Маша Трауб

Клоун Леша

© Трауб М., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Домик на юге

Соня ехала отдыхать. Вообще-то она мечтала уехать одна – читать, лежать на пляже, ни с кем не общаться. Всю зиму она проболела, весной ходила бледная, почти зеленая. Иммунитет на нуле. Вспомнила, как в школе, классе в шестом, ей поставили диагноз – анемия. Одноклассники ее тогда прозвали «плесень» за цвет лица, совпадавший с цветом стен. Кличка приклеилась, и до окончания школы румяная и упитанная Соня оставалась «плесенью».

Нет, никаких гостиниц, шведского стола и вечерних прогулок по территории. Соня хотела уехать в Крым, снять какой-нибудь домик или комнатку в домике, как раньше ездили «дикарем», питаться помидорами с красным луком и «вонючим» маслом из поджаренных семечек, ходить в одних и тех же шортах и растянутой майке, не думать о макияже и лифчике. Пусть висит грудь, проявляются от загара морщины, шелушится кожа… Плевать на живот, сложившийся в маленький, но стойкий валик, и ямки целлюлита на попе.

Мужу Соня сказала, что хочет поехать одна. Он посмотрел на нее и не понял. Просто не понял: как это – одна? А Андрюшка? Да, сыну тоже нужно на море. Муж прав. Соня кивнула. Позвонила подруга Маргоша, Соня рассказала о планах на заброшенный домик и помидорах на обед. Маргоша радостно завизжала:

– Ой, здорово! Я беру свою Аньку и еду с тобой! Хоть похудею.

Соня кивнула в трубку. Тем более что Маргоша взяла на себя организацию – пообещала найти домик и купить билеты. Домик нашелся быстро – через знакомого маклера. Маргоша с восторгом орала в трубку:

– Представляешь, почти на берегу, не в лучшем состоянии, но нормальный. Полностью в нашем распоряжении. Три комнаты, огромная веранда, участок. Красота несусветная!

– А ты его видела? – тоскливо спросила Соня.

– Нет, а зачем? Маклер все описал. Нормальный мужик. Убедительный. И берет приемлемо. Слушай, если уж честно, нам это обойдется в три копейки. А потом поедем в цивилизацию.

– Ладно, – согласилась Соня.

Мужу так и не понравилась идея отдыха дикарем, но он вроде бы успокоился. Все-таки Соня едет не одна, а с подругой и детьми.

– Ты уверена, что там условия будут нормальные? Может, позвоним в агентство, и поедешь в приличное место? – сделал еще одну попытку муж.

– Маргоша говорит, что там все хорошо. Не понравится – вернемся, – ответила Соня.

За пять дней до отъезда Маргоша позвонила, рыдая.

– Сонь, я не могу ехать. У меня на работе завал. Начальник сказал, что если я уйду в отпуск, то могу не возвращаться.

– И что делать? – испугалась Соня.

Ей уже снился этот домик с верандой. Она представляла, как будет сидеть с Маргошей и пить чай. Да и Андрюшка с Анькой всегда любил играть.

– Я не знаю, – ныла Маргоша, – а тут еще она…

– Кто?

– Кто-кто? Свекровь.

Маргошина свекровь Марина Михайловна была педагогом старой закалки и страшной специальности – русский язык и литература. Уйдя с почетом на пенсию, Марина Михайловна без работы не осталась – ученики приходили к ней на дом. Брала она мало, занималась много. Мамы были счастливы, дети из квартиры выползали. С Маргошей они жили мирно, внучку Марина Михайловна обожала и неистово воспитывала. Маргоша не вмешивалась в процесс – во-первых, бесполезно, во-вторых, Анька была грамотной, начитанной и воспитанной не по годам. Правда, если Анька не могла внятно пересказать текст или делала грамматические ошибки, Марина Михайловна винила Маргошу. «Это ты в маму пошла», – говорила свекровь внучке. Но беззлобно. Маргоша не обижалась. Анька при этом бабушку очень любила. Даже когда та усаживала девочку в каникулы читать – «час в день обязательно», – не ныла и не капризничала.

Если Маргоша приводила в дом подружек, они все проходили собеседование у Марины Михайловны.

– А у вас, деточка, какое образование? – невинно интересовалась свекровь у женщины за тридцать – коллеги Маргоши по работе, секретарши на ресепшен.

– Я много чего окончила, – пугалась коллега, – пищевой институт, потом курсы.

– Все с вами понятно, – выносила диагноз Марина Михайловна.

Соню, окончившую иняз, Марина Михайловна «одобрила». И, погоняв Андрюшку по программе внеклассного чтения для младшего школьного возраста, сочла «хорошим мальчиком».

– Что с Мариной Михайловной? – спросила Соня.

– Она едет с вами, – выдохнула Маргоша.

– Как это? – не поняла Соня.

– Так. С Анькой. Вместо меня.

– Ты с ума сошла? – испугалась Соня.

– А что я могу сделать? Она сама захотела, – извиняясь, объяснила Маргоша.

Соню как будто встряхнули. Она живо представила себе Марину Михайловну в кроссовках и спортивных штанах, с маникюром и перстнями на пальцах. Отпуск накрылся. Соня будет варить обеды из трех блюд, курить в кулак на заднем дворе, ложиться спать в «тихий час», а что ждет Андрюшку с Анькой – вообще страшно подумать. Марина Михайловна наверняка навезет книг, засадит детей за чтение и, совершенно точно, заставит пересказывать прочитанное. Будет устраивать диктанты и учить с ними таблицу умножения. Нет, Андрюшке, конечно, полезно, но Соня сойдет с ума. Совершенно точно.

– Прости, – выдохнула Маргоша, – всего две недели. Она же к тебе хорошо относится и Андрюшку твоего считает мальчиком из приличной семьи. – Маргоша хмыкнула. – Не волнуйся.

– Я не волнуюсь. Мне страшно.

Зато Сонин муж обрадовался, когда узнал, что вместо Маргоши поедет Марина Михайловна.

– Отлично. Просто отлично, – повторял он.

Андрюшка обрадовался, увидев Аню, но радость была недолгой. Как только сели в самолет, Марина Михайловна достала фломастеры, блокноты и велела детям рисовать. Андрюша, хоть и ненавидел рисовать, согласился – ради Ани. Соня выпила таблетку и задремала – полеты она могла переносить только в бессознательном состоянии. Летать боялась. Сквозь дремоту слышала, как Марина Михайловна играет с детьми в скрабл – пишет первую и последнюю буквы в словах, а они отгадывают.

– На телефон, позвони Маргоше, – разбудила ее Марина Михайловна. – Я в этой технике ничего не понимаю.

Соня поняла, что они прилетели. Она взяла телефон и сообщила Маргоше, что долетели нормально.

Они взяли такси и поехали. Ехали долго. Дети устали и уснули. Марина Михайловна сначала бурчала, что Маргоша отправила их бог знает куда, а потом переключилась на таксиста. Интересовалась зарплатами, школами, питанием и погодой. Соня смотрела в окно.

Наконец они приехали. Домик был милый, старой застройки. Ключи лежали там, где сказал маклер, – в почтовом ящике. С ним Маргоша расплатилась еще в Москве, записала телефон хозяев «на всякий случай» и успокоилась. В доме было чистенько.

– Марина Михайловна, вам какая комната нравится? – спросила Соня.

– Только не с солнечной стороны, – ответила та.

– А какая здесь солнечная?

– Если что – поменяемся, – решила Марина Михайловна.

Дети бегали по двору, Соня разбирала чемоданы, Маргошина свекровь ушла на рынок и в магазин.

Они накормили детей и сели пить чай на веранде. Марина Михайловна успела познакомиться с женщиной, которая будет оставлять им молоко с творогом. Соня внутренне содрогнулась – ее Андрюшка ни за что не будет есть творог, хотя кто его знает…

– Пляж чистый, море холодное, – рассказывала Марина Михайловна.

Спать легли рано – Марина Михайловна объявила отбой. Плохо засыпающий Андрюшка уснул сразу. Соня лежала в темноте и думала, что все не так уж плохо – во всяком случае, сын в надежных руках.

Она проснулась от грохота. Посмотрела на Андрюшку – спит. Закрыла глаза, но услышала голос Марины Михайловны. Соня встала и вышла из комнаты.

В гостиной горел свет. Марина Михайловна в шелковой пижаме стояла, держа в руках швабру. На пороге застыла дородная женщина – яркая блондинка под сорок. Рядом стоял толстый мальчик лет двенадцати.

– О господи, – выдохнула Соня.

– Вы кто? – строго спросила Марина Михайловна.

– Жильцы, – ответила блондинка, – а вы кто?

– И мы жильцы, – сказала Марина Михайловна.

– Как это? – не поняла женщина.

– Так это.

Женщина молчала.

– Мам, а можно мне яблоко? – спросил мальчик, увидев на столе тарелку, на которую Соня выложила яблоки и виноград.

– Сколько можно есть? Нашел время. Нельзя. Видишь, что происходит, – раздраженно отозвалась женщина.

– Сколько времени? – спросила Соня.

– Двенадцать, – ответила Марина Михайловна. – Так, садитесь и давайте разбираться. Как вас зовут? Откуда у вас ключи?

Женщина села за стол, мальчик схватил яблоко.

– Мы сняли этот дом через маклера. Деньги заплатили в Москве. Ключ взяли под ковриком, там, где он сказал.

– Как вас зовут?

– Антонина. Можно Тоня. Это мой сын – Витя. А вы?

– Тоже сняли этот дом. Через маклера. Невестка сняла. Нас двое, и двое детей, – доложила Марина Михайловна.

– Какой ужас! Нас что, обманули?

– Может, Маргоша что-то перепутала? – подала голос Соня.

– И что же теперь делать? Уже ночь, – сказала женщина.

– Значит, сделаем так, – сказала Марина Михайловна. – Переночуете здесь. Утром будем разбираться, кто что перепутал.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Антонина. – А то я уже с ног валюсь.

– Мам, а можно винограда? – спросил Витя.

– Нельзя. Все. Ложимся спать, – рявкнула женщина.

– Молодой человек, вы в каком классе учитесь? – строго спросила Марина Михайловна.

– В пятом, – буркнул Витя и тут же согласился ложиться спать.

Соня пошла в комнату. Уходя, заметила, как Витя цапнул виноградную гроздь.

Ей показалось, что она только закрыла глаза и тут же проснулась. Было уже светло. Андрюшка еще спал. Соня вышла в гостиную. На столе стояли тарелки с творогом, молоком и хлебом. Из окна Соня увидела, как Марина Михайловна бодро делает махи ногами и наклоны. Видимо, она уже успела сбегать на рынок и принести продукты. Антонины с Витей не было – они заняли третью комнату. Соня пошла в душ, пока дети не проснулись.

Из душа она выскочила от криков. В гостиной за столом сидели дети – Витя, Анька и Андрюшка – и уплетали творог с хлебом. Точнее, уплетал Витя, а Анька с Андрюшкой смотрели на него с ужасом и восторгом. Потом они взяли ложки и тоже начали есть – а вдруг это вкусно, если мальчик уписывает за обе щеки?

При этом им было совершенно наплевать на крики, доносившиеся со двора. Соня выскочила на улицу. Марина Михайловна и Антонина сидели на лавочке, а перед ними стояла высокая, красивая, хорошо одетая женщина. Дорогой чемодан валялся в кустах. За спиной женщины пряталась девочка – тоненькая, с испуганными глазищами. Женщина кричала в телефонную трубку:

– Как вы ни за что не отвечаете? А кто отвечает? Да я знаете что с вами сделаю? Дайте мне телефон вашего начальника! Да вы хоть знаете, с кем разговариваете?

Она дала отбой и бросила телефон на стол.

– Чтобы я попала в такую ситуацию?! – обратилась она к публике – Антонине, Марине Михайловне и Соне. – Надо что-то делать! Вы уже звонили своим? Надо этого маклера в розыск объявить! Что, так и будем сидеть? Что? Что?

Женщина отвлеклась на дочь, которая дергала ее за штанину.

– Мамочка, мне плохо. Живот болит. Мне в туалет нужно, – пискнула девочка.

– Иди в дом, там дети, – сказала ей Марина Михайловна.

– Дать таблеточку? – подскочила Антонина. – У меня и уголь есть активированный, и мезимчик, и но-шпа…

– Ничего не надо. Это у нее нервное, – отмахнулась женщина.

Соня тоже села на лавочку.

– А что случилось? – спросила она у женщины.

– Козлы. Это ж надо так, – прокомментировала женщина.

– Им тоже этот дом сдали. В Москве, – объяснила Антонина. – А концов нет. Маклер пропал. Телефон отключен.

– Понятно, – произнесла Соня.

– Надо искать жилье, – сказала женщина.

– Кому? – испугалась Антонина.

– Всем. Не будем же мы жребий тянуть или выяснять, кто первый этот дом снял? – ответила женщина.

– С жильем плохо, – сказала Марина Михайловна, – я ходила утром на рынок. Комнаты есть, но отвратительные. За сумасшедшие деньги. А те, что приличные, забронированы. Давайте размещаться.

– Нет, я этого так не оставлю, – заявила женщина. – Я рассчитывала на дом, а не на общежитие.

– Тогда оставляйте дочку и идите ищите, – предложила Марина Михайловна.

– Ну уж нет. Почему я? Я в таком же положении, как и вы.

– Тогда общежитие, – отрезала Марина Михайловна.

Кое-как расположились. Вновь прибывшую женщину звали Ирина, ее девятилетнюю дочь – Тася.

Ирина, которой досталась для проживания гостиная, сразу взяла руководство в свои руки – рассовала чемоданы, развесила полотенца, поделила шкафы. Марина Михайловна поступила мудро – взяла Аньку с Андрюшей и побежала на пляж. Антонина пошла узнавать насчет обеда и закупать чай, кофе и туалетную бумагу. Витя прирос к тарелке с черешней. Тася развешивала платья. Соня взяла книжку и решила вообще ничего не делать. Но через некоторое время ей стало скучно, и она вышла в гостиную.

– Твою мать, да что ж это такое? Что ты мне свои юбки под ноги бросаешь? – орала на дочь Ира. Тася подбирала юбочки и складывала в кучку рядом.

Ирина выругалась – красивым долгим матом. Мат ей шел так же, как летнее платье и босоножки. Она была настолько яркая, органичная и завораживающая, что Соня засмотрелась. Ирина успела умыться и собрала волосы в хвост. Но даже без макияжа, с набрякшими верхними веками и сосудистыми разводами на лице, она была красива. Тася была похожа на мать. Внешне, и только. Высокая для своих лет, с копной волос. Но характер был не мамин. Тася казалась воздушной принцессой, совершенно не приспособленной к действительности. Она разговаривала со своими юбочками и успокаивала куклу Мирабеллу: «Ничего, юбочки, потерпите, сейчас я вас сложу. Мирабеллочка, милая, все хорошо».

– Переоденься, пойдем на пляж, – велела дочке Ира.

Тася надела шортики и маечку. Шорты она натянула до подмышек, а майку, наоборот, тянула вниз.

– Ну кто так ходит? Куда ты все тянешь? – подошла к ней мама, рывком спустила шорты и подтянула майку. – Пить будешь? – обратилась она к Соне.

– Не знаю, – промямлила Соня, – неудобно как-то.

– Так будешь или нет? – строго спросила Ира.

– Буду, – ответила Соня, потому что побоялась отказать новой знакомой.

– На, наливай. – Ира достала из чемодана бутылку вина.

– Может, вечером? – переспросила Соня.

– Вечером обязательно, – ответила Ира.

Соня достала стаканы, штопор и начала возиться с бутылкой.

– Господи, дай сюда, – велела Ирина, забрала бутылку и легко дернула пробку.

Они сели, выпили. Вино было белое, хорошее.

– Что ты тут сидишь? – спросила у Вити Ира. Витя играл в пи-эс-пи, жевал горбушку и никого не трогал.

– У меня голова болит, – ответил мальчик.

– Чё дать?

– Не знаю.

– «Не знаю», – передразнила его Ира. – На анальгин.

Витя послушно выпил таблетку. Этой женщине было невозможно отказать. Хотелось ее слушать и исполнять ее волю.

– Ну и как жить будем, Соня? – спросила Ира. – Можно, я тебя буду Софкой звать? Соня тебе не подходит. Ты – Софка. Настоящая.

Соня отхлебнула вина и кивнула. «Софка» звучало красиво.

– Тетя Соня, разреши, я тебе песню спою, – подошла к ней Тася.

– Пой, только не называй меня тетей, – ответила Соня.

– Надо обращаться «Соня, вы», – сказала дочери Ирина.

– Соня, вы, а вы любите грустные песни? – спросила девочка.

– Люблю.

– Да не «Соня, вы», а Соня, но на «вы», – прикрикнула Ира.

– Хорошо, мамочка, – ответила девочка.

У Таси оказался красивый, чистый, но слабенький голос. Тася пела и кружилась под собственное пение. Она держала руками воображаемую юбку и размахивала воображаемым шлейфом. Даже Витя оторвался от игрушки и уставился на странную девочку. Публика Тасе была не нужна – она танцевала и пела для себя.

– Какая у вас девочка. Необычная, – сказала Ире Соня.

– Ага, это ты еще мягко сказала, – ответила Ира, с любовью глядя на дочь, – белая ворона. Одни проблемы в школе. Не может подружиться со сверстниками. Вот привезла ее сюда специально, чтобы реальную жизнь узнала. Как мы росли. Надеюсь, что оботрется, ногами на землю встанет. Попроще будет, что ли…

– Она очень пластичная, – сказала Соня.

– Только музыку не слышит. У нее свои скрипочки в голове. Не знаю, что с ней делать. Я уже и весь класс собирала, и подружек ее зазывала в дом, и в кино всех водила, а она все равно одна. Ей никто не интересен, а ее сторонятся. Девочки сейчас сама знаешь какие. А моя принцесса с тетрадками разговаривает, с ручками, танцует на переменах сама с собой.

– Мне кажется, она замечательная…

– Да кто бы спорил. Только как ей жить, такой замечательной? Я же не всегда буду рядом! Ой, Витька, что с тобой?

Ира кинулась к Вите. Тот буквально на глазах опухал и краснел. Ира задрала ему майку – весь живот, белый, толстый, был в сыпи.

– Аллергия, – не задумываясь сказала Ира. – У тебя на что аллергия? – встряхнула она мальчика.

– На анальгин, – пропыхтел ребенок.

– Что ж ты, м… к такой, молчал? Ты, б…, что ж со мной делаешь? Твою мать, б…! – заорала Ира, схватила Витю, легко вздернула и поволокла на улицу.

– Иди на море. Там дети и Марина Михайловна, – велела дочери Ира, – будешь с ними. Софка, ты со мной. Только напиши Антонине записку, что мы ушли гулять. Все, быстро выполнять.

Тася и Соня смотрели на Иру и не двигались.

– Что встали? Бегом, я сказала! – рявкнула Ира. Соня кинулась искать ручку, Тася, сверкая пятками, убежала в сторону пляжа. Соня нацарапала записку и побежала за Ирой.

– Только бы Антонину не встретить, – говорила Ира, – а то, пока объясним, время потеряем. Ты нормально, Витек?

– Да, все хорошо, – прошептал мальчик.

– Вот поставлю тебе капельницу с большой иголкой, будешь знать. Что ж ты молчал? Голову потом оторву. Обещаю.

– А куда иголку? – испугался Витя.

– В жопу. Со всего маху! – не выдержала Ира.

В местной поликлинике их пытались остановить медсестры. Но Иру остановить было невозможно. Медсестры были посланы красивым многослойным матом, и Ирина влетела в кабинет главного врача. Соня с трудом держала упитанного Витю.

– В чем дело? – спросил врач.

– Быстро, аллергия, капельницу ставьте, потом рассчитаемся, – распорядилась Ира и сверкнула глазами.

Соня опять на нее засмотрелась – разъяренная, с вываливающейся из сарафана грудью, нечесаной копной волос. Врач потерял дар речи.

Уже через минуту Витя лежал на кушетке. Ему сделали укол.

– Софка, метнись быстро за коньячком. На, держи деньги, – велела Ира, – и лимончик прихвати!

Соня скатилась с лестницы поликлиники кубарем. Она еще никогда в жизни «не металась за коньячком» и не попадала в такую ситуацию. В потной ладони, как маленькая, она сжимала деньги, которые сунула ей Ира. Она бежала в магазин и боялась одного – не купить коньяк, не успеть, подвести Иру. Она боялась, что Ира на нее наорет. Как ни странно, магазин нашелся быстро, а в нем – и коньяк, и лимончик. Соня свалила покупки в пакет и понеслась назад. В этот момент зазвонил телефон. Звонил муж.

– Да, – выдохнула Соня.

– Ты что, бегаешь?

– Да, бегаю.

– Молодец. У вас все в порядке? Андрюшка с Мариной Михайловной?

– Да, все хорошо, они на пляже, я тебе перезвоню. После пробежки, – сказала Соня и дала отбой.

Но телефон зазвонил снова. Маргоша.

– Да, – опять выдохнула Соня.

– Сонечка, я не знаю, что делать… – запричитала в трубке Маргоша. – Маклер оказался аферистом. Телефон отключен. Вы как там? Марина Михайловна меня убьет. А почему у тебя такой голос?

– Я бегала за коньяком, – ответила Соня.

– Чего? – не поняла Маргоша.

– Маргош, все в порядке. Не волнуйся. Анька на пляже. У нас тут три семьи такие. В нашем доме. Мы дали Вите таблетку, у него аллергия, Ира с ним в больнице, а я за коньяком для врача побежала. Я тебе потом позвоню.

– Соня, Сонька! Какой Витька? Какие три семьи? Что за Ира? Какая аллергия? Ты что, пьяная? – кричала Маргоша.

Соня нажала отбой. А потом совсем отключила телефон.

В поликлинику она влетела и ворвалась в кабинет главврача. Витя – уже не опухший и почти розовый – сидел на диване и лопал шоколадные конфеты. Ира красиво сидела в кресле и покачивала ногой. Врач разливал коньячок.

– О, Софка, привет. Вовремя, а то у нас уже на дне плещется, – сказала Ирка. – Познакомься, это Дмитрий Иванович. Наш спаситель, гениальный врач.

– Ну что вы, Ирочка. Сонечка, вам плеснуть? – спросил врач, открывая новую бутылку.

– Плесни, плесни, Дмитрий Иванович, – велела Ира.

Соня хлебнула коньяк и зажевала лимончиком. Ира убедительно рассказывала врачу, какой он талант, руководитель и спаситель.

– Ладно, нам пора, – встала Ира. – Если что, Дмитрий Иванович, дорогой мой, мы сразу к вам. У нас еще… раз, два, три, четыре, в общем, много детей…

– Ирочка, вы чудо. Заходите. Всегда буду рад, – распахнул руки врач. – Если заскучаете вечерком, составлю компанию. Я в вашем распоряжении.

– Дмитрий Иванович, – серьезно сказала Ира, – я вас люблю. Верите? Люблю. Вы такой мужчина!

– Ирочка, ну что вы…

– Дайте я вас поцелую!

Ирка облобызалась с врачом, и они вышли из поликлиники.

– Ладно, хоть частный врач теперь есть, – выдохнула Ира. – Уже легче. Хоть есть куды бечь. Слушай, Витек. Ты маме ничего не говори. Я ей сама вечером скажу, лады?

– Хорошо, – согласился Витя.

Дома никого не было.

– Так, все на пляже, – обвела взглядом комнату Ира. – Быстро переодеваемся, купаемся, а потом – в ресторан.

На пляже Марина Михайловна играла с Андрюшкой и Анькой в крестики-нолики. Тася бродила по берегу и собирала ракушки, Антонина сидела на камне, прикрывшись парео.

– Как дела? – громко поинтересовалась Ира и скинула платье.

– Все хорошо. А вы где были? – спросила Антонина.

– Гуляли по городу. Кстати, нашли поликлинику и магазин.

Ира растянулась на полотенце. Соня увидела огромный шрам, располосовавший бедро. Задумалась, сколько лет Ире – сорок, тридцать семь? Все равно старше Сони, а тело – лучше. Соне стало стыдно за свой целлюлит и живот. Шрам на Ириной стройной ноге притягивал взгляд.

– А от чего это? – спросила Соня.

– Авария, – ответила Ира.

После пляжа пошли в ресторан. Заказали гору еды. Дети перезнакомились, передружились и были заняты собой.

– Так, что будем пить? – Ира открыла меню.

– Вино, – ответила Соня.

– Пиво, – сказала Антонина.

– Мне нельзя. Давление, – отказалась Марина Михайловна.

– Так, – обратилась к официанту Ира, – винца, пивка и коньячка от давления.

Сидели долго. Даже Марина Михайловна глотнула из рюмки и сказала, что Тася – талантливая девочка.

– Тонь, у Витька голова болела, я ему анальгин дала. Он не сказал мне про аллергию. В больнице были, укол ему сделали. Прости, – призналась Ира.

Антонина выпучила от ужаса глаза. Соня решила, что сейчас будет крик и скандал, но Антонина неожиданно сказала:

– Ир, а ты можешь запретить ему есть макароны? Понимаешь, у него культ еды, ему худеть надо, а я не могу ему отказать. Тебя он послушает.

– Сделаем, – легко согласилась Ира.

Дети объелись мороженым и запросились домой.

– Так, берите ключи и идите, – сказала Ира.

– Как это? Одни? – забеспокоилась Антонина.

– Ничего. Они уже взрослые. Витек, ты за старшего. Понял? Отвечаешь головой.

