Лупоглазый стоял прямо перед ним.

— А теперь-то что? — спросил он.

Малышев положил ему руку на плечо и развернул лицом к машине.

— Руки на капот, — скомандовал он.

Лупоглазый подчинился.

Малышев поднял монтировку и ударил Лупоглазого по затылку. Тот ткнулся лицом в капот и замер.

Несколько секунд Малышев смотрел на Лупоглазого, распластанного на капоте. У него был вид человека, который хорошо сделал свою работу и теперь хочет отдохнуть. Однако его работа еще не была закончена.

Первым делом он снял с правой руки Лупоглазого часы. Это были «Ролекс», настоящие, золотые, тяжелые и красивые. Малышев не удержался и надел их на руку. Дальше он открыл дверцу «Волги», взял Лупоглазого под мышки и перетащил его с капота в машину. Усадил на водительское сиденье.

За его спиной послышалось гудение.

— Этого еще не хватало, — проворчал Малышев.

Со стороны поселка по трассе ехала фура. Усатый мужик в зеркальных очках, восседавший за рулем, покосился на Малышева и спокойно перевел взгляд обратно на трассу. Фура проехала мимо. Малышев посмотрел ей вслед и на всякий случай запомнил номер.

Потом положил руку на дверцу машины и повернулся к Лупоглазому. И замер. Лупоглазый исчез. Секунду или больше Малышев смотрел на пустое водительское сиденье, а потом послышался негромкий звук — нечто среднее между скрипом и шипением. Малышев наклонил голову и увидел, как из его груди вылезло окровавленное острие монтировки.

Лупоглазый, стоящий за спиной Малышева, толкнул его ногой, и Малышев упал на водительское сиденье лицом вперед.

Лупоглазый засунул руку в карман Малышева, достал зажигалку, щелкнул и бросил ее на крышу машины. По крыше влево и вправо пробежала синяя волна огня.

Не оглядываясь, Лупоглазый быстро пошел в сторону желто-синей «копейки» Малышева, сел за руль и вырулил на трассу. Через секунду он ехал в сторону поселка.

Зашипела рация, прикрепленная к приборной панели, и женский голос передал сообщение всем патрулям: в Волоковце угнана серебристая «Волга», государственный номер А 142 МР 35. Лицо Лупоглазого ничего не выражало. Он выключил рацию и посмотрел на свое правое запястье.

Желто-синяя милицейская «копейка» резко затормозила, развернулась и поехала обратно. Она остановилась на пригорке примерно в полукилометре от места, где Малышев и Лупоглазый встретились. Лупоглазый вышел из машины и встал посреди трассы. Он смотрел на объятую пламенем «Волгу».

В нескольких шагах от нее стоял человек в комбинезоне защитного цвета. В одной руке у человека была корзина, в другой — длинная палка.

Лупоглазый сел в машину, завел двигатель и сдал назад.

Трасса опустела.

4

Нина проснулась от ужаса. Она не помнила точно, что именно ей приснилось. Что-то липкое, клейкое, инопланетное, от чего она пыталась убежать, но, как это бывает во сне, ноги не слушались. Она проснулась, но ужас, который она пережила во сне, странным образом остался, никуда не ушел.

Она не сразу поняла, где находится. За окном было темно. Она была голой и лежала на диване, накрытая одеялом. Рядом спал Алексей. Нина почувствовала боль между ног и все вспомнила: кухню, Эккерсли и то, чем они занимались с Алексеем. Она вылезла из-под одеяла и вышла в кухню. Нашла свою одежду, быстро оделась. Взяла учебник и вернулась в комнату. Положила руку на плечо Алексея.

— Леша, просыпайся.

Алексей застонал.

— Сейчас, мам.

— Леша, сейчас твои родители придут с работы.

Алексей открыл заспанные глаза и посмотрел на Нину.

— Сколько времени?

Она нашла глазами часы на телевизоре.

— Без пятнадцати шесть.

— Да. Сейчас отец придет, — подтвердил Алексей. — Хочешь, я тебя провожу?

— Нет, — сказала Нина, — сама дойду.

— Ладно, — легко согласился Алексей. — Захлопни дверь.

Нина поцеловала его в щеку и вышла из квартиры.

Она шла по вечернему поселку и думала о своем сне. Это был не просто сон, это было предупреждение. Но о чем?

После смерти матери Нина жила с тетей в маленьком синем доме на берегу реки. Каждую весну река разливалась, и вода подходила почти к окнам их дома. Нина думала, что когда-нибудь вода поднимется выше, чем обычно, и синий домик оторвется от фундамента и уплывет.

На шатком навесном мосту она снова почувствовала то, что пережила во сне, — ощущение чего-то липкого, клейкого и страшного. Как будто за ней кто-то наблюдал. Остановилась посреди моста, наклонилась, опершись о дощатые перила. Отпустить сейчас руки — секунду будет холодно, еще секунду больно. А потом все кончится.

Нина резко выпрямилась. Она вспомнила, откуда это ощущение. Она думала, все давно прошло и забыто, но нет, не прошло и не забыто. Оно снова здесь, и если она не сделает что-нибудь прямо сейчас, оно останется с ней навсегда.

Дома Нина первым делом подошла к телефону, стоящему на холодильнике, и набрала номер. В трубке послышался недовольный мужской голос.

— Сергей Семенович, это Нина.

— Какая еще Нина?

— Репетитор Алеши. Передайте ему трубку, пожалуйста, я забыла кое-что сказать по домашнему заданию.

— А, сейчас. Леха! Эй, двоечник, иди сюда, тебя твоя учительница!

Отец Алеши был простой работяга в коммунальной службе поселка — ремонтировал мостки и копал канавы для водопроводных труб.

— Нина, привет, — послышался бодрый голос Алексея. — Забыла что-то?

По слишком бодрым ноткам Нина поняла, что отец стоит рядом. Но это было не главное, ей нужно было, чтобы Алексей ее услышал. Что он скажет в ответ — не так важно.

— Слушай меня внимательно, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

5

Павлу Пшеницыну в начале лета исполнилось двадцать два. Это был очень полный молодой человек, рыжий, с большим, круглым, густо покрытым веснушками лицом. Он с детства хотел работать в милиции, никакие другие варианты даже не рассматривал. Несмотря на внушительные габариты, милицейская форма сидела на нем как вторая кожа. Трудно было представить его в чем-то другом.

Непонятно, как Пшеницыну это удавалось, но он всегда выглядел как представитель власти и закона. Даже когда пил пиво в пятницу вечером в баре «Улыбка» на берегу реки. Или когда копал грядки. Или чинил машину. Или когда перелезал через забор жилого дома на улице Подгорной.

Пшеницын спрыгнул с забора и подошел к дому. Он посмотрел в окно комнаты, приложив ладони к лицу, чтобы не отсвечивало.

— Мать моя женщина, — негромко сказал он и перешел к соседнему окну. Заглянул в него и ничего не сказал. Обошел дом и вошел без стука.

Его глазам открылась следующая картина. Стол был заставлен пустыми бутылками, немытой посудой и завален объедками и огрызками. Рядом лежал опрокинутый стул, под стулом — мужчина в белой рубашке. Рубашка была испачкана кровью, голова мужчины в крови. Пол вокруг тоже был залит кровью.

Перед ним на коленях стоял другой мужчина. Этот был лохматый, усатый, одет в тельняшку с длинными рукавами. Он обнимал себя за плечи и раскачивался из стороны в сторону.

Мужчину в тельняшке Пшеницын знал. Валера Шаврин, бездельник, вор и пропойца. Пшеницын подошел ближе. Шаврин поднял глаза и тихонько зашипел.

— Тихо, тихо, — успокоил его Пшеницын, — сиди, где сидишь.

Он медленно обошел Шаврина слева и через открытую дверь вышел в спальню. В спальне из мебели была только широкая двуспальная кровать. Постельного белья не было, кровать была покрыта каким-то ворохом тряпья, в котором можно было разглядеть занавески. Поверх тряпья лежала голая женщина, бесстыдно раскинув ноги. Пшеницын встал над ней и несколько секунд стоял, наклонив голову, и смотрел. На вид женщине было лет тридцать — тридцать пять. Наверное, ее можно было бы назвать симпатичной, если бы не следы регулярного употребления некачественного алкоголя на лице.

Пшеницын подошел к ней ближе, протянул руку и потрогал грудь. Грудь была твердая и холодная.

— Понятно, — сказал Пшеницын и повернулся к двери.

В дверях стоял Шаврин и улыбался.

— Я тебе сказал, где сидеть? — удивился Пшеницын. — Вернулся на место, живо.

— Я за Любку любого порву, — сказал Шаврин.

Пшеницын взялся за край занавески, выдернул ее из-под женщины и накрыл ее сверху. Это было не по инструкции, но Пшеницыну сейчас было плевать на инструкции.

— Ты кто, — сказал Шаврин.

Пшеницын подошел к нему и толкнул в плечо.

— Пошел, давай, — скомандовал он.

— Сам пошел! — заорал Шаврин и взмахнул рукой. Пшеницын увидел большой кухонный нож. Он легко перехватил руку с ножом, пару раз стукнул ею о дверной косяк. Пальцы Шаврина разжались, нож упал и воткнулся прямо в его босую ногу. Шаврин заорал, оттолкнул Пшеницына и кинулся к окну.

— Стоять! — крикнул Пшеницын, но Шаврин уже с разбега нырнул в окно. Стекло с грохотом разлетелось, и Шаврин застрял. Передняя часть туловища оказалась на улице, а ноги остались в комнате.

— Замечательно, — сказал Пшеницын. — Просто замечательно.

Пшеницын отвез истекающего кровью Шаврина в районную больницу, а сам поехал в райотдел. Райотдел размещался в трехэтажном кирпичном здании на берегу реки. Рядом стоял небольшой деревянный домик — здесь райотдел сидел до 1986 года. Говорят, это было первое здание, построенное в Шиченге в 1936 году, когда район отделили от Архангельской области и сделали самостоятельной административной единицей. Здание было примечательно тем, что в конце 1970-х из него сбежали трое заключенных, отбывавших пятнадцать суток, — ухитрились прорыть тоннель до реки. Конечно, их сразу поймали и добавили каждому по два года за побег. После этого появилось новое здание, со стальными решетками и бетонными полами. Отсюда так просто не сбежишь.

— Тебя Соловьев искал, — сказал Пшеницыну дежурный на входе.

— Он еще у себя?

— Вроде да.

Пшеницын поднялся на второй этаж, прошел через пустую приемную и вошел в кабинет начальника райотдела Геннадия Сергеевича Соловьева. Кабинет был просторный, в три окна. Все три выходили на площадь перед универмагом.

— Разрешите?

Соловьев сидел за столом и читал какое-то письмо. Бросил на Пшеницына короткий взгляд, неопределенно махнул рукой и вернулся к чтению.

Пшеницын встал у двери.

— Присядь, не маячь, — сказал Соловьев.

Сел на стул у окна.

Полковник Соловьев был седой как лунь, хотя ему было совсем немного за пятьдесят. На первый взгляд это был очень спокойный, тихий и осторожный человек. Но это первое впечатление было обманчивым. Пшеницын знал, что полковник умеет быть разным, и бывают у него настроения, когда лучше держаться от него подальше. Сейчас оно было именно таким.

Соловьев дочитал бумагу, отложил.

— Что там случилось на Подгорной? — спросил он, не глядя на Пшеницына. Он смотрел прямо перед собой, погруженный в свои мысли.

— Значит, что там случилось. Докладываю, — начал Пшеницын. — Валерий Шаврин, не работающий, тридцать шесть лет, вместе с женой Любовью, возраст тридцать два года, продавщицей орсовского магазина, и мужчиной примерно сорока лет, личность не установлена, выпивали на квартире Шавриных по адресу улица Подгорная, дом шесть. Дальше произошло, вероятно, следующее. Шаврин выпил лишнего и заснул, после чего гость поимел его жену. То ли в процессе, то ли после этого Любовь Шаврина скончалась.

— Причина смерти?

— Нужно ждать вскрытия. Видимых повреждений нет. Предварительно — алкогольная интоксикация. Затем Шаврин проснулся и нанес гостю один или несколько ударов тяжелым предметом, предположительно стулом. В результате гость скончался.

— Это тебе Шаврин сказал?

— Он пока не очень может говорить.

— А что такое? Пьяный он, что ли?

— И это тоже.

— Что это значит? Где он сейчас? В допросной?

Пшеницын вздохнул:

— В больнице.

— Что случилось? Ты что? Ты его?..

— Нет, что вы! Я его пальцем не тронул! — Пшеницын решил не упоминать о ноже. — Шаврин пытался удрать с места происшествия через окно. Неудачно, в общем, там все получилось. Порезался слегонца.

Соловьев пожевал губами и передвинул через стол письмо, которое только что читал.

— Прочти.

Пшеницын встал, подошел, наклонился, нависая над столом, и, не прикасаясь к листу, прочел. Это было не письмо, а заявление.

— Прочитал? — спросил Соловьев.

— Так точно.

— Что думаешь?

Пшеницын пожал плечами:

— Сложно сказать. Трасса рядом. Если с трассы кто, тогда искать бесполезно.

— Займись.

— А как же Шаврин?

Соловьев поморщился.

— Что Шаврин? Скажи Кустову — пусть съездит в больницу и заберет его.

— А раскрытие кому? — В голосе Пшеницына зазвучала обида, но он ничего не мог с собой поделать.

— Тебе, тебе раскрытие, — усмехнулся Соловьев. — Давай не тормози, займись девчонкой. В таких делах первые несколько часов решающие.

— Слушаюсь. Разрешите идти?

— Иди.

Пшеницын вышел из кабинета.

6

Белая «Нива» ехала по трассе Москва — Архангельск. За рулем сидел корреспондент областной газеты «Русский Север» Андрей Розанов. Его правая рука лежала на руле, а в левой он держал сигарету «Мальборо лайт», которой время от времени затягивался.

Розанов неплохо заработал на только что прошедших президентских выборах. Вместе с несколькими лучшими областными журналистами его пригласили в штаб поддержки Бориса Ельцина, и он несколько месяцев сидел в кабинете на первом этаже обладминистрации и писал пресс-релизы для районных газет.

Розанов был совершенно убежден, что делает важное и нужное для страны дело. Его не смущало, что время от времени приходилось нарушать закон. Например, когда его просили передать конверт с деньгами представителям другого издания. Розанов принял это задание как само собой разумеющееся. И очень удивился, когда один пожилой редактор из довольно консервативной газеты вдруг начал упираться.

Разговор происходил в кабинете этого редактора под портретом Ленина.

— Это что, взятка? — спросил он.

— Нет, почему, — сказал Андрей. — Просто деньги.

— Не бывает просто денег. Если вы принесли конверт с деньгами, значит, я должен что-то сделать взамен.

— Нам бы хотелось, чтобы вы ставили материалы, которые мы вам присылаем.

— Когда материалы интересные — мы ставим, когда нет — не ставим.

— Это деньги за те, что вы поставили.

— Иначе говоря, взятка, — упирался редактор.

— Называйте как хотите. — Андрей начал злиться. Ему нужно было зайти до вечера еще в три редакции.

— Если вы хотите купить у нас рекламу, почему просто не обратиться в рекламный отдел?

Андрей вздохнул. Неужели он должен объяснять очевидное?

— Мы не можем проводить эти деньги официально. И не можем допустить, чтобы наши тексты появились с официальной пометкой «реклама».

— Молодой человек, а вы совсем ничего не боитесь?

— А чего я должен бояться? Пусть боятся те, кто не с нами.

Редактор внимательно посмотрел на него.

— Хорошо, я возьму.

Давно бы так.

Редактор взял конверт и положил его в стол.

— Но отдам их в бухгалтерию, пусть там оприходуют.

— Это ваше дело.

Андрей вышел в коридор, достал из кармана желтую пачку «Мальборо лайт» и закурил. Год назад он курил «Приму».

Деньги брали все, ни один не отказался. Журналисты купались в деньгах. Ребята, которые еще весной стреляли пару сотен до получки, теперь каждое утро ездили на работу на такси. Некоторым казалось, что так будет вечно. Осенью должны были пройти выборы губернатора и мэра, в феврале — в законодательное собрание. Все это обещало очень неплохие заработки. Некоторые друзья Андрея даже увольнялись из своих газет, чтобы освободить руки для приема денег кандидатов.

Андрей почти сразу понял две вещи. Первое: предвыборные деньги — как вода, которая протекла на верхнем этаже. Жители каждого этажа стараются, чтобы вниз попало как можно меньше. Если развить эту метафору, журналисты живут в подвале этого дома. Капельки, которые до них долетают, — ничто по сравнению с деньгами, которые пилят наверху.

И второе: денежный дождь не будет идти вечно. Те, кто наверху, обязательно найдут способ сделать так, чтобы даже капелька не просочилась вниз.

Поэтому он постарался те сорок миллионов рублей, что в июне были переведены на его счет, не тратить на ерунду, а купить машину — эту самую белую «Ниву», на которой он сейчас ехал. Андрей понимал, что такого шанса может больше не быть, а машина нужна, если он собирается и дальше работать корреспондентом «Русского Севера» и мотаться по районам. А он собирался. Он понимал, что предвыборные заработки — это временно, а газета — надолго, за нее нужно держаться.

После выборов в редакции произошли некоторые перестановки. Ушел заместитель главного Раков, который, собственно, и привел Андрея и нескольких его ближайших друзей в предвыборный штаб. Они вместе ушли делать независимую радиостанцию. Откуда у них взялись деньги на оборудование, понятно: пока шел денежный дождь, Раков находился этажом выше Андрея. Если Андрей после выборов мог позволить себе купить машину, Раков смог открыть радиостанцию.

То, что Андрей отказался уйти на радио вместе с Раковым, который в свое время взял его в газету и научил всему, некоторые коллеги восприняли как предательство. Но сам Раков его, кажется, одобрил.

— Делай, как тебе лучше, — сказал он.

Главный предложил Андрею занять место Ракова, но он отказался. Редакторская карьера его не прельщала. Хотелось не сидеть ночами на верстке, а работать в поле. Правда, он не ожидал, что эта работа окажется такой тяжелой. То, что он видел, попадая на своей «Ниве» в северные районы, выдержать было непросто. После второй командировки Андрей, никогда особо не прикладывавшийся к спиртному, напился вдребезги.

Но редакторам и читателям нравились его репортажи, полные живых деталей и мрачного юмора, так что приходилось снова садиться в свою «Ниву» и ехать в очередной район. На это раз в Шиченгский.

Белая «Нива» остановилась на обочине. Андрей вышел из машины. Сделал несколько шагов в сторону леса, посмотрел на небо. Листья на деревьях опадали. Небо висело низкое, тяжелое.

Андрей почувствовал резкий приступ головной боли. Как будто его виски кто-то сжал и медленно, со скрипом стал сжимать. Он заскулил и опустился на одно колено. Ему показалось, что сейчас его вырвет. Не исключено, что, если бы вырвало, это принесло бы облегчение. Но нет, этого не произошло. В глазах у Андрея потемнело. Он подумал, что может умереть прямо сейчас.

Не глядя, он оперся рукой на что-то, черневшее рядом, и поднялся. Головная боль ослабла, но не ушла, спряталась под черепной коробкой. По лицу градом катился пот.

Андрей смотрел на остов сгоревшей машины. У машины были разворочены капот и боковая дверца, но все стекла уцелели, хотя и закоптились. Это было странно.

Андрей понял, что это та самая «Волга», в которой нашли тело сержанта ГАИ Малышева. Эта машина стояла на стоянке обладминистрации в центре Волоковца и оттуда была угнана. Пуленепробиваемые стекла. Андрей читал об этом случае в сводках и даже хотел съездить написать репортаж, но редактор отправил его в Белозерск — готовить материал о колонии для смертников, которым заменили расстрел на пожизненное заключение. Россия совсем недавно ввела мораторий на смертную казнь.

В этой истории была загадка. Никто не знал, как украденная машина оказалась на трассе в ста километрах от Волоковца и какое отношение к ней имел Малышев. То обстоятельство, что в груди Малышева обнаружилась монтировка, ясности не добавляло. Не понятно было и то, куда делась машина самого Малышева — желто-голубая милицейская «копейка», довольно приметная машина.

Андрей провел рукой по лицу, вытирая пот. Он забыл, что испачкал руку копотью, когда опирался на капот, и теперь вся эта копоть оказалась у него на лице, превратив его в черную маску.

7

— Мать-то у нее умерла, а отец неизвестно где. Ее хотели в детский дом отдавать, но я предложила, чтобы пожила у меня. Что ей в детском доме делать, она уже не ребенок. Двенадцать лет ей было. Вот с тех пор так и живем. Ничего, она девочка послушная, трудолюбивая. Учится хорошо, по дому все делает.

— Давайте ближе к делу. Опишите вчерашний день.

— Утром позавтракала, как обычно, ушла в школу. Обед — ее нет, вечер — ее нет. Я звонить Зуевым, она с их мальчиком английским занимается. Они говорят: не приходила. Я — Мокину домой, говорит, и в школе ее не было.

Пшеницын слушал сухой, надтреснутый голос Шаровой и в сотый раз осматривал комнату Нины. Стол, кровать, шкаф с одеждой. Одежды немного — два платья и спортивная форма. Над столом книжная полка: «Мастер и Маргарита», учебники, пара дамских романов. Ни записки, ни…

— Она вела дневник?

— Дневник в смысле где оценки?

— Дневник, где люди записывают свои мысли и события дня.

— Нет, кажется, не вела.

— Вы с ней вообще часто разговаривали?

— Часто. Мы всегда разговаривали.

— О чем?

— Обо всем. О погоде. О школе. О политике. Она телевизор почти не смотрела, некогда, так я ей пересказывала.

— А она вам что-нибудь рассказывала?

Тетушка задумалась.

— Говорила, что в школе много нагружают.

— А не говорила, что ей кто-нибудь угрожал?

— Окстись, милой. Кто ей может угрожать? Выдумаешь тоже.

— А дружила она с кем?

— Ой, не знаю я подружек ее.

— Вспоминайте. Может, кто приходил к ней в гости. Или она упоминала о ком-то.

— Дак с Аней Трубниковой дружила.

— Дружила? А вы откуда знаете?

— Знаю.

— Они гуляли вместе или Аня к ней в гости приходила?

— И гуляли. И Аня к ней приходила. И Нина к ней тоже ходила.

— Часто?

— Часто, чуть не каждый день! А почему вы говорите «дружила»? Вы что, думаете?..

— Ничего я не думаю, — буркнул Пшеницын. — Парень у нее был?

— Какой парень, она еще школьница!

— Не знаете вы нынешних школьниц, — сказал сквозь зубы Пшеницын, думая о своем.

— Нет, парня у нее не было. Я уверена.

Как же, уверена она. Сидит небось, уткнувшись в телевизор с утра до вечера, света белого не видит. Где уж тут увидеть, что с человеком рядом творится.

— А на трассу она не ходила?

— Зачем ей на трассу?

— Не знаю, может, продавать что-нибудь.

Старуха посмотрела на него сердито.

— Павлик, ты на что намекаешь?

— Ни на что я не намекаю. Просто выясняю, что и как.

— А ты не выясняй, а иди девочку мою ищи.

— Пойду, куда я денусь.

Только зря время потерял. Хотя нет, не зря. Нужно поговорить с Трубниковой, может, что-нибудь знает. Пшеницын посмотрел на часы, вышел из синего домика на берегу и направился к школе.

Через несколько минут после того, как он ушел, в дверь Шаровых позвонили. На пороге стоял Лупоглазый.

8

Павлик Пшеницын вошел в школу. Это было длинное трехэтажное здание напротив районной администрации. Сколько же лет он здесь не был? Со дня выпускного — ни разу. Он сразу учуял знакомый запах — смесь запахов краски, чистящих средств, пота, бумаги и чего-то еще. Как и не было этих пяти лет: Павлик снова почувствовал себя школьником, который опоздал на урок.

Внизу, в холле, висело расписание. Напротив стояла скамейка, на ней сидел дежурный. Его обязанностью было подавать звонки, нажимая на кнопку на стене. Дежурил бледный подросток. Не поднимая головы, он читал книгу Германа Гессе «Под колесами».

Пшеницын подошел к расписанию, несколько секунд тупо смотрел на него, потом поднялся по лестнице на второй этаж. В школе было две лестницы. Одна — рядом с входом, вторая — в другом конце здания. Существовало нелепое правило: по лестнице рядом с дверью можно только спускаться, а по дальней лестнице — только подниматься. За соблюдением этого правила на переменах следили дежурные с повязками — они стояли на каждой лестничной площадке.

Пшеницына и его одноклассников это правило дико бесило. Они то и дело шли на прорыв и старались спуститься по лестнице для подъема или подняться по той, что для спуска. Особенно это им нравилось, когда дежурили девочки из старших классов. В момент прорыва всегда можно было дать волю рукам, причем девчонкам это, кажется, тоже нравилось.

Поднявшись на второй этаж, Павлик постучался и вошел в учительскую. Когда-то этот кабинет вызывал у него священный трепет. Теперь он видел, что это просто небольшая комната с двумя столами, шкафом для методических пособий и телевизором в углу. За столом сидела молодая женщина.

— Здравствуйте, — сказал Пшеницын. — Сержант Пшеницын. Подскажите, пожалуйста, в каком классе учится Анна Трубникова.

— В десятом «А», — ответила женщина, — а что случилось? Она что-то натворила?

— Нет, мне просто нужно с ней поговорить. Какой у них сейчас урок?

— Расписание у вас за спиной.

— Точно. Спасибо.

В школе всегда было два расписания. Одно для учеников — на первом этаже, второе для учителей — в учительской.

Пшеницын подошел к расписанию и быстро нашел нужную строчку. Расписание было, как и в его времена, заполнено вручную, синей шариковой ручкой.

— География. Четырнадцатый кабинет, — сказал он. — Спасибо. — И повернулся к женщине: — А вы, простите, кто?

— Меня зовут Ольга Николаевна, я преподаю литературу.

— Я вас раньше здесь не видел.

— Я приехала два года назад. Вместе с мужем.

— А откуда вы, если не секрет?

— Из Волоковца.

Лицо Ольги Николаевны залилось румянцем. Ее явно смущал прилипчивый милиционер.

— И как вам у нас, нравится?

Ольга Николаевна задумалась.

— Здесь тихо.

— Да, — согласился Пшеницын, — здесь тихо.

Тут у него возникла еще одна идея.

— Мне нужно будет где-то поговорить с этой девочкой, Аней…

— Трубниковой, — подсказала Ольга Николаевна.

— Да, Трубниковой. Есть сейчас свободные кабинеты?

Ольга Николаевна встала и подошла к стойке, на которой висели ключи.

— Спортзал свободен. Сейчас сдвоенное занятие на стадионе.

— И долго он будет свободен?

— До часу.

Пшеницын взял ключи, поблагодарил и вышел.

Проходя по коридору второго этажа, Пшеницын зашел в туалет. За эти пять лет здесь ничего не изменилось. Те же надписи на стенах и черные круги от сгоревших спичек на потолке. Дурацкая забава — послюнявить конец спички, собрать на него штукатурку со стены, поджечь и бросить в потолок. Спичка прилипает к потолку, прогорает до конца, и на потолке остается черный кружок копоти.

Пшеницын сделал свои дела, ополоснул руки в раковине и огляделся в поисках полотенца. Разумеется, никакого полотенца здесь не было и в помине. Железный ящик, где по идее должны были лежать салфетки, пустовал, а сушилка была сломана, кажется, еще до того, как Пшеницын пришел сюда учиться. Сейчас он просто помахал в воздухе руками, стряхивая воду на пол. Уже у двери увидел на раковине нацарапанную циркулем надпись «Пшеницын — чмо». Настроение заметно испортилось. Он помнил эту надпись, но не знал, что она до сих пор здесь.

Пшеницын постучал в дверь кабинета. Приоткрыл. У доски стоял высокий худощавый мужчина в очках, внешне чем-то похожий на телеведущего Леонида Парфенова. Это был Николай Кораблев. Он что-то рассказывал о природе Северной Америки.

Пшеницын тихонько кашлянул. Кораблев повернулся и сделал вопросительное лицо. Пшеницын поманил его рукой. Кораблев поморщился, но подошел.

— Что случилось? У нас урок, — сказал он.

— Мне нужно поговорить с Аней Трубниковой. Она в классе?

— А это не может подождать до конца урока?

— Не может.

Кораблев повернулся к классу.

— Аня Трубникова, с тобой хотят поговорить.

Девочка, сидевшая на первой парте в правом крайнем ряду, встала, сложила учебники в портфель и вышла. Взгляды всех одноклассников были устремлены на нее.

— Пойдем в спортзал, — сказал ей Пшеницын. — Я взял в учительской ключи.

Пшеницын и Аня молча прошли через всю школу и спустились в спортзал.

Когда-то спортзал казался Пшеницыну огромным. Сейчас он видел, что это не очень большое помещение с тремя окнами, забранными сеткой, — чтобы не разбить мячом. Вдоль стены стояли скамейки для зрителей. В углу были свалены маты.

Аня бросила портфель на маты, повернулась к Пшеницыну, положила руки ему на плечи и улыбнулась.

— Это ты здорово придумал, — сказала она, — ненавижу географию. Что толку изучать страны, в которых никогда не сможешь побывать.