– Правильно, детей нужно приучать к самостоятельности, – одобрительно кивнула Марина Михайловна. – Как придете, прочтете две страницы текста, – велела она.

– Задание ясно? Кругом, бегом марш! – отдала команду Ира.

– Деточка, а вы что закончили? – спросила Марина Михайловна у Иры.

– Мехмат, – ответила та.

– Умница, – поставила диагноз Марина Михайловна.

– Только я по специальности не работала.

– А это совершенно не важно. Важно – базовое образование.

– А я закончила курсы имиджмейкеров, – сообщила Антонина гордо и смущенно.

– То есть техникум? – уточнила Маргошина свекровь.

– Нет, курсы.

– Надо нам с тобой в магазин сходить, – сказала Ира, – имидж сменить. Марина Михайловна, вам подлить?

– Нет, нет, мне нельзя. Мне таблетки пить.

– Марина Михайловна, поверьте мне, коньяк еще никаким таблеткам не мешал, – не отставала Ирина.

– Ладно, уговорила. Давай, – махнула рукой Марина Михайловна. – Мне детей доверили, а я с вами вон что делаю.

– Да вы еще ничего не делаете! – воскликнула Ира. – Давайте мы вам жениха найдем?

– Ой, девочки. Я уже старая. Это вы ищите. А то мне интриги не хватает.

– Будет, Марина Михайловна, будет, – пообещала Ира.

Все вздохнули.

– Так, Тонь, когда пойдем на шопинг? – спросила Ира.

– Нет, я с тобой не пойду, – опять испугалась Антонина. – Ты все про себя знаешь. Я лучше с Соней пойду.

– Я тоже про себя все знаю, – обиделась Соня.

– Нет, не все. Вот у тебя есть грудь, – начала рассуждать Антонина, – почему ты ее не показываешь? Тебе грудь надо показывать.

– А ноги? Прятать? – попыталась пошутить Соня.

– Нет, зачем прятать? Ничего прятать не надо. Только тебя поярче надо сделать. А то у тебя ногти без лака, шорты бежевые – ты такая размытая…

– И что ты предлагаешь? Рюшечки?

– А хотя бы и рюшечки, – смело заметила Антонина, – и шифон, атлас. Твой лен скучен. Ты такая цыганка, испанка! Тебе нужно носить бусы. И шляпу.

– Отлично, завтра пойдете с Софкой покупать бусы! – обрадовалась Ира.

– А мне панамку купите, – поддержала Марина Михайловна.

– Пошлите домой, – сказала Антонина.

– Тонечка, – заметила Марина Михайловна, – надо говорить «пойдемте», слова «пошлите» в русском языке нет. Как нет слов «ехай» и «кушай». «Кушай» – только в выражении «кушать подано».

Антонина замолчала. Ира с Соней поперхнулись вином и долго кашляли.

Дети, как ни странно, друг с другом хорошо ладили. Анька играла с Андрюшей, Витя и Тася общались как взрослые. Вечером расселись на веранде.

– Ну что, пьем? – обратилась ко всем Ира.

– Опять? – испугалась Соня.

– Ой, девочки, как же хорошо, – подала голос Марина Михайловна. – Ладно, пойду спать.

– Какой спать, Марина Михайловна? – возмутилась Ира. – Посидите с нами, хоть чайку попейте.

Ира разлила откуда-то взявшееся вино, в один момент заварила чай и поставила чашку перед разомлевшей бабулей.

– Марина Михайловна, раскроете секрет молодости? – весело спросила Ира.

– Ой, девочки, мне бы ваши годы! – мечтательно ответила Марина Михайловна. – Хотя нет, не хочу. Сейчас я могу позволить себе любую глупость. Ну, назовут чокнутой старухой – и все, с меня взятки гладки. Нет, старость – это свобода. От всего.

– Точно, точно, – подхватила Антонина. – Вот у нас педагогиня на курсах по этикету была. Такую чушь несла, а все слушали. Как будто откровение.

– Тонечка, скажи мне лучше, – перебила ее Марина Михайловна, – а какой краской лучше волосы красить?

– Я не знаю, – испугалась Антонина, – я же не парикмахер. Мы этого не проходили.

– Как не парикмахер? А кто?

– Имиджмейкер, – гордо сказала Антонина. – Я могу только советовать. Какой стиль выбрать, какая прическа подойдет. Я не крашу и не стригу.

– Это теперь так называется? – искренне удивилась Марина Михайловна.

– Да, это модная и очень прибыльная профессия, – с пафосом заявила Тоня.

Соня с Ирой тихо подхихикивали.

– А жаль, что ты не парикмахер, – сказала Марина Михайловна, – а то бы подстригла меня.

– Мама, у меня живот болит и голова кружится. Я что-то нервничаю. Без повода, – подошла к Ирине Тася.

– Катастрофа ты моя Ивановна, – ласково сказала Ира. – Что ж ты нервничаешь?

– Я же говорю, без повода. На душе неспокойно.

– Душа моя, шла бы ты спать. И скажи остальным, чтобы ложились.

– Хорошо, мамочка. Только я еще немного подумаю.

Девочка ушла.

– Что мне с ней делать? Скажите мне как педагог, – обратилась к Марине Михайловне Ира. – Не от мира сего девочка.

– А зачем ей? За мир отвечаешь ты, – ответила бабуля.

Марина Михайловна и Антонина ушли спать. Ира с Соней допивали вино.

– Ладно, я тоже пойду. – Ира встала.

– А мне не спится. Иди. Я тут уберу и подмету, – сказала Соня.

– Ну-ну.

Соня убрала посуду, подмела веранду – сна не было ни в одном глазу. Она развесила полотенца и наткнулась на ведро. Решила протереть полы хотя бы на веранде и кухне. В тот момент, когда она на четвереньках ползала под столом, зазвонил телефон.

– Алле? – ответила Соня.

– Сонька, ты не спишь? – спросила Маргоша.

– Нет, полы мою.

– С ума сошла? Час ночи!

– Маргоша, все в порядке. Не волнуйся. У нас – отличная компания. – Соня говорила и понимала, что слова складывает с трудом. Заговаривается.

– Ты что, пьяная?

– Нет, то есть да. Но не сильно. Мы все вместе сидели. Дети спят. Спроси у свекрови.

– Ладно, я вам завтра позвоню.

– Маргоша, все отлично. Не парься.

– Чего?

– Ничего. Вот стану старой, буду говорить, как хочу. Старость, Маргоша, – это свобода. Ты об этом знала?

Маргоша положила трубку, и Соня расстроилась – ей как раз захотелось поговорить. Она бросила ведро с тряпкой и пошла посмотреть, уснула ли Ира. Все спали. Соня добрела до кровати и рухнула.

Утром она проснулась поздно. Андрюшки не было. Соня пошла в ванную – на полу валялось полотенце, и весь пол был мокрый. Соня взяла тряпку и вытерла воду. Встала под душ – вода текла чуть теплая. Там стоял нагреватель, и, видимо, все уже успели помыться. В гостиной сидела Анька и учила таблицу умножения на три. Андрюшка сидел рядом над стопкой цветной бумаги и фломастерами. Тася пересказывала Вите книжку, которую читала, – про девочку, которая была злой и гордой. Потом злая фея сделала ее служанкой, и она стала доброй и хорошей. Тася рассказывала и показывала. Она была то девочкой, то злой колдуньей. Витя потерял дар речи. Взрослых не было.

– Привет, дети, – сказала Соня, – а где все?

Ей никто не ответил.

– Аня, а где бабушка? – повторила Соня вопрос.

– Трижды четыре – двенадцать, – произнесла девочка. – Не знаю. Ушла. Сказала – придет, проверит. Трижды пять – пятнадцать.

– А ты что делаешь? – спросила Соня у сына.

– Стенгазету, – мрачно ответил он.

– Понятно, – ответила Соня.

– Тетя Соня, вы, – обратилась к ней Тася, – если вы сядете на диван, то сможете послушать, что стало со Златовлаской, когда в нее влюбился принц.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Соня у Вити.

– Нормально, – буркнул он.

– А где твоя мама?

– Ушла с тетей Ирой в магазин и узнать насчет обеда.

– А что у вас такой бардак?

В комнате действительно были навалены вещи, игрушки и скомканная бумага.

– Где? – заинтересовалась Тася.

– Здесь. Это твое? – спросила Соня, показав пальцем на валявшиеся на полу бисерную сумочку, блокнот и ручки.

– Сейчас посмотрю, – ответила девочка и бухнулась на пол.

Тася ползала по полу, поднимала вещь, рассматривала ее и перекладывала на кровать.

– Это я писала стихи, – объяснила она.

– Так, давайте вы заканчивайте с заданиями, я быстро тут уберу, и мы пойдем на пляж, – решила Соня.

Она протерла тряпкой полы, расставила обувь, собрала сумку и вывела детей.

– Трижды девять… Я забыла… Теть Сонь, трижды девять, – причитала Анька.

– Мам, а ты мне напишешь, как я провел день, для стенгазеты? – попросил Андрюшка.

– Тетя Соня, вы, жаль, что так и не узнали, как Златовласка попала в замок.

– У меня ноги болят, – буркнул Витя.

Соня начала злиться. Все куда-то делись и оставили ее с детьми. Нашли няньку! Они дошли до пляжа, Соня обмазала всех по очереди кремом от загара и велела испариться. Андрюшка с Анькой побежали прыгать на волнах, Витя сел рядом и принялся страдать, Тася пошла складывать из камней королевский замок.

Соня легла и закрыла глаза. Но рядом пыхтел Витя, и она не выдержала.

– Что с тобой? – спросила она у мальчика.

– Ноги. Натер.

– Дай посмотрю. – Соня взяла его ногу. Никаких мозолей. Все в порядке.

– Не здесь, – прошептал мальчик.

– А где? – испугалась Соня.

– Не скажу, – ответил Витя и сжал ноги.

Соня догадалась, что Витя натер внутреннюю сторону бедра.

– А тебе мама чем мажет?

– Кремом.

– Потерпи. Придем домой, намажем.

– Не намажем, – чуть не заплакал мальчик, – мама этот крем забыла.

– Тогда мы сходим в аптеку и купим. Не переживай. Сходи искупайся.

Но Витя продолжал тяжело вздыхать и расчесывать ноги.

Андрюша с Анькой познакомились с мальчиком – Кирюшей. Судя по выпавшим передним зубам, Кирюше было лет шесть. Одет он был в спортивную футбольную форму с фамилией Муранов на спине. Соня такого футболиста не вспомнила, из чего заключила, что Муранов – фамилия мальчика. Кирюша бегал по пляжу в носках и шлепках. Его родители расположились рядом. Девушка-блондинка в спортивном костюме и мужчина лет на двадцать старше. Мужчина пил пиво, а девушка бегала за Кирюшей и голосила:

– Кирюша, осторожно, не ходи туда, я сказала. Кирюша, слезь немедленно. А вы мамочка? – обратилась девушка к Соне.

– Да, вон того мальчика.

– А остальные?

– Тоже мои. Мы живем вместе.

Девушка представилась Наташей. Мужа звали Славой. Слава пил пиво, а Наташа щебетала:

– Ой, а вы где обедаете? Там еда качественная? А то Кирюша не ест соленого и перченого. А море же холодное, вы не боитесь за деток? Солнце такое агрессивное – сгорят в один миг. А воду вы какую используете? В бутылках покупаете или из-под крана? А фрукты на рынке модифицированные? Что-то они слишком красивые – я не доверяю. А вы уже в школу ходите? Обычную или частную? Ой, и не боитесь? Я слышала, что в обычных школах деток обижают. А вы где живете? А мы с вами соседи. Кирюша так хорошо с вашими играет. Так сложно сейчас с детками – такие агрессивные, а мамы вообще ужас – пьют, курят. А то вообще бросят мне детей на площадке и уходят. А я за всеми приглядываю. Как можно своих детей бросать? Правда же?

Соня слушала этот монолог и кивала. Девушка ей показалась милой, сдвинутой на материнстве и детстве, но доброй и приятной.

Наконец пришли Ира, Антонина и Марина Михайловна.

– Вы где были? – спросила Соня.

– Ирочка нашла чудесный ресторан, пообедать. Уже и с директором познакомилась. А мы с Тонечкой ходили мне юбку покупать, – сказала Марина Михайловна. – А ты как?

– Никак, – обиженно пробурчала Соня, – я тут одна, с детьми…

– Сонечка, вот если бы их было тридцать, я бы тебе посочувствовала… – сказала Марина Михайловна.

– У меня нет такого опыта, как у вас.

– Софка, две минуты, только окунусь и пойдем, – пообещала Ира. – Закажем рыбки, мяса и винца холодненького.

В ресторане заказывала Ира. Она уже знала по именам всех официантов, шеф-повара и директора. Блюдами уставили весь стол. Соня глотнула холодного вина.

– Полегчало? – заботливо спросила Ира.

– Угу, – ответила Соня.

– Не ешь макароны. Это не для тебя. Вон овощи возьми, салатик. Куда ты столько кетчупа льешь? – Антонина вырывала у Вити тарелку. Витя заныл, и Антонина сдалась. – Врач сказал, надо худеть, а он все равно ест, – как будто оправдываясь, объяснила она.

– У него ноги болели. Натер, – доложила Соня Антонине.

– Я знаю. Летом всегда так. До язв. Или когда много ходит. Худеть ему надо.

– Так, Витек, – обратилась к мальчику Ира. – Быстро отодвинул макароны и взял овощи. А то я тебе липосакцию сделаю. Дорогу в больницу знаем, врач есть.

– А это что такое? – осторожно поинтересовался мальчик.

– А это когда тебе в живот втыкают шланг и отсасывают жир. Операция такая. Понял?

Витя быстро пододвинул к себе тарелку с овощами.

– Гениально, – восхитилась Антонина, – я бы так не смогла.

– Ты что пить будешь? – спросила у нее Ира.

– Пивка бы.

– Сейчас сделаем.

Они наелись до отвала. Соня с Ирой допивали вторую бутылку вина. Соня чувствовала, что уже совсем пьяная. Дети из последних сил давились мороженым. Витя добровольно отказался от десерта и лопал черешню. Даже Марина Михайловна позволила себе винца и тут же захмелела.

– Телефон, – сказала Ира. – У кого-то звонит телефон.

Все похватали сумки и стали искать телефоны. Оказалось, что звонил мобильный Марины Михайловны. Она взяла трубку другой стороной, долго в нее дула и кричала «алле». Наконец перевернула телефон, нажала нужную кнопку и ответила:

– Да, Маргоша, все в порядке. Я тебе сейчас Соню дам.

– Что это с ней? – спросила Маргоша Соню, когда та взяла трубку.

– А что?

– А с тобой что?

– Ничего. Обедаем.

– Вы что, опять пьете?

– Нет, мы едим.

– Ты с ума сошла? Марине Михайловне нельзя пить! У нее давление и сердце! – заорала Маргоша. – А что пьете? – с живым интересом и завистью спросила она.

– Вино. Белое.

– Вот ведь… а я тут…

Они сидели еще долго. Уходить не хотелось. Ира поила вином шеф-повара и говорила хозяину, что он гений ресторанного бизнеса. Антонина поправляла прическу и подтягивала повыше юбку. Дети играли в «крокодила» под руководством Марины Михайловны. Надо было загадать животное и изобразить его без слов. Изображали по очереди. Остальные клиенты ресторана, оторвавшись от еды, смотрели, как Марина Михайловна ходит по залу, выбрасывая ноги, и что-то подбирает с пола вытянутыми руками. При этом бабуля издавала непонятные звуки.

– Слон! Жираф! – кричали дети.

– Цапля! – сказал официант и оказался прав.

Вечером шли домой. По дороге встретили семейство с пляжа – Наташу, Славу и Кирюшу.

– Вячеслав, не хотите ли зайти на кофе? – спросила Ира и пощелкала пальцами по горлу.

– Хочу, – радостно согласился Вячеслав.

– Нет, нет, что вы. Нам нужно принять душ и идти ужинать, – засуетилась Наташа.

– Да ладно, Натуль, на пять минут, – сказал муж.

Наташа поджала губки, но увидела, что Кирюша уже забежал с остальными во двор.

Ира быстренько достала рюмки и вытащила из пляжной сумки коньяк.

– Откуда ты это взяла? – удивилась Соня.

– Это подарок шеф-повара, – ответила Ира. – Садитесь.

– Я пойду за детками посмотрю, – сказала Наташа, – я не пью.

Девушка скрылась во дворе, и Вячеслав выдохнул. Под Ириными пылкими взглядами в сочетании с коньяком он разговорился – рассказывал про игру на бирже. Никто не понимал ни слова – мужчина говорил тихо, мычал, икал, заикался, но Ира кивала и вставляла фразы «Как интересно!», «С ума сойти!».

Наташа еле увела пьяного и счастливого мужа домой. Все женщины расселись на веранде, смотрели им вслед и мирно сплетничали.

– Интересно, она его насколько младше? – спросила Антонина.

– Лет на двадцать точно, – ответила Соня.

– Наверняка не первый брак у него, – сказала Антонина. – Что ж он такой подкаблучник? Что он в ней нашел?

– Молодость, – мудро заметила Ира.

– У нее нет высшего образования, – встряла в разговор Марина Михайловна. – Я интересовалась. И мальчик у нее – с пробелами. Ничего не знает. Даже слово на слоги не умеет раскладывать. Я его протестировала по программе подготовки к школе – ноль, полный ноль. Тут много от матери зависит. Отец, конечно, тоже играет роль в формировании личности, но мать…

– Да ладно вам, Маринмихална, – сказала Соня, опасаясь, что бабуля свернет на любимую тему значения образования матери в воспитании ребенка и перейдет на личности, то есть на Маргошу, из-за которой, по мнению Марины Михайловны, природа отдохнула на Анькиных математических способностях.

– Нам с ними детей не крестить, – заключила Антонина.

– А мужик нормальный. Она, конечно, дура, но мужик – ничего себе, – сказала Ира.

– Слушай, Тонь, а что с Витей? – спросила Соня.

Мальчик опять покраснел и опух.

– Не знаю, – отмахнулась Антонина, доливая себе вино, – на солнце перегрелся. Сгорел. Я ему говорила, чтобы футболку надел.

Марина Михайловна увела детей спать и тоже легла, а остальные все еще сидели на веранде – у Иры в сумке «завалялась» еще одна бутылка вина.

Из дома выплыл Витя с простыней на голове.

– Мам, мне жарко, – сказал мальчик.

– Иди сюда, я тебя сметаной намажу, – сказала Антонина и пошла в дом за сметаной. По дороге свернула стул и врезалась в дверной косяк.

– Мне не сверху жарко, а внутри, – заныл Витя.

Но Антонина уже запустила руку в банку с домашней сметаной и плюхнула ее на сына.

– Тонь, по-моему, у него опять аллергия, – сказала Соня.

– Да нет, сгорел, – отмахнулась Антонина, обмазывая ребенка сметаной.

– Потрогай его, горячий? – спросила Соня.

– Да вроде нормальный, – ответила Антонина. – Я что-то не чувствую.

– Иди сюда, Витек! – велела Ира.

Витя, обмазанный сметаной, прикрываясь простыней, подошел к ней.

– Тонька, да у него температура! – воскликнула Ира. – Точно аллергия. Как от анальгина.

– Витя, ты что ел? Признайся! – закричала в панике Антонина.

– Ничего я не ел, – буркнул Витя, – овощи, как тетя Ира сказала.

– Витек, если не скажешь правду, оторву голову, – спокойно сказала Ира.

– Рыбу, – захныкал Витя, – я у Андрюшки с тарелки ел рыбу.

– Тебе же нельзя! У тебя на рыбу аллергия! – заорала Антонина. – Ты же знаешь!

– Я есть хотел! Я ее без кетчупа ел! И без макарон! От рыбы не толстеют! – опять заныл перепуганный Витя.

– Что же делать? Сейчас, у меня где-то были таблетки, – засуетилась Антонина.

– Тонька, успокойся. Щас в больницу поедем, – решительно встала из-за стола Ира.

В больницу они ввалились все дружно. Перепуганная дежурная медсестра пыталась их остановить и спросить, чего хочет эта компания – красный, в белых потеках мальчик в простыне и три пьяные дамочки, – но Ира отодвинула ее к стене решительным жестом:

– Мы знаем дорогу, спасибо. – И направилась в кабинет главного.

Как ни странно, главврач был на месте.

– Я пришла, – торжественно объявила Ира, распахивая дверь ногой и держа в руках недопитую бутылку вина. – Вы же приглашали! А такому мужчине я не могу отказать!

Главврач чуть не упал со стула, но удержался.

– А я не одна пришла. С подружками! – продолжала Ира. – Веселее будет. Только вы нашему мальчику укольчик вколите, и я ваша навеки!

Соня плохо помнила, что было дальше. Помнила, как Витю увели в процедурную. Помнила, как Ира сидела на коленях у главврача. Помнила, как Антонина бегала за коньяком. Помнила, как блевала в больничном, пахнущем хлоркой туалете. Помнила, как возвращались домой – Ира ее практически несла на себе и обещала налить, «как только дойдем и сядем». Помнила, как их встретила Марина Михайловна, которой «не спалось». Соня отрубилась на диванчике на веранде, переживая, что Маргошина свекровь расскажет ее мужу, что она пила.

Утром всем было плохо. Ира стояла злая на крыльце и курила. Дети же, наоборот, были возбуждены и бегали из дома во двор и назад.

– Еще раз хлопнешь дверью – убью! – рявкнула Ира на Андрюшку.

– Это у мамочки нервное, не обращай внимания, – объяснила ему Тася.

Тася убежала за Андрюшкой в дом, громко шибанув дверью. Ирка поморщилась и раздавила в земле окурок.

– Ты как, Софка? – спросила она.

– Плохо, – честно призналась Соня.

– Та же фигня, – ответила Ира.

Опять хлопнула дверь – прибежал Кирюша с ружьем, стреляющим водой, и начал хвастаться.

– А смотрите, что у меня есть! У вас такого нет! – закричал Кирюша.

– Где твои родители? – недобро спросила Ира.

– Они собираются. А мы идем на море! А я буду стрелять из ружья! А у вас нет такого ружья! – кричал Кирюша.

– А можно мне попробовать? – попросил Андрюшка.

– Нет, нельзя, это мое ружье. Скажи маме, пусть она тебе такое же купит.

Андрюшка насупился.

– А мы знаете куда поедем? Мы на катере поедем! А вы не поедете!

– Пасть захлопни! – оборвала мальчика Ира.

Кирюша испугался и замолчал. Но, набрав воздуха, закричал опять:

– А я маме расскажу, что ты меня ругаешь! А еще я скажу маме, что ты меня обидела!

– Кирюша, – вышла на веранду Марина Михайловна, – к взрослым обращаются на «вы», и если тебе делают замечание, нужно извиниться.

– А ты мне не приказывай! Я тебе не слуга! – крикнул Кирюша.

Марина Михайловна поджала губы и вскинула голову. Соня поняла, что сейчас что-то будет. Она приготовилась слушать лекцию Маргошиной свекрови о том, «как должны себя вести приличные дети в присутствии старших». Но Марина Михайловна, еще с утра жаловавшаяся на давление, сказала просто:

– Слышь, ты, хамло беззубое! Закрой рот немедленно. Научишься себя вести – придешь.

Кирюша кинулся к калитке.

– Кирюша, Кирюша, – звала его Наташа.

– Что она кричит? Прямо по мозгам, – сказала раздраженно Ира.

– И лицо у нее вечно недовольное. Хоть бы улыбнулась, – поддержала Соня.

– Что вы тут разбегались? – набросилась на Тасю с Витей Ира. – На пляж собирайтесь. Чтобы я вас не видела!

– Мама, мама, а знаешь, что мне бабушка их сказала? А тетя Ира меня выгнала! – стал ябедничать Кирюша.

– Ой, сейчас Наташа придет скандалить, – сказала Соня с ужасом.

– Не придет. Испугается. А если и придет – мы ее интеллектом задавим, – пообещала Ира.

– Из этого мальчика не выйдет ничего хорошего, – заявила Марина Михайловна. – Тяжело им в школе придется. Ой, тяжело. Она с ним еще наплачется. Это я как педагог говорю.

– Да ладно вам, пусть живут как хотят, – сказала Антонина.

– Нет, Тонечка, раньше лучше было. Школа и семья шли рука об руку. Мы растили приличных людей. Это сейчас – частные школы, нельзя замечания делать, нельзя ломать психику ребенка. А вседозволенность – пожалуйста, а никакого уважения к преподавателю – сколько хочешь. Они думают – все купить можно. Заплатил школе – и можешь ноги об учителя вытирать. Нет, у меня таких родителей не было. И дети себя вести умели. Мой класс любимый, помню, подарил на День учителя вазу хрустальную. Так я эту вазу заставила их вернуть в магазин и отдать деньги родителям. Я им тогда сказала: «Выучитесь, поступите в институт, будете работать и с первой зарплаты, честной, своей, купите мне одну розу. Только такой подарок приму». И что вы думаете? Десять лет прошло, и вдруг они приходят ко мне домой – весь класс – и каждый держит в руке по розе. Вот это я понимаю. Я и пионервожатой работала, с детьми в походы ходила… Так в наше время такого Кирюшу быстро бы на место поставили. А песни какие были! А стихи!

Марина Михайловна запела песню о Сталине и пионерах.

– Я такой песни не знаю, – сказала Ира.

– А ее потом запретили – из-за Сталина. А песня-то – замечательная. Слова там очень правильные. Вот послушайте второй куплет.