— Я пришел по делу.

— Конечно, по делу, — согласилась Аня, — знаю я твои дела. Иди сюда.

Аня потянула Пшеницына на себя — в сторону матов.

— Ты что делаешь? — рассердился Пшеницын. — Мы вообще-то в школе.

— Какая разница? Дверь же заперта. Чего ты боишься?

— Если нас здесь застукают, мне крышка.

— Раньше ты так не боялся.

— Сейчас другая ситуация.

— Какая еще другая? Давай же! Я так хочу заняться этим в школе! Это так возбуждает.

Аня провела рукой по ширинке Пшеницына.

— Я же вижу, ты тоже хочешь.

— Подожди. Нам надо поговорить.

— Ненавижу разговоры!

— Да стой же ты!

Пшеницын оттолкнул Аню от себя. Она обиженно смотрела на него.

— Ты чего толкаешься?

— Сядь, — сказал он.

Аня не двинулась с места.

— Сядь, я сказал.

Пшеницын подошел к Ане, взял ее за руку и усадил на скамейку. Сам встал прямо перед ней.

— Меня интересует твоя подруга Нина Шарова.

— Ах, вот оно что, — разочарованно протянула Аня. — Она мне не подруга.

— Ее тетка говорит, что вы общались.

— Нет, мы не общались.

— В смысле?

— Чего тебе не понятно? Мы не подруги.

— Тетка сказала, что вы все время вместе зависали.

— Не было такого.

— Ничего не понимаю.

— Не было такого, я же говорю. Мы не зависали. Ни разу от слова «никогда».

— Тетка врет, получается?

— А что случилось?

— Шарова исчезла.

— Сбежала, что ли?

— Не знаю. Может, сбежала. Или чего похуже.

— В смысле похуже?

— Например, ее похитили.

— Кто?

— Трасса рядом. Мало ли уродов ездит. Засунули в машину, изнасиловали, а потом задушили и выбросили где-нибудь в лесу.

— Что ты такое говоришь?

— Аня, не забывай, в каком мире мы живем. Это не добрый мир. Это очень злой мир.

— Ладно. А от меня-то чего надо?

— Во-первых, держи язык за зубами.

— По поводу?

— По поводу нас.

— Что я, больная, что ли? Естественно, я держу.

— Ни одна живая душа не должна узнать, что мы встречались. Сейчас к школе будет все внимание. Нужно быть очень осторожными.

— Ага, а то, что ты приперся посреди урока, — это очень осторожно.

— Я торопился тебя предупредить. Поэтому приходится рисковать. К тому же на самые очевидные вещи обычно обращают меньше внимания.

В это время в учительской Ольга Николаевна рассказывала завучу, седой и строгой женщине по фамилии Пергамент, о том, что пришел человек из милиции, что хотел поговорить с Аней Трубниковой и что она дала ему ключ от спортзала. Пергамент выслушала Ольгу Николаевну, ничего не сказала, вышла и направилась к спортзалу.

Пшеницын никак не мог осознать того, что говорила Аня.

— Давай вернемся к твоей подруге.

— Да что ты все «подруга» да «подруга». Я же говорю: мы вообще не общались.

— Кто-то из вас врет. Или ты, или тетка Шаровой.

— Ага. Или Нинка врала тетке, что мы с ней подруги.

— А ей-то зачем врать?

— А сам-то не понимаешь?

— Нет. Не понимаю.

— Если она говорила тетке, что уходит тусить со мной, а на самом деле со мной не тусила, какой напрашивается вывод?

— Какой?

— Блин, Пшеницын, какой же ты тупой! Напрашивается вывод, что Нинка тусила с кем-то другим.

— С кем?

— Скорее всего, с парнем каким-нибудь. Поэтому и не хотела, чтобы тетка знала.

— С парнем? — Пшеницын почесал затылок.

Пергамент подошла в двери спортзала и дернула ручку. Заперто. Она постучала в дверь кулаком:

— Немедленно откройте.

Повернулся ключ, дверь открылась. За дверью стоял Пшеницын и с удивлением смотрел на Пергамент. Она заглянула за его плечо и увидела, что Аня сидит на скамеечке, а ее портфель стоит рядом.

— Что вы здесь делаете?

— Веду опрос свидетеля. А вот что вы здесь делаете?

Пергамент вспыхнула. Что себе позволяет этот мальчишка!

— Вы не имеете права ее допрашивать!

— Еще как имею.

— Павлик!.. — Голос Пергамент поднялся до визга. Пшеницын спокойно и, кажется, даже насмешливо смотрел на нее.

— Я вам не Павлик, а Павел Сергеевич. Или сержант Пшеницын. Нахожусь при исполнении. Будете повышать на меня голос — привлеку к административной ответственности.

Пергамент молча открывала и закрывала рот.

— Можете быть свободны, — подвел итог Пшеницын.

Пергамент развернулась и молча вышла из спортзала.

— Мощно, — сказала Аня.

Пшеницын пожал плечами.

— Ты что, ее совсем не боишься?

— А что она мне может сделать? Я при исполнении.

— Вот поэтому я в тебя и влюбилась. — Аня встала, взяла Пшеницына за руку и прижалась к нему всем телом. — Давай, а?..

— Нет, — сказал Пшеницын, — мы же договорились. Пока с этими делами завязываем.

— Что, и в баню ко мне больше не придешь?

— Посмотрим. Может, и приду. Как вести себя будешь.

— Я плохая девчонка, товарищ милиционер, я плохо себя вела, отшлепайте меня.

— Ладно, хватит уже. Ты можешь узнать, с кем встречалась Шарова?

— А чего узнавать, я и так знаю. С Лешкой Зуевым из десятого «Б».

— Ты уверена?

— Конечно, уверена. Она с ним английским занималась, готовила его к экзаменам. Только они там не английским занимались.

— Ты это точно знаешь?

— Куда уж точнее.

— Она тебе сама об этом говорила? Или это просто сплетня?

— Пшеницын, вот ты представитель власти, а сердце женщины не понимаешь. Мы такие вещи сердцем чувствуем. Конечно, они трахались. Это всегда видно со стороны.

На краю сознания Пшеницына зародилась какая-то тревожная мысль. Он постарался ее удержать.

— Погоди. А что касается нас с тобой — это тоже видно со стороны?

Аня задумалась.

— Наверное, видно.

— Думаешь, Пергамент насчет нас все поняла?

— Может быть, и поняла.

— Фак.

— Она ничего не докажет.

— А ей и не надо ничего доказывать.

— Ладно, все, расходимся. Это была глупая идея — прийти сюда.

— А я тебе что говорила?

Пшеницын махнул рукой и вышел из спортзала.

Он вошел в учительскую и положил ключ перед Ольгой Николаевной. Пергамент сидела за столом у окна, погрузившись в какие-то бумаги. Было понятно, что ни черта в этих бумагах она сейчас не видит. У нее были красные уши, вся она кипела. Нужно было срочно залить этот пожар, пока не рвануло.

Пшеницын наклонился к Ольге Николаевне и негромко сказал:

— Дайте нам пару минут.

И показал глазами в сторону Пергамент. Ольга Николаевна кивнула и выскользнула из кабинета. Пшеницын подошел к Пергамент, взял стул, с грохотом пододвинул его к столу и сел. Пергамент вздрогнула, но глаза не подняла.

— Людмила Ивановна, прошу прощения за то, что я сегодня…

— Не нужно этого, — оборвала его Пергамент. — Вы делаете свою работу, я — свою.

— Вот об этом я и хотел поговорить.

Пергамент наконец посмотрела на него.

— Говорю сейчас неофициально, — начал он и замолчал.

Пауза затянулась.

— Слушаю, — сказала Пергамент.

— Еще раз подчеркиваю, что говорю совершенно неофициально. Более того, если вы кому-то передадите мои слова, я скажу, что этого разговора не было.

И снова замолчал, глядя прямо в маленькие черные глаза.

— Хорошо, — сказала она, тем самым принимая его условия.

— Пропала Нина Шарова.

Лицо Пергамент ничего не выражало.

— Об этом будет официально объявлено в течение нескольких часов. Будет розыск, появятся ориентировки и так далее. Вот об этом я и говорил с Аней Трубниковой. Мне нужно было кое-что узнать.

— Узнали?

— Да. В смысле нет.

— Как это?

— Пропала молодая симпатичная девушка. Какие могут быть версии?

— Ее похитили, изнасиловали и убили, — уверенно сказала Пергамент, как будто это самое обычное дело.

— Все правильно.

— У вас есть подозреваемый?

— На этот вопрос я вам не отвечу. Но вместо этого задам другой вопрос.

— Спрашивайте.

— У вас ведь работает учитель географии Кораблев…

— Он еще преподает астрономию.

— О’кей. Пусть будет астрономию. Мне это фиолетово. Я слышал, он недавно развелся с женой? Живет один?

— Да. Его жена вышла замуж за Бокова.

— А вот этого я не знал. Давно?

— На прошлой неделе.

— У Кораблевых был ребенок?

— Да, мальчик. Три года. Боков собирается его усыновить.

— Очень интересно. — Пшеницын встал. — Спасибо вам за помощь. Прошу о моем визите и нашем разговоре никому не рассказывать.

— Это все, что вы хотели мне сказать?

— Я и так уже сказал слишком много, Людмила Ивановна. Надеюсь, дальше этих стен наша беседа не уйдет.

— Можете не сомневаться, Павел Сергеевич.

Выйдя из учительской, Пшеницын двинулся было к выходу, но потом развернулся и зашел в туалет. Там он уперся спиной в дверь и с размаху ударил ногой по раковине. Край, на котором было нацарапано «Пшеницын — чмо», откололся. Пшеницын поднял его и выбросил в открытую форточку. Выходя из туалета, Пшеницын чуть заметно улыбался.

Когда он спускался по лестнице, предназначенной для подъема, прозвенел звонок. Двери всех кабинетов открылись разом. Оттуда выбегали школьники и направлялись в столовую, бросая портфели на ходу. Школа полнилась криками и разговорами.

Пшеницын был уверен, что план по отвлечению внимания Пергамент от него и Ани сработает. Но даже не подозревал, к каким последствиям он приведет.

9

Пшеницын вернулся в райотдел и сразу поднялся к Соловьеву. Он собирался рассказать, что пропавшая Нина встречалась с Алексеем Зуевым. Но начальник не дал ему и рта раскрыть.

— Сегодня в Шиченгу приехал журналист из «Русского Севера». Будет писать об этом деле. Я эту газету знаю. Они не ограничатся официальной информацией. Этот газетчик будет копать и наверняка постарается найти какую-нибудь гадость о нас или об администрации. Я их манеру знаю. Они всегда стараются привлечь читателей за счет того, что ругают власть.

— У нас свобода слова, — неопределенно сказал Пшеницын.

— Свобода не должна превращаться во вседозволенность, — поучительно ответил Соловьев. — Нужно сразу поставить этого журналиста в рамки.

— Это как? В камере его закрыть?

Соловьев удивленно посмотрел на него.

— Ты почему так со мной разговариваешь? Забыл, где работаешь?

— Геннадий Сергеевич, сейчас другое время. Журналисту нельзя просто приказать писать о чем-то или не писать. Он все равно напишет то, что захочет.

— Время всегда одинаковое. Всегда можно найти способ…

— Я могу с ним встретиться и предложить делиться информацией. И надеяться, что он окажется ленивым и нелюбопытным настолько, чтобы этой информацией воспользоваться.

Соловьев помолчал.

— Ты неглупый парень, Павлик.

Пшеницын посмотрел на начальника ясными и ничего не выражающими глазами.

— Разрешите выполнять?

— Выполняй.

Пшеницын вышел из кабинета начальника в состоянии крайнего раздражения. Соловьев, проживший всю жизнь при тоталитаризме, не понимал новых неписаных правил. Одно из этих правил гласило — нельзя ссориться с прессой. После президентских выборов четвертая власть стала реальной силой в стране. Если в газете появлялась публикация о деятельности какой-то официальной структуры, необходимо было на эту публикацию отреагировать. Провести расследование и доложить, какие меры приняты.

Если милиция попытается нажать на журналиста — это будет скандал до небес. И виноватым будет он, Пшеницын.

Гостиница «Северная», двухэтажное деревянное здание, была рядом с райбольницей. У входа стояла белая «Нива», забрызганная грязью. В холле было полутемно. На стойке поместилась большая лампа с зеленым абажуром. Под ней сидел пожилой мужчина и читал книгу. Мужчина этот был отставной военный, служил где-то на Чукотке. В Шиченгу переехал года три назад, у него здесь вроде жили какие-то родственники. Пшеницын напряг память и вспомнил фамилию — Ситников.

— Здравствуйте, — сказал он. — Журналист в каком номере?

Ситников поднял голову от книги и посмотрел на Пшеницына. Пшеницын заметил обложку книги. Плутарх, том второй.

— В седьмом.

— Спасибо.

Пшеницын поднялся на второй этаж и постучал в дверь седьмого номера. Тишина. Пшеницын спустился в холл.

— Его нет в номере.

— Он там, — уверенно сказал Ситников и перевернул страницу.

— Не открывает.

— Может, спит.

— Когда он приехал?

— Сегодня утром.

— Он выходил из номера?

— Нет.

— Дайте запасной ключ.

Ситников задумался.

— Давайте соображайте быстрее. Вдруг у него там сердечный приступ?

Ситников открыл шкафчик и достал из него ключ.

— Я пойду с вами.

Пшеницын взял ключ у него из руки.

— Сидите здесь.

Ситников не стал спорить.

Пшеницын открыл дверь и вошел в номер. Обстановка была, что называется, спартанская — две кровати по стенам, стол. Потом Пшеницын увидел журналиста и сразу понял, что проблемы будут.

Розанов лежал в одежде поверх одеяла на одной из кроватей. Лицом к стене.

— Здравствуйте, — сказал Пшеницын и сделал несколько шагов в его сторону. — Я сержант Пшеницын. У вас все в порядке?

Журналист не пошевелился. Пшеницын подошел к кровати и наклонился. Глаза были открыты, журналист смотрел на стену. Пшеницын прикоснулся к его плечу. Розанов нехотя повернул голову и посмотрел на него.

— Что вам нужно? — спросил он.

— У вас все в порядке?

— Нет, — сказал журналист.

— Вызвать врача? Здесь больница рядом.

— Не нужно. Врач не поможет.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Просто моя жизнь утратила всякий смысл.

Пшеницын посмотрел в окно. За окном были видны окна больницы. Одно окно было открыто, на подоконнике сидел человек в больничной пижаме и курил. Рядом торчали костыли.

Пшеницын усмехнулся.

— Ха, утратила. А раньше какой смысл был?

— Раньше?

— До того, как она утратила смысл, какой он был?

Пшеницын сел на кровать напротив Андрея. Ему вдруг стало весело.

— Не знаю. Наверное, никакого. Просто я этого не знал, а теперь знаю.

Пшеницын молчал.

Андрей повернулся к нему.

— А у вашей жизни есть смысл?

Пшеницын подмигнул.

— А тебе какая разница? Узнаешь ты или нет — не важно, раз уж твоя жизнь бессмысленна.

— Да, это верно, — согласился журналист и снова отвернулся к стене.

— Тебя как зовут? — спросил Пшеницын.

— Андрей.

— А я Павлик. Будем знакомы.

— Очень приятно, — чуть слышно сказал Андрей.

— Ты статью-то писать будешь? Или так и останешься лежать?

— Мне все равно. Я ничего не хочу.

— Что за народ. Слушай, ну нельзя же так.

— Можно.

— Может, тебе водки выпить?

— Не хочу.

— А что случилось вообще? У тебя на работе проблемы? Или, может, с девушкой поругался? Не бывает же так, чтобы на ровном месте человек вот так лег и впал в депрессию.

Андрей не отвечал.

— А ты не собираешься, там, повеситься или утопиться? — с подозрением спросил Пшеницын.

— Какая хорошая идея, — сказал Андрей, — спасибо за подсказку.

— Ага, — рассердился Пшеницын, — только не забудь написать предсмертную записку и в записке поблагодари меня за то, что я тебе эту идею подал.

Андрей не отреагировал на шутку.

— Оставьте меня в покое.

— Ладно, — не сдавался Пшеницын, — я еще зайду.

— Мне все равно, — чуть слышно сказал Андрей, и это почему-то очень разозлило Пшеницына.

— Неужели тебе совсем не интересно, кто похитил девушку?

— Мне все равно, — повторил Андрей.

— Блин, вот журналисты пошли. — Пшеницын покачал головой. — Ладно, значит, смотри, какая ситуация. Нина училась в одиннадцатом «Б». Жила с теткой на берегу в частном доме…

И Пшеницын рассказал все, что ему удалось собрать по делу. Пока он говорил, расхаживая по номеру, Андрей лежал лицом к стене, никак не обнаруживая своей заинтересованности.

— Что скажешь? — спросил Пшеницын, закончив. — Может этот парень, Зуев, иметь какое-то отношение к ее исчезновению?

— Мне…

— Мне все равно! — раздраженно сказал Пшеницын. — Это я уже слышал. Ты другие слова знаешь?

— Оставьте меня в покое. Зачем вы меня мучаете?

Пшеницын махнул рукой и вышел из номера.

Когда проходил мимо Ситникова, остановился на секунду.

— Покормите его. А то еще с голоду сдохнет. Отвечай потом за него.

И положил ключ от седьмого номера на стойку.

— Я еще зайду.

Вышел из гостиницы. Посмотрел на стоящую у крыльца «Ниву». Оглянулся, увидел на заборе моток стальной проволоки. Подошел к забору, снял проволоку и вернулся к машине. Давно он этого не делал. Но руки помнили.

10

Новость разнеслась по поселку мгновенно. Вера Зуева узнала об исчезновении Нины Шаровой в очереди в продмаге. Осознав, что произошло и какие могут быть последствия, она тут же вышла из очереди и отправилась домой. Естественно, ей и в голову не приходило, что Алексей мог быть как-то причастен к исчезновению Нины.

Но она прекрасно понимала, что следствие быстро выяснит, что Нина занималась с Алексеем. Естественно, ему будут задавать какие-то вопросы. Эти-то вопросы и беспокоили Веру. Алексей — мальчик наивный, может ляпнуть лишнего, что повредит ему или даже ей. Его следовало срочно проинструктировать.

Ее он не послушается. Вера заметила, что в последнее время ее авторитет в его глазах пошатнулся. Вера списывала это на результаты воздействия нашего, как она это называла, «хероцентричного» общества, которое охотно отправляло женщин укладывать шпалы, но платило им за такую работу в три раза меньше, чем мужикам, которые ухитрялись устраивать в день по десять перекуров. Любой мужчина по определению умнее любой женщины — эти установки двадцать пятым кадром транслировались со страниц всех книг и газет, с экранов кинотеатров и телевизоров.

С такими мыслями Вера дошла до дома. Уже подходя, она с сожалением решила делегировать разговор с Алексеем отцу. Отца он послушает.

Никаких иллюзий насчет умственных способностей и душевной чуткости своего Зуева Вера не питала. Однако он ее слушался и, в принципе, был способен выполнить несложное поручение.

Прикрыв дверь на кухню, чтобы Алексей случайно не услышал, Вера проинструктировала мужа и особенно подчеркнула три самых важных пункта, которые Зуев должен был донести до Алексея. Повторила каждый по несколько раз. И заставила его самого повторить. Зуев, как ей показалось, к поручению отнесся без должной серьезности, однако покорно выслушал все инструкции и отправился говорить с сыном. А Вера приставила стул к плите и достала из кастрюли на верхней полке припрятанную там сигарету. Вообще-то она бросила курить две недели назад. Но здесь был особый случай. Глупо было бы его упускать.

Зуев подходил к комнате сына и услышал голоса. Как будто бы голос Алексея и второй, женский. Зуев прислушался, пытаясь разобрать слова, задел ногой клюшку и уронил ее на пол. Голоса стихли. Зуев чертыхнулся и вошел к сыну. Постучать ему и в голову не пришло. Алексей стоял у открытого окна.

— Ты с кем разговаривал?

— Ни с кем. Стихотворение учил. По литературе задали.

— А чего окно открыто?

— Проветриваю.

— Смотри, не месяц май. Простудишься.

— Я закаляюсь. Пап, тебе что надо?

— Ты как с отцом разговариваешь? — Зуев попробовал было рассердиться, но у него это не получилось.

— Пап, давай не начинай. Если есть какое-то дело — говори. У меня полно уроков.

— Вот молодяжка пошла. Никакого уважения к старшим.

— Па-ап.

— Ладно. — Зуев прошел по комнате, потер руки и попытался вспомнить все, что ему только что говорила Вера. Зуев с удивлением заметил, что Алексей, оказавшийся на его пути, не отошел в сторону, а продолжал стоять у окна, пристально глядя на него. Зуев остановился.

— Мать сегодня из магазина на хвосте принесла одну новость…

— По поводу Нины Шаровой?

— А ты откуда знаешь?

— Весь поселок знает. Пшеницын из милиции приходил в школу. Допрашивал Аню Трубникову.

— А, значит, знаешь.

— Значит, знаю.

— Слушай, сынок. Мы ведь с матерью тебе добра желаем.

— Это здесь при чем?

— Так ты же занимался с этой, с Шаровой. Она к нам домой приходила.

— И что? Думаешь, я в курсе, куда она пропала?

— А ты в курсе?

Зуев, кажется, впервые посмотрел сыну в глаза. Алексей выдержал его взгляд.

— Нет, папа, я не в курсе.

— Ладно, речь не об этом.

— А о чем?

— Мать считает, что следователь придет к тебе.

— И что?

— Будет выспрашивать по поводу Нины. С кем она общалась, куда ходила.

— Я о ней ничего не знаю. Мы с ней занимались английским. Понятно это? Мы с ней не друзья и не любовники.

— Вот еще этого не хватало. В общем, мать хочет…

— А чего она сама не скажет?

— Пойди спроси у нее. — Зуев окончательно запутался.

— Пап, все нормально будет, — успокоил его Алексей. — Если ко мне придут из милиции, я все им честно расскажу. У меня никаких тайн нет. Насчет Нины я ничего такого не знаю, так что помочь им не смогу. И маму успокой, скажи, что никакие ее тайны я тоже никому не выдам.

— Ты молодец, сынок. — Зуев погладил сына по голове и вышел из комнаты. У него была уверенность, что он отлично выполнил поручение жены и при этом вышел с сыном на какой-то новый доверительный уровень отношений. — Только окно все-таки прикрой, а то продует.

Как только он вышел, Алексей схватил кресло и придвинул его к двери, чтобы ее нельзя было открыть снаружи. Кинулся к окну.

— Залезай.

В окно влезла Нина. Она была в зеленом платье, и ее всю колотило от холода. Алексей схватил одеяло и накинул на нее.

— Чего вы так долго, я там вся задубела.

Алексей посадил Нину на кровать, сам встал перед ней на колени и стал растирать ей руки и ноги.

— Главное, чтобы ты не простудилась.

— Окно-то закрой.

Алексей закрыл окно и вернулся к Нине.

— Так долго продолжаться не может, — сказала она.

— Я что-нибудь придумаю.

— Я не могу так рисковать. Меня уже ищут. С каждым днем будет все труднее.

— Нина, если мы просто сбежим, нас очень быстро поймают. Нам нужны деньги. И транспорт.

— А ты, случайно, не передумал?

— Нет.

— Может, родителей жалко? — Нина с подозрением посмотрела на него.

— Да пошли они, — сказал Алексей и покраснел.

— Конечно, жалко. — Нина отвернулась. — Зря я с тобой связалась. Надо было самой…

— Нина, успокойся, — торопливо заговорил Алексей, — я все сделаю. Достану для нас деньги и машину.

— Где? Когда? Сколько мне еще здесь сидеть? Ты понимаешь, что нас могут разоблачить в любой момент?

— Не разоблачат, — уверенно сказал Алексей, — мы будем осторожны. И будем действовать по-умному.

— По-умному — это как? Сидеть здесь, трахаться семь раз за ночь и ждать, пока я столкнусь утром возле туалета с кем-нибудь из твоих родаков?

— Нет, Нина, подожди.

— Чего ждать? Я жду. Знаешь что? Я поняла. Тебе просто нравится, что я здесь. И что я не могу никуда уйти. И что ты можешь делать со мной все что захочешь. Вот что тебе нравится. И ты ничего не делаешь для того, чтобы мы пошли дальше. Тебя все устраивает.

— Нет.

— Где нет-то, если да? Я тебя насквозь вижу, Алексей.

— Нина, подожди. Я найду деньги.

— Где ты их найдешь?

— Не знаю. Украду.

— У кого?

— У матери.

— Нет у нее никаких денег. И у отца нет.

— А ты откуда знаешь?

— Я здесь сижу одна по полдня, ты не заметил? Я обыскала всю вашу квартиру.

— Ты что?

— Что слышал. Я о вашей семье теперь все знаю.

— Зачем ты так со мной. — Алексей опустил голову.

— Леша, посмотри на меня. — Нина взяла его за руку. Он покорно поднял глаза. — Я в опасности. Только ты можешь мне помочь. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился и действовал. И действовал быстро.

— Нина, я не знаю, что делать. Я пытался, искал, но у меня ничего не получилось.

— Ты даже не начинал пытаться. Я расскажу тебе, где взять деньги. Это будет немножко опасно, но ты справишься. Справишься?

Алексей кивнул.

— У меня есть одна подруга, Аня Трубникова. Вернее, как подруга — так, тусили с ней пару раз.

Алексей слушал, стараясь не пропустить ни слова. От того, что говорила Нина, ему становилось страшно и сладко. Вся его прошлая жизнь показалась вдруг мелкой и глупой. У него начиналась совсем новая жизнь, полная опасностей и наслаждений.

Вера ругалась с мужем на кухне. Она уже поняла, что он ничего не добился от сына, даже сделал хуже.

— Скажи еще раз, что он сказал.

— Я же уже сказал.

— Точно повтори.

— Он сказал, чтобы я успокоил тебя и передал, что никакие твои тайны он не выдаст.

— Что он имел в виду?

— Вера, я откуда знаю?

— Какие еще мои тайны он собирается выдать?

— Он же сказал, что не выдаст.

— Зуев, ты идиот.

— Вера, а у тебя что, есть какие-то тайны?

— Зуев, ты и правда идиот.

Лицо Зуева потемнело.

— Хватит называть меня идиотом. И хватит здесь курить.

— Я не курила.

— Верка, не шути со мной.

— Все, все, Зуев, ш-ш. Успокоились.

Вера погладила мужа по руке.

В кухню вошел Алексей. В руке у него была большая кружка. Включил плиту.

— Леша, чайник только что вскипел.

Алексей налил чай в кружку и стал заглядывать во все шкафы.

— Что ты ищешь?

— У нас мед есть? Или малиновое варенье?

— Что, простудиться боишься? — усмехнулся Зуев. — Я же говорил, что не надо сидеть под открытым окном.

Вера с подозрением посмотрела сначала на мужа, потом на сына. Достала из холодильника пол-литровую банку с малиновым вареньем.

11

Кораблев никогда не любил детей. Он их побаивался. Его всегда смущала та власть, которую приобретают дети над своими родителями. Власть, которая сильнее справедливости, правды, порядка, закона — всего, что, на его взгляд, должен уважать любой человек. Скажем, он не понимал, почему, когда его одноклассник на перемене пытался ударить его шваброй и разбил люстру, отец одноклассника, вызванный для разбора полетов, вместо того, чтобы подтвердить обвинение и наказать виновного, набросился на Кораблева и обвинил во всем именно его.

Дети всегда чувствуют свою власть над родителями и пользуются ею. Кораблев окончил естественно-географический факультет и понимал, что такая любовь к детям у приматов объяснима с точки зрения естественного отбора. Дети млекопитающих рождаются слабыми и не приспособленными к жизни. Они не в состоянии начать бороться за выживание прямо сейчас. Если новорожденного человека оставить лежать на земле, как поступает большая часть животных со своим потомством, он погибнет. Поэтому у всех приматов встроен защитный механизм — они любят свое потомство и заботятся о нем. Каждый родитель без труда в тысяче других звуков узнает плач своего ребенка. Кораблев очень хорошо усвоил это, когда у него появился сын.

Вообще в жизни Кораблева главные события происходили как бы автоматически, без его активного участия. Скажем, в институт он попал не потому, что хотел в институт, а потому, что не хотел в армию. На ест-гео — не потому, что хотел заниматься химией и географией, а потому, что туда был меньше конкурс. С Валентиной стал дружить не потому, что она ему нравилась, а потому, что сидела рядом. На первом курсе Валентина его не замечала, искала варианты лучше. После нескольких не очень удачных попыток она наконец заметила Кораблева. Они впервые переспали в конце второго курса. На третьем курсе поженились. Это была студенческая свадьба — нищая и безнадежная.

Новая семья поселилась в деревянном семейном общежитии на окраине Волоковца. Валентина смутно представляла, что они будут делать после института, Николай не представлял этого совсем. Работы в Волоковце не было. Жилья в Волоковце не было. До замужества Валентина жила в двухкомнатной квартире с родителями и сестрой. После того как она переехала в общежитие, сестра очень быстро выскочила замуж и привела мужа на освободившуюся жилплощадь. Как говорили у нас в детском саду: задницу поднял, место потерял.

Кораблевы приехали в Шиченгу. Предполагалось, что это временно. На год. Самое большее, на два. Валентина не собиралась прожить всю жизнь в деревне. А потом родился Тутусик. Следующие три года были полным кошмаром. Колики, потом зубы, потом респираторные заболевания. Этот ребенок не давал родителям расслабиться. В два года выяснилось, что у него задержка речевого развития. Он не говорил. В деревне на такие вещи не особо обращают внимание: не говорит, и ладно, меньше головной боли родителям. О диагнозах вроде аутизма в то время и слышать не слышали. Самое скверное, что он не только не говорил, но и отказывался понимать обращенную к нему речь.

Когда ему исполнилось три, у Валентины закончился декретный отпуск (она работала секретарем в налоговой инспекции). Пришлось выйти на работу. Отдавать Тутусика в садик было нельзя, поскольку он до сих пор ходил в памперсах и не умел самостоятельно пользоваться ложкой и вилкой. Нужно было нанимать няню, чтобы с ним сидела. У Кораблева таких денег не было — его зарплаты едва хватало на еду. Слава богу, что у учителей в сельской местности бесплатные коммунальные услуги.

Тутусик постоянно требовал внимания. Ночами он выл, требуя объятий и укачиваний. Кораблев ненавидел этот вой. Он представить себе не мог, что когда-нибудь будет хотеть хоть раз услышать этот вой. Что будет просыпаться ночами и слушать тишину, смертельно тоскуя, что эта тишина больше никогда не наполнится привычным и уютным воем Тутусика.

Когда Тутусику исполнилось три с половиной, Валентина ушла от него к Юрию Бокову, владельцу трех продуктовых магазинов, огромному грубому мужику, который жил в двухэтажном кирпичном доме на пригорке рядом с церковью и катался по поселку на большом черном джипе.

Кораблев не осуждал Валентину. У Бокова были деньги на то, чтобы купить Тутусику памперсы и нанять няню. Он убеждал себя, что Валентина ушла от него к более сильному мужчине, чтобы обеспечить лучшее будущее своему потомству. Что она сделала это только для Тутусика.

Конечно, в глубине души он понимал, что это не так. Настоящей причиной ухода Валентины к Бокову был не Тутусик. Как раз он ничего от этой перемены не получил. Боков считал, что лучшее место для малыша — коллектив, который его всему научит. Мальчик стал ходить в садик. Кажется, это действительно пошло ему на пользу, по крайней мере, в первое время.

Значит, дело было не в Тутусике. Настоящей причиной был он, Кораблев. И еще Боков. Именно из-за того, что он это понимал, произошла та катастрофа, к которой он, сам того не подозревая, шел всю жизнь.

12

Пшеницын не застал Соловьева в райотделе, тот уже ушел домой. Домашний телефон не отвечал. Пшеницын чертыхнулся, но распоряжение начальника звучало недвусмысленно — докладывать каждый день о ходе расследования. Значит, нужно было тащиться к Соловьеву домой. Он жил на пригорке, в деревне Дьяковской.

Здесь требуется некоторое пояснение. На том месте, где сейчас стоит Шиченга, люди жили с XI века. Здесь было четыре деревни — Дьяковская, Ногинская, Тимонинская и Волховская. Деревни постепенно росли и к концу XVIII века слились в один поселок. Окончательно статус поселка закрепился в 1806 году, когда на пригорке была построена церковь Воскресения Христова.

Когда в 1930-е дробили районы, Шиченгский район отделили от Архангельской области и присоединили к Волоковецкой. В поселке появились новые улицы — Ленина, Кирова, Калинина, Молотова, как в любом населенном пункте по всей стране. Но деревни сохранили свои названия, оставаясь деревнями внутри поселка. Жители деревень административно были приписаны к поселку. Но в паспортах по-прежнему значилось: «поселок Шиченга, деревня такая-то».

В остальном обитатели деревень были полноценными гражданами поселка. Если не считать того, что, когда молодежь по пятницам на танцах искала повод подраться, тимошата любили схлестнуться с ногинскими, причем в этих драках дьячки были на стороне тимошат, а волховские держали нейтралитет.

Дом Соловьева, нависающий над дорогой, был заперт на огромный амбарный замок. Пшеницын прислушался и услышал где-то рядом стук топора. Он обошел дом и увидел, что Соловьев в черном драном ватнике стоит на коленях возле забора и приколачивает новые желтые перекладины взамен старых, почерневших.

Пшеницын подошел ближе и вежливо кашлянул. Соловьев покосился на него и продолжил работу. В руке его был топор. Он легонько ударял обухом по рейке, гвозди легко выходили из прогнившего в труху дерева, рейка снималась, он бросал ее на землю. Брал новую рейку из сваленных посреди огорода, ставил ее на землю, пару раз ударял топором, заостряя край, потом приставлял ее к перекладине и в несколько ударов загонял в нее гвоздь-шестидесятку.

— Помочь вам? — спросил Пшеницын.

— Сиди отдыхай, — сказал Соловьев. Пшеницын присел на хлипкую скамеечку рядом с разросшимся кустом крыжовника. Соловьев работал, не оборачиваясь, так что Пшеницыну приходилось разговаривать с его спиной.

— Рассказывай.

— Есть информация, что Нина Шарова встречалась с Алексеем Зуевым.

— Так.

— Она его старше на год. Он учится в десятом. Она в одиннадцатом. Она занималась с ним английским языком на дому. Репетиторствовала.

— Как долго?

— Этого я не знаю.

— Узнай.

— Так точно. Тетка ее сказала, что у нее была лучшая подруга, Аня Трубникова. Я с ней встретился, с этой Аней. — Пшеницын сделал паузу, переводя дыхание. — И тут выяснилась интересная штука. Аня не была подругой Нины. Они никуда не ходили вместе и почти не общались в школе. А тетка уверяла, что они постоянно тусили вдвоем.

— Обманывала тетку?

— Да. Аня считает, что у Нины был роман с Алексеем. И именно с ним она встречалась, когда говорила тетке, что идет куда-то с Аней.

— А зачем ей обманывать, если они и так могли встречаться, чтобы заниматься английским?

— Это вопрос. Но, видимо, английских встреч им было недостаточно. Подростки, гормоны — все дела.

Соловьев вздохнул и впервые обернулся и посмотрел на Пшеницына.

— Ты их как будто одобряешь.

— А за что их осуждать? — с каким-то даже вызовом сказал Пшеницын. — Может, это любовь.

— Какая любовь может быть в четырнадцать лет?

— Геннадий Сергеевич, сколько, по-вашему, было Ромео и Джульетте?

— И чем закончилась их любовь? Тьму народа поубивали и сами умерли. Удачный ты пример выбрал, Павлик, ничего не скажешь. Нет уж, я считаю так: пока школу не окончили и паспорта не получили — никакой любви. А еще лучше — подождать, пока мужик из армии вернется. Чтобы не вводить девушку в соблазн.

Пшеницын промолчал.

— Ты уже поговорил с Зуевым?

— Пока нет, вот решил сначала вам доложить.

— Нужно поговорить.

— Я знаю. Думаете, он может знать, где Нина?

— Посмотри на то, как парень будет себя вести. Как будет реагировать на эти вопросы.

— Могу прямо сейчас к нему сходить.

— Не надо. Сейчас уже поздно. Если парень что-то знает, пусть понервничает. Пусть ночь не поспит. Пусть ждет вашего завтрашнего разговора. И когда будешь с ним говорить — смотри в оба.

— Понял. А откуда он узнает, что я к нему завтра приду?

— Павлик, ты где живешь? Ты думаешь, о том, что ты с Трубниковой сегодня говорил в спортзале, знаете только она да ты?

— А при чем спортзал, я не понял.

— Спортзал ни при чем. А только весь поселок знает, что ты среди бела дня пришел в школу, вывел ученицу в спортзал и два часа там с ней разговаривал.

— Не два часа, а пять минут.

— Не важно. Важно то, что все теперь гадают, что именно она там тебе рассказала. Строят версии. Предположения. Зуев, если у него что-то было с Ниной, понимает, что к нему придут к следующему.

— А если он какие-нибудь вещдоки спрячет?

— Пусть прячет. Если человеку есть что скрывать, если у него стресс, значит, тем больше вероятность, что он ошибется.

— Вы думаете, это он Нину?..

— Я ничего не думаю, Павлик. А только мой опыт подсказывает, что в жизни может быть что угодно. Просто вот что угодно. Это от волка ты всегда можешь ожидать только одного — что он вцепится тебе в горло. А от человека никогда не знаешь, чего ожидать. У каждого свои тайны. И у каждого свои поступки, которые он хотел бы скрыть от окружающих. Понимаешь?

Соловьев снова посмотрел на Пшеницына и задержал на нем взгляд. Пшеницын молча выдержал этот взгляд и постарался сделать самое глупое выражение лица, какое только мог изобразить.

Соловьев явно что-то знал о Пшеницыне. Может быть, намекал на его отношения с Трубниковой? Неужели знает? Или догадывается. А может, просто проверял на вшивость. Так или иначе, Пшеницын не собирался валиться перед ним на колени и каяться во всех грехах.

— Ладно. Зайду завтра к Зуеву в школу. Надеюсь, спортзал будет свободен.

— Нет уж. Хватит с тебя спортзала. Мне Людмила Ивановна два раза звонила. Ты у них там навел шороху. Давай дальше действовать тихо. Сходи к Зуевым с утра, перед школой. Часиков в восемь. Так, чтобы всю семью за завтраком застать. И поговори сначала со всей семьей, потом с парнем отдельно. Заодно аккуратно осмотри его комнату. Мало ли, заметишь что-то необычное. Что-то пропало. Или что-то новое появилось.

— Хорошо.

Пока они говорили, Соловьев почти закончил забор. Ряд новеньких реек сиял в стремительно сгущающихся сумерках.

13

В это утро Людмила Ивановна Пергамент пришла в школу первой. Не имея для этого никаких причин, она находилась в холле на первом этаже. Несколько раз подошла к расписанию, осмотрела остальные стенды. В одной руке у нее был большой черный планшет, к которому был пришпилен белый лист бумаги. В другой она держала карандаш. Школьники входили, здоровались с ней и поворачивали налево, в гардероб. На нее оглядывались, но она не обращала на это никакого внимания. Она решила пока не рассказывать никому о том, что знала. Она сделает все сама.

Николай Кораблев вошел в школу в восемь часов сорок семь минут. Людмила Ивановна сделала на листе первую пометку. Кораблев был бледен, волосы слега растрепаны, глаза за очками покрасневшие. Он всегда ходил в коричневом старомодном пальто нараспашку. На шее у него был старенький тощий шарф.

Выглядел он в это утро точно так же, как обычно. Но сегодня весь его облик, все движения казались Людмиле Ивановне подозрительными. Она шла за ним от входа до кабинета, в котором у него был первый урок, фиксируя на бумаге каждое его движение.

Чем больше она вглядывалась в него, тем больше убеждалась, что Пшеницын был прав в своих подозрениях. Кораблев подозрительно ходил, подозрительно смотрел и подозрительно разговаривал. Пергамент вспоминала, как Кораблев вел себя раньше, и удивлялась самой себе — как она раньше не замечала его подозрительного поведения. Насколько слепы бывают люди!

Ведь очевидно же, что Кораблев и есть маньяк, которого разыскивает милиция. Это он изнасиловал и убил бедную Нину Шарову. Недаром народ говорит: в тихом омуте черти водятся. Недаром от него сбежала жена, забрав ребенка. Жить под одной крышей с маньяком — тяжелая судьба.

Первый урок Пергамент простояла под дверью кабинета. Потом она отошла к окну и проводила взглядом Кораблева, который прошел по коридору, спустился и направился к выходу.

Пергамент двинулась за ним. Она видела, что Кораблев быстро шел вдоль школы. Он не оглядывался, но Пергамент на всякий случай зашла за ряд кустов черноплодной смородины. Если бы Кораблев оглянулся, он бы не заметил преследовательницу.

Сердце Людмилы Ивановны стучало так, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Она чувствовала необычайное воодушевление. В ее жизнь только что вошло нечто чудесное, что наполнило ее величайшим смыслом. Возможно, вся ее скучная предыдущая жизнь, состоящая из никому не нужных отчетов и методичек, была только подготовкой этого самого момента, момента, когда она поймает опасного маньяка.

Кораблев завернул за угол школы. Людмила Ивановна прибавила ходу. Она побежала, перепрыгивая через сваленные на тропинку кучки картофельной ботвы. Завернула за угол, готовая столкнуться с чем угодно.

За углом никого не было. У стены школы были свалены доски, оставшиеся после летнего ремонта. Еще стоял огромный пустой бак, из которого летом поливали пришкольный огород. Кораблев исчез. Людмила Ивановна обошла бак. Пустые грядки, а с другой стороны — турники и шведская стенка.

Людмила Ивановна вернулась в школу в глубокой задумчивости. Она поднялась на второй этаж и вошла в учительскую. В учительской находилось несколько человек, которые уже собирались расходиться на второй урок. Людмила Ивановна попросила минутку внимания.

— Уважаемые коллеги, как вы знаете, пропала Нина Шарова. Вчера я говорила с представителем милиции, сержантом Пшеницыным. Павлик — мой ученик, у меня с ним еще со времен школы сложились доверительные отношения.

Когда Пергамент так говорила, она сама этому верила. Сейчас ей казалось, что Пшеницын — действительно ее лучший ученик, которого она за руку ввела в большую жизнь и научила всему, что он знает. И прежде всего научила различать добро и зло, что так важно для человека, который, стоя на стороне добра, противостоит злу.

Пергамент рассказала о своем вчерашнем разговоре с Пшеницыным. Вроде бы она излагала все именно так, как было. Но у нее получалось так, что Кораблев оказывался единственным подозреваемым. По ее словам, его вина была очевидна, но пока не доказана официально. Долг каждого учителя заключался в том, чтобы найти эти доказательства.

Пергамент сообщила, что только что потеряла его за школой возле бака. Как ему удалось скрыться? Неизвестно. Очевидно, злодей умен и ловок. Куда он отправился? Возможно, навестить то место, где он закопал труп Шаровой. Ведь убийцы всегда возвращаются на место преступления. Пергамент предложила всем учителям объединиться и отправиться на поиски Кораблева.

— А как же дети? — пискнула Ольга Николаевна, имея в виду, что ученики сидят в классах и ждут начала урока. Но Пергамент поняла по-своему.

— Вы правы. Мы должны их защитить.

Учителя слушали Пергамент по-разному. Кто-то с ужасом, как Ольга Николаевна. Кто-то со скепсисом, как Мокин.

— Если бы милиция его подозревала, они бы не оставили его на свободе, — сказал он.

— А вы не думали о том, что его оставили на свободе только для того, чтобы он выдал себя каким-то неверным движением или словом?

— Это возможно, — согласился Мокин. — Я поговорю с Соловьевым.

— Не нужно ни с кем говорить! Мы теряем время! — возмутилась Пергамент. — Пока мы здесь болтаем, по Шиченге ходит…

В этот момент дверь отворилась и вошел Кораблев. Он был погружен в свои мысли и не заметил, что с его появлением все замолчали и уставились на него. Он посмотрел на расписание и вышел из учительской. Несколько секунд в учительской царило молчание.

— Видели? — торжествующе прошипела Пергамент.

Никто ничего не видел.

— Да уж, — неопределенно сказал Мокин.

14

За завтраком Зуев был капризным и мрачным. Отказался есть яичницу, сказал, что пересолена. Сделал глоток кофе и отодвинул чашку. Ему явно хотелось привлечь к себе внимание жены и сына, которые сидели и молча жевали, погруженные в свои мысли.

Зуев потрогал лоб рукой.

— Мне кажется, у меня температура.

Вера встала, перегнулась через стол и приложила губы к его лбу.

— Нет у тебя никакой температуры, не выдумывай.

— Горло болит, глотать больно. И голова раскалывается.

— Выпей эффералган.

— Давай.

Зуев изобразил на лице страдание. Вера достала из холодильника таблетку, бросила в стакан, налила воды и подала Зуеву. Зуев взял стакан и зашипел:

— Горячая!

— Ничего, если горло болит, пусть прогреет как следует.

Зуев, продолжая изображать страдание, выпил. Потом поставил стакан на стол и сказал решительно, как будто таблетка придала ему сил:

— Не пойду сегодня на работу.

— Вот еще новости, — всплеснула руками Вера.

— Не могу, Вера, заболеваю.

— Тогда иди в больницу.

— Сил нет. Понимаешь ты, сил нет.

— Если болен — иди к врачу.

— Да в нашей стране человеку, чтобы заболеть, нужно иметь железное здоровье. Нужно пойти в больницу, записаться на прием и два часа просидеть в очереди, чтобы тебе посмотрели горло и сказали пить больше жидкости и соблюдать постельный режим. Я сам себе пропишу постельный режим.

— Зуев, дело твое, если ты не боишься, что тебя уволят…

— Если уволят, к Бокову пойду. Он давно водителя ищет.

— Так все ради этого? Хочешь, чтобы тебя уволили?

— Вера, ты себя слышишь вообще? Ты это говоришь больному человеку!

Пока Зуев убеждал Веру, что он болен, он, кажется, убедил в этом и самого себя. Его плечи обвисли, глаза потухли, язык еле ворочался. Он почувствовал, что его бьет озноб, а горло, обожженное кипятком, начало першить. Он шмыгнул носом, встал, пошатнулся и чуть не упал.

— Вера, что-то мне совсем худо. Позвони Ильину, скажи, что я не приду сегодня. Отлежусь пару дней.

— Ладно, позвоню. — Лицо Веры смягчилось. — Надень еще свитер сверху и ложись под одеяло.

— А свитер-то зачем? — удивился Зуев.

— Чтобы пропотеть как следует.

— Папа что, останется дома на весь день? — встревожился Алексей.

— Кажется, да, — сказала Вера.

Она не заметила, что Алексей заметно нервничал в это утро. Он несколько раз заглядывал в спальню, где устроился Зуев. Решила, что мальчик просто тревожится из-за отца.

— Не беспокойся, — сказала она, — папа поправится. Просто небольшая простуда.

— Да я… — начал Алексей, но осекся, махнул рукой и ушел, хлопнув дверью.

Вера вздохнула. Мальчик в последнее время стал совсем неуправляемым.

Прежде чем уйти, Вера выложила на кухонный стол все лекарства, которые нашла в холодильнике, и написала на вырванном из блокнота листе подробную инструкцию — что и в каком порядке пить.

— Вечером попрошу Тропкина зайти тебя посмотреть.

Тропкин был терапевтом и жил на первом этаже.

— Хорошо, — сказал Зуев слабым голосом. Он лежал, смотрел в окно и даже не повернул голову, пока не хлопнула входная дверь. В доме стало тихо.

Зуев лежал неподвижно еще несколько секунд, потом откинул одеяло и встал. Снял через голову свитер, бросил его на кровать. Вышел в коридор, надел куртку, сапоги, шапку и шагнул за порог.

15

Уже давно Кораблев стал замечать за собой одну вещь. Иногда он был как будто здесь, а как будто где-то еще. Это было похоже на обморок. Вот он сидит дома на кухне, чистит картошку — и вдруг ему кажется, что он скачет на коне через дикие прерии. И в лицо ему дует не холодный северный ветер, а горячий ветер с юга, пропитанный пьянящими запахами трав. Кораблев забывал обо всем и приходил в себя от того, что, задумавшись, случайно резал ножом пальцы вместо давно почищенной картошки.

Или он стоит в магазине в очереди за хлебом — и вдруг магазин исчезает, а он оказывается на палубе парусника, идущего через Атлантику на поиски Индии. Соленый ветер, брызги моря, крики чаек, шершавые канаты…

— Милый, ты что, заснул, чай? — кричала ему продавщица, а люди в очереди оглядывались и крутили пальцем у виска.

Эти приступы усилились и участились после того, как Валентина ушла к Бокову, забрав Тутусика.

Кораблев придумал имя этим приступам — «провалы». Он никогда заранее не знал, куда провалится в следующий раз и когда именно это произойдет. Хуже всего, что он мог провалиться прямо посреди урока. И хорошо, если в этот момент отвечал у доски какой-то ученик или была контрольная, и он вполне мог побродить по заснеженной Антарктиде или среди египетских пирамид, пока ученик пытался вспомнить представителей флоры и фауны Австралии или пока весь класс старательно скрипел шариковыми ручками.

Гораздо хуже, если провал происходил, когда он что-то рассказывал сам. Тогда он замолкал и уходил в себя — на три-четыре минуты и даже дольше. Ученики смотрели на него, перешептывались, начинали заниматься своими делами, некоторые даже выходили из класса. Никому и в голову не приходило сообщить кому-то о странных приступах Кораблева. Если учитель время от времени слишком глубоко задумывается, значит, нужно этим пользоваться. Ученики опытным путем выяснили, что во время своих провалов Кораблев не замечает ничего, и развлекали себя как могли — бегали по классу, бросались портфелями. Когда провал заканчивался, Кораблев продолжал рассказ с того места, на котором прервался.

Он думал, что эти провалы — симптом какой-то психической болезни. Возможно, у него в мозгу растет опухоль, которая включает эти видения. Он не хотел обращаться к врачу по одной простой причине. Ему нравились эти провалы. Каждый раз он возвращался из очередного своего путешествия отдохнувшим и посвежевшим.

Он боялся, что врач пропишет какие-нибудь таблетки, после которых провалы исчезнут и никогда больше не вернутся.

Со временем он научился не то чтобы контролировать их, но немного под них подстраиваться. Произошло это вот как.

Кораблев заметил, что ощущения, которые он переживает во время провала, гораздо острее и четче, чем воспоминания, которые остаются потом. Память, сохраняя содержание видения, утрачивала что-то более важное — ощущение счастья, парения, теплоты и всеобщей любви, которая царила в его видениях.

Кораблеву очень хотелось как-то зафиксировать, поймать это ощущение. Он много раз пробовал вызвать провал волевым усилием, но это не получалось. Если он просто вставал, закрывал глаза и начинал представлять горы, или леса, или еще что-нибудь, это были просто горы и леса, в них не было ничего чудесного.

Задать сюжет очередного путешествия он тоже не мог. Скажем, он пробовал отправить себя в Азию, представлял Китайскую стену — а следующий провал, как будто в наказание, отправил его в пустыню на севере Африки. С тех пор он не пытался управлять провалами. Но, как это часто бывает, когда пытаешься решить одну задачу, в результате находишь решение совсем другой.

Так получилось, что, пытаясь научиться фиксировать свои видения, Кораблев нашел способ управлять ими. Это сработало так хорошо, что Кораблев стал пользоваться открытым способом снова и снова. Он смутно понимал, что никакая это не болезнь, а просто он нашел свое призвание. Делиться с кем-то своими соображениями о том, что с ним произошло, он не торопился. Сейчас его устраивало уже то, что прекратились провалы во время уроков. Это было хорошо.

Еще Кораблев заметил, что с тех пор, как он нашел способ управлять провалами, мир вокруг стал более четким и ясным. Все его органы чувств как будто работали лучше. Звуки стали громче, краски ярче, вкус еды резче. Матерый интроверт Кораблев вдруг стал лучше понимать все, что происходит с другими. Он смотрел на мальчика, который замахивался на девочку портфелем, — и тут же понимал, что мальчик в нее давно и безнадежно влюблен. Смотрел на согбенную спину Мокина, идущего по коридору, — и понимал, что тот поругался вчера с женой и выпил после этого пару стаканов самогона, который сам гнал в бане.

Конечно, он заметил, что Людмила Ивановна следит за ним. Но особого значения он этому не придал. Людмила Ивановна вообще была женщина со странностями. Кораблев чувствовал приближение очередного провала и торопился подготовиться, чтобы встретить его во всеоружии. Именно поэтому он проглядел тот момент, когда за ним начали следить все.

16

Зуев вернулся домой минут через двадцать. Сразу прошел на кухню, достал из кармана куртки бутылку водки производства фирмы «Вагрон». Из шкафа вытащил хрустальную рюмку в форме валенка, поставил рядом. Распечатал бутылку и налил половину рюмки. Взял перечницу и насыпал в рюмку пару щепоток красного перца.

— Вот так, — сказал он, — лучшее лекарство.

Конечно, Зуев не был болен. Перец — это было что-то вроде алиби. Мол, я не просто пью водку один с утра, а принимаю лекарство. Конечно, это было слабое оправдание, в которое никто не поверит. Он сам не верил себе. Потому он не стал сыпать перец во вторую рюмку. И в третью.

После третьей Зуев снял куртку и медленно осел в кресло возле окна. Блаженное тепло разливалось по телу. Все заботы медленно уплывали. Все звуки и краски размылись и стали прозрачными. Мир оказался простым и понятным.

— Я Будда, — сказал Зуев, — я достиг просветления.

Какими же дураками были все мудрецы прошлого. Все их глупые книги — сплошная ложь. Человеку не нужно ничего, кроме вот этого состояния прозрачности и простоты, а его легко достичь, выпив три рюмки водки подряд без закуски.

Зуеву захотелось рассказать об этом всему миру. Если бы он был президентом, он бы разрешил своему народу выпивать столько, сколько он захочет. Водку будут выдавать в магазинах бесплатно. Нет, конечно, обязательно найдутся те, кто не знает меры, поэтому нужно будет как-то ограничивать потребление алкоголя. Например, выдавать по одной бутылке в руки. И нужно учитывать, что есть опасные производства, на которые лучше не выходить пьяным — может убить или покалечить. Там тоже надо ограничивать, скажем, наливать перед работой не больше одной рюмки. Понятно, что для этого придется создавать специальное министерство, которое будет следить за соблюдением алкогольного режима. А для того, чтобы сотрудники министерства все делали правильно, им нужно запретить бухать на работе. Гм, получается, сапожник без сапог. Зуев почувствовал, что его алкогольная утопия, только что бывшая простой и понятной, стала усложняться, разветвляться и терять главное, что в ней было заложено, — состояние всеобщего счастья и гармонии.

Зуев налил себе еще рюмку и выпил. И состояние счастья и гармонии вернулось. Но лишь на мгновение. В следующее мгновение Зуев услышал, как в туалете спустили воду.

Он нахмурился.

Вера на работе, Алексей в школе. Кто это мог быть? Зуев встал и пошел через коридор к туалету. Он открыл дверь и увидел, что свет в туалете горит. Унитаз бурчал про себя, наполняясь водой. Кто-то здесь только что действительно был. Не показалось.

— Эй, кто здесь? — спросил Зуев и удивился тому, как тихо и слабо прозвучал его голос в пустой квартире.

Он медленно пошел через коридор и заглянул в зал. Никого. Зуев приоткрыл дверь спальни. Никого. Он вернулся в зал, подошел к шкафу и открыл его. В шкафу висели в ряд куртки, пальто и шубы. Зуев отодвинул их, протянул руку и взял стоявшее в углу шкафа ружье. Наклонился и поднял патронташ с патронами. Взял один патрон и зарядил ружье. Снял с предохранителя.

С ружьем наперевес он вышел в коридор. Здесь он несколько минут прислушивался. Потом двинулся к комнате Алексея. Держа ружье наготове, он открыл дверь ногой и вошел в комнату сына.

17

Ситников пришел в гостиницу в восемь утра. Он зашел на кухню, сварил кофе в турке и поджарил яичницу из четырех яиц. Разлил кофе в две кружки, яичницу на сковородке аккуратно разделил ножом на две части. Половину съел прямо со сковороды, вторую половину положил на тарелку.

С тарелкой в одной руке и кружкой кофе в другой он поднялся на второй этаж. Постучал ногой в дверь седьмого номера. Ему не открыли.

Естественно.

Ситников поставил тарелку и кружку на пол, достал из кармана ключ и открыл номер. Розанов лежал в той же позе, в какой Ситников оставил его вчера. Тарелка с засохшим пюре и сосисками стояла на тумбочке. Чертов газетчик не притронулся к еде.

Ситников поставил тарелку с яичницей и кружку с кофе на стол, сел рядом с Андреем.

— Вот что, парень, — сказал он, — я не психолог и не врач. И я не знаю, что у тебя случилось и что ты пытаешься здесь кому доказать. Но меня учили так: если хозяин ставит перед тобой тарелку с едой, ты ешь и говоришь «спасибо».

Розанов не отвечал. Ситников взял его за руку.

— Я вернусь через полчаса. Если на тарелках еще что-то останется, я сломаю тебе руку. — Ситников легонько дернул Розанова за руку. — Потом уйду и вернусь еще через полчаса. Если и после этого на тарелках что-то останется, я сломаю тебе вторую руку. Потом позвоню в больницу, и дальше пусть они тебя кормят с ложки за казенный счет. Понятно?

Розанов ничего не ответил.

— Я спрашиваю — понятно? — повысил голос Ситников.

— Понятно, — глухо ответил журналист.

— А если понятно, так оторви голову от подушки и начинай есть.

Журналист не пошевелился.

Ситников посмотрел на часы.

— Время пошло. Я вернусь через полчаса.

И Ситников вышел.

Андрей продолжал лежать. И вдруг он улыбнулся. А ведь это было бы здорово. Ему даже делать ничего не нужно. Ситников вернется через полчаса, увидит, что он не притронулся к еде, и сломает ему руку. Потом вторую. И он будет лежать в больнице. На обеих руках у него будет гипс. Его будут кормить и поить с ложечки. А он будет лежать и смотреть в потолок. В этой перспективе Андрею не нравилось только одно — что придется пользоваться уткой и каждый раз для этого прибегать к помощи медсестры. Это было унизительно.