Марина Михайловна спела второй куплет и зашла на припев. Дети выбежали на веранду и тоже слушали.

– Дети, запевайте «Катюшу»! – взмахнула руками, как дирижер, бабуля.

Дети послушно затянули «Расцветали яблони и груши».

Соня видела, что около калитки Наташа выслушивает жалобы Кирюши и хочет войти к ним. Она уже толкнула дверь, но, услышав дружное хоровое пение, схватила сына за руку и поволокла его по дороге.

Марина Михайловна построила детей парами и повела на пляж. Она хотела, чтобы они по дороге говорили речевку, но никто не знал слов. Марина Михайловна пообещала им потом написать.

– Ну что делать будем? Тоже на пляж? – спросила Соня.

– Или попьем кофейку? – предложила Ира, постучав по горлу.

– Ир, я не могу больше. Я в Москве не пью в таких количествах. Я вообще не пью, – испугалась Соня.

– Никто не пьет. Я тоже за рулем все время. Тут, Софка, воздух другой и, так сказать, сопутствующие обстоятельства. Тут нельзя не пить. Мы с ума сойдем, – совершенно серьезно заметила Ира.

– Девочки, я уже коньячок достала. Давайте по чуть-чуть! – позвала из дома Антонина.

– Вот это я понимаю! – одобрила Ира.

Соня тяжело вздохнула и пошла в дом.

Они выпили и на пляж пришли уже в хорошем настроении. Соня, почувствовав себя бодрой и готовой к подвигам, побежала играть с детьми в мяч. Правда, падала часто.

С ними играл и Кирюша – одетый в спортивную форму, в носках и шлепках. Соне даже показалось, что мальчик-то не такой уж плохой. Ира уплыла к горизонту. Антонина поплыла с ней «на всякий случай» – все-таки выпили.

– Тонь, ты меня не спасешь, – сказала Ира. – Ты сама нетрезвая.

– Тогда надо взять кого-нибудь третьего, – предложила Антонина.

– Софка отпадает… О, надо Марину Михайловну взять, – высказала идею Ира. – Марина Михайловна, поплыли с нами. Наперегонки.

– На старт, внимание, марш, – скомандовала бабуля, и три женщины с визгом кинулись в волны.

Соня видела, как Наташа смотрит на них с ужасом.

Наконец все выползли на берег и растянулись на полотенцах.

– А я рассказал маме, что вы меня утром обижали, – сообщил Кирюша женщинам.

– Ты лучше скажи маме, чтобы она носки с тебя сняла, – ответила Ира.

– А ты не знаешь, что ябедничать нехорошо? – обратилась к мальчику Соня.

– А я не ябедничаю. Я правду говорю. Мама говорит, что я должен рассказывать, кто меня обижает.

– А что ты тогда к нам приходишь, если мы плохие? – поинтересовалась Антонина.

Кирюша убежал жаловаться маме. Та слушала его и кивала. Наташа тоже сидела в спортивном костюме, носках и шлепках.

– Надоел, – сказала Ира.

После плавания все протрезвели и обозлились.

– Почему она носки со шлепанцами носит? – подала голос Соня.

– Теплее, наверное.

– Раздражает.

– И не говори.

– А почему она не раздевается?

– Замерзла. Или у нее месячные.

– У меня тоже месячные.

– Пора обедать, – стала собираться Ира.

– Я больше не могу есть! – пожаловалась Соня.

– Ты и пить не могла, а пришлось, – напомнила Ира.

Они пошли в ресторан, где их встретили с распростертыми объятиями. Ира сказала Вите, что, если он съест хоть кусочек рыбы, она его убьет.

Вместе с десертом шеф-повар принес самогон – домашний, лично делал. Даже Марина Михайловна решила попробовать. Дети взяли ключи и побежали домой. Женщины не могли подняться – от еды и самогона их разморило. Марина Михайловна на весь ресторан пела «На теплоходе музыка играет».

Вечером она устроила детям интеллектуальную викторину, а Соня, Ира и Антонина опять сидели на веранде, потягивая самогон «от шефа». Соня разглядывала джинсы Андрюшки, к которым намертво прилипла жвачка. Мальчик научился выдувать пузыри и запихивал в рот сразу несколько пластинок – чтобы пузырь был больше. Соня поскребла ногтем жвачку – не отдирается.

– Что делать? – спросила она.

– Есть средство специальное, как пятновыводитель. Наливаешь на жвачку – она растворяется.

– И где я это средство сейчас возьму?

– Не надо средства. Положи в морозилку, – посоветовала Антонина.

– И что будет? – удивилась Соня.

– Она замерзнет и отвалится.

– Ты серьезно говоришь?

– Абсолютно, – ответила Антонина и икнула.

Пока дети тянули руки и отвечали на вопросы Марины Михайловны, Соня решила разобраться с джинсами и замочить грязную одежду, Ира пошла вздремнуть, а Антонина убежала в магазин.

Зазвонил телефон. Соня как раз стояла над раскрытой дверцей морозилки и гадала – так положить джинсы или в целлофановом пакете?

– Привет, как у вас дела? – спросил Сонин муж.

– Хорошо.

– Что Андрюшка делает?

– Играет в интеллектуальную викторину с Мариной Михайловной.

Она чувствовала, что муж расслабился и уже не так напряжен.

– А что у тебя голос такой? – спросил он. – Ты спала? Я тебя разбудил?

– Нет, нет, не спала, – ответила Соня.

Почему они звонят тогда, когда она нетрезвая? Как будто специально. С другой стороны, она все время нетрезвая.

– Что делаешь? – опять забеспокоился муж.

– Запихиваю Андрюшкины джинсы в морозилку, – честно ответила Соня. Она хотела придумать какое-нибудь «приличное» занятие, но фантазия не работала.

Муж в трубке замолчал.

– А зачем? – наконец выдохнул он.

– Чтобы жвачка замерзла и отвалилась, – ответила она.

– Какая жвачка? Соня, что с тобой? – Муж уже кричал в трубку.

– Послушай, что ты волнуешься? У нас все в порядке. Я стирала, дети под присмотром, теперь пытаюсь отодрать жвачку от джинсов. У тебя есть рецепт по отдиранию жвачки? – рассердилась Соня. – Если нет, то и нечего на меня кричать.

– Сонечка, я не кричу. Просто я волнуюсь.

– Все хорошо. Честно.

– А дай мне с Андрюшкой поговорить, – попросил муж.

Соня пихнула джинсы в морозилку, хлопнула дверцей и пошла за сыном.

– На, поговори с папой, – сказала она.

– Папа, а ты знаешь, что такое пендель? Мне Витек дал пенделя! А я ему! Витек собирается жениться на Таське. Мы выучили речевку и играли в «крокодила». Еще мы пели «Катюшу», а мама не разрешает мне дружить со стукачами. А Марина Михайловна рассказывала, что раньше стукачей расстреливали. А Витек уже два раза в больнице был. Ему огромные иголки в попу втыкали, и в руку тоже, и даже в голову. А если он не перестанет есть, то ему шланг в живот воткнут. А мы сами домой ходим. Я лучше всех замок ключом открываю, потому что он заедает. А я ночью проснулся, а мамы нет. Я спал с Анькой. А Таська ничего не видит. Она слепая. Совсем. Представляешь, как круто?

– Ладно, давай трубку, – велела сыну Соня.

– Сонечка, что у вас там происходит? Какие больницы, какая слепая девочка? Какие стукачи?

Соня живо себе представила, как муж схватился за сердце.

– Послушай, все в порядке. Хочешь, я тебе Иру дам? Она подтвердит.

– Какую Иру? – заголосил муж.

– Позвони завтра, ладно? Я не могу говорить. У нас тут Таська в ведро с водой наступила. И шваброй по голове получила. Она не слепая, а близорукая. Пойду все уберу, а то Ира проснется и всем головы поотрывает…

– Сонечка, Соня, подожди! – закричал муж, но Соня отключила телефон.

Тася действительно наступила в ведро с водой, а потом на швабру, которые Соня не убрала за дверь. Девочка терла себе лоб и встряхивала мокрой ногой, как пописавшая собачка.

– Тасечка, иди сядь на диван, – попросила ее Соня. – Я вытру.

Тася села.

– Ой, у тебя на юбке жвачка! – сказала Анька, когда Тася встала, чтобы взять книжку.

– Андрюшка, я тебя убью! – закричала Соня. – Ты что, не можешь жвачку в мусорку выплюнуть? Больше не куплю.

Андрюшка в этот момент надувал пузырь. Пузырь лопнул, обляпав лицо.

– Так, Тася, снимай юбку. Ее тоже в морозилку надо положить. Андрюшка, быстро иди умывайся!

– А что ты мне приказываешь? Я тебе не слуга!

– Что ты сказал?

– А я расскажу папе, что ты меня обижаешь! – заявил сын.

Соня изменилась в лице. Андрюшка уже понял, что сказал лишнее.

– Что ты сказал? – заорала Соня, хотя понимала, что сын слово в слово повторяет Кирюшу.

– Лучше беги, – ласково и спокойно посоветовала Тася.

Андрюшка вскочил с дивана и выбежал на веранду. Соня кинулась следом.

– У тебя своих мозгов нет? Ты попугай – повторять за другими? – кричала она. – Ты как с матерью разговариваешь?

– А Кирюша сказал, что мама всегда его слушается, если он говорит, что расскажет папе, – отойдя на безопасное расстояние, объяснил Андрюшка.

– Я тебе сейчас покажу, «Кирюша сказал»! – опять заорала Соня, сняла с ноги шлепку, чтобы надавать по заднице, и побежала за сыном. Но больно ударилась большим пальцем ноги и упала. – У-я, блин, что ж такое… – ругалась Соня, сидя в траве и потирая палец.

Андрюшка, Витя, Анька и Тася окружили ее и смотрели на палец.

– Тетя Соня, не ругайтесь, а то вам Марина Михайловна замечание сделает, – сказала Тася.

– Надо холодное приложить, – посоветовала Анька, – а то опухнет.

– А если отрезать палец и положить его в лед, то потом его пришьют, – сообщил Витя. – Я по телевизору видел.

– Мам, я больше не буду за Кирюшей повторять, не сердись. – Андрюшка погладил мать по голове.

– А вам очень больно? – спросила Аня.

– Очень, – пожаловалась Соня, которой было стыдно, что она сорвалась на сына.

– Круто, – сказал Витя. – Точно отрезать надо.

– Не надо, – ответила Соня и, ковыляя, пошла к веранде.

На веранде стояла Ира.

– Что вы все орете? – недовольно спросила она.

– Тете Соне нужно палец отрезать и в лед положить, а потом пришить, – сообщил Витя.

– Мамочка, я наступила на швабру и в ведро.

Нет, сначала в ведро, а потом на швабру, – сказала Тася.

– Это все из-за Кирюши, – сказала Аня, – за ним Андрюшка повторил нехорошие слова, вот тетя Соня и расстроилась.

– Я не хотел, – сказал Андрюша.

– Так, понятно, – ничуть не удивившись, сказала Ира. – Дети, вы все сделали, что было нужно?

Дети понуро смотрели в землю.

– Что задала Марина Михайловна? – поинтересовалась Ира и подмигнула Соне. Она точно не знала, что придумала бабуля, но была уверена – без задания детям Марина Михайловна спать после обеда не ляжет.

– Прочитать сказки народов мира, – ответила Анька, – а потом пересказать их друг другу.

– Вот идите и читайте, пока бабуля не проснулась. Софка, садись, я тебя сейчас лечить буду.

– Да ладно, уже все прошло, – заныла Соня. – Слушай, меня этот Кирюша совсем довел. Ведь я знаю, что Андрюшка никогда бы себе такого не позволил. Может, поговорить с этой Наташей?

– Ты пей лучше, – велела Ирка и налила Соне вина из канистры.

– А это откуда? – удивилась Соня.

– Это не я. Это Антонина принесла. Мне в подарок, – гордо сказала Ира.

– Какой ужас, – закатила глаза Соня.

– Не ужас, а дезинфекция.

– Какая дезинфекция? У меня же палец! И это не перекись водорода.

– Внутренностей. И обезболивание. Естественное. На, закуси. – Ирка сунула ей свежий батон.

Соня послушно выпила – вино было замечательное. Зазвонил телефон. Видимо, она его не отключила. Она жевала теплую горбушку и показывала знаками, чтобы ответила Ира.

– Да, здрасьте, все в порядке. Соня не может говорить. У нее производственная травма. Не волнуйтесь, лед есть. Если отрежем палец, то будет куда положить. У нас и частный врач есть – пришьет, – строго говорила в трубку Ира. – Странно, положила трубку. Что она – юмора не понимает?

– Кто это был?

– Женщина какая-то.

– Наверное, Маргоша. Невестка Марины Михайловны. А ты что не пьешь?

– А я уже.

Вечером они ходили на аттракционы. Антонина блевала в кусты, жалуясь на вестибулярный аппарат. Ирка говорила, что аппарат надо тренировать, и советовала выпить еще.

На следующий день все проснулись поздно. Соня вообще не сразу поняла, где она и что происходит. За окном шел проливной дождь. Соня вышла из спальни и увидела, что все сидят за столом в гостиной – в пижамах, закутанные в пледы и одеяла. Марина Михайловна разливает чай.

– Холодно, – сказала Соня.

– Да уж. А теплых вещей мы не взяли, – ответила Ира.

– Даже в доме холодно, – пожаловалась Антонина.

– Давайте нагреем, – предложила Марина Михайловна.

– Чем? – спросили все дружно.

– Конфоркой. Оставим включенной. Станет тепло.

– Марина Михайловна, вы гений, – сказала Ира.

– Только нужно, чтобы кто-то был в доме – следил, чтобы дом не сгорел, – сказала Марина Михайловна.

Когда немножко распогодилось, Антонина убежала покупать зонтики и продукты, а Марина Михайловна вывела детей во двор. Дети бегали босыми ногами по лужам и были счастливы. Ира пошла досыпать.

Соня походила по дому, взяла книгу, отложила, помыла полы и посуду. Постучалась к Ире.

– Ты спишь?

– Уже нет.

– Слушай, дай таблетку от головы. Болит невозможно. И странно: как выпью – не болит, как трезвая – болит.

– Это, Софка, называется похмелье. Иди открой шкаф, там водка стоит.

– Нет, я лучше таблетку.

– Как хочешь. Мое дело предложить.

Соня выпила таблетку, но голова не проходила. Она открыла шкафчик и тайком плеснула себе водочки. В доме никого не было, и прятаться было не от кого, но Соня все равно чувствовала себя виноватой. В ресторан еще утром решили не ходить и приготовить обед дома. Марина Михайловна решила устроить детям «кулинарный поединок».

Соня убавила газ под конфоркой – уже стало жарко – и вспомнила про джинсы в морозилке. Зазвонил телефон.

– Как у вас дела? Что делаете? – спросил муж.

– У нас ливень был. Только распогодилось немного. Мы дом греем плитой. Джинсы вот из морозилки достала.

– Сонечка, тебе там совсем плохо?

– Почему? Мне хорошо. А что?

– Маргоша вчера мне звонила. Сказала, что у вас что-то точно происходит, только она не поняла что. Про какой-то палец рассказывала. Только я не понял, чей палец.

– У нас все в порядке. Сегодня будет «кулинарный поединок».

– Что у вас будет?

– Не вникай. Все. Я пошла жвачку отстирывать. Представляешь, Андрюшкины джинсы стоят колом и инеем покрылись.

– У вас снег?

– Нет, это те джинсы, из морозилки.

– Ты мне звони, если что. Маргоша хотела к вам приехать, но ее не отпустили на работе.

– Ей жить негде будет. У нас тут толпа.

– Ладно, я понял. Но, Сонечка, может, вам поменять билет и приехать пораньше?

– У нас все в порядке. Целую.

Соня пошла отстирывать джинсы.

Вернулась Антонина с продуктами и в шляпе. Огромной, белой. Видимо, попала под дождь, и на полях шляпы плескались лужицы.

– Вот, шляпку купила, – похвасталась Антонина.

– Зачем? – не поняла Соня.

– Как зачем? Шляпа? Зачем? Это же главный аксессуар. В Москве можно на вечеринку пойти. Очень сексуально.

Антонина подошла к мутному зеркалу и, отряхиваясь от капель, примеряла шляпу – заламывала поля, сдвигала на лоб.

– Ну просто Голливуд, – радовалась она собственному отражению. – С обложки журнала.

– А по-моему, ужасно, – сказала Соня.

– Потому что нужны платье и бусы, – совершенно не обиделась Антонина. – На, померяй ты.

– Не хочу, я не ношу шляпы, – ответила Соня.

– Ну и зря, – весело сказала Антонина.

– Дайте я померяю, – предложила Марина Михайловна.

Антонина отдала шляпу.

– Отлично, – оценила бабуля, – я у тебя ее забираю.

Марина Михайловна, не снимая шляпы, разобрала сумки и выложила продукты. Детей она усадила за стол и раздала задания. Было решено налепить пельменей, нажарить блинов и сделать фруктовый салат.

– Я лучше пойду, – сказала Ира и скрылась в комнате.

– Я тоже побегу. Мне еще нужно купальник померить и шляпу другую купить. – Антонина тоже убежала.

Марина Михайловна стала учить детей лепить пельмени. Соня с Тасей встали печь блины.

– Тась, смотри, берешь половину половника, наливаешь на сковородку, переворачиваешь, смазываешь маслом, – показывала Соня.

Тася кивала. Проблема была в том, что девочка не видела сковородку и проливала тесто мимо. А еще она никак не могла разобраться с руками – как держать половник, намазывать ножом блин маслом и переворачивать лопаткой. Половник она плюхала мимо кастрюли на стопку блинов, ножом пыталась перевернуть блин на сковороде, а лопатку засунула под мышку. Соня два раза протерла плиту, выбросила испорченные блины и велела Тасе отойти. Девочка, виновато улыбнувшись, ушла.

За пельменным столом Витя пытался есть сырое тесто и даже попробовал фарш. Аня с Андрюшкой честно пытались слепить что-то, отдаленно похожее на пельмень. Тася, проходя, уронила пакет с мукой. Тарелку с фаршем Марина Михайловна поймала налету – сказывалось пионерское прошлое с игрой в пионербол.

Тася взяла зонтик, вышла во двор и начала прыгать с лесенки. «Я – Мэри Поппинс! – кричала она. – Я лечу!»

На кухню вышла Ира. Стояла и смотрела, как дочь танцует на улице с зонтом.

– Ну как юродивая, прости господи, – сказала она. – Что мне с ней делать?

– Да нормальная девочка, – ответила Соня. – Просто у нее богатый внутренний мир. Она самодостаточная.

– Вот это меня и пугает.

– Почему?

– Как она жить будет, такая самодостаточная? Я ее подготовлю к семейной жизни, но где я ей мужа найду такого, который ее поймет? Я ей подруг-то найти не могу.

– А сама она?

– А ей не нужны подруги. Она или со взрослыми общается, или с детьми.

– В коллектив ее надо, – подала голос Марина Михайловна. – И в театральную студию.

– Ой, боюсь. А вдруг она в этой театральной студии совсем в себя уйдет? Как войдет в роль, так и не выйдет? А если Джульетту играть будет? Найдет себе какого-нибудь Ромео в реальности, влюбится… А потом возьмет и отравится…

– Нет, сначала они будут всяких мышек и лисичек играть, – резонно заметила Марина Михайловна.

– Мамочка, смотри, как я умею летать! – закричала со двора Тася. – Ветер переменился! Я улетаю!

Все посмотрели в окно. Тася балансировала на заборе.

– О господи! – выдохнула Ира и бросилась на улицу.

– Тася, Тася, слезай потихоньку, не надо улетать, – стараясь говорить спокойно, уговаривала дочь Ира. – Пойдем, тебе Марина Михайловна хотела что-то сказать.

Соня с половником наперевес стояла рядом, готовая подхватить девочку. «Как она туда залезла? Хорошо еще не очень высоко падать», – думала она.

– Но, мамочка, я же хотела улететь, – обиженно проговорила Тася и покачнулась.

– Тась, ты можешь упасть, – сказала Соня.

– Тетя Соня, вы, как же я упаду, если я Мэри Поппинс? Сами подумайте! – ответила Тася так, будто объясняла очевидные вещи.

В этот момент в калитку вошла Антонина.

– Ой, Таська, слезай скорее, смотри, что я тебе купила, – сказала она, как будто ничего страшного не происходило.

Тася присела на заборе, ухватилась руками и заплакала:

– Я не могу, я высоты боюсь. Это Мэри Поппинс высоты не боится, а я, девочка Тася, боюсь.

– Так, Таська, держись, сейчас мы тебя снимем, – тут же стала решительной Ира и побежала за лестницей.

Поставили лестницу, Ира забралась наверх и схватила дочь. Внизу Антонина рассказывала, как Тася сейчас слезет и померяет бусики из ракушек. Как у Русалочки. Соня держала лестницу. В этот момент зазвонил телефон.

– Алле! – рявкнула Соня. Она так и держала в руках половник.

– Сонь, это я! – сказала Маргоша.

– Сейчас мы Мэри Поппинс снимем с забора, и я тебе перезвоню, – быстро сказала Соня и отбросила телефон на землю – Ира с Тасей начали медленно спускаться.

– А правда, это такие бусы, как у Русалочки? – спросила Тася, когда оказалась на твердой земле и Антонина сунула ей в руку подарок.

– Правда, – ответила Антонина.

– Тогда я в них могу под водой плавать и с рыбами разговаривать, – обрадовалась девочка.

– Катастрофа ты моя! – охнула Ирка.

На кухню было страшно войти. Перепачканные тестом и мукой дети стояли вокруг кастрюли и ждали, когда сварятся пельмени. Витя запихивал в рот блины, собираясь выяснить, сколько блинов помещается непрожеванными в одном рту.

– Так, надо здесь убрать, – сказала Ира и ушла на веранду курить.

Антонина подхватила пакет, подозрительно громыхающий, и тоже ушла на веранду. Марина Михайловна разложила пельмени по тарелкам и усадила детей обедать.

– Сейчас поедят, потом сразу все помоем, – сказала она и положила на отдельную тарелку пельменей и блинов для взрослых. – Вилки захвати, – попросила она Соню.

Когда Соня принесла вилки, Антонина уже разливала коньяк.

– Ты же за купальником вроде бы ходила, – удивилась Соня.

– Да? Не помню, – ответила Антонина.

– А чего коньяк, а не вино? – спросила Соня.

– А того, что холодно, – сказала Ира. – А под пельмени вообще водку надо пить.

Выпили, съели пельменей.

– Что с детьми-то делать? – спросила Соня.

Витя учил всех играть в «дурака». Андрюшка никак не мог понять правила и злился. Зато Анька все время выигрывала, из-за чего злился Витя.

– Откуда ты знаешь, какая у меня карта? – возмущался Витя.

– Я запомнила. Я тебе ее подбросила, – объясняла Аня.

– Ты запоминаешь карты? – обалдело спросил Витя.

– Конечно. А что, не надо? – удивилась Аня.

Тася разложила свои шесть карт и разговаривала с ними – валет у нее похищал даму. Другая дама была злой мачехой, а король – добрым королем. Потом Тасе не хватило карт для продолжения истории, и она собрала те, что были «биты». Тузы были дворцами, шестерки – охраной. Андрюшка перестал играть и стал строить карточный домик. Тася смотрела на карточный дом завороженно. Витя не оставлял надежды выиграть.

– Надо им устроить игру на местности, – сказала Марина Михайловна. – Пойду за мелками. Тонь, у нас призы есть?

– Я шоколадки купила, – ответила Тоня.

– Отлично. Надо спрятать пакет, будет клад. Так, девочки, допивайте и подключайтесь. Будете вопросы придумывать.

Марина Михайловна стала рисовать на асфальте стрелки.

– Соня, придумывай вопрос о живой природе, будешь стоять у той мусорки, если ответят, укажешь направление. Тоня, на тебе задача на логическое мышление. Ира, ты будешь стоять около клада и задашь вопрос по правописанию. А я буду с ними бегать.

– Марина Михайловна, мы вопросы никогда не придумаем, – заныли Соня и Антонина.

– Можно, я лучше полы помою и посуду? – попросила Ира.

– Ладно, бог с вами. Сама все сделаю, – махнула рукой Марина Михайловна и убежала рисовать стрелочки.

– Мне бы ее энтузиазм и энергию, – сказала Ира.

– Точно, – кивнула Соня.

Дети выбежали во двор и смотрели, что рисует бабуля на асфальте.

– Так, чего стоим без дела? – вернулась запыхавшаяся Марина Михайловна. – Пока я игру готовлю, играйте в «Улицу Пушкина».

– Во что? – не поняли дети.

– Я знаю, – вздохнула Аня.

– Аня, объясни детям правила. Через десять минут будет игра на местности, «бродилки», – дала указания Марина Михайловна.

Дети послушно выстроились в кружок и стали играть в ладошки: «Улица Пушкина, дом Колотушкина, номер дома скажешь ты…» Дальше шло число, и на кого это число выпадало, должен был ударить по руке стоящего рядом. Выбитый выходил.

– Ой, – воскликнула Антонина, – а мы играли в «Лебедя». Давайте я с вами.

Когда мимо забора проходили соседи – Кирюша с родителями, Соня, Ира и Антонина с детьми стояли в кругу, дружно и по-пьяному задорно кричали: «Летел лебедь по синему небу, читал газету под номером…» Ира не рассчитала силы и долбанула по ладони Витю. Витя стал трясти рукой и говорить, что «нечестно». Он так и не смог выиграть у Ани в карты и новым поражением был потрясен. Тася тоже играла, только все время задавала вопросы: «А почему лебедь? А какую газету он читал? А почему по синему небу?» Соня поддавалась, зато Антонина играла по-честному. Она и победила, за что Ира немедленно предложила выпить, закусив призовой шоколадкой.