В конце концов есть захотелось. Он сел на кровати и посмотрел на тарелку. Да, ему определенно хотелось есть. Он взял вилку, и через минуту с яичницей и кофе было покончено.

А раз уж он сел, почему бы не встать. Андрей встал и подошел к окну. Осень. Шиченга. Андрей почувствовал подступающую к горлу тошноту и снова осел на кровать. Так он и сидел, когда тихонько вошел Ситников и забрал посуду.

— Так-то лучше, — сказал он, — по крайней мере, не сдохнешь с голодухи.

Андрей думал о том, как он выйдет из гостиницы. Мысленно он проделал этот путь уже много раз. Выйти из номера. Спуститься по лестнице. Пересечь холл. Выйти на улицу. Вроде бы все просто. Но только не для него. Только не здесь.

Он попал в ловушку. Он не мог выйти. Сбежать отсюда он тоже не мог. В тот момент, когда он покинул бы Шиченгу, вся его прошлая жизнь, выстроенная и стабильная, перестала бы существовать. Он мог только лежать здесь, смотреть на стену и ждать. Чего именно ждать? Он не знал.

18

Учителя собрались у Мокина в кабинете начальной военной подготовки на третьем этаже, чтобы сверить свои наблюдения и составить план дальнейших действий.

— Давайте я начну, — сказал Мокин, перелистывая крошечный блокнот. Все оглянулись на Пергамент. Она кивнула. — Если говорить о выполнении служебных обязанностей, объект продолжает их выполнять как ни в чем не бывало. Он провел три урока по расписанию. Пообедал и сейчас ведет четвертый урок.

Мокин замолчал.

— Это все ваши наблюдения? — насмешливо спросила Пергамент.

— В общем, да, — без тени смущения ответил Мокин.

— Не густо.

Мокин пожал плечами.

— Глупостями занимаемся, — сказал он, — следим за коллегой.

— Глупостями? — зашипела Пергамент. — У нас здесь шестьсот человек детей. Это не глупости? А если он еще кого-то убьет?

— Если его подозревают в чем-то, пусть этим занимается милиция. Это не наше дело.

— Похоже, зря мы вам доверили такое ответственное дело. Кормите нас отписками вместо того, чтобы заниматься делом. А может быть, вы ему симпатизируете?

Мокин махнул рукой.

— А что вы на меня машете? Мы знаем, что вы детям рассказываете о Ницше. Вот до чего он доводит, ваш Ницше.

— Что же им, по Карлу Марксу учиться? — насмешливо спросил Мокин. — Прошло то время.

— По крайней мере, — строго сказала Пергамент, — когда детей учили по Карлу Марксу, в стране был порядок.

— Да уж, знаем мы, какой был порядок — полстраны в лагерях.

Пергамент поджала губы.

— Ваши политические убеждения нам известны, — сказала она.

— Ваши нам тоже, — с вызовом ответил Мокин.

Пергамент на секунду задумалась и решила не отвечать на выпад. Не время. Сейчас есть более важные дела.

— Кто еще хочет что-то сказать?

Учителя начали говорить по очереди. У других с наблюдениями обстояло значительно лучше. Высохшая, как вобла, пропахшая формальдегидом химичка заметила, что Кораблев как-то слишком внимательно присматривался к девочкам в коридоре. Пожилая литераторша обратила внимание на то, что Кораблев как будто разговаривал сам с собой, идя по коридору. По мере того, как всплывали все новые детали, каждому следующему оратору хотелось добавить что-то еще. Не то чтобы придумать, присочинить. Просто каждому начинало казаться, что он видел именно это. Теперь, когда всем, кроме Мокина, было очевидно, что Кораблев не тот, за кого выдавал себя много лет, какие-то мелочи, на которые раньше никто не обращал внимания, наполнились новым значением.

Кто-то вспомнил, что ученики однажды жаловались, что Кораблев имеет манеру прямо во время урока замолчать и задуматься на несколько минут. Если это не подозрительно, то что тогда подозрительно? О чем таком важном он думает во время урока?

Когда дошла очередь до физика по прозвищу Рыбник, он сказал, что Кораблев куда-то выходил на перемене. Пергамент торжествующе посмотрела на Мокина.

— Вот видите! — сказала она. — А вы говорите, ничего не заметили. Куда он ходил?

— Тоже мне тайна, — засмеялся Мокин. — На бак он ходил.

— На какой бак?

— Бак за школой. Там сбоку кирпичи подложены, чтобы удобнее залезать.

— И что он делал на баке? — не поняла Пергамент.

— То же, что и все. Курил.

— Ку-рил?

— Ну да. Там все курят.

— Как это все? Может быть, и вы тоже?

— Нет, Людмила Ивановна, я бросил семь лет назад. Но пока не бросил — я тоже там курил.

Пергамент оглядела учителей.

— Кто из вас знал о том, что там курят?

Все опустили глаза.

— Все это знают, — уверенно сказал Мокин.

— Я не знала.

— Мало ли чего вы не знаете.

Страшная мысль вдруг пронзила мозг Людмилы Ивановны.

— Вы хотите сказать, что кто-то из вас там тоже курит?

Никто не пошевелился.

— Если я узнаю — сразу же увольнение. И пусть этот бак уберут от школы в двадцать четыре часа.

Людмила Ивановна повторила еще раз с удовольствием:

— В двадцать четыре часа.

В этот день Людмила Ивановна Пергамент летала, как на крыльях. Мало того что она была буквально в шаге от того, чтобы защитить детей от смертельно опасного маньяка, так она еще разоблачила целую банду курильщиков, которые свили преступное гнездо прямо под окнами школы. Было от чего торжествовать. Про себя Людмила Ивановна решила, что вычислит всех, кто имел обыкновение ходить во время перемены на бак. И избавится от них. Пусть это займет время. Может быть, даже годы. Но она своего добьется. Курильщикам в школе не место. А потом, когда она изведет курильщиков, она займется Мокиным. Ишь что выдумал — Ницше.

19

Пшеницыну снилось, что он следит за убийцей. Убийца был в черном плаще и шляпе, какие бывают в фильмах. Он шел по поселку, и с каждым его шагом поселок превращался в светлый и просторный город будущего, какие бывают в фантастических фильмах. Слева и справа на месте деревянных домов вырастали огромные полупрозрачные башни. Рядом надувались серебристые шары, а над головой простирались полотна дорог, по которым пролетали машины — нечто среднее между гоночными болидами и самолетами.

Пшеницын понял, что его время на исходе, и ускорил шаг. И как это всегда бывает во сне, чем быстрее он пытался идти, тем хуже у него получалось. Ноги увязали в земле, как будто в трясине, а воздух стал плотным и жидким, как вода. Все это совершенно не мешало убийце порхать где-то впереди, перепрыгивая со здания на здание.

Пшеницын сделал нечеловеческое усилие и побежал. Он хотел если не поймать убийцу, то хотя бы опознать его, чтобы задержать позже, когда сон закончится. Спина в черном плаще и шляпе приближалась с каждым его шагом и вдруг оказалась на расстоянии вытянутой руки. Пшеницын собрался в комок и прыгнул вперед. Его руки схватили пустоту. Плащ и шляпа рассыпались в пыль. Перед ним стоял совершенно голый Кораблев. Лицо его было сморщенным, как будто он собирался заплакать.

— Зачем ты меня убил, Павлик? — спросил Кораблев. Пшеницын разозлился.

— Тише ты! — закричал он, но Кораблев не унимался.

— Павлик, ты плохой человек.

От этих его слов Пшеницын почувствовал отчаяние. Он схватил Кораблева за горло и начал душить. Но чем сильнее он его душил, тем громче был слышен его голос. Этот голос заполнил весь город:

— Зачем ты меня убил, Павлик? Ты плохой человек, Павлик!

— Тише! — заорал Пшеницын и проснулся.

Он лежал в своей комнате на кровати. Одеяло валялось на полу. Провел рукой по лицу — лицо мокрое от пота. В комнате было жарко, как в аду. Видимо, ночью включили отопление.

Пшеницын встал и побрел в ванну. После душа, немного придя в себя, он вышел на кухню и наконец посмотрел на часы. Половина десятого. Несколько секунд Пшеницын тупо смотрел на стрелки, не понимая, что происходит.

Он проспал. Это было совершенно невозможно, недопустимо, невероятно.

Пшеницын выбежал из дома, на бегу надевая фуражку и застегивая китель. Спросонок он соображал туговато и не подумал, что идти домой к Зуевым бессмысленно. Алексей в школе, его родители на работе. Пройдя полдороги, Пшеницын наконец это понял, но решил все равно дойти до Зуевых. Он не будет говорить Соловьеву, что проспал, он просто скажет, что он пришел к ним с утра, но не застал их дома. Таким образом инструкция начальника будет выполнена в точности. А с Алексеем он поговорит позже. Например, встретит его после школы где-нибудь по дороге домой. Эта идея успокоила Пшеницына, и он развеселился. Он даже начал что-то насвистывать, что-то бодрое и мелодичное.

Над Шиченгой поднималось солнце. Небо было синее и чистое, ни облачка. Листья с деревьев опали, и лес стоял вокруг прозрачный, как аквариум. На улицах было пусто. Все, кто хотел куда-то прийти в это утро, уже пришли.

Пшеницын вошел в подъезд трехэтажного дома, где жили Зуевы, поднялся на второй этаж и позвонил. За дверью послышался шорох. Кто-то был дома. Пшеницын надел на лицо официальное выражение и встал перед дверью. Однако дверь не открылась. Пшеницын позвонил в дверь еще раз. За дверью снова послышался шорох, но никто по-прежнему не открыл. Пшеницын постучал в дверь кулаком:

— Откройте, милиция.

Потом он потянулся к звонку, чтобы позвонить еще раз, но нажать не успел. Грохнул выстрел, и прямо напротив его лица в двери появилась круглая дырка, из которой вылетела 25-граммовая свинцовая пуля Бреннеке. Охотники называют ее турбинкой.

20

Кораблев начал что-то подозревать после второй перемены. К четвертому уроку он понял, что остальные учителя за ним следят, а после пятого урока, кажется, даже ученики стали замечать, что происходит что-то не то.

Сначала Кораблев решил, что у него паранойя, но когда химичка чуть было не сунулась за ним в мужской туалет, понял, что нет, не паранойя. Без труда оторвавшись от химички в толпе орущих и бегающих по коридору детей, он поднялся в кабинет к Мокину, который, кроме истории, преподавал НВП. Кабинет был небольшой, перегороженный железной решеткой. За ней хранилось оружие. У двери стоял стол, за которым сидел Мокин.

— У нас в школе происходит что-то странное, — сказал Кораблев.

— Присядь, — сказал Мокин. Кораблев присел на краешек стола.

— Прежде всего скажи мне вот что. Ты это сделал?

Мокин так и впился взглядом в лицо Кораблева.

— Что?

— Ты имеешь к этому отношение?

— К чему?

— Нина Шарова.

— Что?

Кораблев почувствовал себя очень странно. Он не знал, как реагировать на то, что он только что услышал. Возмутиться? Ясно и недвусмысленно заявить о своей невиновности? Любая реакция казалась ему недостаточной.

— Что за бред?

— Пергамент говорит, что милиция подозревает тебя.

— Это бред.

Мокин наконец отвел взгляд.

— Я тоже так считаю. Я не верю в то, что ты это сделал. Не знаю, с чего она взяла. Но она и остальных настроила против тебя. Теперь они сами себя так запугали, что их будет сложно переубедить.

— Переубедить в чем?

— В том, что ты никого не убивал.

— Убивал?

— Они так думают.

— Я должен кого-то в чем-то убеждать?

— Это будет непросто.

— Да я на нее в суд подам.

— Не делай глупостей.

— Я сейчас ей выскажу все, что об этом думаю.

— Коля, успокойся.

— Не успокаивайте меня! Вы понимаете, что это клевета? Вы же все время рассказываете школьникам о сталинских репрессиях. О доносах. Вот это что, не репрессии? Не доносы? У нас что, тридцать седьмой год на дворе? Я это так не оставлю.

— Коля, приди в себя, — внушительно сказал Мокин. — Ситуация для тебя непростая. Если попробуешь идти напролом — навредишь сам себе.

— Да? А по-моему, ситуация очень простая. Проще некуда. Я сейчас пойду к ней и скажу все, что я об этом думаю.

— Ладно, иди, если хочешь все испортить.

— И пойду.

— Иди.

Кораблев вышел из кабинета Мокина, хлопнув дверью. Он сбежал по лестнице и ворвался в учительскую. В учительской сидели химичка, Ольга Николаевна, Рыбник и Людмила Ивановна. Увидев Кораблева, все оставили разговор, который вели до этого, и замерли, не спуская с него глаз.

Кораблев пересек учительскую и подошел к Людмиле Ивановне. Он поднял руку и погрозил ей пальцем.

— Знаете что… — начал он, но закончить не успел. Людмила Ивановна вскочила, с грохотом уронив стул, прижалась к шкафу с методическими пособиями и заорала неожиданно низким голосом:

— Спасите! Убивают!

21

Пшеницын сидел на полу и тупо смотрел на дверь с дыркой от пули. Несколько секунд он не понимал, почему он сидит на полу и смотрит на эту дверь. С ним произошло что-то вроде мгновенной амнезии. Потом он медленно обернулся и посмотрел на серую полоску на бетоне, оставшуюся в том месте, где пуля чиркнула по стене.

Дальше он увидел саму пулю, которая ударилась о металлическую дверь напротив, сплющилась, отскочила и упала на пол. Пуля лежала за его спиной на расстоянии вытянутой руки. Пшеницын наклонился и поднял ее.

Пуля была тяжелая. То, как она была расплющена, говорило о сверхъестественной мощи, которую она в себе несла. Теперь эта мощь исчезла, закончилась. Это был труп пули, воспоминание о пуле.

Пшеницын понял, что прямо сейчас на этом холодном полу мог лежать не труп пули, а его труп. Если бы эта пуля прошла чуть левее. Пшеницыну стало обидно, что его могло не быть. Он вдруг вспомнил, как играл в детском саду. Как мама пела ему песни под гитару, качая головой влево и вправо. Вспомнил день рождения, когда дедушка подарил ему танк на батарейках. Как бабушка читала ему сказку «Аленький цветочек». Вот это: сказка, танк, мамина песня — все это и есть он. Он, Павлик Пшеницын, которого так любят. И как можно ненавидеть его настолько, чтобы хотеть убить? И как может быть так, что его не будет? Не будет этого танка, сказки и маминой улыбки? Эта мысль привела его в бешенство.

Пшеницын машинально положил пулю в карман и встал. Он потянулся к кобуре и достал из нее пистолет Макарова. Он никогда раньше не убивал людей. Что ж, все когда-нибудь случается в первый раз. Сейчас он был готов убить человека, который едва не убил его самого.

Но еще он прекрасно понимал, что этот человек, который его уже однажды едва не убил, все еще хочет его убить. У него есть ружье и еще несколько 25-граммовых пуль Бреннеке, которые охотники называют турбинкой и которые способны завалить огромного медведя. Пшеницын твердо решил выстрелить первым в тот же момент, когда увидит человека, который сейчас стоит за этой дверью.

Но и рисковать понапрасну он не хотел. Поэтому он отступил. Он не стал стучать и звонить в дверь. Он спустился и вышел на улицу. Обошел дом и по пожарной лестнице поднялся на пристройку. Он давно заметил, что пристройка подходит как раз к окнам Зуевых. Подошел к окну. Форточка в комнате Алексея была открыта. Пшеницын засунул руку и открыл окно. Затем снял ботинки и поставил их на подоконник. Оставшись в носках, он залез через окно в квартиру. Прислушался.

Где-то в глубине слышались бормотания и всхлипывания. Потом послышался вой. И снова бормотание. Они повторялись через одинаковые промежутки времени — раз в несколько секунд.

Пшеницын пошел к двери. Он смотрел на дверь так пристально, что у него заболели глаза. Когда шел от окна к двери, он что-то заметил боковым зрением. Что это было, он сразу не сообразил. Даже не повернулся в ту сторону, настолько был сосредоточен на двери, бормотании и вое, который слышался из комнаты.

Пшеницын несколько раз вдохнул и выдохнул, а потом сказал себе: сейчас ты его убьешь. Ты готов? И сам себе ответил: да, я готов.

Он поднял пистолет и босой ногой тихонько отворил дверь. Бормотание и вой усилились.

Держа пистолет двумя руками перед собой, Пшеницын вошел в комнату. Никого. Источник бормотания и воя был на кухне. Пшеницын прижался к стене и заглянул в кухню, выставив пистолет вперед. Он был готов нажать на курок сразу, как только увидит цель.

Он увидел Зуева, который стоял на одной ноге посреди кухни. В руках он держал ружье. Он держал его за ствол. Ствол был направлен ему в подбородок. Приклад ружья был уперт в пол. Вторая нога Зуева была согнута в колене. Большой палец ноги лежал на спусковом крючке.

— Все, все кончится, не будет больше, никогда не будет больше, — пробормотал Зуев и завыл.

В этот момент Пшеницын задел плечом дверь так, что она скрипнула. Зуев обернулся и увидел Пшеницына.

— А-а-а! — заорал он, наклонился вперед и изо всех сил надавил ногой на спусковой крючок.

22

Кораблева заперли в комнате начальной военной подготовки. За решеткой, там, где хранилось оружие.

— Это для твоего же блага, — шепнул ему Мокин. — Успокойся, мы во всем разберемся.

— Почему я должен успокоиться? — возмущался Кораблев. — Вы понимаете, что это незаконное лишение свободы? Вы не имеете права!

— Еще о правах говорит, — проворчал Рыбник. — Постыдился бы, убийца.

— А вы алкоголик. Вы уроки пьяным ведете, — совсем некстати сказал Кораблев.

— Не усугубляй, — посоветовал ему Мокин. — Ты и так восстановил всех против себя.

— А почему вы его защищаете? — вдруг с подозрением спросила химичка.

— Я не его защищаю, — сказал Мокин, — я вас защищаю.

— От него?

— От вас же самих. Чтобы вы глупостей не наделали. Все, освободите помещение. Идите Людмилу Ивановну успокойте. Дайте ей валерьянки. А еще лучше — водки полстакана.

Мокин посмотрел на Рыбника, и тот отвел глаза.

— Какой вы все-таки циничный, — сказала химичка.

А Ольга Николаевна спросила:

— А это не опасно — запирать его вместе с оружием?

— Не опасно, — сказал Мокин. — Оружие в сейфе, сейф на замке.

Учителя вышли из комнаты, оставив Кораблева одного.

Людмила Ивановна чувствовала себя героиней дня. Еще бы — на нее среди бела дня в присутствии всего коллектива школы напал самый настоящий убийца. И она повела себя более чем достойно, участвовав, нет, возглавив его задержание. Конечно, о ней напишут в газетах, возможно, даже снимут передачу для центрального телевидения.

Не исключено, что после этого ей предложат повышение. Давно уже пора сменить директора, этого безликого Яковлева, которого никогда нет на месте. И, кстати, где он сейчас, в момент, когда в школе происходят такие события? Нет его. То ли на больничном. То ли на очередных курсах повышения квалификации в Волоковце. Пергамент давно заметила способность Яковлева исчезать в те моменты, когда в школе происходило что-то важное. Он никогда не участвовал даже в праздничных линейках и первых звонках, предоставляя отдуваться Людмиле Ивановне. Так, может быть, пора ему устраниться окончательно?

Людмила Ивановна пребывала в этих прекрасных мыслях, окруженная заботой и вниманием своего прекрасного коллектива, когда в ход этих мыслей вдруг вмешался Мокин.

— А что дальше?

— В каком смысле? — не поняла Людмила Ивановна.

— В прямом. Что мы будем делать дальше?

Людмила Ивановна растерялась. Ей совершенно не приходило в голову, что должно быть какое-то дальше и что в этом дальше она должна будет что-то еще делать. Ей казалось, что ее миссия окончена и дальше она может спокойно собирать урожай.

— А вы что предлагаете? — спросила Людмила Ивановна. Ох уж этот Мокин. Вечно все испортит.

— Я не знаю, — сказал он, — вы босс.

Его слова звучали почти издевательски.

— Мы не можем держать его там вечно.

— Не можем, — согласилась Людмила Ивановна.

— Нужно позвонить Соловьеву, — предложил Рыбник.

Хоть и алкоголик, но наш алкоголик. Людмила Ивановна посмотрела на него с благодарностью.

— Да. Мы позвоним Соловьеву.

Пока шло это обсуждение, Кораблев ходил взад-вперед по кабинету НВП. Он мысленно проговаривал горячую путаную речь в свою защиту. Очень скоро он перешел от защиты к нападению и принялся мысленно порицать Людмилу Ивановну, глупую и вздорную бабу, которая непонятно почему приобрела власть над шестью сотнями несчастных детей и не менее несчастных взрослых.

В какой-то момент Кораблев начал думать о том, что должен освободить школу от ее тирании. Возможно, если его случай будет достаточно резонансным, ему удастся привлечь внимание к проблеме. Не исключено, что ему даже удастся полностью изменить кадровую политику в российских школах. Он станет символом. О нем напишут в газетах и даже снимут передачу для центрального телевидения.

Но он понимал, что того, что его заперли в этой комнате, недостаточно. Он должен сделать что-то еще. Что-то, что сделает его историю по-настоящему громкой. Какой-то неожиданный и нестандартный поступок.

Он оглядел комнату. Зарешеченные окна. Большой прямоугольный сейф, в котором хранилось оружие. Кораблев подошел к сейфу и посмотрел на кодовый замок.

Ему в голову пришла одна мысль. Он уверенно ввел четыре цифры — 1844. Замок щелкнул. Все было слишком просто. Кораблев открыл дверь сейфа и посмотрел на два автомата Калашникова и мелкокалиберную винтовку. Один из автоматов был с просверленным дулом — его использовали для того, чтобы разбирать и собирать на время. Кораблев взял второй автомат, настоящий. Сегодня он удивит их всех. Так удивит, как еще никто и никогда их не удивлял.

23

Пшеницын подошел к Зуеву и взял ружье из его рук. Зуев не сопротивлялся. Он стоял на коленях и всхлипывал. Пшеницын нажал крючок под стволом и переломил ружье об колено. Патрон был в стволе. На краю капсюля он видел крохотное углубление от бойка. Пшеницын представил, как по кухне разлетаются мозги Зуева, и его прошиб холодный пот. От ненависти, которую он испытывал только что, не осталось и следа.

— Повезло тебе, — сказал он.

— Почему оно не выстрелило? — спросил Зуев.

— Осечка, — объяснил Пшеницын. Он оглядел кухню и увидел на столе пустую бутылку из-под водки.

— Завязывал бы ты с этим делом, дядя Сережа.

— А кто ты такой, чтобы меня учить! — вдруг рявкнул Зуев.

Пшеницын подошел к Зуеву и посмотрел ему прямо в глаза.

— Я человек, которого ты, дядя Сережа, только что едва не убил из вот этого своего ружья.

Зуев опустил глаза.

— Извини, Павлик. Я не хотел. Я испугался.

— Чего ты испугался?

— Я не знаю. Не помню.

Зуев покачал головой. Пшеницын убрал патрон в карман, а ружье разобрал на две части и обмотал ремнем.

— Что мне теперь делать-то прикажешь, дядя Сережа?

— Я не знаю, Павлик. Мне теперь все равно. Посадят ведь, наверное.

— Давай сделаем так. Ружье я у тебя заберу. Верну потом, когда протрезвеешь. Чтобы еще каких-нибудь глупостей не наделал.

— Как скажешь, Павлик.

— А о том, что здесь сегодня случилось, никому не рассказывай. Это в твоих же интересах. Понял?

Зуев поднял глаза на Пшеницына.

— Спасибо тебе, Павлик.

— Дядя Сережа, спасиба твоего для меня многовато будет. А вот если бы ты пить бросил — это было бы в самый раз.

— Я брошу. Я обещаю.

— Сколько раз ты уже обещал? Думаешь, я не помню, как ты возле магазина валялся?

— Павлик, не напоминай. И так стыдно.

— Если стыдно, так делай выводы. Да, и насчет двери подумай. У тебя там дыра. Заклей хоть чем-нибудь.

— Обязательно.

Уже уходя, Пшеницын вспомнил, зачем приходил.

— А Алексей твой где сейчас? В школе?

— В школе, где же ему еще быть.

— Ладно, будь здоров, не кашляй.

Пшеницын сходил в комнату Алексея и забрал свои ботинки с подоконника. И снова что-то его здесь зацепило. Какая-то мысль, какая-то деталь. Что-то, чего он не мог понять.

Пшеницын вышел из дома Зуевых. По дороге он думал о том, как все-таки русский человек дешево ценит свою жизнь. Готов в любую минуту спустить ее в унитаз. Вот Зуев, например. Хороший мужик, неглупый, работящий. Голова на плечах есть, водительские права всех категорий. Мог бы жить припеваючи. Но нет, не может отказать себе в удовольствии принять на грудь. И добро бы в праздник, за столом с гостями. Так нет, пьет отчаянно, глухо, дома, за закрытыми дверями — не для веселья, а только чтобы напиться. Пшеницын этого совершенно не понимал.

Пока Пшеницын думал о Зуеве, где-то на обочине его сознания крутилась мысль. Как будто он что-то забыл сделать. Или сказать кому-то. Мысль была недостаточно четкой, чтобы рассмотреть ее и отбросить или принять решение.

24

Между тем времени было уже около половины второго. Педагогический коллектив школы решил не отменять уроки. Вернее, это Людмила Ивановна решила не отменять уроки. Ей показалось, что в будущей газетной статье и телепередачах о ее подвиге будет неплохо смотреться упоминание о том, что в этот знаменательный день уроки в школе шли по расписанию.

Весь день она была на таком взводе, что забыла пообедать. Об этом ей напомнила Ольга Николаевна. Она сказала что-то насчет обеда, и Людмила Ивановна отмахнулась, мол, не до еды в такой день. Но Ольга Николаевна настаивала, и Людмила Ивановна наконец поняла, что Ольга Николаевна имеет в виду. Она говорила вовсе не о том, что Людмиле Ивановне нужно подкрепиться. Она имела в виду, что нужно покормить пленника.

— Вот еще, перебьется, — отмахнулась Людмила Ивановна, но Ольга Николаевна не отставала.

— Он с утра ничего не ел. Мы не имеем права так с ним поступать.

— Он убийца!

— Это пока не доказано. Мы не суд, чтобы выносить приговор.

— А кто мы, по-вашему? — Людмила Ивановна возвысила голос. — Учителя — это самая ответственная часть населения нашей страны. Мы ежедневно, я подчеркиваю, ежедневно принимаем решения, от которых зависит будущее.

— Это не значит, что мы должны морить Кораблева голодом.

Людмила Ивановна фыркнула.

— Я вам про Фому, а вы мне про Ерему. Общественное значение…

И Людмила Ивановна еще минут десять развивала свою любимую мысль о том, что органы власти в стране нужно формировать из учителей, поскольку именно учителя обладают нужными навыками для управления большими коллективами.

— Взрослые — те же дети, только большие, — не унималась она. И все в таком духе.

Ольга Николаевна слушала ее, не перебивая, а потом снова повторила:

— Мы должны покормить Кораблева.

Людмила Ивановна была разочарована. Она чуть было не сказала о бисере, который бессмысленно метать перед свиньями.

— Если этот убийца вам так дорог, идите и покормите его сами. У меня нет никакого желания с ним видеться.

— Так я и сделаю, — сказала Ольга Николаевна и взяла ключ из рук Пергамент.

Маленькая упрямая дрянь. Ничего, до нее тоже дойдет очередь. В свое время. Она с ними со всеми разберется. По струнке будут ходить.

Ольга Николаевна сказала, что сходит в столовую, возьмет там булочку и чай и отнесет Кораблеву.

— Делайте как знаете. Мне все равно.

Ольга Николаевна ушла и вернулась через пять минут. Ее лицо было белее мела.

— Он открыл замок, — сказала она.

25

Ружье Пшеницын засунул во внутренний карман куртки. К школе он подходил не со стороны центрального входа, а со стороны огородов.

Когда подошел, остановился возле коричневого бака с водой для полива. На боковой стене бака кто-то нацарапал по ржавчине гвоздем огромные, метра на полтора, красные буквы «ИБ-2». Наверное, название какой-то рок-группы.

Пшеницын привстал на цыпочки и закинул ружье на бак. Пусть здесь полежит. Пшеницыну не хотелось идти с ружьем в школу. Кто-то из учителей мог заметить, возникли бы ненужные вопросы.

На входе он попал в водоворот выходящих из школы учеников. Только что закончился очередной урок. Он смотрел на лица школьников и слушал их разговоры.

— Так что, идем сегодня на дискач?

— Да ну на фиг, сегодня по телику кино прикольное.

— Че за кино?

— «Тот самый Мюнхгаузен».

— Че, про войну что-нибудь?

— Нет, там про одного мужика, который все время врал.

— Прямо как ты.

Мальчишки засмеялись.

— Да ну его, это кино. Старье всякое смотреть. Я видел, мне не понравилось. Лучше на дискач сходить, с тимошатами помахаться.

Жизнь, страшная и неотвратимая, начиналась за порогом. А здесь был оазис. Сказочный город, полный чудес. Здесь не убивали и не умирали. Здесь не было болезней, пьянства и бедности. Все это было где-то там, снаружи.

Детство защищало обитателей этого маленького города от любых неприятностей. Оно как будто накрывало школу невидимым куполом. Все неприятности могли биться о стекло, но внутри не было слышно даже эха ударов.

Да, здесь были другие неприятности: двойки, ссоры, любовные муки, обиды, предательство. Все это было. Но любое, самое страшное горе любого из обитателей этого города не могло сравниться с тем горем, что окружало город снаружи. Оставайтесь здесь, не выходите на улицу. А когда выйдете — всю свою жизнь будете помнить о том, как вам было хорошо здесь. И всю оставшуюся жизнь вы будете тосковать по волнениям и тревогам, которые волновали и тревожили вас здесь.

Пшеницын почувствовал, что его кто-то толкнул. Он отступил, и в этот момент кто-то взял его за руку. Взял и тут же отпустил. Через секунду рядом послышался смех, и Пшеницын увидел, как три девчонки прошли мимо в сторону выхода. С краю шла Аня Трубникова. Это она только что на ходу коснулась его руки. Нет, не коснулась. Она что-то вложила ему в руку. Пшеницын поднял ладонь и посмотрел. В коридоре было полутемно, но он сразу понял, что это. Это был смятый и засохший березовый лист.

Пшеницын улыбнулся и направился в сторону учительской. Он поднялся по лестнице, предназначенной для спуска, и вошел в учительскую. Дверь в учительскую была открыта нараспашку, а в самой учительской никого не было.

26

Учителя столпились у двери. Они во все глаза смотрели на Кораблева, который стоял за решеткой возле окна, скрестив руки на груди. Рядом с ним на полу лежали два автомата Калашникова и мелкокалиберная винтовка.

— Как ты открыл замок? — спросил Мокин.

— Очень просто, — объяснил Кораблев. — 1844, год, когда родился ваш любимый Фридрих Ницше. У меня хорошая память на даты.

— Он нас всех убьет? — пискнула Ольга Николаевна.

— Не думаю, — ответил Мокин. — Если бы хотел убить — давно бы убил.

— Не говорите глупостей, — сказал Кораблев. — Выпустите меня отсюда.

— Об этом не может быть и речи, — отрезала Пергамент. — Теперь, когда вы вооружены, тем более. Вы нас всех здесь можете перестрелять, но я не допущу, чтобы вооруженный преступник разгуливал по школе.

— Я открыл сейф не для того, чтобы вам угрожать, — сказал Кораблев. — А наоборот, чтобы вы увидели, что меня не нужно бояться.

Кораблев поднял руку, и все стоящие перед ним учителя вздрогнули и подались назад.

— Для этого вы выбрали не самую подходящую тактику, — сказал Мокин. — Что бы там ни было, сейчас вы вооружены. И это сработает не в вашу пользу.

— Я вам не угрожаю.

— Каковы ваши требования? — спросил Рыбник.

Кораблев фыркнул.

— Нет у меня никаких требований! Я хочу, чтобы вы пришли в себя и вели себя как нормальные люди.

— Я уже позвонила в милицию, — сказала Пергамент. — Они не будут с вами церемониться. Он не сможет выйти из-за решетки. Давайте оставим его здесь до приезда милиции.

Учителя переглянулись и двинулись к двери.

— Стойте! — сказал Кораблев. Все остановились и посмотрели на него.

Он подошел к сейфу, взял автомат и положил его в сейф. Затем отправил туда же второй автомат и винтовку. Закрыл сейф. Повернулся к учителям и поднял руки.

— Видите, теперь я снова безоружен.

— Это уловка, — сказала Пергамент, — мы на нее не поддадимся.

В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошел Пшеницын.

— Вот вы где все, — сказал он. — У вас что здесь, секретное собрание?

— Наконец-то, — сказала Пергамент и показала на Кораблева. — Арестуйте его.

Пшеницын посмотрел на Кораблева.

— Почему он за решеткой?

— Он угрожал нам оружием, — объяснил Рыбник.

— И поэтому вы заперли его вместе с арсеналом? Толково придумано.

— Мы сделали за вас вашу работу, — сказала Людмила Ивановна давно заготовленную фразу, которая должна стать заголовком будущих газетных статей. — Теперь уведите его.

— Это он убил Нину Шарову, — сказала химичка.

— Откуда такие сведения? — поинтересовался Пшеницын.

— Мы за ним следили, — сказал Рыбник.

Пшеницын обвел глазами присутствующих и остановился на Мокине.

— Мне кажется, вы здесь самый здравомыслящий человек. Объясните, что происходит.

— Людмила Ивановна почему-то решила, что Кораблев и есть тот самый убийца, которого вы ищете. И накрутила всех остальных.

— Накрутила? Следите за языком! — возмутилась Пергамент.

— Понятно, — сказал Пшеницын и протянул руку. — Дайте ключ.

Ольга Николаевна положила ключ в протянутую ладонь. Пшеницын отпер решетку и распахнул дверь.

— Выходите, — сказал он Кораблеву. Кораблев вышел.

— Что вы делаете? — холодно спросила Людмила Ивановна.

— Выпускаю на волю человека, свободу которого вы незаконно ограничивали, — объяснил Пшеницын.

— Это самоуправство.

— А то, что вы здесь устроили, — это беспредел. — Пшеницын посмотрел прямо в глаза Людмиле Ивановне. — И вы за это ответите. Это я вам обещаю. Я вам устрою столько неприятностей, сколько смогу для вас устроить. Вплоть до уголовного дела.

Людмила Ивановна развернулась и вышла из кабинета.

— Лихо вы ее, — сказал Кораблев.

— Она вам этого не простит, — сказал Мокин.

— Она просто вздорная баба, которая непонятно почему здесь у вас главная. Идите работайте, а нам нужно поговорить.

Пшеницын кивнул на Кораблева.

Учителя потянулись к выходу. Мокин немного замялся у двери. Пшеницын вопросительно посмотрел на него.

— А вы чего ждете?

— Это вообще-то мой кабинет, — сказал Мокин.

— Так я сделаю так, чтобы это больше не был ваш кабинет, — ответил Пшеницын сердито.

И Мокин вышел.

Пшеницын посмотрел на Кораблева.

— Вы как?

— Нормально.

— Что они здесь устроили?

— Ничего страшного. Здесь такие истории чуть ли не каждый день.

— Пергамент мутит воду?

— Все хороши. И я тоже.

— А, понятно. Начинается это вечное российское — как только человек попадает в неприятности, он первым делом говорит, что сам виноват. И начинает есть собственный мозг.

— Я слишком много… Хотя не важно.

Помолчали. Пшеницын задумчиво смотрел в окно.

— Что теперь? Вы меня арестуете?

— Что? А, нет, конечно. Вы ведь не убивали Нину Шарову?

— Я? Конечно, нет.

— И вы не знаете, где она?

— Нет, не знаю.

Кораблев заглянул в лицо Пшеницыну. Но тот думал о своем.

— Вы мне верите?

— Насчет чего?

— Что я не…

Пшеницын махнул рукой.

— Забудьте об этом. Что вы можете сказать о Зуеве?

— О ком? — не понял Кораблев.

— О Зуеве. Алеша Зуев. Из десятого, что ли, класса.

Кораблев пожал плечами.

— Обычный мальчик. Средняя успеваемость.

— Это все, что вы можете сказать? А что он за человек?

— Обычный. — Кораблев задумался. — Я не могу так сразу. Он… у него сложная ситуация дома. Отец пьет, насколько мне известно. Мать…

— Что мать?

— Она спортсменка. Были разговоры о том, что у нее… Я не знаю, вам что, нужны эти сплетни?

— Что за сплетни?

— Я сам только что стал жертвой глупой сплетни и теперь буду передавать чужие?

— Говорите, — требовательно сказал Пшеницын.

— Говорят, что у нее был роман с кем-то из коллег в администрации.

— Мальчик знал об этом?

— Не знаю. Дети склонны игнорировать информацию, которая их не касается.

— Мама завела любовника. Думаете, он будет игнорировать такую информацию?

— Это старая сплетня к тому же. Ей месяца четыре. Сейчас все забыто.

— Ладно. Что еще вы можете о нем сказать? Как общается с остальными?

— Нормально общается. Как другие сверстники. Болтают. Бегают курить за школу на перемене.

— Он тоже бегает?

— Они все бегают.

— А девочки?

— А что девочки?

— Есть у него подружка?

Кораблев снова задумался.

— Я не знаю.

— Эх вы, учителя. Инженеры человеческих душ. Смотрите на своих учеников и в упор их не видите.

— Это писатели.

— Что?

— Инженеры человеческих душ — это было сказано о писателях. Мы не инженеры.

— А кто же вы?

— Скорее акушеры.

— Акушеры?

— Да. Мы помогаем родиться личности. Человек — это еще не личность. Личностью он становится позже в результате постоянной духовной работы.

— Хреново помогаете.

Кораблев усмехнулся.

— Просто мы хреновые акушеры.

— Возьмите отгул на пару дней, — посоветовал Пшеницын, — пока здесь все не уляжется.

— Вы действительно думаете, что сможете убрать отсюда Пергамент?

— Не думаю, а смогу. Ей здесь не место. И она совершила серьезное преступление.

Кораблев покачал головой.

— Не стоит ее недооценивать. И не стоит недооценивать наше стадо. Ее будет защищать вся школа. Они скажут то, что она им прикажет сказать. Например, что я сам себя здесь запер. Или что это вы меня здесь заперли.

— Это мы еще посмотрим.

Пшеницын двинулся к двери.

— Да, вы спрашивали насчет Зуева, — сказал Кораблев.

— Да?

— Его сегодня не было в школе. С утра.

27

Головная боль пришла сразу, как будто ее включили. Как будто голову зажали в невидимые тиски и стали сжимать. Или как если бы взяли раскаленный прут и засунули ему прямо в мозг. Андрей смотрел на стену, на обои в зеленый цветочек, и ему стало казаться, что источник этой боли — эти самые обои. Захотелось встать, разбежаться и разбить голову об эту стену. Ему казалось, что только в этом случае он получит облегчение.

Андрей сел на кровати. И вдруг понял, что он действительно собирался сделать это — разбежаться и разбить голову о стену. Это показалось ему действительно хорошим решением.

Однако, сев, он слегка разогнал туман в своей голове. Теперь он думал о том, что в лучшем случае умрет. Но могло получиться так, что удар о стену не убьет его. Он останется в живых. Станет инвалидом. Сумасшедшим. Овощем. И что еще хуже — боль может остаться с ним навсегда.

Андрей снова лег и посмотрел на потолок. Это оказалось не легче, чем смотреть на стену. Потолок был кремового цвета и весь покрыт точками. Андрей не сразу понял, что это за точки, а когда понял, тошнота подкатила к горлу. Эти точки оставили мухи. Это были их испражнения. Потолок представлял собой мушиный туалет. Они прилетали сюда, делали свои дела и улетали дальше по своим делам. С учетом того, что мухи сами питались дерьмом, это было дерьмо, которое получалось при переработке дерьма. Дерьмо дерьма.

— Дерьмо дерьма, — сказал Андрей.

Вот что такое его жизнь. Дерьмо дерьма. Он снова сел на кровати. Он вдруг вспомнил, когда уже испытывал такую боль. Это было летом. Ему было десять или одиннадцать лет. Северное лето коварное. Удушливая жара может в течение одного часа смениться пронизывающей ветреной погодой. Особенно такая погода опасна для детей. Особенно для тех, кто любит купаться в реке. Если в уши попадает вода, достаточно одного порыва холодного ветра, чтобы начался отит. Это такая боль, от которой нет спасения. Боль усиливается ночью. Спать невозможно. Мама закапывала ему в ухо перекись водорода. Он лежал, слушал, как в ухе лопаются пузырьки, но боль не уходила. Кажется, она даже усиливалась. Под утро мама сделала компресс из водки. Это тоже не помогло. Ему казалось, что в его ухе тлеет уголек. К утру он прожег голову до середины и тлел где-то в затылке.

Утром мама отправила его в больницу. Он сидел в очереди к ухо-горло-носу и слушал, как за дверью плачет женщина. У нее была истерика. Она кричала, что она все это ненавидит, что она больше не может ковыряться в чужих ушах и носах, что она больше не может видеть этих грязных, глупых и больных людей. И она хотела бы, чтобы они все умерли.

Потом дверь открылась, и медсестра пригласила Андрея войти. Врач была молодая и очень красивая женщина. У нее были заплаканные глаза. Она вставила Андрею в ухо маленькую металлическую воронку и посмотрела внутрь через круглое зеркало с дыркой посередине, которое носила на голове. Она сказала, что у него в ухе огромная серная пробка, которая давит на перепонку. Она взяла огромный шприц, как в «Кавказской пленнице», ввела его в ухо Андрею и направила внутрь струю теплой воды. Пробка вылетела, и боль прекратилась мгновенно.

Андрей встал с кровати. Ему нужен был такой шприц, который вымоет к чертовой матери серную пробку, которая давит на его мозг. Это был хороший образ, подходящий. Андрей начал разрабатывать план. Конечно, сначала нужно выйти из гостиницы. Это было непросто, но возможно. Нужно просто сделать это необычным образом. Например, через окно. Андрей подошел к окну и выглянул. Второй этаж, за окном кусты. Можно прыгнуть, не рискуя переломать ноги.

И тут Андрей увидел его. Он стоял за кустами, на дороге. И смотрел прямо на Андрея. Мужчина в черном пальто и деловом костюме. Но сначала Андрей увидел не костюм, а его огромные глаза, которые смотрели прямо в глубь его мозга.

28

Как Пшеницын ни торопился, он все же задержался на пару минут в кабинете НВП, чтобы позвонить Соловьеву. Он коротко описал, что случилось в школе, и не утаил, какую роль во всем этом сыграла Людмила Ивановна Пергамент.

— Будут проблемы, — предупредил он начальника.

— Будут, — согласился Соловьев. — Ты ей грубил?

— Если бы я подарил ей букет цветов, она бы приняла это за объявление войны.

— Это точно.

— Я считаю, что не нужно идти у нее на поводу. Нужно просто привлечь ее к уголовной ответственности за незаконное лишение свободы.

Соловьев помолчал пару секунд. Пшеницыну хотелось бы верить, что в этот момент он обдумывал возможность такого развития событий, а не подбирал слова, чтобы подсластить пилюлю. Оказалось, он не угадал.

— Все не так просто. У нее есть знакомства.

— Что, позволим ей дальше терроризировать школу? Здесь от нее все воют.

— Неправда. Ее побаиваются, но школу она держит в кулаке. Подождем. Ей до пенсии пара лет.

Пшеницын фыркнул.

— Нам о другом нужно думать.

— О чем?

— О том, как тебя вывести из-под удара.

— Из-под какого удара?

— Ты его почувствуешь, можешь не сомневаться. Наверняка будет жалоба на тебя, и не одна.

— И что? Пусть жалуется. Я суть дела описал.

— Возможно, придется предпринять какие-то действия. Я хочу, чтобы ты отнесся к этому с пониманием.

Пшеницын не сразу понял, что начальник имеет в виду. А когда понял, похолодел от ярости.

— Все-таки уточню. Вы хотите меня наказать?

— Пойми меня правильно. Лучше мы с тобой об этом заранее договоримся. Это будет что-то формальное, что тебе никак не повредит. Даже поможет в дальнейшем.

— Как, интересно, мне поможет выговор или отстранение от работы за то, что я хорошо сделал свое дело?

— В твоем личном деле об этом не будет никаких отметок. Но я это запомню.

Пшеницын чуть не бросил трубку после этих слов. Но сдержался. Он понимал, что его дальнейшая карьера будет зависеть от того, что он сейчас скажет. Можно поддаться эмоциям и наговорить глупостей. Отвести один раз душу, а потом всю жизнь жалеть об этом. Или сдержаться и получить за это что-то впоследствии. Соловьев не вечно будет сидеть в своем кабинете. Когда-то он тоже уйдет на пенсию, и кто-то займет его место. Так почему бы Пшеницыну не стать этим кем-то.

— Я вас понял, — сказал Пшеницын.

— Очень хорошо, если понял. Что там с Зуевым?

— Все нормально с ним. Дома отсыпается.

— Что? Ты с ним поговорил?

Пшеницын понял, что чуть было не спалился. Он совершенно забыл, зачем приходил в школу.

— А, нет, я думал, это вы насчет старшего Зуева. Я к нему заходил, он был выпивший. Мальчика я дома не застал, он уже ушел. Но в школе его тоже сегодня не было.

— Как не было?

— Он не приходил в школу.

— Ты хочешь сказать, что мальчишка исчез?

— Пока рано делать…

— Ты хоть понимаешь, что у нас серия?! — заорал Соловьев. — Вполне может быть, что у нас здесь действует маньяк, который похищает детей?

— Я бы не делал таких поспешных выводов. Может, мальчик просто решил прогулять школу.

— Нужно готовиться к худшему. Нужно проверить все места, где он может быть: клуб, библиотека, спортзал.

— Я займусь.

— Если к вечеру не объявится, будем собирать народ и прочесывать лес.

— Ночью? Это бесполезно. В темноте. И где искать? Тут лес на тысячу километров вокруг.

— Я знаю.

— Тогда зачем? Если мы все равно ни черта не найдем в темноте?

— Чтобы людям было чем заняться. Пусть лучше ищут мальчика, чем ищут виноватых.

Закончив телефонный разговор с начальником, Пшеницын прошел по опустевшим коридорам и вышел на улицу. Он обошел школу, миновал коричневый бак с надписью «ИБ-2» и совершенно забыл о том, что на баке сверху лежит ружье, разобранное и обмотанное ремнем.

Пшеницын направился в глубь поселка. Это место жители Шиченги называли «трущобы» или «сарайки». Конечно, здесь никто никогда не жил, но со стороны оно действительно напоминало бразильские фавелы — много-много крошечных деревянных строений. В основном это были дровяные сараи, бани и гаражи.

29

Лупоглазый смотрел на Андрея, а Андрей смотрел на Лупоглазого. Взгляд Лупоглазого проникал сквозь череп и впивался ему прямо в мозг. Это он, взгляд Лупоглазого, был источником его головной боли. Лупоглазый видел Андрея насквозь. И прямо сейчас он решал, что с ним делать. Андрей не знал, ни кто он такой, ни чего здесь ищет, но он чувствовал, что с этого момента его жизнь сильно изменится. Изменится к худшему. Потому что Лупоглазый может прийти за ним в любой момент, и не будет ничего, что могло бы его остановить. Он весь состоял из злой воли.

Не сразу, но Андрей подумал о том, что его появление здесь имеет какое-то отношение к исчезновению Нины. Лупоглазый продолжал смотреть на Андрея, а он думал о Нине. Если бы его задачей было похитить ее или убить, тогда его задача была бы выполнена. Ему здесь нечего было бы больше делать. Он просто сел бы на автобус или подсел к любому дальнобойщику на трассе.

Но он был здесь и смотрел на Андрея. Значит, его задача не достигнута. А если Лупоглазый и Нина действительно как-то связаны, напрашивается вывод, что Нина исчезла не случайно.

Лупоглазый продолжал смотреть на Андрея, и тому вдруг показалось, что в этом взгляде проскользнуло что-то вроде одобрения. Это было очень странное ощущение. Андрей стоял посреди гостиничного номера и смотрел на совершенно незнакомого человека, который смотрел на него с улицы. Между ними возникла незримая связь. При этом Андрею не приходило в голову что-то крикнуть ему или помахать рукой. Вместо этого он думал об исчезновении школьницы, о котором он вообще-то должен написать статью.

Сейчас у него как будто что-то щелкнуло в голове, и пазл сложился. Если Лупоглазый здесь и он действительно связан с Ниной, значит, он пока не нашел Нину. Значит, Нина жива и где-то прячется. Где-то — это здесь, в Шиченге. Если бы она уехала, Лупоглазый наверняка уехал бы за ней. А если она здесь, что это значит? Это значит, что у нее есть помощник. Есть кто-то, кто приносит ей еду и воду. И прячется она не в лесу, сейчас уже слишком холодно, чтобы спать на земле или в палатке. Значит, она прячется в Шиченге. Это очень сильно сужает круг подозреваемых. Ее нужно искать среди друзей и подружек. Андрей вспомнил, что ему рассказывал тот толстый милиционер. Он бы начал с того мальчика, который занимался с Ниной английским языком. Память без труда выдала фамилию — Зуев.

Лупоглазый продолжал смотреть на Андрея. Как будто спрашивал: знаешь ли ты что-то еще? Андрей не знал.

Боль ушла. Лупоглазый продолжал стоять и смотреть, но боли больше не было. Андрей почувствовал страшную усталость. Но это была совсем другая усталость, не та, что раньше. Усталость не оттого, что нет сил, а оттого, что силы были, но теперь они потрачены. Он как будто только что расколол телегу дров.

Андрей машинально сунул руку в карман и достал пачку «Мальборо лайт». Странно, все эти часы, что он лежал на кровати и смотрел на рисунок на обоях, курить не хотелось. А теперь вот захотелось.

Андрей достал сигарету, сунул ее в угол рта и щелкнул зажигалкой. Дым обжег гортань, легкие наполнились сладким туманом. И тут Андрей почувствовал тревогу. Как будто теперь кто-то смотрел на него сзади. Он обернулся и увидел красный глазок под потолком. Это был светодиод противопожарной сигнализации. Он был как красный глаз инопланетного существа, которое подкрадывается сзади по потолку. Глаз подмигивал. Андрей смял сигарету и повернулся к окну.

Лупоглазый исчез.

Он получил от Андрея все, что ему было нужно, и ушел. Да, но теперь Андрей знал, что Нина жива и прячется где-то в поселке. Конечно, он не знал этого наверняка. Это было его предположение, гипотеза. Но пронизывающий взгляд Лупоглазого подтверждал верность этой гипотезы.

Теперь Андрей не мог и дальше отсиживаться здесь. Он знал, что Нине грозит опасность, и должен был найти ее раньше, чем Лупоглазый. Он не сомневался, что Лупоглазый теперь знает то же, что и он. Андрей должен был выйти из гостиницы прямо сейчас.

Он повернулся к двери. И тут раздался пронзительный вой. Сработала пожарная сигнализация.

30

Пшеницын, воровато оглядываясь, шел между сарайками. Это были весьма причудливые строения. Рядом с щелястым (чтобы продувал ветер и сушил дрова) дровяным сараем стоял металлический гараж, потом кладовка в форме египетской пирамиды, а рядом двухэтажная голубятня, покрытая толстым слоем голубиного помета.

Идемте играть в сарайки. В детстве они здесь играли в двенадцать палочек — что-то вроде пряток, когда игроки пытаются подобраться к доске, на которой лежат двенадцать палочек, и сбить их. Ведущий должен раньше увидеть игрока и застукать его — постучать длинной палкой по этой доске. Они могли играть в это днями напролет. Конечно, интереснее всего было быть игроком. Никто не любил быть ведущим.

Пшеницын подумал, что это очень странно и, наверное, кое-что говорит о национальном характере. Почему даже в детских играх они все хотели быть жертвами, а не охотниками? Может быть, потому, что охотник один, а жертв всегда много?

Пшеницын прошел мимо хлева, остро пахнущего навозом. Вдохнул этот терпкий запах полной грудью. Он любил запах навоза. Ему казалось, что это что-то вроде знака качества. Гарантия того, что воздух чистый, без примеси, без какой бы то ни было химии.

Пшеницын подошел к бане. Внутри горел свет. Окно было занавешено плотной тканью. Он дернул ручку предбанника. Дверь была открыта. Он вошел в предбанник. Закрыл дверь изнутри на крючок. Посмотрел на деревянную скамейку, на одежду, аккуратно сложенную в углу. Быстро разделся, сложил свою одежду тоже на скамейке. Потянул на себя дверь в парную.

Навстречу ему клубами повалил пар. И там, в этом пару, сидела на полке голая, горячая, мокрая Аня Трубникова.

Она ничего не сказала ему, только чуть заметно улыбнулась. Он подошел, протянул руку и положил ладонь ей на грудь. Грудь была горячей. Соски стояли торчком. Пшеницын обнял Аню и потянул ее на себя, прижал к себе всем телом. И она подалась, покорно прижалась в ответ.

Как будто обнимаешься с огнем. Этот огонь перешел в него. Он сам стал горячим, стал огнем. Он поцеловал Аню. Ее губки были маленькими и твердыми, как клювик птицы. Она отвечала на его поцелуй, но он чувствовал, что она хочет совсем другого. И он готов был дать ей это. Он положил ее на полок, поднял ей ноги и вошел в нее одним ударом. Она застонала.

— Да. Еще.

Они занимались любовью долго и исступленно, не в силах оторваться друг от друга.

Потом отдыхали, обессиленные. Потом Аня захотела еще, а Пшеницын уже не мог. Она помогала ему — сначала рукой, потом ртом. А он смотрел на ее спину, трогал ладонью ее мягкую, горячую кожу и хотел, чтобы это никогда не закончилось.

И вдруг он вспомнил. Вспомнил, что он видел в квартире Зуевых, когда залез в окно спальни Алексея и шел к двери.

Аня подняла голову и посмотрела на Пшеницына. Ее взгляд был обиженным.

— Что с тобой? Ты меня больше не хочешь?

— Извини, — пробормотал Пшеницын, — мне нужно идти. Я кое-что вспомнил.

— Что ты вспомнил?

— Не важно, по работе.

Пшеницын и Аня быстро окатились водой, смыв с себя засохшую мыльную пену и прилипшие листья от веников. Оба вышли в предбанник и молча оделись. Аня обиженно надула маленькие губки. Пшеницын обнял ее, но она отодвинулась.

— Не обижайся.

Она молчала. Это было плохо. Нельзя оставлять девушку в таком состоянии. Как Пшеницын ни торопился, он должен был успокоить Аню. Он схватил ее и прижал к себе.

— Посмотри на меня, — приказал он. Она посмотрела. — Ты меня любишь?

— А ты меня?

— Я-то тебя да, а вот ты меня?

— Я хочу, чтобы ты любил меня больше своей работы.

— Какая работа! — засмеялся Пшеницын. — К черту работу.

— Если к черту, тогда пойдем в кино.

— Ты же знаешь, что нам нельзя появляться вместе.

— Это меня так бесит!

— Хочешь похвастаться перед подружками своим парнем?

— А что, в этом есть что-то плохое? Все хотят.

— Всему свое время.

— Мне уже есть восемнадцать.

— Сначала окончи школу.

— Как долго ждать. Еще целых восемь месяцев.

— Быстро пролетят.

— Целая вечность. А потом мы поженимся?

Пшеницын думал недолго.

— Конечно.

— Правда?

Аня расцвела.

— Я тебе клянусь. Распишемся сразу после твоего выпускного. На следующий день.

— Круто. Я закажу себе белое платье.

— Вообще-то белое платье обычно носят невесты, которые сохранили невинность до свадьбы, — пошутил Пшеницын.

— Как же, сохранишь с вами, — сказала Аня, и в ее голосе появились нотки, которые Пшеницыну не понравились.

Он подумал, что никогда не женится на Ане. Заниматься с ней любовью в бане — это да, это ему нравилось. Но вот представить, что она живет вместе с ним, что она круглые сутки находится рядом, — этого он представить никак не мог.

Восемь месяцев — большой срок. За это время многое может случиться. Но нужно сделать так, чтобы она никому не рассказала об их отношениях. А значит, она должна быть довольна.

— Ладно, иди, — сказал Пшеницын и хлопнул ее по попке.

— Когда увидимся в следующий раз? — спросила Аня.

— В следующий банный день.

— Я такая грязнуля, — сказала Аня, — я готова мыться хоть каждый день.

И снова послышалась та самая нотка, которая Пшеницыну не понравилась. Что-то откровенно шалавистое. Аня намотала на голову полотенце и вышла из бани. Пшеницын остался сидеть на скамейке. Он выйдет позже, чтобы никто не увидел их вместе.

Он откинулся назад и еще раз представил картину, которая была у него перед глазами в тот момент, когда он сидел на полке и гладил спину Ани. Теперь он видел эту картину ясно и четко, во всех деталях.

Так странно, что он забыл об этом. Что он этого не заметил. Что не придал увиденному никакого значения. Он был слишком сосредоточен на поиске мужчины с ружьем. Его мозг автоматически отбрасывал все, что не было мужчиной с ружьем. В том числе девушку, которая стояла за шкафом и испуганно смотрела, пока он влезал в окно и шел через комнату.

А сейчас все, что он видел, всплыло в памяти. Он видел эту картинку перед глазами и спрашивал себя: как он мог не увидеть, что девушка за шкафом — это Нина Шарова? Но сейчас он не был уверен, что он это видел.

Может, просто показалось.

31

Кораблев вышел из школы и отправился куда глаза глядят. Красная спортивная сумка с учебниками была переброшена через плечо. Он держался двумя руками за ее ремень, как утопающий за спасательный круг.

Идти домой не хотелось. Там было пусто и холодно. Сидеть дома, читать опостылевшие книги и вспоминать, что произошло сегодня, было выше его сил. Он обошел здание районной администрации и спустился с горки. Прошел по мосткам через болото, мимо универмага и райотдела милиции.