Кирюша попросился играть с детьми. Наташа, сообразив на лице улыбку, зашла с сыном. Слава мялся у калитки.

– Слава, идите, кофейку нальем! – крикнула ему Ира и привычно постучала пальцами по шее.

Все уже были в той стадии опьянения, когда гостей встречают с искренней радостью.

Расселись на веранде. Марина Михайловна повела детей играть в «бродилки». Кирюша убежал со всеми.

– А вы уверены, что все будет в порядке? – напряженно поинтересовалась Наташа.

– Да, конечно, они же с Мариной Михайловной. Наташа, вы что будете? – спросила Ира.

– Я не пью, – ответила Наташа. – А вы давно знаете эту Марину Михайловну? Она мне не нравится. Мне кажется, она очень грубо обращается с детьми.

– У Марины Михайловны огромный педагогический стаж, – сказала Соня и напряглась.

– Так, Слава, вам что? Коньяк? Скажите, когда «стоп», – говорила Ира.

Слава сказал «стоп», когда Ира налила полстакана.

– А где вы сегодня обедали? Мясо на рынке купили? И вы доверяете местным продавцам? – причитала Наташа. – Мне кажется, это небезопасно. Неизвестно, какое мясо они продают. Я вообще Кирюше разрешаю здесь есть только картошку и хлеб.

– Наташа, перестань, – ласково попросил ее муж. – Все нормально.

– Ну не знаю, – возмутилась та.

– Пельмешков будете? – спросила Ира Вячеслава.

– Буду, – ответил он.

– Я тебя потом лечить не собираюсь, – вскинулась Наташа.

– Слав, а вы нам гвоздь не забьете? Там вешалка оторвалась, – попросила Ира и подмигнула.

Вячеслав тут же все понял. Он пойдет в дом и там сможет поесть пельменей. Ира увела его, рассказывая про мифическую вешалку.

– Вот у мужа есть сын от первого брака, – тут же открыла рот Наташа. – Он и руку ломал, и ногу, и травился. А все потому, что его мать совсем за ним не следила. У самого Славика тоже – то давление, то сердце.

– Да кто сейчас здоровый? С такой экологией… – сказала Антонина.

– Это вы правы. Вот мама Славика, моя свекровь, ничего такого не ест. Мы ей и лекарства дорогие привозим, и все у нее парное, свеженькое. А все равно болеет. То одно, то другое. Хорошо еще сегодня дождь пошел, а то Кирюша постоянно в море лезет. А вода холодная. Я ему не разрешаю купаться. Ой, пойду посмотрю, как там муж.

Наташа подскочила и побежала в дом.

– Дура, – заключила Соня, – клиническая.

– Да ладно тебе, она еще молодая, – заметила Антонина.

– Я же тебя просила не пить. Ведь просила же, – доносился из дома голос Наташи.

Все опять собрались на веранде. Наташа сидела с напряженным лицом. Открыли еще одну бутылку коньяка. Вячеслав явно повеселел. Обсуждали погоду.

Прибежали разгоряченные дети.

– Так, быстро мыть руки! – вбежала в калитку Марина Михайловна.

– Кирюша, я же тебе запрещала бегать, – тут же подскочила Наташа. – Ты весь мокрый, простудишься.

– Мама, а Марина Михайловна специально задавала вопросы, на которые я не мог ответить, – пожаловался Кирюша.

– Конечно, не мог, – как ни в чем не бывало отозвалась Марина Михайловна. – Он же ничего не знает. Я вообще не понимаю, как с таким уровнем подготовки вы прошли собеседование в школе.

– Мы занимались на подготовительных курсах! За деньги! – обиженно заявила Наташа.

– Деточка, вы можете сколько угодно заплатить, но образование идет из семьи. Вот вы когда в последний раз книгу в руку брали? Вот то-то и оно! – подняла палец Марина Михайловна и зашла в дом. – Да, – выглянула она, – ответьте на вопрос: сколько в слове «яблоко» звуков?

– Я не собираюсь отвечать на ваши дурацкие вопросы! – возмутилась Наташа.

– Вот и Кирюша ваш так отвечает. Наплачетесь вы еще в школе. И набегаетесь.

– Все, Кирюша, собирайся, мы идем домой, – подскочила Наташа, – Слава, мы идем домой! Хватит пить, я сказала!

Наташа, схватив Кирюшу за руку, убежала. Муж поплелся следом.

– Да, тяжелый случай, – сказала Ирка, – а он пельмешков хорошо поел. Жалко мужика – ни пожрать не дадут, ни потрах…

– Ира! – возмутилась Соня.

– А что я такого сказала? Слушайте, а пойдемте вечером на дискотеку? Что дома-то сидеть? – предложила Ира.

– Правильно, – выглянула из дома Марина Михайловна. – Пойдем. Детям нужна дискотека. Мы всегда в лагере устраивали и в школе.

– Да ну, – запротестовала Соня. – Лучше спать ляжем.

– Нет, раз Марина Михайловна поддержала, то точно пойдем!

Дети обрадовались и стали наряжаться.

Ира выложила для Таси блестящие шорты, расшитые пайетками и стразиками, и такую же сумочку. Анька упросила бабушку разрешить ей накрасить ногти. Соня с Антониной тоже пошли одеваться.

Уже при полном параде собирались в гостиной. Антонина надела сарафан, сквозь который просвечивало белье. Марина Михайловна накрасила губы и обмоталась палантином. Соня надела брюки.

– Главное, самоощущение, – говорила Антонина Соне. – Вот ты как выглядишь?

– Нормально. Мы же с детьми идем.

– Ты можешь выглядеть как угодно, главное – какие импульсы ты посылаешь.

– Да никаких импульсов я не посылаю.

– Вот и я о том же. А я посылаю. Я же знаю, что на мне красивое белье, я чувствую себя раскованно. Никто не догадывается, но все чувствуют. Главное – посыл.

– Тонь, да твое белье видно всем, – вышла из комнаты Ира. – Без всякого посыла.

– Разве? – забеспокоилась Тоня. – Что, так просвечивает? Нет, должна быть загадка. Пойду переоденусь.

– Тетя Соня, вы, посмотрите на меня, я – красивая? – спросила Тася. – Мамочка, смотри, какие у меня ногти!

Тася натянула шорты почти до груди. Сумочка на длинном ремешке запуталась вокруг шеи девочки и болталась на попе, но Тася этого не замечала. Она вытянула вперед руки и растопырила пальцы.

– Господи, в чем это ты? – ужаснулась Ира.

– Я в лаке! – торжественно сказала Тася.

Видимо, ногти она красила без очков – красным блестящим лаком. Тася накрасила себе все пальцы и даже кисть руки.

– Тасечка, давай это сотрем, и я тебе накрашу красиво, – сказала Ира.

– Нет, мама, и так красиво! – забеспокоилась девочка. – Так красиво, что я даже дышать не могу от восторга.

– Иди сюда, катастрофа ты моя, – сказала Ира, распутала ремешок сумки и спустила шорты до уровня талии.

– Ой, какая замечательная сумочка! – обрадовалась Тася, увидев собственный аксессуар. Ира тяжело вздохнула.

Антонина выпорхнула в точно таком же прозрачном платье, только другого цвета.

– Я готова! – объявила она.

– Так, дети, – хлопнула в ладоши Марина Михайловна, – дискотека до десяти ноль-ноль. Потом отбой, без разговоров и «последнего танца». Всем понятно? Не слышу?

– Понятно, – дружно сказали дети.

На открытой дискотеке играла музыка. Народ только собирался. Никто не танцевал. Витя с Андрюшкой бегали по площадке и играли в салки-прилипалки. Тася кружилась в собственном ритме. Аня сидела с бабушкой.

– Ну что, по текиле? – спросила Ира.

– Почему по текиле? – испугалась Соня.

– Для драйва.

Через три текилы Ира, Соня и Антонина танцевали под музыку из репертуара фестиваля в Сан-Ремо. На площадке они были втроем, не считая детей. Народ собрался, но танцевать никто не выходил. Тася пыталась встать так, чтобы фонари цветомузыки и крутящийся зеркальный шар светили на нее.

– У меня шорты сверкают? – спросила девочка Соню, перекрикивая музыку и подтягивая шорты до подмышек.

– Очень, – ответила Соня.

Витя учил Андрюшку танцевать брейк-данс на полу. Соня замутненным текилой сознанием успела подумать, что белые штаны сына она точно не отстирает. Последнее, что она помнила, – Марина Михайловна танцует матросское «яблочко», изображая перетягивание каната, Тоня хлопает себя по груди под звуки «макарены», а Ира, выстроив детей паровозиком, прыгает и выкрикивает: «Два вперед, один назад, ножка, ножка». Как уходили и во сколько легли, в памяти Сони не осталось. Ей казалось, что остальные события и разговоры вечера приснились.

* * *

Ира рассказывала, как долго не могла забеременеть. У нее, высокой, с модельной фигурой, был дефицит веса. Ира лопала булки, пытаясь поправиться. Она ехала из магазина – обустраивала дом. Они только-только переехали из родительской квартиры мужа в свою собственную. В багажнике лежала люстра. Почему-то люстру Ира купила в первую очередь. Когда еще не было шкафов, кровати. Вообще ничего не было. Она ехала домой совершенно счастливая, жевала булку, запивая ее кефиром. Видела, как ее подрезает огромная фура. Понимала, что ничего сделать не может. В больнице, как только Ира очнулась в реанимации, ей сказали, что она была беременная – шесть недель, – ребенка сохранить не удалось. И это было самым больным. Сломанные нога, ребра и рука не болели. А живот, ближе к диафрагме, болел. До истерики. Несмотря на лошадиные дозы обезболивающих.

– А люстра? – спросила Ира у мужа.

– Какая люстра? – испугался он. – Там от машины ничего не осталось.

И тогда Ира заплакала. Плакала почти сутки.

Она пролежала в больнице полгода. Вышла на костылях. И на костылях же забеременела. Беременная, училась ходить. С огромным животом пыталась бегать. Одна нога восстановилась, а вторая никак. Одной ногой рожала. А когда родилась Таська, побежала. Вверх по лестнице. И вниз тоже. Побежишь, когда ребенок на руках. И с тех пор все время бегала – не могла спокойно ходить. На рождение дочери муж подарил Ире люстру. Он хотел подарить ей кольцо с бриллиантом, а она попросила люстру и нарисовала, какую именно. Муж с этим листочком все магазины оббегал, пока нашел похожую.

Антонина работала продавщицей. Сразу после техникума. Тоня была уютной, теплой и доброй – покупатели ее любили. В магазине она встретила мужа – продала ему банку соленых огурцов. Поженились быстро – муж захотел уюта, теплоты и добра в доме. А потом он стал начальником. Большим. А Антонина стала домохозяйкой и «соломенной вдовой». Муж был фактически, но не физически. Когда родился Витя, муж переехал в квартиру-офис. У него был свой ритм жизни. Антонина ни в чем не нуждалась – деньги супруг давал исправно и с каждым годом все больше. Она могла себе позволить нанять няню, но тогда бы у нее не было Вити. Ведь как только у мужа появились секретарши и помощницы, ему стала не нужна жена. Муж купил дом на Кипре. Каждое лето Антонина с Витей уезжали туда. Муж купил дачу, и каждые выходные Антонина с Витей проводили на даче. Когда Витя пошел в садик, Антонина полезла от тоски на стену. Она хотела второго ребенка, но муж так уставал на работе, что на Антонину смотреть не мог. Или это было не из-за работы? Антонина пыталась поговорить с мужем, но тот выложил ей очередную пачку купюр, на которые она может вдоволь разговаривать с психологом. Психолог посоветовала Антонине «вытравить из души продавщицу» и «соответствовать мужу, чтобы стать ему более интересной». Антонина обиделась на психолога и решила разобраться в своей душе сама. На курсы психологов она ходила без удовольствия. Какой из нее психолог? Она разбиралась только в покупателях, угадывая по набору продуктов, что у них на душе и за душой. С другой стороны, на курсах Антонина не чувствовала себя одинокой – появились подружки, которые ей завидовали: «Деньги есть, можешь жить как хочешь». После психологических курсов она окончила дизайнерские – по интерьерам и ландшафту. Но какой из нее дизайнер? Антонина так и не смогла вытравить из себя продавщицу. И втайне завидовала девочкам, стоявшим по ту сторону прилавка и предлагавшим ей занавески и цветы. Она пошла к другому психологу, который посоветовал ей «изменить себя внешне, а потом и внутренне». Антонина же не понимала, что плохого в ее цвете волос, прическе и макияже. На курсах имиджмейкеров, куда она отправилась по совету психолога, ей популярно объяснили, что она выглядит как продавщица, но с ее материальными возможностями может выглядеть как английская королева. Антонина пыталась вспомнить, как выглядит английская королева, но вспомнила только принцессу Диану. Правда, курсы не прошли даром – она стала ходить по магазинам. Не ради новой шмотки, а ради общения. В любимых бутиках она знала продавщиц по именам, и когда кто-то из «девочек» увольнялся, расстраивалась, как при разлуке с близким человеком.

Утром Соня еле встала. Долго стояла под прохладным душем, пытаясь прийти в себя. Выползла на веранду. Там сидела Ира и пила шампанское. Молча налила еще один бокал – для Сони.

– Где все? – спросила Соня.

– Уехали на экскурсию.

– На какую?

– Не знаю. Марина Михайловна все организовала. Антонина с ними поехала.

– Понятно. – Соня глотнула шампанского. – Что делать будем?

– Ничего. Все равно ничего не работает.

– Как это?

– Пробки выбило. Я светильник включила, лампочка взорвалась. Я уже электрика вызвала. Сейчас придет.

– Тогда я пойду полы помою.

– Иди.

Полы мыли все по очереди. Два раза в день. Можно было мыть и три раза, и четыре…

Соня набрала воды, достала швабру. Помыла.

– Марина Михайловна велела нам грамоты нарисовать и подписать! – крикнула с веранды Ира.

– С ума сойти! Слушай, у нас муравьи завелись. Что делать?

– А что ты с ними сделаешь?

Соня сидела на веранде. Ира общалась с электриком. В калитку зашел Вячеслав с огромным арбузом.

– Вот, это вам, – положил он арбуз на стол.

– Спасибо, – ответила Соня.

Мужчина постоял немного и ушел – ни выпить, ни закусить ему не предложили.

Дети приехали к обеду. В одинаковых бейсболках.

– Правда, здорово? – восхищалась Антонина. – Это я им купила.

– Очень удобно, – сказала Марина Михайловна. – Никого не потеряем. И на экскурсиях сразу видно, что мы – группа.

Андрюшка первым увидел муравьев.

– Ой, муравьи, здоровенные! – закричал он от восторга и начал давить их ногой.

– Что ты делаешь? – возмутилась Тася. – Они же живые!

Она легла на пол и своим телом закрыла муравьев. Правда, нескольких придавила сослепу, но, слава богу, этого не заметила.

– Бедненькие муравьишки, – говорила Тася. – Я вас защитю, не дам вас в обиду. Берите крошки и несите своим деткам в муравейник. Мама, давай муравьишек накормим! Надо им дорогу к холодильнику показать! Они же не знают, где еда лежит.

Тася подскочила и побежала к холодильнику, задавив по дороге почти всех своих подопечных. Девочка достала из холодильника сыр и йогурты и кинулась назад. Муравьи разбежались, а задавленных Андрюшка сгреб под шкаф.

– Где же вы, мои хорошие? Смотрите, что я вам принесла! Цып-цып-цып!

– Они же не курицы, – сказал Андрюшка.

– А как их позвать? – задумалась Тася.

– Никак. Сами придут, – ответил Андрюшка.

Таська улеглась на пол, разложила еду и стала ждать муравьишек.

– Теперь у нас и мыши заведутся, – сказала Соня.

– А давайте устроим урок природоведения! – обрадовалась Марина Михайловна. – Дети, идем ловить бабочек, искать гусениц и жуков. Будем изучать их строение и заполним дневники наблюдения!

– Ура! – закричали дети и выбежали во двор.

– А я буду их кормить! – обрадовалась Тася, тут же забыв про муравьишек.

Бабочку, которую поймал Андрюшка, Тася накормила йогуртом – посадила насекомое в стаканчик и залила ее йогуртом.

– Она утонула, – сказал Андрюшка, поняв, что придется ловить еще одну бабочку.

– Ты глупый, – ласково проговорила Тася. – В йогурте нельзя утонуть. Это же не вода. Бабочка наестся и улетит.

Жуку она оторвала все лапки и крылышки из-под панциря, искренне думая, что это грязь. А гусеницу порвала на две равные части и радовалась, что «гусеничка-мама родила гусеничку-дочку». Правда, немного огорчилась, что гусеницы не ползают и не едят.

Витя с Анькой накопали червяков и вцепились в них мертвой хваткой, хотя Тася и червячков пыталась накормить. Ситуацию разрулила Марина Михайловна, объяснив девочке, что червяки питаются черноземом, а не сыром, и что природа – наша мать и ее нужно беречь. Таська кивнула и стала ввинчивать червяков обратно в землю. Витя с Анькой мудро решили не вмешиваться.

У Сони зазвонил телефон. Муж.

– Что вы делаете? – осторожно поинтересовался он.

– Изучаем нашу мать, – ответила Соня. Они с Ирой и Антониной уже допили бутылку шампанского и рисовали почетные грамоты для детей.

– Чью мать? – переспросил муж.

– Нашу, – повторила Соня. – Слушай, а цвета российского флага в какой последовательности? Там белый сверху?

– Какого флага? – уже испугался муж.

– Российского, – обижаясь на непонятливость мужа, повторила Соня.

– А тебе зачем? – Муж еще пытался добиться разумного объяснения.

– Для грамоты. Ладно, нарисую без флага.

– Ты рисуешь?

– Да, а что?

– Нет-нет, ничего. Просто так спросил. – Муж говорил тоном психоаналитика.

– Если будет звонить Маргоша, передай ей, что все в порядке.

– Она тебе звонила. Ты трубку не брала.

– Конечно. Мы муравьев кормили, пробки чинили, а еще нужно дневник наблюдений заполнить. – Соня удивлялась, как муж не понимает таких простых вещей.

– Скоро вы вернетесь, и все будет хорошо, – сказал муж.

– У нас и так все хорошо.

После обеда выглянуло солнце. Все побежали на пляж. Соня с Ирой и Антониной намазались маслом для загара. Толстым слоем – чтобы наверняка.

– Уезжать не хочется, – проговорила Антонина.

– Ага, – ответила Соня.

– Пойдем вечером в ресторан, – предложила Ира.

– Конечно. Что дома-то делать?

Вечером все нарядились и пошли в ресторан. Дети радовали – они не вставали из-за стола без разрешения, а если уходили, то рапортовали, куда именно идут. Марина Михайловна за десертом вручала всем грамоты – «За волю к победе», «За эрудицию»… Соня с Антониной хлопали, а Ира, запихнув в рот два пальца, свистела.

Дома вспомнили про арбуз, принесенный соседом. Дети захотели его съесть.

– Они всю ночь бегать будут, – сказала Антонина.

– Да ладно, пусть едят, – отмахнулась Ира.

Дети лопали арбуз. В калитке появился Кирюша, а за ним и Наташа.

– Спасибо за арбуз, – сказала Ира. – Вам предложить что-нибудь?

– Нет, я не пью, – испуганно ответила Наташа.

– Да я вам чаю предложить хотела, – сказала Ира.

Они действительно пили чай. Наташа расслабилась и подсела к столу.

– Как у вас дела? Что делали? – спросила Соня ради приличия.

Наташа отхлебнула чай и расплакалась.

– На, выпей глоточек, – посоветовала Ира и плеснула в чай коньяку.

Наташе было двадцать четыре года, из которых восемнадцать она прожила в Чебоксарах. Оттуда ее привез Слава, оказавшийся порядочным командированным. Он не только погулял с девушкой, но, когда она забеременела, развелся с женой и женился на ней. Та до сих пор не могла поверить в свое счастье. Она боялась только одной вещи в жизни – развода и, как следствие, возвращения в Чебоксары. Подросший Кирюша быстро понял, кто в доме главный. «Я все расскажу папе, и он с тобой разведется», – говорил Кирюша маме, и Наташа покупала ему игрушки, просила прощения за то, что сделала замечание, исполняла любое желание сына. Только однажды Наташа решила не идти на поводу у сына. Кирюша вечером подошел к папе, сел на колени и горько заплакал. Мальчик рассказал папе, что мама его обижает, не любит, заставляет стоять в углу наказанным… Наташа пыталась оправдаться перед мужем, но он поверил сыну. А как не поверить? Кирюша плакал так искренне. К тому же со старшим сыном от первого брака Вячеславу запретила общаться бывшая жена, да и сам сын не горел желанием видеть папу, бросившего их с мамой. Так что младший сын стал для него отдушиной и смыслом жизни. Впрочем, это Кирюша тоже быстро понял. Вячеслав усадил Наташу за стол и объяснил, что в случае развода она уедет в Чебоксары, а Кирюша останется с ним. С тех пор Наташа была как шелковая. Кирюша превращался в монстра – неуправляемого, жестокого и ненасытного. А муж только на людях такой тихий и добрый, а дома… совсем другой человек. Может и руку поднять…

– Я даже на пляж в спортивном костюме ходила, чтобы не позориться… – плакала Наташа. – Все ноги и руки в синяках. Он же не разбирает, куда бьет. Хорошо хоть не по лицу.

Она замолчала, испугавшись того, что разоткровенничалась. Все тоже молчали. Наташа встала из-за стола и позвала Кирюшу – пора домой. Он устроил истерику, которую прекратила Марина Михайловна.

– Кирилл, иди домой, – сказала бабуля спокойно, но твердо.

Кирюша закрыл рот и подошел к матери. Наташа пыталась взять его за руку, но мальчик руку выдернул. Наташа пошла домой, Кирюша плелся следом и нудел.

– Жалко ее, – сказала Антонина.

– Сама виновата, – сказала Марина Михайловна. – Силы воли нет. Характера нет. Самоуважения. И работы. Женщина должна работать, развиваться, реализовываться!

– Да нормальный он мужик, не верю я в эти ужасы, – проговорила Ира.

– Ты же с ним не живешь, – ворчала Антонина. – Так бывает.

– Тоже верно, – согласилась Ира.

Следующий день прошел спокойно. Ходили на пляж, купались, обедали. За обедом не пили. После обеда легли спать, и Соня впервые за все время открыла книгу – почитать. Позвонили муж и Маргоша, и Соня их успокоила – все хорошо. Она была трезвая, спокойная, такая же, как в Москве, – у мужа и подруги отлегло от сердца. Вечером поужинали, пили чай на веранде.

– Ну что, спать? – спросила Антонина. Дети и Марина Михайловна уже легли.

– Не знаю. Что-то не хочется, – сказала Соня.

– Тогда надо кофейку попить. – Ирка пощелкала себя по горлу.

– А у нас есть? – удивилась Соня.

– Обижаешь! – ответила Ира.

К половине первого ночи Соня перестала считать количество выпитых бокалов. Антонина давно ушла спать. Ира уснула на диванчике, не раздеваясь. Соня сидела одна и смотрела на звезды. Из комнаты вышла Марина Михайловна.

– Ты что не спишь? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Соня. – Не хочу.

– Я что-то тоже не могу уснуть, – призналась бабуля.

– А давайте устроим детям «королевскую ночь»? – вдруг вспомнила развлечение детства Соня.

– Давай. Я буду стоять на шухере, а ты иди грей пасту.

– Зачем? – не поняла Соня.

– Чтобы паста теплая была. И не бери ментоловую. Всему вас учить надо!

Соня побежала в ванную. Но споткнулась о порожек и упала прямо на Иру.

– Ты чего? – проснулась та.

– Иду пасту греть. Детей мазать.

– Я с тобой, – подскочила Ира.

– Марина Михайловна на шухере.

– Отлично.

Соня мазала детей аккуратно, по чуть-чуть. В комнате Антонины столкнулась с Ирой. Та щедро давила пасту на Тоню.

– Вы чего? – проснулась Антонина.

– Ничего. Спи.

Они выскочили из комнаты.

– А давай пойдем ночью купаться? – предложила вошедшая в азарт Соня.

– Давай. Я пойду купальник надену, – поддержала ее Ира.

– Зачем вам купальник ночью? – заметила Марина Михайловна.

Из комнаты выскочила перемазанная пастой Антонина и закричала:

– Вы что, с ума посходили? Совсем уже?

– Тонь, не кричи, мы же пошутили, – попыталась успокоить ее Соня.

Марина Михайловна бесшумно скрылась за дверью.

– Отдавайте мне теперь свои подушки! – не унималась Антонина. – Мои все перемазаны. От тебя, Соня, я такого не ожидала! А о детях вы подумали? Они же обидятся!

Антонина схватила Ирину подушку, бросила в нее своей и ушла.

– Ну вот, весь кайф сломала, – расстроилась Ира. – А так все хорошо начиналось!

Ночью Соне поплохело. До пяти утра она сидела в ванной. Отравилась. Утром, вся зеленая, пила крепкий чай. Антонина вышла злая и бухнула на Соню постельное белье.

– Стирай теперь, – заявила она.

– Я не могу, мне плохо, – честно сказала Соня.

Тоня сгребла белье и плюхнула его на спящую Иру.