Пока он шел, у него не было никаких особенных планов. У детсада он понял, что хочет увидеть сына. Он остановился перед зеленым забором. Дети играли во дворе. Кораблев сам ходил в этот детский сад. Он помнил свою воспитательницу, к которой они подбегали всей группой и показывали, кому сколько лет: он показывал три пальца, а были малыши, которые показывали два. Он помнил, как однажды они играли в войнушку и он упал лицом на игрушечный пистолет и пробил себе голову. Его отвезли в больницу и зашивали рассеченную бровь кривой иголкой, а он орал изо всех сил — не столько от боли, сколько от ужаса.

— Папа.

Тутусик стоял за забором и смотрел на Кораблева. Он был маленький, как куколка. На нем был коричневый комбинезон, перепачканный в земле. Он смотрел на Кораблева удивленно. Кораблев решительно открыл калитку и вошел во двор детского сада. Тутусик подошел к нему. Кораблев присел на корточки и взял его за руки. Руки были ледяные.

— А где твои перчатки?

— В садике оставил.

— Пойдем.

Кораблев взял Тутусика за руку и повел его в сторону садика. Они вошли в здание и свернули в раздевалку.

— Где твой шкаф?

Тутусик показал на один из шкафчиков. На каждой дверце была наклеена какая-нибудь картинка: машинка, зайчик, дерево. На дверце Тутусика был самолет.

— Папа, где ты был?

Кораблев открыл шкафчик и нашел тонкие тряпичные перчатки. Он начал надевать их на Тутусика. Он волнения он не мог сразу справиться с этой задачей. Крохотные пальчики все время норовили проскочить не туда, куда нужно.

— Папа, где ты был? — повторил Тутусик.

— У меня были дела, — сказал Кораблев.

— Ты ходил в разведку? — спросил мальчик.

— Да, вроде того.

— А меня возьмешь в разведку?

— Конечно. Мы вместе пойдем в разведку. Ты так хорошо стал разговаривать!

— Со мной мама занимается. Мы говорим разные слова и читаем.

— Мама молодец. А дядя Юра как, не обижает тебя?

— Какой дядя Юра?

— С которым вы живете.

— А, папа?

— Ты его тоже называешь папой?

Мальчик посмотрел на него.

— Он тоже мой папа, как и ты.

— Что вы здесь делаете?

В дверях стояла нянечка в белом халате. Это была молодая особа с лицом, на котором раз и навсегда застыло недовольство жизнью. Кораблев выпрямился.

— Я забираю моего сына.

— А Юрий Андреевич в курсе?

— Юрий Андреевич ему не отец. — Кораблев посмотрел на Тутусика. — Идем.

Нянечка сделала движение к двери, как будто собираясь перекрыть выход.

— Вы никуда его не уведете.

— Хотите проверить? — Кораблев посмотрел прямо ей в глаза. Нянечка отступила.

Кораблев и Тутусик направились к двери.

— Я вызову милицию, — сказала нянечка ему вслед.

— Вызывай, — разрешил Кораблев. Вместе с Тутусиком они вышли из сада.

Нянечка несколько секунд смотрела в окно, как они уходят, потом развернулась и побежала в кабинет заведующей, где был телефон. Номер, который ей был нужен, был в списке важных номеров, выписанных бисерным почерком заведующей на листочке. Сам листочек с телефонами лежал на столе под стеклом.

32

После того как Аня ушла, Пшеницын медленно сосчитал до ста. Этого было достаточно, чтобы Аня могла отойти подальше.

Он вышел из предбанника. На улице потихоньку темнело. В сумерках он не сразу заметил невысокого человека рядом с соседним сараем. Он почти прошел мимо, когда человек отделился от сарая и негромко окликнул его.

Пшеницын остановился, и человек подошел к нему ближе. Это был Алексей Зуев.

— Здравствуйте, — сказал Зуев. Его лицо было серьезным и сосредоточенным. Ему явно было что сказать.

— Ты? Мы тебя в розыск собирались объявлять.

— Я знаю, что вы здесь делали. С Трубниковой.

Пшеницын помолчал, обдумывая то, что только что услышал.

— И что?

— А то. Вас посадят.

— За что, интересно? За то, что я в бане попарился? Вроде это не запрещено.

— Вы там не парились. Я знаю, чем вы там занимались. А Аня, между прочим, школьница.

Пшеницын подошел к Зуеву ближе.

— Ане восемнадцать лет. Учи матчасть, дебил.

Зуев выдержал его взгляд.

— Я расскажу ее отцу и братьям. Они вас убьют.

Это была правда. Отец и два старших брата Трубниковой были охотниками. Добывали пушного зверя. Они, пожалуй, могли и убить.

— Что тебе нужно?

— Деньги.

— Сколько?

— Два миллиона.

— Что же не два миллиарда?

Зуев не ответил.

— Зачем тебе деньги?

— Не ваше дело.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сам под подозрением? Тебя могут обвинить в убийстве Нины Шаровой. И сейчас ты свою ситуацию усугубляешь.

— Я ее не убивал.

— Это надо доказать.

— Вот вы и докажите.

— Что?

— Что слышали. Если не хотите неприятностей, сделайте так, чтобы меня не подозревали.

Парень явно лез на рожон.

— Слушай, ты… — начал Пшеницын. В глазах Зуева мелькнул испуг, и Пшеницын отступил.

— Я закричу, — сказал Зуев, и Пшеницын остановился.

Нет, так нельзя. Нужно действовать осторожно. Конечно, он не собирается платить шантажисту. Заплатишь раз — дальше он будет приходить всегда, когда будут нужны деньги на дискотеку.

— Значит, говоришь, два миллиона?

— Да. — Зуев, кажется, вздохнул с облегчением.

Это хорошо. Нужно, чтобы он расслабился.

— Это не так мало.

— Знаю.

— У меня столько нет.

— Найдите.

— Где же я найду?

— Где хотите. Займите. Продайте что-нибудь.

— Даже не знаю, у кого сейчас можно занять денег. Не подскажешь?

Зуев задумался. Да, никудышный из него шантажист.

— У Бокова займите.

— Думаешь, он мне даст?

— Понятия не имею.

— А если не даст, что мне делать?

— Я не знаю. Это ваша проблема.

Нет. Не все так просто.

— В любом случае мне понадобится время.

— Сколько?

— Дня три или четыре.

— Даю два дня. Через два дня не будет денег — иду к Трубниковым и рассказываю насчет вас и Ани.

— Спокойно, ковбой. Давай без глупостей. Мы же с тобой деловые люди. Только скажи мне одну вещь. Где гарантия, что ты потом не придешь ко мне снова?

— В смысле?

— Когда ты потратишь мои два миллиона — на шоколадки, или спирт «Рояль», или не знаю, на что они тебе понадобились. Когда ты захочешь купить себе новый чупа-чупс, где гарантия, что ты снова не придешь ко мне со своими угрозами?

— Я не приду.

— Верится с трудом.

— Я не приду.

— Понимаешь, опыт показывает, что все шантажисты легко привыкают к легким деньгам. Подсаживаются на них, как на наркотик. Зачем работать, если есть кто-то, кто сам готов принести тебе деньги.

Это было хорошо. Пшеницын чувствовал, как он перехватывает инициативу в разговоре. Нужно было понять, чего на самом деле хочет мальчишка. Он явно что-то задумал. И он явно знает больше, чем говорит.

— Я не приду.

— Я тебе не верю.

— Через два дня меня здесь не будет.

— Где же ты будешь?

— Далеко отсюда.

— Значит, ты собираешь удрать из дома?

— Это не ваше дело.

— Это как раз очень даже мое дело. Ладно. Будут тебе деньги. Приходи через два дня в райотдел.

— Нет. Встретимся на мосту. В это же время.

Пшеницын пожал плечами.

— Хорошо. На мосту. Договорились. По рукам.

И Пшеницын протянул руку Алексею. После секундного колебания тот пожал ее. Ладонь у Алексея была теплой и влажной. Парень действительно переволновался. Пшеницын крепко сжал его руку. Не отпускал.

— Еще один вопрос. Где Нина Шарова?

Зуев посмотрел на Пшеницына наглыми глазами.

— Понятия не имею.

— Не имеешь? Не имеешь?

— Руку отпустите.

— Хорошо, — сказал Пшеницын и отпустил руку.

33

Кораблев и Тутусик вышли из сада. Кораблев держал крошечную руку сына в своей и был счастлив. Он не думал, что он будет делать дальше. Ему просто хотелось идти рядом с этим маленьким человеком и слушать его голос.

Тутусик рассказывал какую-то длинную и извилистую историю, связанную с игрушечным паровозиком, полдником и другом Генкой. Кораблев открыл калитку, и они вместе вышли на улицу. Тутусик потянул Кораблева влево, в сторону дворца Бокова. По-видимому, он решил, что Кораблев отведет его туда. Но Кораблев свернул вправо, к своему дому. Тутусик ничего не сказал, но подчинился.

Они успели сделать несколько шагов, когда из-за поворота вылетел большой черный джип и остановился прямо перед ними. Из джипа выбежала Валентина, подбежала к Тутусику, схватила его и унесла в машину. Все произошло так быстро, что Кораблев не успел сказать ни слова. Потом из джипа вышел Боков.

Боков был молодой парень, плотный, с круглым лицом, крепкий, как молодой дуб. О таких говорят: ломом не убьешь. Соображал он туго, но верно. Не любил резких движений, но к своей цели всегда шел хоть и медленно, но верно.

Одет Боков был в зеленую камуфляжную куртку, под которой были видны серый костюм и рубашка с расстегнутым горлом. Боков подошел к Кораблеву и встал прямо напротив. Валентина выглянула из машины.

— Не бей его, — пискнула она.

— И не собирался, — буркнул Боков, не оглядываясь. Затем коротко и сильно ударил Кораблева в лицо. Кораблев упал на землю. Боков наклонился к нему и негромко сказал: — Еще раз увижу тебя рядом с пацаном — убью. Понял?

Кораблев сплюнул кровь, которая хлынула из разбитой губы.

— Иди к черту, — сказал он.

— Что? — удивился Боков.

— Иди к черту. Это мой сын.

Боков задумался. Он вдруг понял, что Кораблев прав. Мальчик действительно был его сыном. С другой стороны, он чувствовал, что правота Кораблева какая-то неправильная. В его взгляде явно читалось напряжение. Где-то глубоко в его голове медленно закрутились мыслительные шестеренки. Наконец мысль была сформулирована.

— Ты его бросил, и теперь это мой сын.

Кораблев протянул руку Бокову. Боков с удивлением смотрел на эту руку.

— Помоги встать, — сказал Кораблев. Боков взял его за руку и рывком поднял на ноги. Из машины снова выглянула Валентина.

— Мальчики, у вас все в порядке?

— Усунься, — коротко сказал Боков, и Валентина усунулась.

— Нам нужно договориться, — сказал Кораблев.

— О чем?

— Я хочу видеться с сыном.

— Зачем?

— Потому что он мой сын. Я хочу, чтобы он знал, что он мой сын.

Боков задумался. Кораблев чувствовал, что сейчас он может принять решение в его пользу, и решил надавить еще чуть-чуть.

— В конце концов, у меня есть на это законное право.

Это была ошибка. К закону у Бокова было особое отношение. Он считал закон производным от понятий. Если закон нарушал понятия, его можно было не соблюдать. По мнению Бокова, законное право Кораблева видеться с сыном нарушало понятия, по которым отцовские права переходили к человеку, который обеспечивал всем ребенка и его мать.

— Этого не будет, — сказал Боков. Кораблев понял, что игра проиграна.

— Ты об этом пожалеешь, — сказал он.

Боков усмехнулся:

— И что ты сделаешь?

— Увидишь.

Боков наклонился к нему, и Кораблев непроизвольно отстранился.

— Еще раз говорю: появишься в поле зрения моего сына — я тебя убью.

— Это мой сын, — упрямо сказал Кораблев.

— Теперь нет, — сказал Боков и повернулся к машине.

— Думаешь, у тебя сила, так ты и прав?

Боков обернулся. И снова подошел к Кораблеву.

— Ты знаешь, что менты считают, что ты убийца?

— Они так не считают. Я разговаривал с Пшеницыным. Это сплетня, которую придумала Пергамент. Следствие не рассматривает эту версию.

— Я бы на твоем месте не был так уверен. Им нужен козел отпущения. И этим козлом будешь ты. Согласись, ты для этого подходишь.

— Почему?

— Ты только что устроил похищение ребенка на глазах у всего поселка.

— Я не…

— Кораблев, ты сядешь, понял? Если будешь рыпаться, я сделаю так, что ты сядешь. Но есть другой вариант.

— Какой?

— Ты уедешь из поселка.

— Куда?

— На кудыкины горы. Куда угодно. Прямо сейчас. Не заходя домой. Я дам тебе денег.

Боков сунул руку в карман и достал толстую долларовую котлету, перетянутую резинкой.

— Здесь тебе хватит на первое время.

Кораблев посмотрел на деньги.

— Хочешь купить моего сына?

Боков нетерпеливо тряхнул деньгами перед лицом Кораблева.

— Идиот. Я давно купил и твоего сына, и твою жену. Сейчас я твою жизнь хочу купить.

Кораблев покачал головой.

— Я никуда не уеду.

Боков убрал деньги в карман.

— Ходи теперь, оглядывайся, Кораблев.

Боков ушел в машину. Джип загудел, развернулся и уехал. Кораблев пытался разглядеть Тутусика сквозь тонированное стекло, но у него не получилось.

34

После бани Пшеницын отправился прямиком в райотдел, поднялся к Соловьеву и сказал, что склонен доверять версии Людмилы Ивановны, что Кораблев имеет отношение к исчезновению Нины Шаровой. Соловьев слушал внимательно, не перебивая. Пшеницын понимал, что не имеет права проколоться, и старался выдать как можно больше деталей, которые придали бы его рассказу правдоподобия.

Он честно рассказал, что проспал утром, что Зуев стрелял в него и что он встретил Алексея Зуева в сарайках. По его словам, младший Зуев рассказал, что Кораблев приставал к Нине после уроков.

— Что значит — приставал? — уточнил Соловьев.

— Не знаю точно, — признался Пшеницын. — Кажется, пытался то ли пригласить ее домой, то ли затащить силком.

— А почему она никому об этом не сказала?

— Боялась пересудов.

— Да, на это дело наши бабоньки горазды. Языком почесать по любому поводу — это их хлебом не корми.

— Вроде накануне похищения у нее снова был с ним разговор. И снова он настаивал на том, чтобы она зашла к нему в гости.

— Ты записал его показания?

— Нет.

— Почему?

— Он несовершеннолетний. Он может давать показания только в присутствии родителей. Я решил, пусть Зуев-старший хотя бы немного протрезвеет, а мы пока присмотрим за Кораблевым.

— Все правильно, — согласился Соловьев. — А где сейчас Кораблев?

— Не знаю. Наверное, дома.

— Сходи и проверь. Потом отправляйся к Зуеву, возьми показания у мальчика, и Кораблева нужно брать.

— А может быть, сделать умнее?

— Это как?

— Дать понять Кораблеву, что он действительно под подозрением, и заставить его перепрятать тело Нины? И проследить за ним?

— Рискованно. Может сбежать.

— Но пока нет тела, доказать его вину будет трудновато.

— Если он сам не признается.

— Э, — хмыкнул Пшеницын, — он не признается.

— Это смотря как с ним работать. Признание — задача техническая.

— Я понял.

— Тогда выполняй. Закончим это дело сегодня.

— Слушаюсь.

— Ты не согласен? — Соловьев наклонил голову вбок.

— Почему? Я все сделаю, Геннадий Сергеевич.

— Если думаешь, что я не прав, могу поручить это дело кому-то другому.

— Геннадий Сергеевич…

— Ладно, иди работай. Зарабатывай себе старшего сержанта.

Пшеницын вышел из кабинета начальника озадаченным. Нужно было торопиться, а это плохо. Когда торопишься, всегда совершаешь ошибки.

35

Андрей чувствовал себя елочной игрушкой в деревянной коробочке, которая лежит, обложенная со всех сторон ватой. Он ничего не слышал и не видел.

Мысли его были медленные и тихие. Он опять впал в состояние, близкое к состоянию транса. Его как будто накачали наркотиками. Он находился на грани между сном и явью. Тогда он вряд ли отдавал себе в этом отчет, но позже подумал, что сам направил свое сознание туда, в небытие, чтобы спрятаться от пронизывающего взгляда Лупоглазого.

Он не сомневался, что тот придет снова. Более того, он теперь никуда не уйдет. Он был здесь, рядом с ним. И так теперь будет всегда.

Скрипнула дверь. Андрей не пошевелился.

— Здравствуйте!

Это не был Лупоглазый. Андрей никогда не слышал его голос, но он не мог быть таким. Тихим. Виноватым. Человеческим.

— Вы ведь журналист?

Андрей начал чувствовать неловкость. Как будто надел штаны задом наперед. Он повернулся и посмотрел на человека у двери. Молодой светловолосый человек в очках. В руке он держал красную спортивную сумку.

— Что вам нужно?

— Я хочу вам кое-что рассказать.

— Кто вы такой?

— Моя фамилия Кораблев. Меня зовут Николай. Я учитель географии.

У Андрея не было сил сказать, чтобы он убирался ко всем чертям. Кораблев принял его молчание за знак согласия, сел на кровать у противоположной стены и стал рассказывать.

Он говорил долго. Часа два. История, которую он рассказал, была путаной и не очень интересной. Главными героями ее были интриганка-завуч со смешной фамилией Пергамент и местный бизнесмен Боков, которые, то ли сговорившись, то ли по собственной инициативе решили испортить Кораблеву жизнь.

Андрей слушал вполуха, стараясь защититься от этой истории, не впускать ее в себя. Не искать причинно-следственные связи и не выстраивать сюжет из хлипкой фабулы. Получалось не очень — он продолжал слышать голос Кораблева и представлял картинки по ходу его рассказа.

Вот Пергамент — сухопарая особа с прической в виде ласточкина гнезда запирает учителя географии в кабинете НВП. А вот Боков — Андрею он виделся былинным богатырем в черной кожаной куртке. Богатырь сбивает Кораблева с ног на глазах у его рыдающего сына и угрожает убить, если он еще раз приблизится к ребенку. Его бывшая жена Валентина, шалава с броским макияжем, стоит рядом с тонкой папироской, и смеется в голос.

Картинки становились все более странными и причудливыми. То за Андреем гнались собаки. То он выступал перед огромной аудиторией. Наконец он оказался посреди бескрайнего поля. Он бежал за каким-то человеком, чтобы спросить о чем-то важном. Когда он догнал его и дотронулся до его плеча, он развернулся и направил на Андрея пистолет. Это был Лупоглазый.

— Что вам от меня нужно? — спросил Андрей.

Лупоглазый открыл рот, и Андрей понял, что сейчас услышит его голос. Но вместо слов раздалось невнятное бормотание, потом скрежет. И все исчезло.

Закончив рассказ, Кораблев почувствовал несказанное облегчение. Напряжение последних дней оставило его. Сам не понимая, что он делает, он вытянулся в кровати и закрыл глаза. Через секунду он крепко спал.

36

Алексей Зуев вернулся домой поздно вечером. С удивлением посмотрел на нашлепку из изоленты, которая появилась на входной двери.

Мать с отцом сидели на кухне и не разговаривали. Понятно: отец развязал. Это происходило в среднем раз в три-четыре месяца и продолжалось от недели до двух. Очень не вовремя.

Алексей прошел в свою комнату и нашел там насмерть перепуганную Нину, которая набросилась на него с упреками:

— Где ты ходишь? Почему так долго? Я чуть с ума не сошла!

— Что случилось?

— Как только вы все ушли, твой отец вернулся, напился и стал ходить по квартире с ружьем.

— Зачем?

— Я откуда знаю. Может, у него белая горячка. А потом он выстрелил где-то там, на кухне или в комнате.

— Он выстрелил в дверь, — сказал Алексей.

— Это я не знаю. А потом через окно влез Пшеницын и чуть меня не заметил.

— Пшеницын? Он был здесь? Зачем?

— Наверное, кто-то из соседей вызвал милицию из-за твоего отца.

— Смешно, — сказал вдруг Алексей.

— Что тебе смешно?

— Я искал Пшеницына по всему поселку, а он в это время был здесь и искал меня.

— Ты говорил с ним?

— Да.

— И как?

— Все отлично. Он нам поможет.

— Он достанет деньги?

— Да.

— Когда?

— Он попросил два дня.

Нина покачала головой.

— Это слишком долго.

— Расслабься. Говорю тебе, все будет нормально. Через пару дней у нас будут деньги, и мы с тобой уедем.

— Пару дней! Это слишком долго. Нужно действовать быстрее.

— Быстрее не получится. Я же не могу ограбить банк. Денег сейчас ни у кого в поселке нет. Зарплату людям не платят по несколько месяцев. Только пенсионеры еще что-то получают.

— Мы не можем ждать, — сказала Нина.

— Но почему? Тебя здесь никто не ищет. И никогда не найдет. Менты подозревают в твоем убийстве Кораблева.

— Нашего Кораблева? Географа-астронома?

— Да.

— Черт.

— Ничего страшного. Через пару дней, когда мы с тобой уедем, все поймут, что он здесь ни при чем.

— Ты не понимаешь.

— Что я не понимаю?

— Нет у нас пары дней. Он уже здесь.

— Кто?

— Я не могу тебе объяснить. Один очень плохой человек. Он здесь и ищет меня. Если найдет, мне конец. Я думала, его больше нет. Думала, он был просто страшным сном, а теперь я проснулась. Оказалось: нет, это не был сон, это была реальность. Он пришел за мной.

— Да кто?

— Я не могу тебе объяснить.

— Что ты заладила — не могу да не могу. Это какой-то бандит?

— Нет, хуже. Намного хуже.

— Он тебе угрожал? Это какой-то знакомый? Что он от тебя хочет? Ты его видела? Почему ты решила, что он здесь?

Нина покачала головой. Ответ у нее был, но она не хотела об этом говорить. Ей казалось: скажешь о нем вслух, и он окажется на шаг ближе.

— Почему ты решила, что он здесь?

— Знаешь, как бывает, когда кладешь магнит в кучу гвоздей или скрепок, и все эти гвозди и скрепки сами становятся магнитами.

— При чем здесь?..

— Вот он и есть этот магнит. Когда он где-то появляется, все люди вокруг становятся такими же, как он, злыми и страшными. Он умеет пробуждать самое дурное в любом.

— И в ком ты заметила это дурное? В моем отце? Или, может быть, во мне?

— В себе, — ответила Нина.

37

Кораблеву снилась туманность Андромеды. Она клубилась над его головой и пахла гарью. Он протянул руку, чтобы ее потрогать, и ударился о стену.

Это был не сон. Комната была полна дыма. Кораблев вскочил, упал на колени, снова поднялся и пошел сквозь дым, держа вытянутые руки перед собой. Он не понимал, где находится и почему здесь дым.

Он нащупал стену и двинулся вдоль нее. Где-то здесь должна быть дверь. Дверь нашлась через два шага. Он толкнул ее и вышел в коридор. Только теперь он понял, где находится. Это гостиница.

Лестница — направо. Кораблев повернул направо и увидел, что там полыхает огонь. Повернул налево — там было окно. Кораблев подбежал к нему и с разбега ударил ногой в оконную перекладину. Перекладина подалась только с третьего удара. На пол посыпались осколки. Сзади чувствовался приближающийся жар.

Кораблев осторожно, стараясь не порезаться, вылез из окна и прыгнул. Земля оказалась ближе, чем он думал, но удар был сильнее, чем он ожидал. Падение на секунду оглушило его. Он сидел на земле и крутил головой. Кто-то подбежал к нему и потрогал голову.

— Еще один. Живой. Теперь вроде все вышли.

Кораблев встал и увидел Ситникова, который шел к нему с топором.

— Тогда вроде все вышли. Это журналист? Ну-ка повернись к свету.

Ситников взял Кораблева за плечо и развернул лицом к пожару.

— Нет, это не он.

Мимо прошел человек с лестницей.

— Чтобы не сгорела, — объяснил человек Ситникову.

Ситников посмотрел на зияющее окно.

— Значит, журналист там.

Кораблев провел рукой по груди и вдруг оттолкнул Ситникова.

— Я должен вернуться.

— С ума сошел? Там сейчас все рухнет.

— Лестницу! Дайте мне лестницу!

Кораблев бросился в темноту. Он догнал человека, который нес лестницу, схватил за перекладину и потянул на себя.

— Руки убери, — сердито сказал человек. — Моя лестница. Я ее первый взял.

Кораблев дернул лестницу на себя так сильно, что человек упал на землю и заорал:

— Держи его! Он лестницу украл!

Кораблев подтащил лестницу к гостинице и приставил ее к стене рядом с разбитым окном. Ситников стоял рядом. Кто-то подошел к нему.

— Сгорит, остановите его!

— Пусть лезет, — сказал Ситников.

Кораблев быстро поднялся и залез в окно. Он пробежал по коридору прямо навстречу пламени, которое охватило уже почти все здание. Дым попал в легкие и разрывал их изнутри. К горлу подкатывала тошнота.

Кораблев вбежал в номер. Огляделся. Нет, номер не тот. Он выбежал и кинулся прямо в огонь. Отмахнулся от языка пламени, который как будто пытался схватить его за руку, и вошел в дверь следующего номера. Его красная сумка лежала на полу рядом с кроватью.

Кораблев сделал шаг к сумке и споткнулся о тело. Это был Андрей Розанов. Он корчился и сипел. Кораблев перегнулся через него и взял свою сумку. Закинул ее через голову на плечо и посмотрел на Андрея. Глаза журналиста закатились, язык вывалился изо рта. Он умирал.

Ситников смотрел в чернеющее окно и что-то бормотал про себя.

— Отойдите, сейчас рухнет, — сказал кто-то из темноты.

— Сейчас, еще немного. Он успеет.

— Там уже все сгорело. Отойдите, вас тоже может зацепить.

— Ничего, ничего.

Ситников облизывал пересохшие губы и смотрел в черный провал окна, как будто от его пристального взгляда что-то зависело.

Кораблев схватил Андрея за руку и потянул вверх. Журналист был тяжелый и никак не пытался ему помочь. Он был в отключке. Кораблев схватил его за две руки и потащил за собой. Он вышел спиной вперед из номера и сразу оказался посреди огненного водоворота.

Где-то в глубине здания послышался страшный вой. Люди, которые стояли и смотрели на пожар, вздрогнули. Здание наклонилось и стало заваливаться. Ситников, бывший как раз с той стороны, куда начало заваливаться, отступил на пару шагов, но продолжал смотреть в окно. И вдруг увидел, как в окне что-то мелькнуло.

— Вот они! — радостно заорал Ситников и кинулся вперед.

Он взбежал по лестнице и подхватил Андрея из рук Кораблева. У Кораблева были красное обожженное лицо и безумные, бешеные глаза. Они вместе снесли Андрея вниз, и тут же из темноты появились десятки рук, которые утащили журналиста в темноту.

Через секунду горящее здание обрушилось. В небо взметнулся поток искр. Все, кто стоял вокруг гостиницы, невольно залюбовались страшным зрелищем. Все, кроме Кораблева. Он стоял на коленях и шарил в своей сумке. На лице его было выражение сильнейшей тревоги. Наконец он нашел то, что искал, вытащил руку из сумки и разжал ее. На ладони лежали золотые часы «Ролекс».

38

У местной милиции выдалась тревожная ночь. Соловьев прибыл на место пожара одним из первых, когда огонь еще не охватил все здание. Он быстро определил место, откуда началось возгорание, обошел гостиницу и стал осматривать землю при неровном свете пламени. На крики вокруг и треск огня он не обращал внимания. К сожалению, найти какие-то следы в траве было невозможно. Но Соловьев продолжал искать.

Его усилия оказались вознаграждены. Он нашел пустую канистру. Она была открыта, крышка валялась рядом. Соловьев поднял крышку и понюхал. Определенно в канистре был бензин. Итак, это был не просто пожар. Это был поджог.

Наскоро допрошенный Ситников показал, что сегодня днем внезапно сработала пожарная сигнализация. Сработала без всякого повода. Ситников решил, что сигнализация сломалась, и отключил ее. Все это только подтверждало версию о поджоге.

Кораблева и Андрея осмотрел врач. Все было не так плохо. У Андрея было легкое отравление угарным газом, у Кораблева — ожог щеки.

— До свадьбы заживет, — сказал врач и отказался их госпитализировать. Сослался на то, что в райбольнице нет свободных коек. Кораблев предложил журналисту переночевать у него. Андрей пожал плечами и согласился.

«Нива» Андрея почему-то не заводилась, несмотря на все усилия. Он оставил машину возле пожарища. Вместе с Кораблевым они шли по ночному поселку, слушали доносившиеся со стороны гостиницы крики и команды. Где-то рядом за деревьями по трассе промчалась фура, и снова стало тихо.

Все, что только что произошло, казалось таким далеким, как будто случилось в прошлой жизни.

Дом Кораблева оказался совсем рядом. Он занимал половину двухквартирного дома с небольшим, в две сотки, приусадебным участком. Рядом с домом стояли качели — два столба, перекладина и автомобильное колесо, подвешенное на цепях.

Кораблев и Андрей вошли в дом. Кораблев включил свет на кухне и поставил чайник. Андрей умыл лицо и руки под рукомойником и сел у печки.

— Ты один живешь?

— Да, я же говорил. Жена ушла.

Андрей не знал, что еще спросить. Спать не хотелось. Кораблев заварил чай и поставил перед Андреем железную кружку. На кружке был нарисован российский флаг и было написано «Ельцин — наш президент».

— Может, чего покрепче?

Андрей покачал головой. Он взял кружку и глотнул чаю. И тут Кораблев задал вопрос, которого Андрей никак не ждал.

— Ты никогда не мечтал быть писателем?

Андрей усмехнулся:

— Я и так журналист.

— Это другое. А писателем? Настоящим. Как Лев Толстой. Или Александр Дюма.

— Я об этом никогда не задумывался, — соврал Андрей.

На самом деле, конечно, как и всякий журналист, он всегда думал о том, чтобы стать писателем. Правда, думал он об этом так: когда-нибудь он станет писателем. Он не очень представлял, что именно он напишет. Может быть, это будет книга очерков. Может, мемуары. Или документальное расследование. А может быть, чем черт не шутит, и роман.

— Я хочу стать писателем, — сказал Кораблев. — Я не хочу всю жизнь просидеть в школе.

— Надо писать, — сказал Андрей.

— Я и пишу.

Андрей понимал, что сейчас он должен попросить что-то почитать. Кораблев принесет ему ворох рукописей. Он должен будет остаток ночи провести, читая какую-нибудь графоманскую муть, а потом, пряча глаза, говорить бедняге, что нужно еще подучиться, больше читать классиков и больше практиковаться.

— Я решил пока никому не показывать свою писанину, — сказал Кораблев, и Андрей вздохнул с облегчением.

— Понимаю, что нельзя начать писать и сразу написать что-то выдающееся. Я готов работать много лет.

— Спасибо за то, что вытащил меня, — сказал Андрей.

Кораблев неожиданно смутился.

— Ерунда, — сказал он, — это получилось случайно.

— Как это случайно?

— Сам не знаю, что на меня нашло. Я не собирался. Я за другим…

Кораблев, кажется, запутался в собственных объяснениях.

— Если хотите, я…

— Давай уже на ты, — предложил Кораблев.

— Если хочешь, я мог бы прочитать что-нибудь из твоего, — сказал Андрей. Сказал и сразу пожалел об этом.

Кораблев задумался. И покачал головой.

— Нет. Не нужно. Я пока не готов.

39

Ночью выпал снег, прибрал всю грязь и спрятал черные ветки и стволы деревьев. В Шиченге сразу стало светло. И даже дышалось, кажется, легче.

Из-за пожара Пшеницын поспал всего пару часов, но чувствовал себя свежим и отдохнувшим. Фыркая и отплевываясь, он принял ледяной душ, потом сварил себе кофе и отправился в райотдел. Он прошел мимо спящего дежурного, взял ключ со щитка и направился прямиком в камеру, где спал Валера Шаврин. Поднял его, заспанного и ничего не понимающего, и вывел из райотдела. Никто их не видел.

Пшеницын завел Шаврина в сарайки. Здесь остановились. Шаврин только сейчас стал понимать, что происходит что-то не то, и растерянно оглядывался. Его лицо, покрытое свежими шрамами — последствия недавнего прыжка через закрытое окно, — было похоже на картофелину, которая попала под лопату.

— Куда это мы? Что ты вообще? — пробормотал он.

— Значит, смотри, какая ситуация. — Пшеницын скрестил руки на груди. — На тебе уже сейчас два трупа. Это минимум десятка.

— Посмотрим еще, — с вызовом сказал Шаврин. — Не доказано ничего.

— Идиот. Ничего не посмотрим. Никто с тобой возиться не будет. Сядешь как миленький. Только есть один нюанс. Ты, может, слышал, что пропала Нина Шарова?

— Нинка? Ой, я ее знаю. Симпатичная девчонка. В смысле пропала?

— Черт! Слушай сюда, — начал злиться Пшеницын. — Девушка пропала. Есть подозрение, что ее убили. Тело пока не нашли. Но это не помешает нам найти виновного.

— А я-то при чем?

— При том. У нас есть готовый кандидат на роль убийцы.

— Я, что ли? Ерунда какая-то.

— А тебе какая разница — два трупа или три?

— Нет, это вы на меня не повесите. Что было, то было. А чужих грехов мне не надо.

— Еще раз: твоего мнения никто не спрашивает. Ты пойми уже, что тебе так и так кранты. За тройное убийство тебе без разговоров дадут пожизненное. А мы еще пустим маляву по своим каналам, что ты ее не только убил, но вдобавок изнасиловал. Знаешь, что это значит?

— Ничего не понял. Начальник, какая малява? Ты чего?

— Тех, кто сидит за изнасилование, в тюрьме самих используют. Сам понимаешь, как женщин.

— Это петухом, что ли, сделают? Нет, я на это не согласен. Начальник, верни меня обратно в камеру.

Нужно было привести его в чувство. Пшеницын легонько ударил его по щеке. Шаврин закрылся и весь как-то сморщился.

— Есть другой вариант, — объяснил Пшеницын и достал пистолет. — Я тебя прямо сейчас застрелю. При попытке к бегству. Никто не видел, что я тебя вывел из камеры. Ты подозреваемый в трех убийствах. Мне внеочередное звание дадут.

На лице Шаврина отразился ужас. Он смотрел на пистолет и мелко дрожал.

— Не надо, начальник! Я все сделаю. Все, что нужно. Говори, что сделать?

Пшеницын убрал пистолет обратно в кобуру и сказал:

— Есть такой вариант. Ты кое-что для меня сделаешь. После этого можешь убираться на все четыре стороны. Тебя будут искать, но не очень сильно. И скоро забудут. Есть куда поехать?

— Тетка под Минском живет.

— Вот и поезжай к своей тетке. Когда все сделаешь, встретимся на мосту. Я дам тебе денег на дорогу.

— Так что сделать-то надо?

Пшеницын объяснил, что Шаврину нужно сделать.

40

Утром Алексей принес Нине какие-то старые тряпки и велел переодеться.

— Что это за бабушкины наряды?

Нина держала в руках нечто ситцевое и выцветшее.

— Потом достану что-нибудь приличнее, — пообещал Алексей. — Снимай платье.

Нина сняла свое зеленое платье и осталась в одних трусиках. Алексей забрал ее платье и положил в большой целлофановый пакет. Нина, не скрывая отвращения, натянула ситцевое платье. Когда-то оно было желтым, но от частых стирок краска смылась, и оно стало почти белым. Местами был виден какой-то нечеткий рисунок — то ли горошек, то ли цветочки.

— Думаешь, сработает? — спросила Нина.

— По крайней мере, поможет нам потянуть время.

— Ты веришь Пшеницыну?

— А почему я должен ему не верить?

— Он не такой глупый, как тебе кажется.

— Я и не сказал, что он глупый.

— Он точно тебе сказал, что найдет деньги?

— Точно.

— Думаю, нужно поискать какие-то другие варианты.

— Какие, например?

— Может, у твоих родителей есть какая-то заначка?

— Я проверил: у мамы есть деньги на книжке. Но их другой человек снять не может. Если только тебя переодеть в ее спортивный костюм…

— Не смешно. Леша, ты, кажется, не представляешь, насколько все серьезно.

— Нина, я вчера шантажировал сотрудника милиции. Куда еще серьезнее?

— Я не могу сидеть здесь еще полтора дня и ждать.

— Так и скажи, что тебе просто надоело сидеть взаперти.

— Мне надоело бездействовать. Я чувствую, что время уходит. Его остается все меньше. Он может прийти сегодня. Может быть, он уже здесь и сидит где-нибудь на крыше и слушает наш разговор.

Алексей невольно оглянулся на окно.

— Все будет нормально, — не очень уверенно сказал он. — Я все сделаю правильно. Мы пустим всех по ложному следу и выгадаем время. Пшеницын найдет деньги, и мы уедем отсюда. У нас все получится.

— Мне так хотелось бы в это верить, Алеша. Так хотелось бы.

— Так поверь. Кстати, тебе идет это платье.

— Иди ты.

— Хорошо, пошел, — улыбнулся Алексей и поцеловал Нину.

— Подожди, — сказал Нина, — давай добавим к платью записку. Для верности.

— Не слишком? Не будет перебор?

— В самый раз, — сказала Нина.

Она вырвала из лежащей на столе тетради листок и написала на нем: «В моей смерти прошу винить Людмилу Ивановну Пергамент». Алексей взял листок и прочел записку. Потом посмотрел на Нину.

— А чем тебе Пергамент не угодила?

— Мне на нее плевать. Но она столько у всех в школе крови попила, что ни у кого не возникнет вопросов — почему, что случилось. Все сразу в это поверят.

— Думаешь?

— Уверена.

— Ладно, — согласился Алексей. Сложил записку вчетверо и сунул ее в пакет, где лежало платье.

— Положи в карман платья, чтобы не потерялась.

Алексей послушно переложил записку.

— Иди сюда, — сказала Нина. Алексей подошел к ней, держа в руках пакет. Нина обняла его и посмотрела через его плечо в окно, где медленно падал снег.

— Неужели все это скоро закончится?

— Да, — сказал Алексей. — Может быть, даже сегодня. Но завтра — точно.

— И мы уедем вместе с тобой далеко-далеко.

— Ага. Уедем.

Нина провела рукой по волосам Алексея.

— Я тебя люблю, — сказала она.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он и улыбнулся чуть виноватой улыбкой.

Потом Нина так много раз вспоминала этот момент, что ей стало казаться, что она уже тогда почувствовала, что больше никогда его не увидит. Но на самом деле этого не было. У нее не было никакого плохого предчувствия. Она была уверена, что у них все получится и вечером Алексей вернется к ней.

41

Для Андрея эта ночь оказалась бессонной. Кораблев сам лег в спальне, а ему постелил на диване. Андрей чувствовал себя слишком взвинченным, чтобы уснуть сразу, и решил что-нибудь почитать.

Он подошел к книжному шкафу. Фолкнер, Хемингуэй, Ремарк, несколько книг из серии «Мастера современной прозы» с трилистником, пара детективов о Бешеном, какой-то документальный трэш о сексотах. Обычный набор провинциальной домашней библиотеки.

Андрей протянул руку, чтобы взять книгу наугад, и вдруг вытянул большую тетрадь с желтой обложкой. Шариковой ручкой на ней было написано: «В гостях у сказки». Андрей открыл тетрадь и сразу понял, что это и есть та самая писанина, которую Кораблев отказался ему показывать. Почерк у Кораблева был занятный: буквы угловатые, квадратные, как будто отпечатанные на машинке.

Андрей перелистал несколько страниц — тетрадь была исписана до конца. Он вернулся к началу и стал читать.

И провалился. Это была история трех школьников, которые однажды залезли в заброшенный дом и нашли там портал в мир русской сказки, где встретили Змея Горыныча, Соловья-разбойника, богатырей и Бабу-ягу на летающей ступе. Оказалось, что героям, чтобы вернуться домой, нужно найти смерть Кощея и освободить захваченное волшебное царство.

Главным героем был Андрей по прозвищу Шиченга. Он носил очки и красный платок на шее вместо шарфа. Андрей усмехнулся совпадению имен, а еще больше — наивным попыткам закрепить название поселка в памяти читателей. Да, еще одна деталь: на левой щеке у Андрея Шиченги был шрам, происхождение которого родители от него скрывали.

Роман был наивным, местами написан коряво. Не обошлось без ошибок. Но читался он легко. Довольно крепкая, хотя и не шибко оригинальная фабула, живые диалоги. Андрей сам не заметил, как залпом прочел всю тетрадь, отправился к шкафу и сам удивился своей радости, когда нашел еще две тетради.

Ночь прошла незаметно. Определенно у Кораблева был талант. Последнюю страницу третьей тетради Андрей перевернул уже под утро. Роман заканчивался тем, что одного мальчика из троицы убивали. И Шиченга должен был спуститься в царство мертвых, чтобы вызволить оттуда своего друга. Похоже, у романа «В гостях у сказки» должно было появиться продолжение — «В гостях у смерти».

Андрей почувствовал укол зависти. Как же так? Ведь это он хотел стать писателем, но так и не продвинулся дальше заметок в рабочем блокноте. Отговорки, что у него плотный график работы, не спасали. Вон Кораблев целый день с детьми в школе, а нашел время написать настоящий роман.

Андрей положил прочитанные тетради обратно на полку. Взгляд упал на толстый фотоальбом.

Андрей взял альбом и стал перелистывать. Сначала он не увидел ничего интересного: фотографии молодого Кораблева в общежитии, в институте, свадебные фото, потом сцены с младенцем. Один снимок привлек внимание Андрея. Это была цветная фотография Кораблева с классом, где над каждым учеником были имена и фамилии.

Андрей так и впился в лицо Нины Шаровой. Девушка была в зеленом платье и смотрела не в камеру, а куда-то поверх нее. На ее лице было странное выражение — застывшее и напряженное.

Андрей достал фото из альбома, свернул его и положил в карман брюк. Положил альбом на место.

Рядом стукнула дверь. Андрей испуганно оглянулся. В дверях стоял Кораблев. В руках он держал две кружки с чаем.

— Доброе утро, — сказал он.

Андрей и Кораблев прошли в кухню и сели у печки. В кружке оказался не чай и не кофе, а горячее варево с деревянным привкусом.

— Это березовый гриб. Чага, — объяснил Кораблев. — Он в тысячу раз полезнее, чем кофе и чай. Даже рак лечит. Солженицын писал об этом в «Раковом корпусе».

— Надеюсь, у меня нет рака, — пробормотал Андрей, но деревянный напиток выпил, чтобы не обижать хозяина. Кораблев растопил печь.

— Времени мало, — сказал он, — но я хотя бы пару полешков протоплю. Иначе к вечеру дом выстынет.

Огонь уютно горел, а Андрей и Кораблев сидели рядом на полу, смотрели на огонь и курили последнюю сигарету «Мальборо лайт», передавая ее друг другу после каждой затяжки.

— Ты здесь надолго? — спросил Кораблев.

— Не знаю. Пока не найду Нину.

— А если не найдешь?

Андрей пожал плечами.

— Думаю, в таком поселке, как Шиченга, нельзя долго хранить тайны. Скоро мы все узнаем.

Кораблев покачал головой.

— Не скажи. Ты не представляешь, сколько тайн здесь похоронено навечно. Сколько преступлений, тайных любовей, измен, предательств. Прелесть этого мира в том, что, если ты видишь его кусочек, ты видишь его весь. Человеку не нужен никто, чтобы устроить трагедию. Потому что человек носит трагедию в себе.

— Это точно.

И Андрей рассказал, как однажды он приехал в командировку в одну небольшую деревню. В деревне было всего трое жителей — двое мужиков и одна баба. Так вот, мужики насмерть воевали с бабой и не разговаривали с ней. Такой крошечный мир, и в нем своя мировая война.

Андрею всегда казалось, что это смешная история, но Кораблев не засмеялся. Андрей не стал рассказывать, что еще увидел в этой деревне. Он приехал туда, чтобы написать очерк об изобретателе, который собрал дома вертолет. Изобретателем был один из этих двоих мужиков.

Он не пустил Андрея в дом, потому что дома он держал корову. Прямо дома, в комнате. И сам жил здесь же, не обращая внимания на запах. Он отвел Андрея в сарай, где стояло нечто, сделанное из детской коляски, неструганых досок и двигателя от бензопилы. На борту красной краской была нарисована звезда. Лопасти тоже были из досок.

— И как оно летает? — поинтересовался Андрей.

Изобретатель объяснил, что он временно вывел двигатель из строя, поскольку сейчас идет война в Чечне и он боится, что власти узнают о его изобретении и отправят его вместе с вертолетом воевать. Он сказал это совершенно серьезно.

Чертов изобретатель был безумен. Не менее безумным оказался его сосед. Этот пытался всучить Андрею старый номер журнала «Юный техник» со статьей, которая «полностью изменит его мировоззрение». Степень безумия третьей обитательницы этого сумасшедшего мира он проверять не стал.

На обратном пути Андрей думал, и сейчас эта мысль пришла снова, к чему придет страна, до такой степени пропитанная безумием. Стоит на безумии и дышит безумием.

Кораблев докурил и бросил сигарету в огонь.

— Не могу здесь больше жить, — сказал он, — хочу уехать.

— Я тебя понимаю. А куда?

— Не знаю. Может, в Волоковец. Может, в Ярославль.

— Что делать будешь? Работы сейчас нигде нет.

— Мне все равно. Пойду на стройку. Грузчиком. Или вон журналистом, как ты.

Андрей покачал головой.

— Это не так просто. Подумай. Здесь у тебя, по крайней мере, есть работа и крыша над головой.

— Работа. Крыша над головой. Нам кажется, что это то, что защищает нас от неприятностей этого мира. А на самом деле это то, что защищает нас от самой жизни. Вот так проживешь жизнь, соберешься умирать — а что у тебя было? Работа и крыша над головой.

— Да ты философ, — усмехнулся Андрей.

— Станешь тут философом.

Андрей хотел было заговорить о тетради, которую прочитал ночью, но Кораблев встал и подошел к окну. Потом посмотрел на Андрея.

— Ты пойдешь куда-нибудь или будешь дома сидеть?

— Выйду, похожу по поселку, — сказал Андрей.

— Снег выпал. И похолодало. Замерзнешь. Надень пальто и на шею вот это. А то продует. Придется тебя лечить.

Кораблев показал Андрею черное пальто и что-то засунул в карман — Андрей не успел разглядеть, что это.

— Спасибо.

— Все, я пошел, — сказал Кораблев, — вечером увидимся.

— Пока.

— Дождись, пока печь протопится, потом закрой трубу. Вот эта заслонка.

Вот так они и простились. Буднично и спокойно. Потом Андрей много раз вспоминал этот разговор и отчаянно жалел, что так и не сказал Кораблеву, что он действительно талантливый писатель. Вряд ли это что-то бы изменило, но, по крайней мере, Андрей не мучился бы так.

А может, и изменило бы. Может быть, если бы Кораблев знал, что он писатель, он не сделал бы того, что сделал. Заранее не угадаешь.

Когда Кораблев ушел, Андрей достал из кармана фотографию, развернул ее и снова посмотрел на Нину Шарову. Что за выражение у нее на лице? Скука? Отвращение? Может, у нее болела голова? Или просто солнце светило в лицо?

И тут Андрей понял. Нина смотрела так, как будто увидела за спиной фотографа что-то, что ее очень напугало.

Сухие дрова прогорели быстро. Андрей взял кочергу и разбил в труху догоравшие угли. В детстве он так же любил сидеть у печки. Бабушка стращала его тем, что он угорит. Огонь завораживал и одновременно пугал. То, что вчера он чуть было не сгорел, тоже пугало и волновало.

Что чувствуешь, когда горишь заживо? Андрей передернул плечами и захлопнул дверцу. Не забыть написать в завещании, чтобы его ни в коем случае не сжигали в крематории. Лучше лежать в земле и постепенно превращаться в чернозем, из которого вырастут трава и деревья, чем огонь. Все что угодно, только не огонь.

Андрей встал, протянул кочергу и закрыл задвижку. Подошел к вешалке. Взял пальто, которое оставил ему Кораблев, надел.

Пальто было старомодным, с высокими плечами. Но теплое, это сразу чувствовалось. Это хорошо. Болеть ему сейчас нельзя. Он и так слишком долго пролежал в гостинице. Теперь нужно наверстывать упущенное.

Андрей сунул руку в карман. Там было что-то мягкое, какая-то тряпка. Андрей вытащил ее на свет. Это был красный женский платок. Андрей не особо разбирался в тканях, но понимал, что это не шерсть и не шелк. Скорее всего, ситец. Да, определенно ситец. Андрей решительно намотал платок на шею. Посмотрел на себя в зеркало и подмигнул самому себе.

— Доброе утро, Андрей Шиченга. А теперь иди и найди Нину Шарову.

Он вышел из дома с твердой уверенностью, что так и будет. Сегодня он найдет Нину Шарову.

42

У Алексея Зуева в это утро было много дел. Сначала он сходил на берег. Река Шиченга начала местами покрываться льдом. Там, где льда не было, вода была темной и тяжелой, как свинец. Это вам не прозрачные воды южных морей.

Светало медленно, люди шли на работу, школьники — в школу. Все было как обычно. Никто не обращал внимания на Алексея. Тем не менее он нервничал. Он поднялся в гору и прошел мимо церкви. Раньше здесь было ПТУ, а рядом начальная школа в деревянной пристройке. Он сам здесь учился. Их класс был на втором этаже. Потом пристройку снесли, ПТУ перенесли на другой берег. Сейчас в церкви шел ремонт. Ее собирались восстановить и возобновить службы. Даже батюшка уже приехал из Волоковца. Бородатый, толстый, с попадьей и четырьмя детьми.

Алексей подошел к сгоревшей гостинице. От пожарища до сих пор шло тепло. Черные угли были припорошены свежим снегом. Белая «Нива» стояла рядом, под деревьями. Алексей давно ее приметил. Машина стояла здесь уже несколько дней. Видно, хозяин оставил ее и куда-то уехал.

Алексей оглянулся. Никого. Он нагнулся и подобрал моток стальной проволоки, который как нарочно валялся рядом с машиной. Он никогда не делал этого раньше, поэтому пришлось изрядно повозиться, прежде чем он смог просунуть проволоку под стекло и открыть машину. Он залез внутрь. В машине было холодно.

Что делать дальше, он представлял смутно. Вроде нужно соединить проводки зажигания. Но это только в кино делается легко и быстро. У него это заняло около двух часов. Но самое интересное — когда он наконец нашел эти проводки и понял, как их нужно соединить, стало ясно, что один провод оторван. Кто-то был здесь до него и сделал так, чтобы машину нельзя было завести.

Наконец Алексей разобрался, где находятся нужные проводки. Сверкнула искра, рыкнул стартер, и машина завелась. Первым делом он включил печку. Потом медленно вырулил на дорогу, объехал пожарище и двинулся к своему дому.

Из машины поселок выглядел совсем по-другому, не так, как когда идешь по нему. Вроде бы те же дома, те же деревья, а все другое. Алексей подумал, что всего этого он больше никогда не увидит.

Он поставил машину за гаражами. Заглушил мотор. Печка не успела раскочегариться на полную мощность, но все же в машине стало заметно теплее. Алексею не хотелось вылезать на холод. Он решил посидеть пару минут в тепле. Он сидел и думал о том, что они вместе с Ниной скоро уедут отсюда. Впервые он задумался, что они будут делать дальше. Наверное, сначала они поедут в Волоковец. А потом в Питер или в Москву. Нужно будет снимать квартиру. Искать работу. А чем будет заниматься Нина? Будет сидеть дома. Хорошо ей. Не нужно ни о чем думать, обо всем должен заботиться он.

Алексей вдруг разозлился. Почему он должен заниматься ее делами? И вообще, что у нее за дела? Сны? Видения? Предчувствия? Вот от чего они бегут? Расскажи кому — засмеют. Бежать сломя голову из-за того, что ей будто бы показалось, что к поселку приближается какое-то Зло. Полный бред. Безумие. А может, так оно и есть? Может, она просто сумасшедшая? Может быть, ничего нет? Все ее предчувствия и озарения — это просто видения больного человека? Может, ее просто нужно сдать врачам, чтобы прокололи чем-нибудь или дали таблетки, и все ее предчувствия рассеются, как дым?

Больше всего Алексея выводило из себя, что он не может ни с кем посоветоваться. Близких друзей у него не было. Родителей он давно не воспринимал всерьез. Конечно, можно было бы поговорить с мамой. Но с тех пор, как она завела любовника, семья ее интересовала постольку-поскольку.

А что, если поговорить с ней откровенно? Раз в жизни. Рассказать все. Он даст понять, что знает о ее отношениях, и они поговорят как взрослые люди. Трезво. Взвешенно. Он спросит совета, как быть дальше. Может быть, попросит о помощи. Если мама подтвердит, что им нужно уезжать, она может дать телефоны знакомых в Питере и в Москве.

Им совсем не нужно бежать, отрезая все пути к возвращению. Может быть, Нине и нужно. А ему — нет. Он вполне может продолжать поддерживать отношения с родителями. По крайней мере с мамой. И, кстати, она же может помочь с деньгами.

И машину угонять не нужно — он спокойно купит два билета на автобус. Они с Ниной будут путешествовать в тепле и комфорте. Как муж и жена. Конечно, мама поймет его и не оттолкнет.

У Алексея резко улучшилось настроение. Как ему раньше это не пришло в голову? Он прямо сейчас пойдет к маме на работу и все ей расскажет.

Алексей вышел из машины, захлопнул дверцу и лицом к лицу столкнулся с Лупоглазым.

— Здрасте, — сказал Алексей и двинулся вправо, чтобы обойти Лупоглазого. Тот молча схватил его за руку и дернул на себя. Алексей едва удержался на ногах.

— Что вы… — начал Алексей, но договорить не успел. Лупоглазый коротко ударил его кулаком в живот. От резкой боли Алексей перегнулся пополам. Потом Лупоглазый ударил еще раз — кулаком в лицо, сверху. Алексей ткнулся лицом в замерзшую землю и потерял сознание.

43

Андрей зашел в «Продмаг». Из сигарет на полках была только золотая «Ява». Андрей терпеть ее не мог. После нее на губах оставался такой привкус, как будто ты только что полизал пепельницу. Но делать было нечего. Он купил две пачки. Вышел из магазина, распечатал пачку, закурил.

У него не было никакого определенного плана. Он собирался пройти по поселку, посмотреть и послушать. Он решил идти за ситуацией, рассчитывая, что дорога сама приведет его в нужное место.

Так и получилось.

Он спустился с крыльца и медленно прошел вдоль магазина. Потом свернул к заброшенному катку, над которым мерно покачивались подвешенные к проводам черные плафоны без лампочек. Обошел каток и вышел к реке.

На берегу стоял человек. В руках у него была палка, на конце которой болталось что-то зеленое. Что-то похожее на флаг. Андрей подошел ближе.

Человек продолжал размахивать своим флагом. И вдруг Андрей понял, что это не флаг. Он кинулся к человеку и схватил палку, собираясь отнять ее. Но человек неожиданно крепко вцепился в палку и оттолкнул Андрея. Андрей едва удержался на ногах.

— Отдай.

Человек посмотрел на Андрея. У него были пустые синие глаза, как будто наполненные изнутри формальдегидом. Это был местный сумасшедший.

— Ты врот, — сказал он.

— Отдай палку, — повторил Андрей.

— Не отдам, — сказал сумасшедший. — Ты врот.

— Хочешь сигарету? — спросил Андрей.

— Давай, — сказал сумасшедший.

Андрей достал распечатанную пачку.

— Мама заругает, — сказал сумасшедший.

— Мы ей не скажем, — сказал Андрей.

— Дай. — Сумасшедший бросил палку и вытянул руку.

Андрей протянул ему пачку.

— «Ява», — сказал сумасшедший.

— «Ява», — подтвердил Андрей и отдал ему пачку. Сумасшедший схватил ее и смял в руке. — Ты врот, — сказал он Андрею.

— Тебе тоже не хворать, — сказал Андрей. Сумасшедший развернулся, потом наклонился и схватил свою палку, на конце которой по-прежнему болталась зеленая тряпка.

— Эй, мы же договорились! — крикнул Андрей.

— Ты врот! — крикнул сумасшедший и бросился наутек.

Андрей побежал за ним. Сумасшедший увидел, что Андрей гонится за ним, остановился и замахнулся палкой.

— Убью! — крикнул он. Андрей отступил назад. Сумасшедший с размаху опустил палку на то место, где секунду назад стоял Андрей. Палка ударилась о землю и переломилась. Сумасшедший отбросил оставшийся у него в руках кусок и с достоинством удалился, бормоча под нос: «Ты врот. Убью».

Андрей схватил зеленую тряпку. Да, он не ошибся. Это было оно. Зеленое платье Нины Шаровой, которое он сегодня утром видел на фотографии. Андрей засунул руку в карман платья. Пусто. В другой. Пусто.

Платье он свернул, как мог, — так, чтобы его можно было держать в одной руке.

Следы сумасшедшего четко отпечатались на свежем снегу. Андрей пошел по этим следам. Вот здесь он стоял и размахивал своей палкой. Вот здесь упал.

По следам Андрей дошел до реки. У воды следы останавливались. Вот здесь он нашел платье. Андрей посмотрел в воду. Там что-то было. У самого берега.

Андрей подошел и наклонился. Листок бумаги. Он плавал в воде, держась краешком за поверхность. Андрей протянул руку и аккуратно подложил ее под листок. Ледяная вода обожгла ладонь. На листке было что-то написано. Андрей поднял руку, приподнял листок и прочел: «В моей смерти прошу винить Людмилу Ивановну Пергамент».

Андрей перечитал записку. Еще раз. И еще. Боль от холода в руке становилась нестерпимой. Андрей медленно вытянул руку с запиской из воды. Как только он это сделал, промокшая бумага рассыпалась. Андрей сжал ладонь в кулак, пытаясь ее удержать, но мельчайшие клочки бумаги проходили между пальцами. Записка превратилась в кашу, которая так и осталась плавать у берега.

44

Валера Шаврин, поминутно оглядываясь и приседая, шел через поселок. Не заметить его было невозможно — настолько подозрительным выглядело его поведение.