– Марина Михайловна на шухере стояла, – уточнила Соня.

Тоня хмыкнула и ушла в комнату, хлопнув дверью.

– Сейчас встану, кому-то голову оторву, – отозвалась на грохот Ирка.

Дети тоже проснулись злые. Витя, как выяснилось, испугался и даже плакал. Тася рыдала, что ее «забыли намазать». Андрюшка с Аней вообще ничего не поняли, но нудели за компанию.

Ира стирала испачканное белье и проклинала все на свете. Соня тихо умирала. Тоня дулась в комнате. Марина Михайловна была недовольна, что нарушен распорядок дня.

Зазвонил телефон. Трубку взяла Марина Михайловна.

– Соня умирает. Дети не знают, что такое «королевская ночь». У Тони по всем признакам критические дни, а Ира матерится. Правда, высокохудожественно – не могу придраться, – доложила бабуля и отключила телефон.

– Кто звонил? – вяло поинтересовалась Соня.

– Какая тебе сейчас разница? – рявкнула Марина Михайловна.

В день отъезда – Антонина с Витей ехали на поезде, Ира с Тасей на самолете другим рейсом – все обменялись телефонами, расцеловались и договорились встретиться в Москве.

Они встретились в Москве у Иры в загородном доме. Были и другие гости. Соня ела салат и думала, что от отпускной Иры не осталось и следа. Подруга была сдержанной и предусмотрительной хозяйкой. Мало пила, мало говорила. Вежливо просила домработницу поменять тарелки и подать горячее – берегла свеженарощенные ногти. Даже Тася Соне показалась другой – девочка была в очках и спокойно резала ножом мясо. На отдыхе она резала тарелку. Тася рассудительно отвечала на расспросы взрослых – в какой класс переходит, какие предметы любимые. Совсем другая девочка. Обычная. Такая не будет летать на зонтике и разговаривать с муравьишками. Антонина опаздывала. Наконец в ворота заехала роскошная машина, из которой вышла строго одетая женщина. Укладка, сдержанный макияж. Соня смотрела на почти нетронутый бокал с вином – пить не хотелось. Она думала, что тоже выглядит по-другому. Ира рассказывала, что они собираются ехать отдыхать на Сицилию и еле успели выкупить билеты в бизнес-классе. Антонина планировала провести остаток лета на Бали. Под конец скучного и незатянувшегося вечера Соня поняла – у нее нет ничего общего ни с Ирой, ни с Антониной. Нет, они вспомнили о Кирюше, Наташе и Вячеславе. Рассказали гостям, как оказались в одном доме. Разъезжаясь, договорились созвониться «как-нибудь».

На следующие выходные Соня поехала на дачу к Маргоше. Рассказала ей о встрече с Ирой и Антониной.

– А чего ты ждала? – удивилась Маргоша.

– Не знаю, – честно ответила Соня. – Просто я не думала, что они так изменятся. В Москве. Все так меняются?

– Нет, Сонька, не все. За Марину Михайловну ты можешь быть спокойна. Она точно не изменилась.

Во дворе, на огромном деревянном столе, Маргошина свекровь играла с Анькой и Андрюшкой в скрабл, попутно объясняя детям правила правописания.

Босфор

О том, что лучшая подруга моей лучшей подруги Оли собирается переплывать Босфор, я узнала еще зимой. В тот момент я лихорадочно планировала, как говорил мой муж, «бессобытийный и беспроблемный» отдых с детьми в Болгарии.

– Море как лужа, горки, ведерки, тихий час и в девять вечера отбой, – рассказывала я подруге.

– А мы поедем с Лилькой в Стамбул Босфор переплывать, – сообщила Оля.

– В смысле? – не поняла я.

– В прямом, – ответила Оля. – Соревнования есть такие – по «взятию» Босфора.

Пролив должна была переплывать Лилька, а Оля ехала в качестве болельщицы.

Лилька, которую я видела пару раз в год на днях рождениях общих знакомых, появлялась всегда поздно и неожиданно.

– А где Лилька? – спрашивала я, когда мы собирались в кафе или в ресторанчике.

– Звонила, сказала, что через полчаса будет, – отвечала Оля.

Лилька звонила через час и спрашивала, сидим мы еще или нет. За прошедший час она умудрялась оказаться на другом конце города, вспомнив, что собиралась заехать к бабушке, и опять обещала приехать через полчаса.

Она врывалась в кафе, когда мы уже собирались расходиться.

– Кофе и водку, – тут же заказывала она официанту.

Лилька всегда пила такой коктейль – быстро глотала стопку и запивала кофе, после чего начинала рассказывать истории о том, почему она задержалась. Только наша подруга умудрялась попасть в такие ситуации, в которых никто из нас оказаться не мог бы в принципе. Мы ей даже завидовали – Лилька жила насыщенной жизнью. У нее каждый день был событием.

Выпив водку с кофе и заказав еще водки и еще кофе, она начинала рассказывать. Все, кто собирался уходить, и я в том числе, тут же садились на свои места и готовы были слушать Лилькины истории. Они стоили того, чтобы остаться. Лилька была удивительной рассказчицей. Она сыпала афоризмами так же легко, как смешивала водку с кофе.

Пока Лилька со специальными часами на руке, которые показывали число «проплытых» километров, нарезала дорожки в бассейне, Оля покупала наряды, в которых собиралась поддерживать подругу с берега.

За Лилькиными достижениями следило пол-Москвы, без преувеличения. Потому что это не с детьми в Болгарию съездить, а целый Босфор переплыть. Надо сказать, что желающих было больше тысячи, о чем сообщалось на сайте, который был открыт у Лильки в компьютере и днем, и ночью. Она прошла все медобследования совершенно честно и получила справки, что физически и психически здорова, у нее нет грибка, педикулеза, венерических и прочих болезней, которые могут загрязнить Босфор или передаться другим участникам. Все справки Лилька перевела на турецкий и отправила организаторам.

В это время Лильку вспоминало пол-Москвы.

– А некоторые в Стамбул едут, да, да, – говорила мужу, который собирался ехать к маме на дачу, наша общая подруга.

– А Лилька Босфор будет переплывать, – говорила я своему мужу, который спрашивал, «какого рожна тебе не хватает для счастья».

В результате у нас в семье Босфор стал понятием нарицательным.

– Можно я пойду на встречу с одноклассниками? – спрашивала, например, я.

– Шла бы ты Босфор переплывать, – отвечал муж.

– Можно мы детей бабушке на дачу отправим?

– Босфор.

– Можно я ужин готовить не буду?

– Босфор.

То есть Босфор стал символом свободы, молодости, адреналина и юношеского счастья.

Все завидовали Лильке и даже Оле, которая была в группе поддержки.

За месяц до старта Лилька решила, что нужно потренироваться на «большой воде», и уехала плавать в Грецию вместе с Олей, которая эсэмэсками оповещала общественность о достижениях и о том, как подруга уже зарегистрировалась, купила билеты и даже новый купальник и очки. (Это была Олина идея, конечно же. Потому что кто ж переплывает Босфор в старом купальнике?)

Наконец Оля с Лилькой прибыли в Стамбул. Лилька даже в самолете не расставалась с папкой, где были распечатки с сайта о времени старта, месте сбора пловцов и прочая информация.

На следующий день они встали пораньше, заказали такси, Оля нарядилась в новое платье, Лилька на удачу поплевала на купальник, и девушки отправились на старт. До места таксист вез их минут сорок. У Лильки случился мандраж, и она клацала зубами, а Олю тошнило.

На месте старта развевались флаги, кучковалась пресса и даже летал вертолет. Но… не было ни одного пловца.

– А где все? – спросила Лилька.

– На финише, – ответили организаторы.

– Как на финише? – не поняла Лилька. – Уже уплыли?

– Нет, еще не приплыли. На финише регистрация, номерки дают, а потом всех на трех красивых кораблях везут сюда, чтобы плыть.

Надо сказать, что организаторы плохо говорили на английском, почти совсем не говорили, а Оля с Лилькой не говорили по-турецки. То есть поняли они друг друга не сразу, а после мучительных переговоров с помощью жестов и демонстрации нового Лилькиного купальника и очков.

Лилька вздрогнула всем телом пловчихи и собралась кидаться в Босфор, чтобы добраться до финиша, зарегистрироваться и приплыть на старт, как все, на корабле. Оля предлагала вызвать такси. Организаторы выловили рыдающую Лильку, которая плюхнулась в воду в платье, зажав в руке очки с купальником, и вырвали Олю из рук случайного турка на машине, который не поверил своему счастью в виде роскошной, кинувшейся к нему на шею блондинки, обещавшей все, что угодно.

Лилька, мокрая, совала организаторам в нос распечатки с сайта, где не значилось, что пловцы должны были прибывать на финиш и только потом на старт. Листы тоже намокли под Лилькиными слезами и водами Босфора, и организаторы смотрели на нее с жалостью.

Наконец пресса засуетилась, защелкали фотоаппараты, вертолет зашел на новый круг. На горизонте появились корабли с радостными пловцами. Они все были с красивыми номерками на шапочках и на купальниках, возбужденные и восторженные.

Лилька вцепилась в главного организатора и рыдала у него на плече.

Первыми с борта корабля спустили двух пловцов-инвалидов, одноногих, одного пловца без руки и одного пловца с синдромом Дауна. Все улыбались и махали руками репортерам.

– Лиль, даже даун понял, что надо сначала ехать на финиш, – совершенно неполиткорректно заметила Оля.

Лилька зарыдала с новой силой на плече у организатора, который пытался ее от себя отодрать, чтобы пойти приветствовать участников.

– И одноногие тоже поняли, что надо ехать на финиш, и однорукий понял, только ты не поняла, – продолжила Оля, девушка, надо сказать, интеллигентная, тактичная и воспитанная.

Пловцы выстроились в ряд и бросились в воду. Лилька тоже пыталась броситься следом, чтобы утопиться с горя, но ее опять удержали.

Весь следующий день знакомые знакомых, пол-Москвы, слали Оле эсэмэски с вопросами, как там поживает Босфор, покорен или нет? Оля в этот момент в огромном молле лечила свои и Лилькины нервы шопингом.

Лилька еще непременно хотела поужинать в каком-то ресторане, купить бублик и сумку от Луи Вюиттона на гранд-базаре, да такую, чтобы не отличить от настоящей.

Где-то между бубликом и поддельным Вюиттоном они заметили мужчину с сумкой с символикой соревнований. Оля с Лилькой между собой обругали его последними словами и пошли в ресторан. Мужчина остался снаружи. Он вытащил из сумки лист бумаги, что-то на нем нацарапал и размахивал, как белым флагом, показывая на Лильку.

– Я выйду к нему? – спросила Лилька то ли саму себя, то ли Олю.

– Иди, – ответила Оля, надо сказать, всегда осторожная, подозрительная и рассудительная.

На бумажке было написано имя мужчины и просьба найти его в фейсбуке. На корявом английском он объяснил Лильке, что она – самая красивая женщина в его жизни, что он готов на ней жениться хоть сейчас и что он утопится в Босфоре, если она ему не напишет.

– Слушай, а ты не на его плече рыдала? – спросила Оля, внимательно разглядывая мужчину, который слал Лильке воздушные поцелуи.

– Не помню!!! – зарыдала Лилька.

Теперь она переписывается с ним на фейсбуке. Он действительно оказался главным организатором взятия Босфора вплавь. Лилька выложила свою фотографию в том самом новом купальнике и в плавательных очках. Он чуть с ума не сошел от счастья. Они договорились встретиться на следующий год в том же месте, в тот же час. Чтобы еще раз переплыть Босфор.

А пол-Москвы, женская ее половина, тяжело вздыхает от зависти и, шинкуя капусту на борщ для мужа, тихо шепчет: «Босфор, Босфор».

Митечка

Яна стояла в очереди в магазине, где продавались колготки, женское белье и купальники. По случаю распродажи здесь было много народу. Яна выбрала купальники для дочери, плавательные шорты для сына и для мужа, купальник себе и раздумывала, брать ли к нему накидку или все-таки не стоит.

Девушка, стоявшая впереди, в последний момент решила купить еще и сумку с полотенцем. Продавщица показывала рисунок и уговаривала не отказываться от выгодной покупки. Девушка сомневалась, Яна вздохнула.

– Ну хочешь, пойдем отсюда? – услышала она голос девушки, стоявшей за ней.

– Но тебе же хочется купить купальник, – раздраженно ответил мужской голос.

Услышав его, Яна повернулась. В женском магазине не часто встретишь мужчину.

Девушка, на две головы выше Яны, не была красивой, но рост и худая, почти модельная фигура вызывали интерес. Мужчина, стоявший рядом, едва доходил ей до плеча. Она разговаривала с ним, склонив голову и ссутулившись. Мужчина Яне не понравился – недовольство, застывшее в верхней губе, тонкой, но нависавшей над нижней, вызывало неприятие на физическом уровне.

Яна отвернулась, но продолжала прислушиваться к разговору.

– Сегодня нужно заехать к маме, – сказал мужчина.

– Но мы же собирались в кино… – ответила девушка.

– Мама просила тебя привезти.

Девушка не ответила.

И в этот момент Яна узнала голос мужчины. Это был Дима, которого все называли Митей – имя, которое она терпеть не могла, хотя именно оно подходило ему как нельзя лучше – сочеталось с недовольной верхней губой, нежными щеками, которые были настолько чистыми, что, казалось, не знали бритвы, маленьким для мужчины ростом, раздражительностью по мелочам и волнистыми, как у ребенка, кудрями.

– Ты помнишь? Завтра мы идем в театр, – обратился он к своей спутнице.

– Да, я помню. – Девушка смотрела на своего спутника сверху вниз, при этом сохраняя покорность во взгляде.

Яна мечтала о том, чтобы кассирша побыстрее пробила все вещи. Та будто услышала ее немой призыв.

– Шорты для плавания для мальчика на двенадцать лет, купальные трусики для девочки на три года, шорты для мужчины, размер икс-эль, купальник третий размер, все правильно? – спросила она Яну.

– Да, – ответила Яна.

– Накидку брать будете?

– Нет, спасибо.

Вот так ее жизнь стала известна тем, кто стоял сзади. Так просто, быстро кассирша рассказала обо всем, что случилось с ней за последние пятнадцать лет. Скупая биография, вся личная жизнь, отпечатанная в чеке. Теперь все люди, стоявшие за Яной, знали, что у нее есть муж размера икс-эль, дочь трех лет и сын – двенадцати. Что сама Яна за эти годы раздалась до третьего размера, несмотря на диеты, и что она экономит деньги на накидке под цвет купальника.

На самом деле всем было наплевать, все мечтали только о том, чтобы Яна уже убралась из магазина со своими покупками, но она стояла и обмирала от позора. Вот теперь Дима-Митя знает о ней все, всю подноготную, включая интимные подробности в виде размера купальника.

Яна схватила пакет и кинулась к выходу, но не удержалась – обернулась, поймала взгляд Димы-Мити. Он ее не узнал, смотрел раздраженно. Девушка, которая была с ним, с сомнением разглядывала купальник, который уже пробивала кассирша.

Яна не могла понять, почему эта встреча так ее разволновала. Митя никогда не был ее любимым мужчиной, он не был для нее ни мужчиной, ни любимым. У них вообще ничего не было личного. Но тем не менее она хорошо помнила тот год, когда с ним познакомилась.

Ей тогда исполнилось восемнадцать. Митя был знакомым знакомых. Случайная встреча. Но никто до него после второго свидания не приводил ее в дом, чтобы познакомить с мамой. Он сразу сказал, что хочет на ней жениться, при условии, что она понравится маме. Яне было очень лестно, что кто-то захотел на ней жениться вот так, сразу, и очень хотелось понравиться Митиной маме.

Маме она понравилась, и все закрутилось помимо нее. Они ходили в театры втроем, с Митей и мамой, они ужинали втроем, даже такси до дома ей заказывала Митина мама. Она же планировала, где они проведут следующие выходные и куда пойдут в четверг через неделю.

Яна попала в омут, в оборот, из которого невозможно было выбраться. Ей совершенно не нравился Митя, но она не могла отказать его маме, которая лично ей звонила и сообщала, куда они должны пойти. Яна соглашалась, поскольку мама ждала только согласия.

Она помнила, что была мучительная вереница походов в театры, бесконечных ужинов, знакомств с какими-то людьми, которых Яна на следующий день не могла и вспомнить. И все знали, что Яна – Митина невеста, только сама она об этом не знала и совсем не собиралась за Митю замуж, но не могла сказать об этом его маме. Она вообще не понимала, зачем ходит в театры, зачем отвечает на мамины звонки и говорит, что да, придет с радостью. Мама называла ее Ясечка, и от этого имени Яну трясло, впрочем, как и от Митечки.

Ясечка и Митечка – мама планировала свадьбу. Она уже подобрала ресторан и собиралась отвести Яну в магазин, чтобы выбрать платье.

– Слушай, я так не могу, – сказала Яна Мите. – Мы же с тобой даже не целовались. Как мы можем пожениться?

– Ну, давай поцелуемся, – ответил Митя.

Яна зажмурила глаза и позволила себя поцеловать. Митя был Митей даже в поцелуе. Он обслюнявил ее щеку и тыкался верхней губой в ее плотно сжатые губы.

– Скажи маме, что свадьбы не будет, – сказала Яна.

– Я не могу. Скажи ты, – испугался Митя.

Яна говорила маме Мити, что не выйдет за ее сына замуж, во время балета. В Большом театре. И во время фуэте встала и вышла из зала. С тех пор она не видела ни Митю, ни его маму и была счастлива. Митя ей только однажды позвонил и сказал, что мама очень переживает и плачет. Яна ответила, что это пройдет, и положила трубку.

И вот теперь, спустя пятнадцать лет, за которые она ни разу не вспомнила ни Митю, ни его маму, она его увидела. Мужчину в возрасте, недовольного, раздраженного, с заметной проседью в курчавых волосах… У него ничего не изменилось: та же недовольная верхняя губа, тот же рост, маленький для мужчины. И девушка, которую он собирался представить маме.

Яна убегала от магазина, как будто за ней гнались. У нее были муж и двое детей, а у него – одна на двоих с мамой жизнь и девушка на две головы выше, с которой его явно ничего не связывало.

Мужской праздник

Вика и Соня решили отметить 23 Февраля. Какого черта он им сдался, совершенно не понятно. Просто было такое настроение – что-нибудь отметить. Хоть день пчеловода. А тут как раз и повод нашелся, пусть и мужской. Вика с Соней решили, что отмечать в женской компании мужской праздник как-то неправильно. Вика полезла в телефон и позвонила Даше, их общей с Соней подруге. Даша – красавица ростом метр восемьдесят – имела обширные связи в совершенно разных кругах, от сталеваров до художников, всегда могла рассказать самую свежую сплетню и завоевать любого мужчину от Магнитогорска до Беловежской пущи.

– А где соберемся? – спросила Даша.

– Давайте у меня, – предложила Вика. – Только я готовить не буду – на дом еду закажем.

– Хорошо, я куплю вина. Даш, с тебя мужчины, – подытожила Соня.

Двадцать третьего февраля Вика с Соней сидели за накрытым столом и ждали Дашу с мужчинами.

– Представляете, никто не может! Ну вообще никто! – возмущенно закричала с порога Даша. – Всегда могли, а сегодня ни в какую!

– Ты им угрожала? – спросила Соня.

– А то! Ты же меня знаешь! – хохотнула Даша. – Как сговорились все!

– И что будем делать? – спросила Вика.

– Я есть хочу, если честно, как собака, даже не завтракала сегодня. – Даша решительно села за стол.

Соня открыла бутылку, девушки выпили, поели, выпили еще. Настроение не улучшалось. Вика включила телевизор, и минут двадцать они молча пялились на экран.

– Нет, так дальше продолжаться не может, – заявила Даша, которая не привыкла долго сидеть на одном месте.

– Согласна, – поддержала ее Вика. – Пойдемте в ресторан, что ли…

Подруги собрались и поехали в ресторан.

– А можно к нам за столик мужчин подсадить? – спросила у официанта Даша.

– Каких? – вежливо спросил официант.

– Да в принципе уже любых, – ответила Даша, а Вика с Соней дружно кивнули.

Через час они так и сидели практически одни в зале – кроме них, в ресторане коротали вечер пожилая супружеская пара и еще две одинокие барышни.

– Слушайте, что происходит? – заерзала Даша. – Тут всегда полно народу. День сегодня какой-то не такой! Поехали куда-нибудь, ну что сидеть-то? Скучно же!

– Куда? – поинтересовалась Вика. – В другой ресторан?

– Нет, хватит ресторанов. Надо подальше выбраться, – сказала Соня.

– На дачу, что ли? – спросила Вика.

– Нет, еще дальше, – настаивала Соня.

– Дальше только самолетом или поездом. – Вика подлила всем вина.

– Точно! Полетели! Первым ближайшим рейсом. В Одессу, например, – обрадовалась Даша.

– Почему в Одессу? – удивилась Соня.

– Там сейчас тепло. Плюс двадцать пять. И там опера, и Привоз, и кровянка, – размечталась Даша. – И мужчины наверняка есть. Слушайте, я ездила в Одессу, когда училась на первом курсе. И у меня там был такой роман!.. – У Даши засверкали глаза.

– Не продолжай. Мы согласны, – кивнули Вика с Соней.

– Только почему именно в Одессу? Можно в Сочи. У меня в Сочи роман был, правда, на втором курсе, – припомнила Вика.

– Не, в Одессу, – настаивала Даша.

– Давайте позвоним в аэропорт и узнаем, куда есть билеты. – Соня, как всегда, оказалась самой разумной.

– Ты – гений, – отозвались девушки. – Звони.

Соня потыкала в кнопки на телефоне, сделала очень серьезное лицо и спросила:

– А куда у вас есть билеты на ближайшее время? Будьте добры. Куда нам надо? Ну, в Одессу, например… В Одессу нет. Только завтра вечером, – прошептала она подругам. – Нет, нам сегодня нужно. А в Сочи? Завтра утром? Хорошо. Спасибо. – Она положила трубку и сказала: – Ну и ладно. У меня все равно с собой загранпаспорта нет.

– Зачем там загран? – удивилась Даша.

– Не знаю, – ответила Соня. – А давайте на вокзал поедем?

– На какой?

– На любой, можно на Киевский. Он ближе, а то опоздаем.

– Куда опоздаем? – спросила Вика.

– В Одессу! – крикнула Даша.

– Почему опоздаем? – спросила Вика.

– Не знаю, просто чувство такое! – ответила Даша.

Девушки бегом, раскидывая по столу деньги и сгребая телефоны, кинулись вон из ресторана. Они поймали машину и домчались до вокзала.

– А куда у вас есть билеты на ближайшее время? – спросила Даша, просовывая голову в окошко кассы.

– На час ночи. В Одессу.

– Берем! – обрадовалась Даша. – Это судьба! Я как чувствовала! Так, быстро поехали ко мне собираться.

Они опять поймали машину, домчались до Дашиного дома, где та открыла еще бутылку вина и побежала собирать вещи.

– Купальник не забудь! – давала советы практичная Вика.

– Ага, уже взяла.

– А зачем купальник? – спросила Соня.

– Там же море! – прокричала Даша.

– Хорошо, убедила, – кивнула Соня.

– Давайте еще ко мне заедем, – попросила Вика. – Я хоть паспорт возьму.

– Поехали.

Девушки опять загрузились в пойманную машину, заскочили к Вике, где выпили еще, а потом к Соне.

– Мамуль, я на пять сек, – заявила Соня своей испуганной маме. – Только купальник возьму, и все.

– Здрасте, Людмила Федоровна, – поздоровались Даша с Викой.

– Здравствуйте, девочки.

Людмила Федоровна посмотрела на совершенно пьяных радостных девиц в вечерних платьях и на каблуках и тихонько уточнила:

– Девочки, а зачем вам купальник? Вы куда собрались? В аквапарк?

– Не, – сморщились девочки, – мы в Одессу. Уже билеты взяли на поезд. На самолет не было.

– А что у вас в Одессе? – уточнила Людмила Федоровна.

– Там опера, кровянка и море! – мечтательно доложила Даша.

– Сонечка, – еще тише сказала Людмила Федоровна. – Возьми свитерок.

– Зачем? – удивилась Соня. – Там плюс двадцать пять. Даш, скажи!

– Да, там жарко, красиво, и у меня там был такой роман…

– Сонечка, детка, возьми свитерок, очень тебя прошу. И я бы на твоем месте кроссовки надела.

– Мам, ну что ты со своим свитерком! Я уже не маленькая! Мне тридцать пять лет! – возмутилась Соня, но, чтобы поскорее уехать и не спорить с мамой, схватила свитер, запихнула в сумку кроссовки и чмокнула родительницу.

– Девочки, а почему именно в Одессу? – не успокаивалась Людмила Федоровна.

– Какую Одессу? – спросила Вика, выходя из туалета. – Мы же в Сочи едем! Личную жизнь устраивать!

– Ладно, поехали уже, а то на поезд опоздаем! – поторопила их Даша. – До свидания, Людмила Федоровна.

Та тяжело вздохнула и перекрестила спины «девочек».

Соня, Вика и Даша опять поймали машину и поехали на вокзал. По платформе они бежали. Вид у них был достаточно странный – в вечерних платьях, на каблуках, в легких накидках не по сезону. При этом совсем пьяные.

Их остановил наряд милиции.

– И что мы тут делаем такие красивые? – спросил старший по званию.

– Уезжаем! – радостно воскликнула Даша.

– Куда? – спросил милиционер.

– В Одессу! – ответила Даша.