Но на улице в этот час никого не было. Дети в школе, взрослые на работе. Валера успешно добрался до школы, перелез через забор, прошел через кусты и подошел к баку. Встал на кирпичи, зацепился кончиками пальцев за край бака, подтянулся, залез. Несколько секунд сидел наверху, тяжело дыша. Крышка бака была покрыта слоем окурков и засохшими плевками. Ружья не было.

Валера осмотрелся и выбрал окурок пожирнее. Пошарил по стене, нашел спрятанные в щели пару спичек и чиркаш — оторванную боковую поверхность спичечного коробка. Закурил. Сел на край бака, свесив ноги.

Ружье, о котором говорил Пшеницын, исчезло. Значит, он не может выполнить его поручение и убить мальчишку. И тут Валере пришла в голову другая мысль. А что, если он убьет самого Пшеницына?

Валера докурил, спрыгнул с бака, подошел к сваленной в углу груде досок и выдернул из верхней доски гвоздь-сотку. Подобрал валявшийся здесь же кусок целлофана. Наверное, он остался от разобранного парника. Целлофан намотал на гвоздь, чтобы удобнее сидел в руке. Пару раз взмахнул рукой.

Если воткнуть в глаз — самое то. Главное, подойти к Пшеницыну поближе и ударить, когда он не будет этого ждать.

45

Зуев снова остался дома. И снова сходил в магазин и вернулся с бутылкой водки. Выпил три рюмки подряд и стал ходить по квартире, заглядывая во все углы.

Он не очень понимал, что делает. Просто методично обыскивал квартиру, периодически прикладываясь к бутылке. Сознание его постепенно затуманилось, движения стали замедленными.

Когда дело дошло до комнаты сына, он двигался уже как зомби. Если бы его сейчас спросили, что он делает, он не смог бы ничего ответить. Открыл шкаф, провел рукой по висящим там вещам. Потом встал на колени и заглянул под кровать. Стоя на коленях, подполз к окну и отдернул занавеску.

Нина стояла за занавеской. Зуев поднял голову и посмотрел на нее снизу вверх, щурясь от уличного света, который падал в лицо. Нина смотрела на него. И вдруг он улыбнулся.

— Мама, — сказал он, — ты вернулась.

И заплакал.

Нина медленно протянула руку и погладила Зуева по голове.

46

Платье увезли на экспертизу, но предварительно Соловьев подтвердил, что это действительно платье Нины Шаровой. Пшеницын предлагал выловить остатки записки из воды и попытаться их склеить, но Соловьев только махнул рукой.

В ледяную воду никто лезть не хотел. Ждали, пока подгонят лодки и баграми прощупают дно.

Все это заняло часа три. Все это время Андрей стоял на берегу и дрожал от холода. Наконец к нему подошел Пшеницын. В руках у Пшеницына был термос.

— Спасибо, — сказал Андрей, принимая дымящийся стаканчик.

— Ты точно запомнил записку? — спросил Пшеницын.

— Да.

— Жаль, что она не сохранилась.

— Какая разница. Я же ее видел.

Пшеницын поморщился.

— Могут быть варианты.

— Я слышал об этой Пергамент. Она действительно такая мегера?

— От кого? — Пшеницын посмотрел на него. — Подлить еще?

— Да. Что?

Пшеницын налил в его стаканчик дымящейся бурды, которую язык не поворачивался назвать кофе.

— Говорю, от кого слышал.

— Я сейчас живу у Кораблева. Он рассказал свою историю.

— Понятно. Будешь писать об этом?

Андрей пожал плечами.

— Кораблев пристрастен. Мне нужно другое мнение. А еще лучше — поговорить с самой Пергамент.

— Не знаю, что он тебе сказал насчет нее, но он тебя обманул.

— В смысле?

— Он тебе говорил, что она мегера?

— Вроде того.

— Он врал. Она тысяча мегер. Мегатонна мегер в одном мерзком старом теле.

— Понятно. Но не это сейчас главное.

Пшеницын взял у него пустой стаканчик.

— Иди домой, не мерзни здесь. Если понадобишься, вызовем.

— Подожди, — сказал Андрей. — Я хочу кое-что показать.

— Что?

— Посмотри.

Андрей подвел Пшеницына к берегу и показал следы.

— Вот здесь нога сумасшедшего парня, который бегал с палкой.

— Осторожно, не затопчи.

— Вот мои следы.

— Вижу. Нужно будет, кстати, сделать снимок твоей подошвы, чтобы зафиксировать картину на месте происшествия.

— Вопрос: где следы Нины, если она действительно утопилась?

— Слушай, она пропала четыре дня назад. Следы засыпало снегом.

— Нет. Если бы платье оставили здесь четыре дня назад, его наверняка кто-то бы заметил. Место людное, народ постоянно ходит к мосту.

— Логично.

— Я начал искать следы и вот что нашел.

Андрей подвел Пшеницына к тропинке метрах в пятнадцати от реки.

Рядом с тропинкой в снегу были видны несколько вмятин.

— На что это похоже?

— Например, шел по тропинке один человек, встретил другого, решил его обойти.

— Нет. Смотри: одна нога так, вторая вот так. Вышел сюда, встал вот так. И сделал вот так. Видишь?

Андрей встал рядом со следами и показал, как будто человек сильно махнул рукой вперед, так что его передняя нога при этом глубоко вдавилась в снег.

След, который оставила нога Андрея, был похож на тот, что рядом с тропинкой.

— И что это значит?

— Кто-то пришел сюда сегодня утром и, стоя вот здесь, закинул платье Нины на берег.

— Зачем такие сложности?

— Разве не понятно? Чтобы мы не нашли его следы.

— Думаешь, кто-то водит нас за нос?

— Я в этом уверен. Кто-то пытается убедить нас, что Нина утонула.

— Кто?

— Кто-то, кто знает, где она на самом деле.

Пшеницын посмотрел на вмятины.

— Я доложу начальству. Но по этим следам мы никого не найдем. Что, у всего поселка снимать отпечатки обуви?

— Не нужно у всего поселка. Достаточно снять отпечатки обуви у Алексея Зуева.

Пшеницын так и впился взглядом в Андрея.

— Ты думаешь, это он?

— Я сам с ним поговорю. Заодно посмотрю, какая у него обувь.

— Подожди, — сказал Пшеницын, — не уходи пока. Дождемся, пока дно проверят.

— Ты же мне сам только что предлагал уйти.

— Вдруг ее найдут в реке?

— Не найдут, Паша. Ты же знаешь, что ее там нет.

— Ничего я не знаю, — неожиданно сердито сказал Пшеницын.

— Смотри.

Пшеницын обернулся. Лодки пристали к берегу. Рыбаки с баграми вышли на берег.

— Они ничего не нашли, — сказал Андрей.

На берегу больше было нечего делать.

Андрей хотел идти в школу и попробовать разыскать там Алексея Зуева, но тут к нему подошел Ситников и сказал, что его белую «Ниву» угнали от гостиницы и бросили рядом с гаражами на окраине поселка. Пшеницын, который старался держаться поблизости, услышал и вызвался проводить Андрея к гаражам.

— Боишься, что я увижу что-нибудь лишнее? — усмехнулся Андрей.

— Береженого бог бережет, — неопределенно сказал Пшеницын, — а небереженого конвой стережет.

— Терпеть не могу весь этот лагерный фольклор.

— И меня тоже терпеть не можешь?

Андрей остановился и посмотрел на Пшеницына. Тот смотрел насмешливо, но в глазах его горела самая настоящая ненависть. Андрей чувствовал, что Пшеницын ищет повод, чтобы сорваться.

— Павел, успокойся, — сказал он примирительно. — Все на нервах, я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал Пшеницын. — Ничего ты не понимаешь и не поймешь никогда.

— По крайней мере, постараюсь.

Пшеницын махнул рукой и пошел вперед. Андрей поплелся за ним.

«Нива» с открытой дверцей действительно стояла у гаражей. Андрей хотел закрыть дверцу, но Пшеницын придержал ее ногой.

— Нужно посмотреть, не осталось ли каких-нибудь следов внутри.

— Да ладно, — сказал Андрей, — ты что, хочешь искать угонщика?

— Может, и хочу.

Андрей сделал приглашающий жест рукой, и Пшеницын залез в машину. Пока он осматривал сиденья и приборную панель, Андрей осмотрелся.

Темнело. Тяжелое северное небо нависало над соснами. Снег приобрел синеватый оттенок. На этом снегу рядом с машиной Андрей увидел какие-то черные точки. Он наклонился и понял, что точки не черные, а красные. Капли крови.

— Павел, — позвал Андрей.

Пшеницын вылез из машины. Андрей молча кивнул на кровь. Теперь уже одновременно они увидели длинный глубокий след. Его невозможно было принять за что-то другое. Кто-то тащил тело по снегу. След вел к гаражам.

Пшеницын достал пистолет и приложил дуло к губам — тишина. Дверь одного из гаражей была приоткрыта. Пшеницын потянул дверь на себя, и она открылась со страшным скрипом. Внутри было темно.

— У меня в машине есть фонарик, — шепотом сказал Андрей.

— Тихо, — сказал Пшеницын. Он провел рукой по стене и нашел выключатель. Раздался щелчок, и под потолком загорелась тусклая лампочка.

Посередине гаража стоял красный «Запорожец» со снятыми колесами. У стены на большом верстаке лежало что-то красное.

Андрей не сразу понял, что это.

— Твою мать, — сказал Пшеницын.

Это было тело Алексея Зуева, истерзанное, изрезанное, располосованное. Под верстаком была лужа крови.

47

Зуев вышел из дома. Его лицо сияло. Он прошел по поселку торжественной и мерной поступью. Обогнул магазин, свернул в лесок, за которым находилось кладбище.

С блаженной улыбкой он долго блуждал между могилами, пока не нашел могилу Антонины Матвеевны Глибиной — простую, с почерневшим деревянным крестом, без оградки.

Зуев подошел к могиле, встал на колени.

— Мама, прости, что я тебя забыл. Прости, что не навещал тебя. Прости, что пил все это время. Спасибо тебе за то, что пришла ко мне сегодня. Спасибо, что наставила на путь истинный. Больше я никогда не буду пить. Я стану совсем другим человеком. Я сделаю так, чтобы сын мог мной гордиться.

Зуев простоял на коленях перед могилой матери минут пятнадцать. Потом поднялся и пошел в поселок. У него было отличное настроение. Он был уверен, что теперь действительно начнет новую жизнь, трезвую и трудолюбивую.

Правда, он не знал, с чего именно начать эту жизнь. Когда он подошел к магазину, решение созрело само собой. Логично начать новую жизнь с того, чтобы отметить это событие.

Зуев вошел и купил бутылку водки «Вагрон». Распечатал ее прямо на пороге магазина и сделал большой глоток из горлышка.

Здравствуй, новая жизнь.

48

Андрей и Пшеницын стояли перед гаражом, тяжело дыша и не глядя друг на друга.

— Это сделал Кораблев, — сказал вдруг Пшеницын.

— С ума сошел? — удивился Андрей. — Нет, этого не может быть.

— Почему не может?

— Зачем ему это делать?

— Зачем вообще маньяки убивают людей?

— Он не маньяк.

— Почему ты так уверен? Потому что он тебя вытащил из горящей гостиницы?

— Нет, не поэтому.

— А почему? Ты понимаешь, что тебе просто повезло, что не ты там лежишь? Кто знает, зачем он тебя заманил в свой дом.

— Он не убийца, — сказал Андрей упрямо. — Он писатель.

В этот момент в нагрудном кармане у Пшеницына зашипела рация. Он потянулся к ней и ответил на вызов. Это был Соловьев. Его голос с трудом пробивался через помехи.

— Поезжай в магазин к Бокову. Кораблев захватил заложников в магазине.

49

Кораблев с ружьем стоял посреди магазина. Продавщица сидела под прилавком, а Боков застыл у холодильника, держа руки перед собой. На его лице была написана холодная решимость.

— Позвони ей, пусть привезет сына, — сказал Кораблев.

— Этого не будет, — ответил Боков.

Кораблев поднял ружье.

— Я тебя убью, — предупредил он.

— Убивай, — согласился Боков, — но парня ты не получишь. Он не будет жить с психопатом.

— Я не психопат, — вскинулся Кораблев.

— Посмотри на себя, — усмехнулся Боков. — Ты стоишь здесь с ружьем и говоришь, что ты не психопат. Знаешь, я в свое время любил смотреть футбол…

— При чем здесь футбол?

— Не перебивай. Так вот, я любил смотреть футбол. Двадцать два человека бегают по полю и пытаются закатить мяч в ворота. Что может быть увлекательнее. А самая прелесть этой игры в том, что ты никогда не знаешь, кто выиграет. Иногда выигрывала сильная команда, а иногда слабая. Но потом я заметил, что могу легко предсказывать, кто выиграет. Я проверил себя — несколько раз сделал ставку на тотализаторе. И всегда выигрывал. Наверное, я мог бы делать на этом деньги. Но мне это казалось как-то неспортивно. Как ты думаешь, как именно я понимал, кто сегодня выиграет?

— Как?

— Я смотрел на лица игроков, когда они выходили на поле. Смотрел и видел: вот это лица победителей. А это лица проигравших. Я просто это видел. Даже странно было, что этого не замечали остальные. Это действительно очевидно.

— К чему это все?

— К тому, что у тебя сейчас лицо проигравшего. Оно было таким уже когда ты сюда вошел. Оно таким было у садика, когда ты пытался украсть у меня моего пацана.

— Это мой сын!

— Иди к черту, Кораблев, — сказал Боков. — Это мой сын. Сын победителя. А теперь, если хочешь, стреляй.

Кораблев зажмурился, приподнял ружье и направил его в лицо Бокову. В этот момент дверь магазина открылась.

Вошел Пшеницын. Он держал перед собой пистолет и выстрелил сразу, как только вошел. Пуля попала Кораблеву в затылок. Он ткнулся лицом в прилавок и упал на пол. Пшеницын подбежал к нему и успел подхватить ружье прежде, чем оно упало на пол.

Боков невозмутимо смотрел на происходящее. Андрей вошел в магазин и остановился на пороге.

— Закрой дверь, дует, — сказал ему Боков.

Андрей вошел внутрь и закрыл дверь.

Пшеницын встал на колено, переломил ружье и заглянул в ствол. Патрона в стволе не было. Пшеницын пошарил по карманам и достал патрон. Вложил патрон в ствол, закрыл его, потом положил ружье на пол. Поднял глаза и увидел Бокова, который смотрел на него.

— Ты ничего не видел, — сказал он.

Боков пожал плечами и кивнул на Андрея. Пшеницын обернулся и тоже посмотрел на него.

— Он ничего никому не скажет. Верно, журналист?

— Верно, — ответил Андрей после небольшой паузы.

Из-под прилавка вылезла продавщица, увидела тело Кораблева и заверещала на весь магазин. Боков поморщился и отвесил ей пощечину. Продавщица замолчала и вместо крика стала икать.

— Звони в больницу, вызывай труповозку, — сказал Боков.

Продавщица не понимала, что от нее хотят, так что Боков просто вытолкал ее из магазина.

После этого трое мужчин провели некоторое время в полном молчании.

50

Морг размещался в отдельном крыле райбольницы. Из одного крыла в другое вел застекленный переход на уровне второго этажа.

Когда тело Кораблева привезли в морг, в этом переходе на подоконнике сидел Зуев. Рядом с ним было несколько больных в полосатых пижамах. Зуев уже знал о смерти сына, но совершенно не выглядел огорченным. Наоборот, он пребывал в странно приподнятом настроении.

— Это была моя мать. Она явилась мне прямо у меня дома и сказала, что я должен бросить пить, иначе потеряю самое дорогое, что у меня есть. А что может быть дороже, чем ребенок? Я пошел на кладбище, чтобы поблагодарить ее за эти слова. Пообещал у могилы, что брошу пить и стану другим человеком. А вместо этого пошел и снова напился. То, что случилось с Алексеем, — это мне наказание.

И Зуев засмеялся.

— Чему же ты радуешься? — спросил один из больных.

— Если это правда, значит, бог есть, — сказал Зуев, — вот чему я радуюсь. Это значит, что мама моя не сгнила в земле, а пребывает в царстве света. И сын мой стал не трупом, а ангелом. И я, когда доживу наконец свою бестолковую жизнь, попаду не в тьму, а в свет, туда, где они меня ждут. Где моя мама и мой сын.

Андрей стоял в конце застекленного перехода и слушал этот разговор. Теперь он точно знал, где искать Нину Шарову.

51

Дверь в квартиру Зуевых была открыта. Андрей вошел в прихожую. Из кухни доносились женское всхлипывание и мужское неровное бормотание. Андрей заглянул в кухню и увидел женщину в спортивном костюме. Она сидела у окна и плакала. Рядом стоял пожилой благообразный мужчина и гладил ее по голове.

Андрей заглянул в зал. Никого. Он прошел по коридору и открыл дверь в комнату Алексея. Оглядел кровать, шкаф, стол. Никого. Окно было открыто, ветер шевелил занавески.

Андрей пересек комнату и подошел к окну. Он медленно отодвинул занавески и выглянул на улицу.

Он почувствовал головную боль. То же ощущение, которое он уже испытывал раньше — возле машины, а потом возле гостиницы, когда впервые увидел Лупоглазого. Голову как будто зажали в тиски и медленно сжали. Андрей понимал, что это значит.

Лупоглазый был здесь. Или он все еще здесь.

Андрей оглянулся и увидел Лупоглазого, который стоял у стены за шкафом. Рядом с ним стояла Нина. Левой рукой Лупоглазый закрывал ее рот. В правой он держал пистолет, направленный на Андрея.

Так они стояли несколько секунд, глядя друг на друга. Потом Лупоглазый показал пистолетом на окно.

Андрей подошел к подоконнику, перелез и спрыгнул на крышу пристройки. Он ждал, что Лупоглазый и Нина вылезут следом, но их не было. Он стоял на крыше пристройки спиной к дому и смотрел на горящие окна поселка.

Через секунду за его спиной хлопнула оконная рама. Окно закрыли изнутри.

52

Андрей шел через поселок, сам не зная куда.

Он проиграл. Кораблев убит. Пшеницын — убийца. Нина у Лупоглазого. А сам он трус.

Хотя что он мог сделать против пистолета? Закричать? Это было бы глупо. Просто самоубийство. Он все сделал правильно. В этой ситуации других вариантов не было.

Андрей подумал, что сейчас он просто пытается убедить себя, что его жизнь имеет смысл после того, что произошло. Но если он именно пытается убедить, значит, на самом деле смысла нет. А если смысла нет, зачем тогда продолжать жить?

Андрей вышел на шаткий подвесной мост и посмотрел на темную воду под собой. Потом решительно поставил ногу на перила, собираясь перелезть и прыгнуть.

Сзади метнулась тень.

Его схватили, сдернули с перил и уронили на дощатое покрытие моста. Андрей с удивлением увидел усатого человека. Незнакомое лицо было сплошь в царапинах и шрамах.

В руке у человека был гвоздь. Человек размахнулся и с размаху ударил Андрея гвоздем в левый глаз. Отстраниться или закрыться рукой Андрей не успел.

53

Было уже поздно, но в кабинете Соловьева горел свет. В круге света сидели двое.

— Нина жива.

— Где же она?

— Ее похитили.

— Кто?

— Мужчина сорока — сорока пяти лет. Одет в костюм и пальто. Вооружен пистолетом.

— Особые приметы?

— Глаза.

— Что глаза?

— Такие навыкате. Лупоглазый. Вероятно, он также убил Алексея Зуева.

— Зачем?

— Чтобы узнать, где прячется Нина.

— А Зуев знал?

— Это он ее прятал.

— Где?

— Все это время Нина жила у него в комнате. Старший Зуев ее видел и принял ее за призрак матери.

— Кто такой этот Лупоглазый и зачем ему Нина?

— Это очень опасный человек. Это он поджег гостиницу. Вероятно, он же убил гаишника на трассе в конце лета.

— Откуда такая информация?

— Просто предположение.

— Держите предположения при себе. Излагайте факты.

— Хорошо. Думаю, Нина предчувствовала его появление, поэтому и спряталась. Допускаю, что она планировала сбежать из Шиченги вместе с Алексеем.

— Я же сказал: только факты.

— Ладно. Факты так факты. Ваш сотрудник, Пшеницын, выпустил из СИЗО или из КПЗ, не знаю, как это у вас называется, одним словом, он выпустил заключенного, который обвиняется в убийстве.

— А это вы откуда знаете?

— Этот заключенный напал на меня и пытался убить.

Андрей провел рукой по лейкопластырю на левой скуле.

— Он пытался воткнуть гвоздь мне в глаз. Сантиметр правее, и я бы остался без глаза.

— Зачем ему вас убивать?

— На мосту он ждал не меня.

— А кого?

— А вы как думаете?

Соловьев нахмурился.

— Павлика?

— Пшеницын заказал этому Шаврину убийство Алексея Зуева.

— Что? Что за бред?

— Он сказал ему, что на баке возле школы лежит ружье. Шаврин должен был подстеречь Зуева у дома и застрелить его из этого ружья. После чего он должен был встретиться с Пшеницыным на мосту. Пшеницын обещал дать ему денег на дорогу и отпустить.

— И на мосту Пшеницын, вероятно, убил бы его.

— Вероятно. Вероятно, план был таким. Шаврин это понял, хотя особым умом не блещет.

— Что же пошло не так?

— Вы зря смеетесь. На баке у школы ружья не было.

— Его забрал Кораблев, царствие небесное. А откуда же оно там взялось?

— Его оставил там Пшеницын, когда шел в школу от Зуева. Это ружье Зуева. Я видел дырку от пули на двери квартиры Зуева. По-видимому, Пшеницын пришел к нему, Зуев был выпивши, и они маленько повздорили. Пшеницын забрал ружье и закинул его на бак.

Помолчали.

— Одного не пойму: зачем Пшеницыну убивать Алексея Зуева? Да еще нанимать для этого идиота и пьянчугу Шаврина?

— Думаю, Зуев что-то знает о Пшеницыне. Что-то, чем тот не очень хотел делиться с окружающими. Да, это был отчаянный план, но он мог сработать, если бы Кораблев не нашел ружье.

— Бедный Кораблев. Захват заложников…

— Ружье не было заряжено.

— Что?

— Я там был. В тот момент, когда он угрожал ружьем Бокову и продавщице, оно не было заряжено.

— А вы откуда знаете?

— Еще раз: я там был. После того как Пшеницын застрелил Кораблева, он достал из кармана патрон и зарядил ружье. Боков тоже это видел. Он подтвердит.

— Нет, — сказал Соловьев.

— Что нет? — не понял Андрей.

— Боков будет молчать.

— Это не важно. Моих слов достаточно. Вы должны немедленно арестовать Пшеницына и объявить Лупоглазого в розыск. Вероятно, у него есть машина, которую он забрал у гаишника, но они не могли уехать далеко. Нужно перекрыть трассу.

Соловьев задумчиво смотрел на Андрея. Было видно, что он только что принял какое-то трудное решение.

— То, что вы делаете сейчас, — большая ошибка, — сказал Андрей. — Вы ведь понимаете, что вам это не сойдет с рук?

Соловьев вздохнул. Он ничего не ответил и закрыл дверь камеры. Андрей посмотрел на него через зарешеченное окошечко.

— Вы думаете, что Пшеницын — ваш человек, и поэтому его защищаете, — сказал он. — На самом деле все наоборот. Это вы его человек.

Соловьев снова промолчал. Он вернулся в кабинет, достал пистолет из сейфа, выщелкнул обойму, проверил патроны. Убрал пистолет в карман и вышел из кабинета.

54

Соловьев напрасно ждал рядом с мостом два часа. Ни Шаврин, ни Пшеницын не появились.

55

Утром Соловьев выпустил Андрея из камеры. Они вместе поднялись в кабинет на втором этаже. Соловьев насыпал в две чашки растворимый кофе из банки, добавил кипяток из белого пластмассового чайника и поставил чашку перед журналистом.

— Как спали?

— Как младенец. А у вас, я вижу, выдалась трудная ночь.

— Шаврин, по всей видимости, ушел из Шиченги.

— Или вы его убили.

— Думай, что говоришь.

— Значит, не вы. Значит, Пшеницын добрался до него первым.

— Шаврин предположительно добрался до трассы, там поймал дальнобойщика и уехал.

— Думаете, я вам поверю?

— Придется поверить.

— Вы объявили Лупоглазого в розыск?

— Нет. Нина утонула в Шиченге.

— Вы знаете, что это неправда. Она жива.

— Нина утонула в Шиченге, — повысил голос Соловьев, — а ты слушаешь то, что тебе говорят, если не хочешь отправиться обратно в камеру.

— Я вас не боюсь, — сказал Андрей. Взял чашку и сделал большой глоток кофе.

— За себя не боишься, — сказал Соловьев, — а за отца?

— А что отец?

— Он же у тебя выпивает не хуже Зуева. Живет в деревянном доме. Видел, как гостиница полыхнула? Так и его дом может полыхнуть. Мало ли, окурок на пол бросил. Или проводка замкнула.

Андрей молча смотрел на Соловьева.

— Я все о тебе выяснил, Андрей, — сказал Соловьев. — Что же ты не сказал, что ты наш земляк?

— Мне было девять лет, когда я отсюда уехал.

— И что с того? Родная земля — это навсегда. Так что, не будешь родину покрывать позором в глазах общественности? Или ради красного словца не пожалеешь и отца? Так это у вас, у журналистов?

Андрей молчал.

— Настоящая смелость — она в том, чтобы думать не о мертвых, а о живых. Давай думать о живых.

— Нина жива, — сказал Андрей.

— Нина мертва, — сказал Соловьев. — Она утонула.

56

Перед тем как уехать из Шиченги, Андрей заехал к отцу. Отец сидел на крыльце и курил. Он сильно сдал с тех пор, как Андрей его видел в последний раз. Андрей немного посидел с отцом, но поговорить не получилось. Отец уже и тогда слышал плохо, а теперь совсем оглох. Посидели, помолчали, выкурили по сигарете, обнялись.

Андрей пошел к машине.

57

Соловьев стоял у окна и смотрел на поселок. Пшеницын вошел в кабинет и встал у двери.

— Скажи мне, Павлик, — начал Соловьев, — если Валеру Шаврина будут искать очень-очень хорошо, что найдут — Валеру Шаврина или его тело?

Пшеницын не отвечал. Соловьев обернулся и посмотрел на него.

— Соображай быстрее, Павлик. Я что, слишком сложно сформулировал вопрос? Если найдут Шаврина, найдут его самого или его тело?

— Тело.

— Хорошо. Теперь что касается Бокова. Ты ведь уверен в том, что он будет молчать?

— О чем?

— О том, что ты подложил патрон в ружье, которое было у Кораблева.

— Боков-то будет, вот журналист…

— Журналист не твоя забота. Я тебе задал вопрос о Бокове.

— Боков будет молчать. Сто пудов.

— Хорошо.

Соловьев подошел к Пшеницыну.

— А теперь, Павлик, докажи мне, что ты мой человек.

На лице Пшеницына появилось выражение крайнего недоумения.

— Как?

— Мне все равно. Думай.

— Я для вас что угодно сделаю. Только скажите.

— Я же тебе сказал: думай сам.

— Я не знаю.

— Думай лучше.

Пшеницын сунул руку в карман, достал что-то и отдал Соловьеву. Тот посмотрел на этот предмет и удовлетворенно кивнул.

— Можешь идти.

— А с журналистом-то?

— Не твоя забота, я же сказал. Иди работай.

Пшеницын вышел. А Соловьев подошел к столу и положил в ящик то, что отдал ему Пшеницын.

Это были часы «Ролекс» с золотым браслетом.

58

Начало светать, когда желто-синяя милицейская «копейка» выехала из Шиченги. Лупоглазый сидел за рулем. Нина сидела рядом. Лупоглазый посмотрел на нее и вдруг улыбнулся.

— Ты очень выросла, дочка.

Нина не ответила.

59

Через две недели в областной газете «Русский Север» вышла статья о том, как в далеком северном поселке на границе с Архангельской областью завуч средней школы с необычной фамилией Пергамент довела до самоубийства старшеклассницу. Потом та же завуч застращала учителя географии до того, что он захватил заложников и был убит доблестным сотрудником милиции Павлом Пшеницыным. Пшеницын за этот подвиг представлен к званию старшего сержанта.

Статья была подписана псевдонимом — Андрей Шиченга.

60

Прошла зима, и река Шиченга вышла из берегов. На этот раз зима была снежной, и наводнение оказалось серьезным. Вода дошла до синего домика на берегу и затопила его по самые окна.

Двое бородатых сотрудников МЧС в оранжевых комбинезонах подплыли на зеленой надувной лодке к домику и залезли в окно.

В домике они нашли старуху Шарову. Она лежала на кровати, глядя в потолок. Лицо ее почернело.

Патологоанатом, который осматривал тело, обнаружил, что у Шаровой сломана подъязычная кость, как бывает, когда человека душат. Однако был конец смены, ему было лень ждать милицию и возиться с бумагами, поэтому в графе «причина смерти» он написал: «Смерть от естественных причин».

Вот так делаются дела у нас в Шиченге.

Content

Александр Владимирович Молчанов
Газетчик
Роман

1996 год

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60