– В Сочи! – сказала Вика.

– Паспорта предъявите, – попросил милиционер, который понял, что перед ним не проститутки, а три совершенно сумасшедшие да к тому же пьяные девицы. Документы оказались в полном порядке.

– Девочки, может, вас проводить? – участливо предложил милиционер.

– Куда? – удивилась Даша.

– Ну, вас до поезда в Одессу, а вас, – милиционер обратился к Вике, – до Сочи.

– Да вы что? Зачем нам разные поезда? Мы же в одном купе! – удивилась Даша.

Девушки счастливо засмеялись и побежали по перрону. Еле успели заскочить в поезд, добежать до купе, как поезд тронулся.

– Ну, что будем делать? – спросила Даша, когда они отдышались и засунули сумки под сиденья.

– Есть хочется. И выпить, – ответила Соня.

– Точно, пойдемте в вагон-ресторан! – обрадовалась Даша.

Они подскочили и, цепляясь друг за друга, побежали в вагон-ресторан. Там еще выпили и закусили. Даша строила глазки брутальному мужчине за соседним столиком. Кончилось тем, что они сели играть в нарды на шоколад и коньяк. Проигравший должен был выпить рюмку и закусить шоколадкой. Даша все время проигрывала, чему совсем не огорчалась. Ей стало жарко от коньяка – вечернее платье, на радость мужчине, соскочило с одного плеча.

Соня с Викой пошли в купе – спать. Вика забралась на верхнюю полку и тут же уснула как убитая. Проснулась от возни на нижней полке. Она свесилась и увидела, что к Даше пристает какой-то мужик.

– Даш, ты или спи, или иди отсюда, – сказала строго Вика.

– Вик… – прохрипела подруга.

Вика поняла, что у Дашки странный голос, совсем не радостный и не возбужденный, и сползла с полки.

– Так, ты кто? – схватила она мужчину за плечо и отдернула от Даши. Та захрипела и закашлялась.

– А ну пошел вон отсюда! – У Вики была тяжелая, натренированная на курсах самозащиты и бокса рука, и она в один момент влепила мужика в вагонное стекло.

– Вот сучка, – разозлился он и достал нож.

Даша закричала. От ее крика проснулась Соня и тоже заорала. Вика сделала прием, который отрабатывала два раза в неделю в течение последнего года, и мужик оказался на полу.

– У него деньги, – прохрипела Даша.

Вика дала ногой мужику в живот и забрала деньги, но этого ей показалось мало.

– Я начальника поезда вызову! – крикнула она и побежала почему-то в вагон-ресторан. Чтобы мужик не ушел, она по дороге дернула стоп-кран. Мужик, едва поднявшись, свалился снова.

Начальником поезда оказался тот самый мужчина, с которым Даша играла в нарды. До первой большой остановки оставалась какая-то минута. Дальше был полный кошмар. Вику хотели оштрафовать за срыв стоп-крана. Та орала, что в поезде преступник, который на них напал, отобрал деньги и хотел изнасиловать.

– Где преступник? – спрашивал сонный и злой милиционер.

– Не знаю! Я прием применила! Между прочим, он здоровый такой! – кричала Вика.

– Так как вы его завалили, если он был здоровый? У вас что-нибудь пропало?

– Нет! Ну, как вы не понимаете? Я у него все отобрала! – убеждала милиционера Вика.

Милиционер смотрел на женщину в вечернем платье, не очень трезвую, явно москвичку, и мечтал только о том, чтобы его смена наконец закончилась.

– Вот так я его завалила! – Вика сделала прием, и милиционер оказался на полу, а Вика сидела на нем верхом. – Я ж вам объясняю, что я на курсах занимаюсь и боксом…

– Зачем вы стоп-кран сорвали? – еще раз спросил милиционер, дождавшись, когда с него слезет Вика.

– Чтобы преступник не ушел!

– Так он ушел! Спрыгнул, наверное. И ищи его теперь.

– Это же ваша работа!

– Так, девушки, давайте разойдемся по-хорошему, – предложил милиционер. – Вы не будете писать заявление, а я не буду с вас брать штраф. Договорились?

– Викуль, я спать хочу, – захныкала Даша.

– Ладно, – кивнула Вика. – Кстати, с праздником вас.

– Уже утро, вчера был праздник, – уточнил милиционер.

Наконец весь этот кошмар закончился. Поезд следовал дальше, а девушки спали.

Вика проснулась первой, свесилась со своей верхней полки и увидела, что Соня лежит с широко открытыми глазами, натянув до шеи одеяло, и смотрит в потолок, то есть не в потолок, а в полку.

– Доброе утро, – сказала Вика.

– Викуль, а мы где? – спросила испуганно Соня.

– В поезде.

– А куда мы едем?

– В Сочи, – ответила Вика.

– Нет, в Одессу, – подала голос проснувшаяся Даша.

– Девочки, я давно не сплю, но совершенно ничего не помню. Подумала, что это дурной сон. Опять задремала. Проснулась, но поезд никуда не делся. – Соня чуть не плакала. – Еще мне мама снилась со свитером в руках. К чему бы это?

– Ни к чему. Мы заезжали к тебе, – прояснила ситуацию Вика.

– Слушайте, а кто-нибудь знает, сколько нам ехать до Одессы? – спросила Даша.

– До Сочи! – откликнулась Вика.

– Девочки, а куда мы все-таки едем? – чуть не плача, спросила Соня. – Вы не помните?

Вика с Дашей молчали.

– Ладно, пойду к проводнику и все узнаю, – вздохнула Даша. – Надо еще чаю попросить. У меня во рту пересохло.

Оказалось, что они все-таки едут в Одессу и дорога долгая – почти сутки.

– Сколько? – закричали Соня с Викой, когда Даша вернулась с чаем и информацией о ходе следования поезда.

– Почти сутки, – повторила Даша.

Девушки по очереди сходили в туалет, умылись и сели чинно за столиком. Настроение было таким, каким бывает во время жестокого похмелья.

– И что теперь делать? – спросила Соня.

– Пить дальше, – ответила Даша.

– Так ведь утро же, – пыталась вести себя прилично Вика. – С утра уже пить?

– А какие у нас варианты? – ехидно поинтересовалась Даша. – Ой, слушайте, у нас же денег нет! – ахнула она. – Вчера украли! Я вспомнила!

– Я их вернула, – гордо сказала Вика.

– А я ничего не помню, совсем ничего, – сказала Соня. – Я даже не знала, что так бывает.

– Ладно, пойдем в вагон-ресторан, хоть позавтракаем, – предложила Даша, которая даже в поезде жаждала действий.

– Я совсем есть не хочу, – сказала Соня.

– Ну а что в купе-то сидеть? Пошли! – решительно заявила Даша.

Подруги сходили в вагон-ресторан, где съели яичницу и выпили мутный кофе, от которого всех начало тошнить, и, по предложению Даши, они выпили коньяка. Стало легче.

С поезда они сходили такие же пьяные, какими садились в Москве.

– А почему так холодно? – спросила Соня. – Даш, ты говорила, что здесь двадцать пять тепла, а тут двадцать градусов мороза!

– А я откуда знаю? Ну, не май, – огрызнулась Даша.

– Мамочка, спасибо, – прошептала Соня, натягивая свитер поверх вечернего платья.

– И что будем делать? – Соня с Викой посмотрели на Дашу – инициатора поездки, которая была и виноватой во всем.

– Ну, сначала в гостиницу, потом в оперу, а потом за кровянкой, – скомандовала та.

Девочки онемели.

– А зачем в оперу? – спросила Вика.

– Затем, что мы уже в вечерних платьях, а местная опера – это все равно что Венская. Надо идти обязательно, – тоном экскурсовода заявила Даша.

– А кровянка – это что? – спросила Соня.

– Это колбаса, стыдно не знать, – ответила Даша.

– Холодно… – заныли в один голос Соня с Дашей.

– Надо выпить, – решила Даша. – Сейчас зайдем в кафе и согреемся.

– Сколько можно пить? – возмутилась Вика. – Это же невозможно!

– Ты даже не представляешь, что выдерживает организм в стрессовых ситуациях, – хохотнула Даша.

Девушки заселились в гостиницу, поели в кафе, выпили, зашли в магазин, купили свитера, в оперу пришли совершенно пьяные, дружно там уснули и проспали два часа безмятежным сном, пока их не растолкала билетерша.

– Где мы? – первой очнулась Соня.

– В Одессе, – ответила Даша.

– В Сочи, – сказала Вика.

– Какой кошмар, – пожаловалась Соня. – Я сплю, и мне снится кошмар.

В это время в Москве к Вике, которая жила в собственной однокомнатной квартире, приехали мама, Инна Владимировна, и сестра Света. Они уже больше суток не могли ей дозвониться. Телефон был отключен, чего с Викой никогда не случалось, – она отвечала на звонки в любое время и каждый день звонила маме, чтобы сказать, что жива и здорова. Не дождавшись звонка от дочери, Инна Владимировна позвонила Свете и сказала, что у нее плохое предчувствие. Света, которая тоже жила отдельно, с мужем и сыном, вздохнула, накормила сына и мужа завтраком, заехала за мамой, и они уже вдвоем отправились к Вике домой.

Надо сказать, что Вика работала в банке, и Инна Владимировна – в прошлом главный бухгалтер – все время переживала по этому поводу. Как Вика ей ни доказывала, что имеет дело исключительно с бумагами, а вовсе не с деньгами, Инна Владимировна не успокаивалась. Она считала, что у дочери очень опасная работа, опаснее только у инкассаторов, и ее рано или поздно ограбят или посадят в тюрьму.

– Мам, сейчас двадцать первый век, у меня нет дома сейфа с деньгами, я работаю в солидном банке, – убеждала ее Вика.

Инна Владимировна отказывалась верить дочери. У нее самой дома стоял огромный несгораемый шкаф, который остался еще с тех времен, когда она зарплаты сотрудников держала дома.

И у Инны Владимировны, и у Светы были запасные ключи от Викиной квартиры. Они подошли к двери, но замок не был взломан, все с виду было в порядке. Они зашли в квартиру.

– Опять Вика свет в коридоре не выключила, – пробурчала Света и щелкнула выключателем. – Ой, салатики! – увидела она в комнате накрытый стол.

– Ничего не трогай! – закричала истошно Инна Владимировна, когда Света почти донесла ложку с салатом до рта.

Инна Владимировна стояла посреди комнаты, прижимала руки к груди и тихонько постанывала:

– Я знала! Чувствовала! Я так и знала!

Вся комната была перевернута вверх дном. Повсюду валялись вещи, шкаф был полностью вытряхнут. Пропали чемодан и часть вещей с вешалок. На кухне – пустые бутылки. Инна Владимировна знала, что дочь наличные деньги хранит в томике Пушкина. Сама ее этому научила – прятать в книгу.

– Пушкин! – закричала Инна Владимировна. – Пушкина полистай!

– Мам, ты чего? – Света, не знавшая о заначках сестры, решила, что мама сошла с ума, раз просит ее почитать Пушкина.

– Там у нее деньги! – кричала Инна Владимировна.

Света взяла томик Пушкина, который лежал на кухонном столе между грязных тарелок и пустых бокалов, – денег там, конечно же, не было.

– Обокрали! – выдохнула Инна Владимировна.

– Мама, не паникуй. Автоответчик мигает, давай послушаем.

У Вики был совершенно замечательный сосед – Гена. Он часто занимал у нее до зарплаты, но всегда отдавал день в день. При случае доносил ей из машины пакеты с продуктами, чинил мелкие неполадки – такой «муж на час». Сосед был добрым, мягким и честным до кристального блеска, как хорошая водка, которую Вика дарила ему на все праздники. Он очень переживал по поводу неустроенной женской судьбы соседки и волновался, когда она не отвечала на звонки или задерживалась на работе.

Света включила автоответчик.

– Вика, сука, найду, убью, – прокричал автоответчик голосом соседа Гены. – Я же тебя предупреждал, б…

Ни Инна Владимировна, ни Света не знали о существовании Гены. Инна Владимировна осела. Света наконец перестала с вожделением смотреть на салаты и тоже испугалась.

– Надо вызывать милицию, – сказала Света.

– Нельзя! – отрезала Инна Владимировна, которая, выйдя на пенсию, стала увлекаться сериалами и детективами. – А вдруг ее похитили и попросят выкуп? А если мы в милицию сообщим, то ее убьют!

– Мам, не говори ерунды! – отмахнулась Света, но ей тоже стало страшно за сестру.

– Надо ждать звонка, – решила Инна Владимировна.

– Тогда я поем, – сказала Света, которая позавтракать не успела.

– Как ты можешь думать о еде в такую минуту? – пафосно воскликнула Инна Владимировна.

Света сначала отодвинула тарелку, а потом снова придвинула.

– Я могу обзвонить морги и больницы, – предложила она. – Все лучше, чем просто так сидеть.

– Что ты такое говоришь? Как ты можешь? Это же твоя сестра! – зарыдала Инна Владимировна.

– Хорошо, я могу начать с больниц.

– Господи, я поражаюсь твоему цинизму! – заломила руки Инна Владимировна.

– Ну давай просто сидеть и никуда не будем звонить, – ответила Света, но тут же схватила телефон, чтобы позвонить мужу и сыну, которые были одни дома. Положа руку на сердце, она волновалась за них больше, чем за сестру.

– Не занимай телефон! – заорала Инна Владимировна. – Они могут позвонить в любую минуту!

– А с чего ты взяла, что ее похитили? – поинтересовалась Света. – Между прочим, она ходит на бокс и на курсы самообороны. Может, у нее новый мужчина появился?

– Ну что ты такое говоришь? – опять возмутилась Инна Владимировна. – Я бы об этом знала! Викуля бы меня с ним познакомила!

Света промолчала, решив не шокировать маму подробностями бурной личной жизни сестры. Далеко не каждого своего кавалера Вика представляла маме.

– Ну почему, почему она не звонит? – опять воскликнула Инна Владимировна.

– Потому что телефон она забыла дома. Вот он лежит.

– Она никогда не забывала телефон! Ни-ког-да! Я чувствую, с ней что-то случилось!

– Мам, не накручивай себя! – уговаривала Света Инну Владимировну.

Она достала из сумки свой телефон и позвонила мужу, чтобы узнать, как они там.

– Включи ее телефон и звони по контактам, – может, кто-нибудь и знает, куда она делась, – посоветовал муж.

– Мам, давай позвоним ее подругам, – предложила Света матери.

– Света, ты думаешь, у нее есть телефонная книжка?

– Нет, но здесь ее мобильный с контактами.

– Это неприлично!

– Мам, речь идет о ее жизни и смерти. Ты считаешь, что в такой ситуации неприлично включить телефон родной сестры? – Света не переставала удивляться, как в голове Инны Владимировны переплетаются понятия о приличии и переживания за дочь.

– Нет, не смей! – закричала Инна Владимировна.

– Мам, а мы ведь в ванной еще не искали! В смысле, не смотрели, – вдруг спохватилась Света.

– Точно! А там свет горит! Конечно! Боже! Наверняка она там лежит, а мы с тобой тут сидим! – Инна Владимировна затряслась от ужаса. – Иди посмотри.

– Я боюсь, – призналась Света.

– Ты мне предлагаешь пойти? – возмутилась Инна Владимировна.

– Хорошо, я пойду.

Света подошла к двери ванной и резко ее открыла, как показывали в кино. За спиной у нее стояла Инна Владимировна, вооруженная ложкой для салата и спреем для обуви. Но в ванной было пусто. Света и Инна Владимировна выдохнули.

– Вот никогда она свет не выключает, – по-хозяйски возмутилась Света и щелкнула выключателем.

Они вернулись в комнату, сели на диван и приготовились ждать звонка от вымогателей-похитителей. Несмотря на возмущение матери, Света включила телефон сестры и пыталась подобрать пароль.

В этот момент зазвонил домашний телефон. Инна Владимировна подскочила от неожиданности, но уже в следующую секунду схватила телефон и нажала на кнопку.

– Ты чего трубку не берешь? Совсем страх потеряла? – проорала трубка.

– Сколько вы хотите? – проблеяла в ответ Инна Владимировна.

– Мать, ты напилась там совсем? Я щас приду, – пригрозила трубка.

– Мы в милицию не звонили, – сказала Инна Владимировна.

– Сколько ты выпила? – злобно прогрохотала трубка.

– Мы даже ничего не ели, – ответила Инна Владимировна. – Мы согласны на все ваши требования.

– Нет, я сейчас все-таки приду, – ответила трубка.

Через минуту в дверь начали молотить, игнорируя звонок.

Инна Владимировна припирала дверь костлявым плечиком, Света звонила в милицию под крики матери: «Не звони!»

Плечико Инны Владимировны и дверь не устояли. Гена ввалился в квартиру вместе с дверью.

– Ну, б…, сам сломал, сам и починю, – заявил дородный парень с красным лицом и тут же принялся водружать дверь на место.

Инна Владимировна сидела тихонько в прихожей и боялась издать звук. Света на кухне шептала милиции адрес.

– Что тут у вас происходит? – спросил Гена, и Инна Владимировна почувствовала, что этот разгоряченный мужик не враг, а друг.

Следующие полчаса они сидели за накрытым столом, выпивали, закусывали и рассказывали друг другу, кто когда видел Вику в последний раз, и решали, что теперь делать.

– Да, дела, – говорил Гена, подливая себе водки.

За этой мирной картиной их и застал наряд милиции, которую вызвала Света, успев рассказать про похищение, ограбление и выкуп.

– Всем на пол, – прокричал милиционер, и Гена рухнул первым.

– Мне тоже на пол? – светски уточнила Инна Владимировна тоном избалованной барышни из высшего света.

В тот момент, когда два представителя органов, сосед, мать и сестра пропавшей девушки сидели за одним столом, пили и закусывали, зазвонил домашний телефон. Все вздрогнули от неожиданности.

– Мамуль, я в Одессе! Или в Сочи! – прокричала Вика.

На этом связь прервалась.

Гена и милиционеры налили еще по одной.

– Ее увезли, и она не знает куда, – прервала всеобщее молчание Инна Владимировна.

– А почему у нее голос такой, как будто она пьяная? – спросил Гена.

– Значит, ее напоили или накачали психотропными препаратами. Я тут передачу смотрела по телевизору… – начала рассказывать Инна Владимировна.

– Мам, только не надо про передачу! – взмолилась Света.

– Ладно, нам пора, это не по нашему ведомству. – Милиционеры встали из-за стола.

– Она – гражданка России! – воскликнула Инна Владимировна. – Вы обязаны ее защищать!

– Ну, когда вернется, тогда защитим, – пообещали милиционеры.

– А если она не вернется? Я вас не отпущу! Вы не имеете права нас бросать! – Инна Владимировна загородила собой проход.

Света поставила в микроволновку мясо. Гена налил еще водки. В этот момент опять зазвонил телефон.

– Алле! Тут милиция! Немедленно отпустите мою дочь! – закричала Инна Владимировна в трубку.

– Мам, какая милиция? Я с девочками, Соней и Дашей. Скоро вернемся. Все нормально. Только представляешь, тут не плюс двадцать, а минус двадцать. А мы купальники с собой взяли! Ты не сердись! Мы в опере были! Все, пока! Целую! – задорно отрапортовала Вика.

Инна Владимировна переводила взгляд с телефона на Свету, на Гену и на милиционеров.

– Вы что-нибудь поняли? – спросила она наконец.

– Выпейте. – Гена вложил в ее слабые руки рюмку.

– Вот она всегда такая была, еще с детства! – возмутилась Света. – И ей все с рук сходило!

– Ладно, всего хорошего, – сказали милиционеры.

Света проводила милицейский наряд, принесла разогретое мясо, нарезала хлеб, сварила кофе. Гена одобрительно хрюкнул и налил всем еще по стопке.

– Господи, ну что она себе придумала? – причитала Инна Владимировна. – Ну что у нее в голове творится?

– Мозгов нет, вот и все, – сказала Света.

– Не, она не дура, – заступился за соседку Гена. – Таких баб поискать!

– Ура! Нашла! – Света в этот момент подобрала пароль к телефону. Там оказалось десять непринятых звонков от Людмилы Федоровны.

– Кто это? – удивилась Инна Владимировна.

– Сонина мама, – пояснила Света.

– Надо ей позвонить. Дай мне трубку. Я сама с ней поговорю.

Еще два часа Инна Владимировна висела на телефоне, обсуждая с Людмилой Федоровной, как тяжело быть матерью взрослой дочери. Гена чинил выбитую дверь. Света поехала к мужу и сыну, которые сидели голодные и ждали ее возвращения.

Лифт

Надежду Кирилловну в подъезде терпеть не могли, как и ее йоркширского терьера по кличке Максик. Она начинала скандалить уже с утра, как только выходила с собакой на прогулку. Консьержке доставалось за плохо вымытый пол, за то, что Надежда Кирилловна опять всю ночь не сомкнула глаз, слушая, как хлопает подъездная дверь.

– На ночь надо запирать, – говорила она.

– Люди же возвращаются, гости, работа, – оправдывалась консьержка Алла.

– Приличные люди по ночам не шляются, – стояла на своем Надежда Кирилловна.

Алле почти исполнилось шестьдесят, у нее были внук и беременная невестка, а еще дом в Ставрополе, в котором нужно было достраивать второй этаж. И сердце болит, и давление скачет.

Надежде Кирилловне недавно исполнилось семьдесят семь. Каждый день рано утром в розовых кроссовках она выводила Максика на прогулку. Каждый день она отчитывала Аллу то за пол, то за палисадничек, разбитый перед каждым подъездом. В обязанности консьержки входили прополка, полив и высадка новых растений. Алла не любила копаться в земле, рука у нее была тяжелая, ничего не приживалось. И Надежда Кирилловна, особенно поздней весной, сообщала Алле, что консьержка из соседнего подъезда следит за цветами лучше. И сирень у нее зацвела. А через дом даже альпийская горка есть. Очень красиво. И только около их подъезда растут чахлые бархатцы, приткнувшиеся сбоку ромашки и нет ни одного розового куста.

– Вот в Англии за такой сад вам было бы стыдно, – говорила Надежда Кирилловна.

– Мы ж не в Англии, – отвечала Алла.

– И очень жаль!

Каждый день Надежда Кирилловна сообщала Алле, что она происходит из очень древнего уважаемого рода. И если бы они были в Англии, то она была бы как минимум баронессой. И хотя здесь она – обычная пенсионерка, дела это не меняет.

Терьер Максик был под стать своей хозяйке. Он совершенно четко осознавал себя йоркширским терьером и кидался на всех собак. Большие собаки смотрели на него с недоумением и не проявляли должного уважения, отчего Максик начинал биться в истерике.

Точно так же билась в истерике Надежда Кирилловна, когда жена «главного по подъезду» решила покрасить стены в розовый цвет и выложить пол плиткой под мрамор.

– Господи, это же просто кошмар! Китч! – кричала Надежда Кирилловна. – Я не собираюсь сдавать деньги на этот ужас!

Все остальные жильцы молча сдавали: им было совершенно наплевать – розовые стены или зеленые.

С Надеждой Кирилловной, как и с ее Максиком, никто не связывался. Ее сын, судя по приклеенному на ветровое стекло служебного автомобиля пропуску и водителю, который открывал начальнику дверь, занимал не последнюю должность в правительстве. Сын приезжал проведать маму раз в две недели. Впрочем, ходили слухи, что Надежда Кирилловна действительно обладала занимательной биографией, в которой были и предки-дворяне, и первый муж – большой чиновник, и второй муж – известный то ли актер, то ли художник. Все сходились во мнении, что в свои семьдесят семь, имея сына при деньгах и власти, Надежда Кирилловна может позволить себе многое. Такого же мнения придерживалась и она сама, поэтому периодически сообщала Алле, что добьется ее увольнения, доводя несчастную консьержку до слез. Надежда Кирилловна угрожала соседке сверху проверкой силами органов опеки и попечительства за постоянный шум – трое детей не умели тихо себя вести и без конца роняли тяжелые предметы на пол, то есть «прямо на голову» Надежде Кирилловне. Несчастные дворники боялись ее как огня. Им она обещала депортацию на родину за плохо очищенный от снега асфальт и разбросанные реагенты.

Надежду Кирилловну побаивались и не любили. От нее всего можно было ожидать.

Все шло по привычному распорядку, пока квартиру в доме не купил новый жилец. И самое ужасное – он купил квартиру на одной лестничной клетке с Надеждой Кирилловной. Мужчина лет тридцати, судя по речи, без особого образования и воспитания (как заметила Надежда Кирилловна), но явно не бедный. Дом считался элитной новостройкой, так что другого жильца быть и не могло. Впервые столкнувшись в лифте с Надеждой Кирилловной, он имел дерзость не поздороваться первым.

– Добрый день, молодой человек, – строго сказала Надежда Кирилловна.

– Здрасте, – ответил новый жилец и повернулся к соседке спиной.

– Вас как зовут? – Надежда Кирилловна начала закипать. Максик, почувствовав настроение хозяйки, предупредительно тявкнул.

– А? – повернулся к ней жилец.

– Я прошу вас представиться, – потребовала Надежда Кирилловна.

– Леня.

Больше ничего Надежда Кирилловна сказать не успела. Двери лифта открылись, и Леня выскочил из подъезда, подгоняемый возмущенным лаем Максика.

– Ну и хам! – сказала Алле Надежда Кирилловна.

Алла промолчала, потому что еще вчера Леня подарил ей коробку конфет по случаю своего заселения и вообще показался консьержке нормальным парнем. А еще Алле было Леню немножко жалко – так не повезло с соседкой.

Надежда Кирилловна, обнаружив, что новый жилец не просто жилец, а еще и сосед, впала в истерику и вызвала сына. Тот приехал, но сделать ничего не мог и маму не успокоил. К тому же он вечером улетал в длительную командировку, и ему вообще было ни до чего и ни до кого, включая маму.

Следующую неделю Алла наблюдала холодную войну, которую Надежда Кирилловна объявила Лене. Поскольку только консьержка была в курсе последних событий, остальные жильцы узнавали новости не из первых рук, а в интерпретации Аллы. Сердце консьержки было на стороне Лени, поэтому Надежда Кирилловна, со слов Аллы, не давала «мальчику» никакого покоя. То Леня не закрыл дверь на лестничной клетке. То курил в «тамбуре», то есть у мусоропровода, то пришел поздно и – о ужас! – не один, а с какой-то развязной девицей, которая непозволительно громко смеялась. Да так, что Надежда Кирилловна проснулась и вынуждена была встать, накинуть халатик и в таком «неприбранном» виде выйти на лестничную клетку, чтобы сделать замечание. Леня не поливал гортензию, которая росла на подоконнике рядом с лифтом, а во вторник вообще не подождал Надежду Кирилловну в лифте, хотя прекрасно слышал, как она вышла с Максиком из квартиры. Он уехал, и двери захлопнулись прямо перед ее носом!

А в среду Леня забыл ключи от общей двери и настойчиво звонил Надежде Кирилловне, которая не собиралась его впускать и делала вид, что ее нет дома. Но сосед звонил и звонил, пока она не выдержала и открыла. А еще Леня обозвал Максика «глистой», решив, что он – сука. Такого оскорбления Надежда Кирилловна перенести уже не могла. Не придумав ничего лучшего, чем мелкое хулиганство, она запихнула спички в замок Лениной двери и в глазок с удовольствием наблюдала за тем, как сосед с помощью слесаря пытается попасть в квартиру.

С точки зрения Аллы, Леня держался молодцом. Он ни разу не пожаловался на соседку. Но чем закончится это противостояние, предсказать не могла даже консьержка.

Погожим весенним вечером Надежда Кирилловна вместе с Максиком и Леней застряли в лифте. Алла побежала за валокордином, когда узнала, кто именно застрял. Сначала ей позвонила Надежда Кирилловна, но Алла слышала только истошный лай Максика. Потом ей позвонил Леня и толком объяснил, что они застряли, а диспетчер не отвечает. Алла трясущимися руками набрала номер диспетчерской, после чего выяснилось, что Надежде Кирилловне с Леней придется ждать не меньше часа – рабочий день закончился, а бригада сейчас на вызове в другом доме, где тоже люди застряли в лифте.

Телефон в Аллиной комнатенке трезвонил безостановочно. Консьержка от испуга боялась снять трубку – там раздавались или лай, или крик Надежды Кирилловны. Алла ей уже все объяснила – что придется подождать, потерпеть, что ремонтная бригада уже едет, но та ничего и слышать не желала.

Через полчаса телефон звонить перестал. Алла вздохнула с облегчением, но через сорок минут начала нервничать – в подъезд влетел сын Надежды Кирилловны. Та не отвечала на звонки. Алла набрала номер Лени, но он тоже не ответил.

– Может, со связью что-то? – предположила Алла, представив себе самые страшные картины того, что могло случиться в лифте. Например, смерть старушки от инфаркта или от удушья. Сын Надежды Кирилловны вызывал службу спасения, «Скорую» и чуть ли не МЧС. Все они приехали практически одновременно, общими усилиями открыли двери лифта и замерли в боевой готовности.

Надежду Кирилловну достали из лифта совершенно пьяную, но очень веселую.

– Сынок, слушай, я тебе щас такой анекдот расскажу! – обрадовалась она сыну.

После чего со словами: «Аллочка, родная, я так тебя люблю!» – кинулась целоваться.

Сын смотрел на свою пьяную, семидесятисемилетнюю маму и не знал, что ответить. Следом за Надеждой Кирилловной вылез Леня, не очень трезвый, но и не пьяный в дым, как она. Он держал в руках две пустые бутылки виски и Максика, который уже не лаял, а превратился в такую плюшевую собачку. Он лизал Ленино лицо и пытался забраться ему за отворот рубашки.

– Мальчики, что за сбор? – воскликнула Надежда Кирилловна, обводя взглядом врачей и спасателей. – А что случилось-то? Знаете, бывают случаи, когда ты вот так напиваешься. Раза три в жизни. Вот у меня сегодня такой третий раз!

После этих слов Надежда Кирилловна рухнула на руки Лени, придавив Максика. С тех пор они дружили.

Зинка одноглазая

Зинаида Афанасьевна шла по деревне и строго смотрела по сторонам своим одним глазом. Ее здесь уважали и побаивались – старуха могла и клюкой огреть, а рука у нее была тяжелая не по годам. Да и за словом в карман не лезла – могла и матюкнуться так, что у местных алкоголиков дар речи терялся. И молодую соседку – нагловатую и хамоватую – могла приложить так, что та сразу начинала плакать и впредь старалась помалкивать.

Зинаида Афанасьевна пользовалась своим положением – слепой немощной старухи, которой все сходит с рук, хотя на самом деле она была доброй, справедливой, по-девичьи смешливой. Любила и водочки выпить, и закусить вкусно, и разговоров умных послушать. Людей любила особенных, отличных от других. Тех, кто «с придурью», как говорили у них в деревне. Пускала к себе дачников на лето – то художника, который рисовал тусклые пейзажи, то непризнанного поэта, который читал ей по вечерам стихи – бездарные, плохие до омерзения. Однако оба были хорошими, добрыми мужиками – никчемными, неустроенными, бессемейными, но незлобивыми, искренними, что Зинаида Афанасьевна считала главным критерием.

Жила она в огромном доме почти на самом берегу реки. Когда-то до их деревни даже рейсовый автобус не доходил. Нужно было пять километров добираться на велосипеде или пешком, чтобы погрузиться в дряхлый, разваливающийся, рычащий и пышущий жаром из-под капота автобусик – иначе не попадешь ни в магазин, ни в поликлинику. И трястись на нем по лесной дороге, собирая любителей ягод и не очень трезвых грибников.

А потом деревня вдруг стала золотым местом. В нее потянулись разбогатевшие дельцы, скупая дома и землю, – тут и вид из окна, и рыбалка роскошная, и воздух от сосен, и за отдельную плату – охота.

Дома скупали партиями. Ломали до основания лачуги и деревянные, полусгнившие избушки, в рекордные сроки выстраивая на их месте дворцы за заборами.

Приходили и к Зинаиде Афанасьевне. Предлагали большие деньги. Очень большие – можно было купить квартирку в соседнем городке, где и канализация, и центральное отопление, и поликлиника в двух шагах. Но Зинаида Афанасьевна уперлась, как упиралась всегда, когда на нее давили. Упрямая была старуха. Еще с молодости такая.

Один молодой бизнесмен решил бабулю припугнуть – пообещал домик ее сжечь вместе с ней. Зинаида Афанасьевна ухмыльнулась и, забравшись на старый велосипедик, еще мужнин, поехала в отделение милиции, где работал Славка, соседкин сын, которого Зинаида Афанасьевна помнила еще младенцем и гоняла по деревне крапивой.

Славка, как увидел Зинаиду Афанасьевну, сразу же заерзал в кресле, вспомнив, как горела попа после удара крапивой, и пообещал защитить и «разобраться». Зинаида Афанасьевна зыркнула на него своим единственным глазом и угостила пирожками с яблоками, которые тот любил с детства.

Славка не подвел – молодого бизнесмена посадили за мошенничество в крупных размерах. Тот так и не узнал, что именно Зинаида Афанасьевна привлекла к нему внимание правоохранительных органов. Думал, конкуренты заказали.

Но больше с предложением продать дом к Зинаиде Афанасьевне никто не обращался. Прошел слух, что одноглазая бабка – ведьма и от нее лучше держаться подальше, а то и в «казенный дом» попадешь.

В новостройки, которые выросли рядом с домом Зинаиды Афанасьевны, новые жильцы привезли жен, детей и закрыли их за высокими заборами. Но жены и дети потихоньку начали выползать, выходить и рано или поздно оказывались на участке Зинаиды Афанасьевны. Жены приходили за молоком – она держала трех коз. Дети обожали играть с ее собакой – здоровенной дворнягой Пушком, не пойми каких кровей, которая позволяла таскать себя за хвост, лезть в пасть и садиться на загривок.

Бабулю уважали. Женщины делились с ней горестями, и у Зинаиды Афанасьевны всегда находился дельный совет. Она никого не осуждала, верила в настоящую любовь и обладала не по годам свободными взглядами. Даже когда соседка Ленка, пряча глаза и смущаясь, попросила на пару часиков приглядеть за сынишкой, Зинаида Афанасьевна только хмыкнула, и в глазу засверкали хулиганские искорки. Она все про всех знала, но никому ничего не рассказывала: хранила чужие тайны и всегда могла сослаться на плохое зрение – ничего не видела.

Эта самая Ленка крутила роман втайне от мужа. Зинаида Афанасьевна поняла это сразу. Ленка, которая выскочила замуж за деньги, за большие деньги, и сразу же родила сына, была хорошей женщиной. Наивной, дурной, влюбчивой, но хорошей. Мужа она терпеть не могла, но смирилась – и вот вдруг влюбилась. Да так сильно, что не оторвать. Трепыхала, горела, умирала от любви. И убежала бы, куда глаза глядят, если бы не сын, которого муж пообещал у нее отобрать, если она хоть раз посмотрит на сторону.

Ленка мучилась, сгорала, спадала с лица и не знала, что делать и как жить дальше.

Зинаида Афанасьевна, с полгода посмотрев на ее страдания, на то, как она сходит с ума и спивается по вечерам, тихо вмешалась. Позвала Ленкиного мужа на чаек, посидела с ним часик, и тот дал развод. И сына оставил.

Что сказала Ленкиному мужу Зинаида, какие нашла слова, так никто и не узнал. Ленка целовала Зинаиде Афанасьевне руки, готова была мыть ей ноги и пить воду. Она потом еще много лет приезжала к ней с подарками и очень скоро привезла показать новорожденную дочку. Ленка светилась счастьем, а за Зинаидой Афанасьевной закрепилась слава колдуньи, но доброй, хорошей, которая по женской части – судьбу устроит, отведет несчастье, приворожит. Зинаида Афанасьевна только ухмылялась.

На самом деле Ленкиного мужа и не пришлось уговаривать. Тот тоже был не без греха – крутил роман на стороне, собирался разводиться, только не знал, как сказать да как бы избежать проблем и истерик. Но Зинаида Афанасьевна про истерики не поверила, а вот проблема была одна – муж боялся, что Ленка при разводе отсудит не только часть дома, но и часть бизнеса. А вот бизнес он отдавать никак не хотел. Да и суды Ленкиному мужу были совсем некстати. Зинаида Афанасьевна кивнула и сказала:

– Она не будет претендовать на бизнес, а ты не отберешь у нее сына, станешь самым лучшим воскресным отцом на свете и алименты – в срок, нормальные. – И на всякий случай пригрозила: – Если поскупишься, на ребенка не дашь или еще что устроишь, так я вмешаюсь, понял. Ты же помнишь, что с тем мужиком случилось, который мой дом хотел купить?

Ленкин муж кивнул и согласился.

Так что Зинаида Афанасьевна особо ничего и не сделала. Она просто очень долго жила на этом свете и очень хорошо знала человеческую натуру – слабую, трусливую, грешную и тщеславную. Время шло, а люди не менялись.

Но никто так и не решался спросить, где она потеряла глаз и как так вышло. Только Ленке она рассказала эту историю, поддавшись порыву, когда та, засучив рукава дорогого платья, вымыла начисто ей пол в доме, перемыла окна и нагладила белье. Они сидели в саду, Ленкин сын обнимался с Пушком, а дочка спала в коляске. Было безветренно и как-то удивительно хорошо. Новый Ленкин муж умело рубил дрова, складывая их в аккуратную поленницу. В такие моменты хочется или молчать, или говорить о сокровенном.

Зинаида Афанасьевна родилась где-то под Калугой, в бедной семье – пятеро детей, нищета, голытьба. Зина, старшая из дочерей, тихая, работящая девочка, красивая, с роскошными волосами, большими карими глазами, с раннего детства была приучена к тяжелому труду – носила воду, следила за младшими детьми, готовила. Когда ей было семь лет, ее ударила копытом взбеленившаяся ни с того ни с сего лошадь. Кобыла была отцовская любимица – Зорька. Зина кормила ее морковкой и сахаром, обтирала мягкой щеткой и расчесывала гриву. Была она старая, но умная, добрая, послушная. Что на нее вдруг нашло? Какая вожжа под хвост попала?

Удар пришелся прямо по глазу. Глаз вытек, и сделать ничего было нельзя. Да и никто ничего и не собирался делать. Ни докторов, ни денег на это не было. Несчастный случай, что не редкость в деревнях.

Зинина мать плакала, причитала, требуя отправить Зорьку на скотобойню. Но отец и сама Зина встали на сторону лошади.

– Мамочка, не убивай Зорьку! – плакала Зинаида. – Я и с одним глазом все делать буду.

– Что Бог ни делает, все к лучшему, – сказал отец. – Зинку проще замуж отдать будет. Перебирать женихов не станет. Выйдет за первого, кто посватается. Бабе красота не нужна, от нее одни беды.

Зина ходила с пустой глазницей, прикрывая левую часть лица волосами. Но в деревне ее все звали Зинка одноглазая, так что скрыть недостаток не было никакой возможности. Прозвище не считалось обидным, просто констатация факта. Зину в деревне любили.

Ее мать распрощалась с надеждой выдать дочь замуж и со временем с этим смирилась – надо было младших детей ставить на ноги, дел по дому невпроворот, а Зинаида – главная опора.

Но отец, который больше всех детей любил свою старшую дочь и чувствовал свою вину – не доглядел за Зорькой, не усмотрел, – сделал ей подарок на шестнадцатилетие. Вместе с паспортом из сельсовета Зина получила от отца новый глаз – стеклянный протез в красивой баночке, со специальной тряпочкой, которой его нужно было протирать.

Протез был маловат, поэтому Зина носила его по особым случаям – на танцы, на базар, в город выехать.

Зине было восемнадцать, когда на танцах ее увидел Николай – двадцатипятилетний молодой красавец. Он приехал под Калугу шабашить – строил, печки выкладывал. Зина ему сразу понравилась – было видно, что девушка скромная, без гонору. И красавица, каких поискать. Странно, что при такой красоте еще в девках сидит.

Николай недолго ходил вокруг да около – решил, что надо брать, пока невесту из-под носа не увели. Выпив после работы самогона, который он любил запивать парным молоком, пошел свататься. Зина опешила и быстро кивнула, соглашаясь. Николай ей тоже сразу понравился, но Зина боялась, что такой красавец на нее никогда даже не посмотрит.

Родители благословили тут же, пока жених не передумал или пока «добрые» люди не доложили, что невеста одноглазая. Но вот что удивительно – вся деревня как воды в рот набрала. Молчали. Никто Зину одноглазой не называл. Как сговорились. Николаю только хорошее про Зину как бы невзначай говорили – честная, ни с кем не гуляла, хозяйка, каких поискать, – золото, а не девушка. Быстро сыграли свадьбу, на которой Зина была в протезе, с пышной прической, прикрывающей часть лица.

Жили они хорошо, можно сказать, очень хорошо. Николай шабашил, пил самогон, запивал парным молоком и был доволен жизнью. Зина вела хозяйство и к мужу была не в претензии – не хуже, чем у других, а то и лучше.

Что на него нашло в тот вечер, никто не знал. Николай выпил больше обычного. Зина, подавая ему ужин, мягко сказала:

– Ну что ты все пьешь? Хватит, может…

Николай вскочил из-за стола и махнул кулаком. Так неожиданно, что Зина даже увернуться не успела. Сам он вообще не понял, как это вышло.

От удара у Зины выскочил из глаза протез и покатился под стол. Николай смотрел, как глаз с глухим стуком ударился о ножку стола, отскочил и, докатившись до другой ножки, остановился. Николай икнул и потерял сознание, рухнув как подкошенный.

Зина перетащила его на кровать за печку, а сама легла в прихожей на топчане. Глаз она решила найти с утра, поскольку сил никаких не было.

Часов в шесть утра Николай проснулся – в туалет сходить и воды попить. Проходя мимо жены, мирно спавшей на узеньком топчанчике, он вдруг вспомнил, как ударил ее спьяну. Николай наклонился над любимой женой и осторожно отодвинул с лица прядь. На месте глаза была пустота.

Он схватился за голову, замычал и выскочил из дома. Не помнил, как добрался до фельдшерицы, как вытащил ее из постели, как сумбурно пытался рассказать, что лишил жену глаза. Вышиб одним ударом. Он плакал, бил себя кулаками по голове, умолял фельдшерицу быстрее собираться и ехать, – может, можно глаз на место вернуть?

Между тем Зинаида проснулась, умылась и полезла под стол, чтобы найти свой протез. Глаз лежал за ножкой стола. Зинаида его помыла и вставила на место. Приготовила завтрак и пошла будить мужа. Того дома не оказалось. Зинаида начала волноваться – куда его понесло с утра пораньше? Времени всего семь утра. Она вышла на крыльцо в тот момент, когда Николай подъезжал к дому вместе со злой фельдшерицей, которая уже успела дать ему валерьянку.

– Доброе утро, – поздоровалась Зина, – что случилось?

Николай посмотрел на жену – с двумя глазами, улыбающуюся, свежую, спокойную – и опять застонал.

– Тьфу, – возмутилась фельдшерица. – Колька, ты допрыгаешься, я тебя в ЛТП сдам! Напьются до чертиков, а мне потом расхлебывай. Вези меня назад! Быстро!

– Клянусь, больше никогда пить не буду. Ни грамма в рот не возьму! – причитал по дороге Николай.

Еще месяц после этого он действительно ходил трезвый, тихий и шелковый. Любые просьбы жены исполнял. Посмотреть на нее лишний раз боялся. Не мужик стал, а тряпка и подкаблучник. К тому же перестал играть на баяне, шутить и веселиться так, как только он умел. Зинаида скучала по своему прежнему мужу – оболтусу, но с невероятным обаянием. Скучала она и по баяну – любила слушать, как муж играет. А играл он, только когда выпьет.

На Восьмое марта, когда Николай торжественно принес жене в подарок кулек с шоколадными конфетами, Зинаида не выдержала.

– Сядь, пожалуйста, у меня к тебе разговор есть, – сказала она и поставила на стол графин с самогоном. Придвинула к мужу крынку его любимого парного молока для «запивки».

– Убью, – тихо сказал Николай.

– Кого? – не поняла Зинаида.

– Обоих! Кто он? Ты от меня уходишь? – Николай вдруг понял, насколько сильно любит жену и боится ее потерять.

– Да ну тебя, я ж не о том, – отмахнулась Зинаида. – Я про глаз с тобой хотела поговорить.

– Ну прости ты меня, не знаю, что на меня нашло! Я ж больше никогда! Клянусь! Пальцем не трону! Я же даже пить не могу! – Он упал перед женой на колени.

– Ну ладно. – Зина в последний момент передумала говорить мужу правду. Сама не знала почему.

Жизнь шла своим чередом. Николай пил в меру. Зинаида забеременела и родила дочь – Зою.

Николай на радостях запил. Гулял всю неделю, что Зина была в роддоме, и продолжал отмечать событие после того, как привез жену и Зою домой. Дочка была копия он – с рыжими кудряшками.

В тот раз он совсем был не виноват. Пришел домой пьяный, на ногах плохо держался. А Зина таз с водой как раз выносила – пеленки постирала. Николай покачнулся и упал прямо на нее. Зина не удержалась и тоже упала. Глаз опять выскочил. Николай как-то встал на ноги и начал поднимать жену. Поднял, всмотрелся – жена опять без глаза.

Он замычал и выскочил из дома. Пил еще неделю. Зина мужа не видела. Знала, что по друзьям кочует, – соседи докладывали. Наконец он вернулся домой. Зина за эту неделю много чего передумала и приняла главное решение – протез, который уже сильно натирал, она решила больше не носить. На новый не было денег, да и времени – не с маленькой же дочкой по больницам ездить.

С того самого дня, когда Николай вернулся к любимой жене и дочке, Зина стала главой семьи. Муж отдавал ей всю зарплату, пил только с ее разрешения и даже укачивал дочку. Зинаида ходила гордая и одноглазая.

Николай жену побаивался, но любил безумно. Говорил, что никогда ее не бросит – сам искалечил, сам и доживать с ней будет.

Жили они хорошо, душа в душу. Николай ни разу не дал Зинаиде повода для ревности или для недовольства. В дочке Зое он души не чаял. Был хорошим мужем и отцом.

Зинаида горевала, когда муж заболел. Она знала, что он скоро умрет, раньше ее. Знал это и он. Зинаида ходила за ним до последнего. Никому не доверяла. Растирала, перекладывала, выносила утку, обмывала, подстригала. Николай смотрел на нее и беззвучно плакал – только слезы из глаз текли.

Уже перед самой его смертью Зинаида рассказала ему, что глаза лишилась еще в детстве. Всю правду рассказала – про кобылу Зорьку, про то, что в деревне ее звали Зинка одноглазая, про то, что и не чаяла выйти замуж, поэтому так быстро согласилась, поэтому и родители были рады. Но обернулось все по-другому. Зинаида была счастлива с мужем. Так счастлива, как и не мечтала. И другой жизни ей было не нужно. И другого мужа тоже.

– Ты не виноват, ни в чем не виноват, – сказала Зинаида, поглаживая мужа по руке. – Это ты меня прости, что так долго молчала. Надо было тебе сразу все рассказать. Прости меня.

Николай ей не поверил. Заплакал, думая, что жена специально грех с его души хочет снять.

Он умер у нее на руках. Перед смертью еще раз взглядом попросил прощения за то, что поднял руку. Зинаида его, конечно же, простила. Он в последний раз поцеловал жену сначала в здоровый глаз, а потом в пустую глазницу.

Молодильные яблоки

Мы с Фатимкой сидели на крыше ее дома и караулили пастилу. Я, правда, не знаю, как это правильно называется – абрикосовое или сливовое пюре раскатывают тонким слоем на больших противнях и выкладывают сушиться на солнце, а потом скручивают в рулоны, как бумагу. Невероятно вкусно.

Мы полезли на крышу, чтобы проверить – засохла пастила или нет. А заодно повыковыривать прилипших к ней насекомых.

– Скучно, – сказала Фатимка, доставая толстую муху из середины пастилы.

– Да, не весело, – согласилась я.

– Яблок хочется, – проговорила Фатимка.

– Ага. Только они еще зеленые.

– Вот их и хочется. С солью!

Я раскрыла рот, чтобы ответить, но ответить было нечего. Я – столичная штучка – не знала, что можно есть зеленые яблоки, и тем более с солью. Фатимка, которая была моим проводником по миру деревенских вкусностей, хмыкнула и чуть не опрокинула противень.

– Надо Жорика позвать, – сказала она.

– Он еще в гипсе, – ответила я.

– Тогда всех остальных.

– А куда пойдем?

– К Варжетхан. У нее самая вкусная яблоня.

Я выпучила глаза. Варжетхан, закадычную бабушкину подругу, я побаивалась. Она ведь была гадалкой и все про всех знала.

– Я боюсь, – призналась я.

– Нас много будет. Она тебя не заметит. Иди за солью, а я за ребятами.

Я сбегала домой, отсыпала в носовой платок крупной соли и побежала на место встречи – к школе.

Фатимка собрала там уже целую банду.

Яблоня Варжетхан росла в ее дворе, прямо под окнами. Старая гадалка любила под ней сидеть на низеньком раскладном стульчике, опершись подбородком с жиденькой бороденкой (да, у нее были не только усы, но и борода) на деревянную клюку. В это время двор замирал, и даже мухи старались облетать гадалку стороной, врезаясь в липучие ленты, развешанные перед дверью. Почему именно эта, самая обычная, яблоня считалась «самой вкусной», я не знаю. Фатимка говорила, что Варжетхан подсыпает в землю специальное зелье.

На самом деле к яблокам в деревне относились равнодушно. Если за обобранную черешню дети могли и крапивой по попе получить – ягоды возили продавать на рынок, то яблоки шли или на корм козам (мы собирали падалицу в большие тачки), или на сухофрукты. И только Варжетхан бдительно охраняла свою яблоню.

Даже издалека зеленые плоды обещали быть сочными, крупными, с прозрачной тонкой кожицей. Фатимка говорила, что это какой-то уникальный сорт яблок, которых в деревне больше ни у кого нет, возможно, они даже молодильные, как в сказке, поэтому Варжетхан их и стережет.

– А ты думаешь, сколько ей лет? – спрашивала меня свистящим шепотом Фатимка.

– Не знаю, столько же, сколько моей бабушке, – отвечала я.

– Нет! Ей лет двести! Или сто пятьдесят! – шептала Фатимка. – Она яблоко съест и помолодеет.

– Не очень-то она молодеет, – сомневалась я.

– Это она специально. Чтобы внимания не привлекать.

Не знаю, что тогда нашло на Фатимку, – к яблоне Варжетхан не рисковал приблизиться даже Жорик. Но мы – Фатимка собрала девять человек – пошли во двор гадалки.

– Чего это вы тут? – спросила молодая женщина из дома Варжетхан, которая торопливо снимала с веревки белье.

– Гуляем, – ответили мы.

Женщина посмотрела с подозрением, но не стала расспрашивать – побежала домой на плач ребенка.

Мы еще посидели в засаде, дожидаясь темноты.

Южные ночи удивительные, их как будто включают невидимым выключателем. Раз – и вдруг обрушивается темнота. Еще минуту назад было светло – и вдруг сразу наступила ночь. И солнце садится очень быстро, прямо на глазах уходит за горизонт. Кажется, что его кто-то тянет на веревке вниз.

Мы дождались темноты. Надо было выдвигаться. Из девяти человек мы остались вдвоем – я и Фатимка, остальные под разными предлогами разбежались. Конечно, тут испугаешься. Фатимка, пока мы сидели в засаде, рассказывала, что Варжетхан может превратить человека в крысу. И что ее борода и усы на самом деле волшебные – в гадании помогают и в колдовстве.

В общем, она так напугала нашу армию, что яблок расхотелось.

Мы с ней на цыпочках подошли к дереву и сорвали с нижних веток по яблоку.

– И что дальше? – прошептала я.

– Послюнявь, обмакни в соль и откусывай. Потом опять макай в соль и опять кусай.

Фатимка сидела и следила, чтобы я не забывала макать в соль и глотать.

– Ну как? Правда, вкусно? – требовательно спросила она.

– Ага, – ответила я, морщась и захлебываясь слюной от кислятины.

Зеленые соленые яблоки мне тогда совсем не понравились, но признаться в этом подруге я не могла, иначе она бы не считала меня деревенской. Фатимка нарвала мне еще яблок и проследила, чтобы я съела все.

– Надо распробовать, ешь, – приговаривала она, – от двух никакого вкуса и удовольствия. Надо много съесть. Тогда тебе понравится.

– Мне уже понравилось. – У меня выступили слезы и свело челюсть от оскомины.

– Ешь, это же яблоня Варжетхан! – воскликнула Фатимка.

– Домой пора. Меня бабушка уже заждалась.

– Ладно. Я тогда сорву еще два – на дорогу, – и пойдем, – согласилась Фатимка.

Она полезла на дерево и потянулась за яблоками. В этот момент раздался страшный грохот, как выстрел. Я, как учила бабушка, шлепнулась плашмя на землю и закрыла голову руками. «Война началась, немцы наступают», – подумала я и начала отползать в кусты, чтобы укрыться у партизан.

Тут заорала Фатимка, и я застыла в нерешительности – спасать подругу или ползти к партизанам. Бабушка на такой случай инструкций не оставляла.

Дружба победила. Я вскочила на ноги и, пригибаясь, побежала на выручку.

Фатимка лежала, подбитая, под деревом и орала благим матом. В доме закричал младенец. В окнах загорелся свет, и начали выскакивать соседи.

При свете картина вырисовывалась такая. Фатимка лежала на боку и держалась за попу. Над ней стояла Варжетхан с ружьем наперевес и ругалась настоящим русским матом.

Меня за ухо поймал сосед и даже оторвал от земли.

– Чья ты девочка? – спросил он, вглядываясь в мое лицо.

– Внучка Марии, дочь Ольги из Москвы! – закричала я.

Сосед выругался матом по-осетински.

Домой Фатимку несли на одеяле, а меня тащили за ухо. Варжетхан подгоняла меня клюкой, не переставая костерить Фатимку.

– Так, Фатимку положить на живот, – велела Варжетхан, когда тетя Роза открыла ворота и ахнула, – а с этой я завтра разберусь, – ткнула она в меня клюкой.

Поскольку на плече Варжетхан так и болталось ружье, с ней никто не спорил.

Следующий день был «худшим днем в моей жизни». И в жизни Фатимки тоже.

Варжетхан стреляла солью, но метко. Фатимка лежала на животе с перевязанной попой, над которой всю ночь колдовала гадалка. Сама покалечила, сама и лечила. Фатимка должна была пролежать так, не двигаясь, еще неделю.

Самое ужасное, что ее никто не жалел, даже тетя Роза.

– Так тебе и надо, – говорила Фатимкина мама, – какой позор на мою голову! Что твой отец скажет? Какую дочь я воспитала?

А у меня случились такие понос и рвота, какие были только у моей мамы после марганцовки. Желудок никак не хотел переваривать яблоки с солью и выворачивался наизнанку.

Самое ужасное, что меня тоже никто не жалел, даже бабушка.

– Так тебе и надо, – приговаривала она.

И если Фатимка могла лежать только на животе, я могла лежать только на спине.

Через двое суток тетя Роза разрешила мне, обессиленной и похудевшей, проведать подругу.

– Не могу больше так лежать, – пожаловалась Фатимка.

– У меня хуже было, – ответила я.

– Ну скажи, это ведь самая вкусная вещь на свете?

– Да, – подтвердила я.

А что я могла ответить раненой подруге?

– Только они не молодильные, – уточнила я, – видишь, я же не превратилась в маленькую девочку.

– Просто они неспелые пока, – отмахнулась Фатимка.

Потом, когда Фатимка обрела способность передвигаться, нас отправили с пирогами, курицей и пастилой к Варжетхан просить прощения.

– Ты будешь говорить, – понукала меня Фатимка.

– Нет, ты, – отказывалась я.

В результате мы пришли во двор Варжетхан – гадалка сидела под яблоней, – молча положили дары ей в ноги и, низко кланяясь, пригибаясь и пятясь (в случае с Фатимкой это было оправданно), убежали со двора.

Варжетхан сидела, нахмурив брови, но тряслась мелкой дрожью всем своим необъятным телом.

– Чего это она? – спросила я.

– Наверное, хочет нас в крыс превратить, – ответила Фатимка, – заклинание такое!

Мы бежали домой, поднимая пыль и сбивая сандалии.

А Варжетхан еще долго хохотала и вытирала слезы, потому что очень испугалась и за меня, и за Фатимку.

Шашлыки и энцефалитный клещ

Зачем, зачем я на это согласилась? Мы с будущим мужем уже жили вместе, я всеми силами доказывала, что мы «не разные в быту» и ждала, когда он предложит доехать до загса, чтобы подать заявление. Мама, которая всегда считала, что не нужно ждать милостей от природы, брать их – наша прямая задача, решила ускорить процесс и пригласила нас на дачу. Мероприятие проходило под кодовым названием «помолвка», в конце его будущий муж должен был официально объявить о том, что завтра (послезавтра, послепослезавтра) мы едем подавать заявление.

– Может, не надо? – вяло сопротивлялась я.

– Надо, – ответила мама, – иначе эта бодяга никогда не кончится.

– Мам, он не любит есть на природе, – сказала я.

– Будет есть в доме, с тарелки, ножом и вилкой. Не волнуйся, – пообещала она.

В назначенный день мы с будущим мужем приехали на дачу. Я даже не сразу узнала участок – мама каким-то чудом умудрилась за неделю вырастить на нем цветы, елки и даже куст жасмина.

– Мам? – спросила шепотом я.

– Всю ночь с соседкой пересаживали, – пояснила мама. – А елки мужики в заповеднике выкопали. Жасмин купила. Утром посадила. Только не трогай деревья – могут упасть.

– Ты бы еще траву покрасила, – процедила я.

– Была такая мысль… – задумчиво ответила мама.

В общем, участок выглядел прекрасно. В углу, на мангале, горели угли. На столе стояла тарелка с нарезанными овощами и лавашом.

Будущий муж улыбался. У меня дергался левый глаз – реакция на стресс (о чем мой суженый пока, до свадьбы, не знал. Зачем ему нужна жена с тиком?). Поэтому я старалась пореже моргать и нацепила темные очки. Когда мама демонстрировала цветущий жасмин, который в это время года никак не мог цвести, из дома вышел Славик.

– А он что тут делает? – прошипела я.

– Забор помогает ставить, а что? – удивилась мама.

Будущий муж кивнул Славику и вроде бы продолжал улыбаться.

Славик пошел проверить степень готовности мангала.

Будущий муж с будущей тещей выпили вина, обсудили последние новости экономики, политики и положение на международной арене. Мама щебетала, будущий муж аккуратно резал огурчик на тарелке. Все шло прекрасно. Я сняла очки, поскольку нервный тик на глазу почти прошел.

Я сидела на качелях и вяло раскачивалась. Славик сосредоточенно ворошил в мангале угли.

– Вроде все нормально, – сказала я ему, когда он присел рядом.

– Еще не вечер, – ответил он.

– Помоги мне, – попросила я.

Славик пожал плечами. Мол, ты же знаешь Ольгу Ивановну.

И даже когда Славик выкладывал шампуры на мангал, все было прекрасно. Мама увидела соседского кота, который приходил к ней кормиться три раза в день, и бросила ему кусок колбасы. Муж умильно улыбался – будущая теща даже любит домашних животных и подкармливает бесхозных. Святая женщина. Он, к счастью, не видел, как мама пнула кота под дых ногой со словами «сволочь прожорливая». Собственно, кот к этому привык и никак не среагировал. Это был такой ежедневный ритуал – когда сначала ногой под дых, а потом колбасу на тарелку. После трапезы мама обычно сообщала коту: «Убью, скотина». И кот, счастливо мурлыкая, уходил по своим кошачьим делам. Но будущий муж и этого, по счастью, не услышал.

Славик пожарил шашлык, и мы сидели в беседке, чинно уплетая мясо. То есть мы со Славиком ели прямо так, откусывая с шампура, а будущий муж – из тарелки, приборами.

– Вкусно, – сказал будущий муж.

– Я его в мацони замочила, – ответила мама, – и соус томатный домашний. – Славик хмыкнул. Я улыбалась еще немного напряженно, но нервный тик почти прошел.

– Ольгуня, – послышалось из-за забора, – у тебя шашлыки, а ты не зовешь…

Мама сделала вид, что не услышала.

– Ольгуня! – опять раздалось из-за забора.

– Меня нет! – крикнула мама.

– Я иду-у! – крикнули из-за забора.

Через минуту на участке появился наш сосед дядя Петя – полковник КГБ в отставке.

– О, это по твоей части, либерал, – сказала мама будущему зятю, который поперхнулся огурцом.

– Ольгунь, ну, мы же договаривались, – капризно сказал бывший кагэбэшник.

– У меня вот видишь… зять… ну, почти зять… – сказала мама.

Кагэбэшник просканировал моего будущего мужа на предмет внешности и нахмурился.

– Еврей? – спросил он строго.

– По маме, – ответила за будущего мужа я.

– Значит, еврей… – протянул кагэбэшник. – Палестина, значит. Значит…

– Петь, ты чё хотел-то? – перебила его мама.

– Ты же мне обещала… – тут же переключился на нее дядя Петя.

– И где коньяк? – спросила мама.

– Так мы же на раздевание… – прошамкал плотоядно вставной челюстью дядя Петя.

– Это дядя Петя, они с мамой в шахматы играют, – объяснила я будущему мужу, надевая темные очки – глаз опять начал дергаться.

– Так, Петь, неси коньяк, Славик, жарь шашлык, Маня, иди порежь овощи, а ты, – мама ткнула пальцем в будущего зятя, – лук. И еще одну бутылку вина открой. Все, вперед, исполнять. – Она хлопнула в ладоши.

– Прости, пожалуйста, – сказал будущий муж, недоуменно, с испугом глядя на лук и нож в своих руках, – а они правда на раздевание играют или это – фигура речи?

– Какая уж там фигура! – воскликнула я, одной рукой держась за дергающийся глаз, а другой нарезая помидоры. – Но ты не волнуйся, мама никогда не проигрывает, так что ты голой ее не увидишь. И даже в нижнем белье не увидишь.

– Ой, – сказал будущий муж.

Он попытался разрезать лук и, конечно же, порезался. Я залепила его пластырем и сама нарезала лук.

– Лучше я вино открою, – сказал он и взялся за штопор.

Минут пять он вкручивал штопор в бутылку и, держа ее ногами, пытался его вытянуть.

– Ты за рычажки потяни, – тихо посоветовала я.

– Не учи меня бутылки открывать! – дерзко ответил он.

– Вы чего так долго? Ольга Ивановна спрашивает, где вино. Они там начали уже, – появился в дверях Славик.

– Сейчас, уже пошла, – прохрипел будущий муж, отдуваясь и набухая венами.

– Может, помочь? – вежливо предложил Славик.

– Что я, в самом деле, бутылку открыть не могу? – обиделся будущий муж.

Славик пожал плечами и продолжал следить за процессом.

Муж еще раз поднатужился и выдернул штопор.

Половина пробки осталась в бутылке. Штопор остался в пальце будущего мужа. Том самом, который он до этого порезал.

– Ай, ой! – закричал он, потому что из пальца хлынула кровь.

– Так, давай руку под воду, – сказала я будущему мужу. – Славик, открой наконец эту бутылку.

– Потому что это не вино, а подделка, и пробка неправильная, и штопор тоже кривой какой-то, – причитал будущий муж.

Славик пытался вытащить пробку так, чтобы в вине не осталось ошметков.

– Давай я зеленкой намажу, – предложила я будущему мужу.

– Не надо, что я, маленький?

– Тогда заражение будет, – вмешался Славик. – Точно будет. Штопор старый и грязный, пробка поддельная…

Славик на самом деле шутил, только никто, кроме меня, не понимал, когда он шутит, потому что он всегда это делал с дико серьезным лицом.

– Славик, прекрати, – велела я. – Не смешно.

– Да какие тут шутки… – ответил Славик.

– Ладно, тащи зеленку.

Зеленки в доме не оказалось. Нашелся старый достаточно грязный бинт. Даже пластыри кончились.

– Давай забинтую, – предложила я мужу, который держал палец в окровавленной салфетке.

– Нет, лучше вино через бинт процедить, – продолжал веселиться Славик.

– Где вино? Шашлык уже горит! – закричала мама с улицы.

– Ладно, вы идите шашлык переверните, а я вино процежу, – сказал Славик.

Мы вышли во двор. Мама сидела в купальнике, обернув бедра прозрачным парео.

– Ольга Ивановна, вы проигрываете? – ахнул будущий муж, который старался не смотреть на мамину грудь.

– Я? С чего ты взял? – удивилась мама.

– Я думал, что вы уже разделись, – промычал он.

– Посмотри на доску! – улыбнулась мама.

– Я не играю в шахматы, – смутился муж и ушел к мангалу.

– Странно, еврей, а в шахматы не играет, – проговорил дядя Петя. – А он тот, за кого себя выдает? Что-то мне его лицо не нравится. Дергается, суетится, глаза бегают.

– Он палец поранил, когда лук резал, – защитила я будущего мужа, – а глаза бегают, потому что мама тут голая сидит. Мам, ты бы прикрылась, а?

– Жарко, – отмахнулась она.

– Блин! Ай! Ой! – закричал будущий муж у мангала.

– Что? – ахнула я.

– Обжегся! Кто такие мангалы делает? И шампуры короткие… – опять принялся причитать он.

– Нет, точно еврей, – кивнул дядя Петя, – Ольгуня, ходи. И зачем тебе такой зять? Я бы тебе проверенного человека подобрал. Ты только отмашку дай.

– Что ж такое?! – тихо постанывал будущий муж.

– Полей его маслом растительным, – посоветовала мама.

– Лучше под холодную воду. Все равно заражение будет, – сказал пришедший с вином Славик.

– Он демократ? – спросил дядя Петя у меня.

– И либерал, – подсказала мама.

– Ольгуня, я тебя не понимаю… – возмущенно глядя на моего будущего мужа, проговорил дядя Петя.

Мама пожала плечами. Только по ее хихикающим глазам можно было понять, что она искренне наслаждается ситуацией.

– Тебе шах, Петь, – объявила она.

– Как? Когда? – Дядя Петя очумело разглядывал доску.

Будущий муж в это время рассматривал порез и ожог.

– Тут еще клещи энцефалитные в этом году всех кусают. Так что в лес лучше не ходить, – рассказывал ему тем временем Славик. – Говорят, даже на участках уже кусают.

– Да, ты знаешь про Любку? Мань, ты Любку помнишь, которая у речки живет? – начала развивать тему мама. – Ну, вы вместе еще на костры ходили.

– Не помню, – внятно и очень строго сказала я. Глаз дергался уже сильно.

– Так вот, Любка, – мама сделала вид, что не заметила моего глаза и тона, и продолжала рассказывать будущему зятю местные сплетни, – замуж выскочила, а тут на дачу приехала. И пошла в лес с Игорьком. Мань, ты Игорька помнишь? Ну, вы с ним на мотоцикле ездили?

– Не помню, – процедила я.

– Любка с Игорьком пошли в лес. Но это уже после того, как Игорек с Маней расстался. Тут недалеко совсем. Даже до опушки не дошли. И что ты думаешь? Игорьку ничего, а Любку клещ укусил. Она сразу, понятное дело, не заметила, только в Москве к врачу пошла. Мужу сказала, что грибы ходила собирать. Но муж ее оказался грибником, а в это время какие на фиг грибы? Любка же сыроежку от лисички не отличит. В общем, Любка умирает, лежит в больнице. Муж с ней собирается разводиться, потому что клещ ее за задницу укусил, а значит, лежала она голой попой на земле. Любка что-то лепечет в бреду. Муж ее ничего слышать не хочет. В общем, ходи, Петь.

Спустя четыре часа, три партии, выигранные мамой, две выпитые бутылки коньяка, на который они играли, мой будущий муж лежал трупиком на качелях и лепетал что-то про клещей, про заражение и любовь, которой нет. Дядя Петя рвал на себе волосы и, брызгая слюной, ронял челюсть на шахматную доску. Я мыла посуду, заливаясь слезами. Мама курила и потягивала коньяк. Славик подъедал шашлык. Судьбоносного разговора про дату свадьбы так и не состоялось.

От нашей помолвки в памяти будущего мужа остался энцефалитный клещ как символ супружеской измены, голая будущая теща, играющая на раздевание, кагэбэшник, который не давал выезд в Израиль, и Славик, который маячил где-то в подсознании, но невнятно.

Свадьба была отложена на неопределенное время. Да, муж с тех пор вздрагивает, когда ему предлагают приехать на шашлыки на дачу.

Мезальянс под майонезом

Славик женился неожиданно, даже для тети Гали, которая была не готова к роли свекрови. Я была приглашена на свадьбу.

Моя мама запекала баранью ногу и выводила майонезом рисунок на фаршированной щуке. Тетя Галя месила в пластмассовом тазике оливье, пила водочку и закусывала прямо из тазика.

Славик вяло улыбался и привычно молчал.

– Почему на этой? – вопрошала тетя Галя после очередной рюмки.

«Этой» оказалась худосочная, безгрудая барышня в очках. Бледное лицо, прозрачные глаза, редкие волосы неопределенного цвета. Ничего выдающегося ни в каком месте. Барышня была сдержанна, немногословна и сидела за столом с умным видом. Есть такой тип женщин, которые кажутся очень умными, даже когда говорят полную ерунду.

– Оль, ну хоть ты мне объясни! – обращалась тетя Галя к моей маме.

Мама пожимала плечами.

– Но ты хоть понимаешь, что она… она… – Тетя Галя никак не могла подобрать нужного определения. – Не нравится мне она – и все. Недобрая она. Понимаешь?

Славик с Оксаной – так звали барышню – расписались быстро и тихо. Родителей, точнее, родительницу, тетю Галю, поставили перед фактом.

– Ну что он в ней нашел? – не унималась она.

Мама внимательно разглядывала в духовке баранину.

– И что ты в ней нашел? – спросила Славика я.

– Она совсем другая, – сказал он, – как с другой планеты. Как будто я общаюсь с гуманоидом, понимаешь?

– Не понимаю. Я бы не хотела выйти замуж за гуманоида, – ответила я.

– Тут другое. Я не знаю, чего от нее ждать. Мне интересно. Она умная, образованная, начитанная. Мне с ней даже страшно бывает. Я ее недостоин, а она меня выбрала.

– Не понимаю, – честно призналась я.

– Это же этот, как его… – причитала на кухне тетя Галя.

– Мезальянс, – подсказала мама.

– Чё? – не поняла тетя Галя. – Нет, это как-то не по-людски. Ненормально. Где мой Славка, а где она?

То есть тетя Галя считала в точности наоборот – что эта Оксана недостойна ее прекрасного сына. Я, если честно, думала так же. Оксана мне не понравилась. Сидела с таким видом, словно все вокруг идиоты, а она одна умная.

– Это она от волнения, – пытался оправдать супругу Славик.

– Ты ее любишь? – спросила я.

Славик улыбнулся.

– Она мне не нравится. Что-то в ней не так, – сказала я.

– В нас во всех что-то не так, – пожал плечами Славик.

Гости были странные. Со стороны Славика – я, моя мама, тетя Галя, его лучший друг еще с яслей Лешка. Со стороны невесты – никого. Родители Оксаны приехать не смогли по какой-то уважительной причине. Тетя Галя метала громы и молнии.

– Какая уважительная причина? Дочь замуж вышла! – возмущалась она на кухне. – Странная она, очень странная. Скажи, Ольга!

Мама промолчала, потому что в дверях стоял Славик.

– Почему не приехали ее родители? Объясни мне! – потребовала от сына тетя Галя.

– Не знаю, – равнодушно пожал плечами Славик.

– И кому мы это наготовили? – спросила тетя Галя.

– Сами съедим, – ответил Славик.

За столом сидели все мрачные. Оксана вяло ковыряла вилкой салат. Тетя Галя только и ждала повода, чтобы взорваться. Славик наворачивал баранью ногу.

Спустя неделю после этой странной свадьбы тетя Галя прибежала к моей маме с бутылкой водки в одной руке и селедкой под шубой в другой, бухнула все на стол, сама достала рюмки и села.

– Что? – спросила мама.

– Ох… ть, – произнесла тетя Галя.

Она не оставила попыток выяснить, что за уважительная причина была у родителей невестки не явиться на торжество. Выбила из Оксаны телефон ее матери и позвонила, как сватья сватье. Лучше бы не звонила.

Мать Оксаны родила второго ребенка, сына, уже поздно, в сорок один год. Такое позднее счастье. Дышать над малышом боялась. Оксана к брату была равнодушна, но не отказывалась посидеть, поиграть. Мальчику было два года. Оксана с братом пошла погулять. Ребенок стоял рядом с большими железными качелями. Кто-то из старших детей спрыгнул, и качели ударили мальчика по голове. Три дня он пролежал в реанимации и умер. Родители винили во всем Оксану – недоглядела, не уберегла. Вслух ничего не сказали, но обвинение висело в воздухе, разрывая атмосферу. Она ушла жить в институтское общежитие, оставив родителей наедине со своим горем. Они не общались. Совсем. Даже не звонили друг другу по праздникам. У них больше не было ни сына, ни дочери – они так решили.

Все это Оксанина мама скупо и коротко рассказала тете Гале по телефону. Тетя Галя сказала «спасибо» и пошла за водкой, а потом к моей маме.

– И что теперь делать? – спросила она.

– А что ты хочешь? – спросила моя мама.

– Хочу, чтобы она исчезла из нашей жизни, – твердо сказала тетя Галя.

– Это могла быть случайность, несчастный случай…

– Нет. У меня перед глазами эта картина стоит. Ужас.

– А Славик знает?

– Я ему не говорила.

– Не вмешивайся, все равно крайней окажешься, – посоветовала мама.

– Как не вмешиваться? Как? Как? – кричала тетя Галя. – Как с этим жить?

Тетя Галя оплакивала неизвестного ей маленького мальчика, судьбу своего Славика, свою незадавшуюся жизнь и все остальные беды тоже.

Славику она ничего не рассказала. Не смогла. Только старалась не сталкиваться с невесткой без особой надобности. Единственное, чего она боялась, что Оксана забеременеет, и тогда всё.

– Понимаешь, тогда всё! – говорила она моей маме.

– Ну что – «всё»? Что?

– Тогда мы от нее никуда не денемся… – с ужасом произнесла тетя Галя.

Но невестка не собиралась заводить детей. Она училась на пятом курсе и была занята дипломом, практикой и дальнейшей карьерой. Сидела над учебниками, писала, уходила рано, возвращалась поздно.

Славик смотрел на свою молодую жену с искренним восхищением. Он ушел из школы после восьмого класса, окончил техникум и об институте даже не мечтал. Зато работал, зарабатывал очень приличные деньги. Славик был паркетчиком. Он клал паркет, да так, что самые требовательные клиенты боялись ходить по полу, который создал Славик. Он умел выкладывать затейливые рисунки, орнаменты. Чувствовал дерево, знал, какая влага нужна, какая температура. Славик любил проводить рукой по только что выложенному полу и чувствовать тепло дерева. Он подбирал цвет так, что тот менял оттенок, подстраиваясь под время суток, погоду и свет люстры. Славик был художником – признанным, востребованным. Но вот что удивительно – он считал, что занимается ерундой, и преклонялся перед своей женой, которая читала умные книжки и не могла отличить настоящий дуб от паркетной доски.

Оксана окончила институт с красным дипломом и решила остаться преподавать на кафедре, которую возглавлял любимый преподаватель Семен Львович. Семен Львович был гением. Его обожали все – и коллеги, и студенты. Он читал лекции, на которые сбегались студенты с других факультетов. Он был актером, мастером, на которого молились. Он не только закладывал в головы предмет, но и заставлял смотреть кино, слушать музыку, читать книги. Оксану, аккуратную отличницу, старосту курса, он не то чтобы не любил так, как остальных студентов, с которыми пил кофе в студенческой столовой и курил в курилке, где мог и зачет поставить, но держал с ней дистанцию. Семен Львович был смешным, добрым, человеком настроения, реагирующим на звуки, запахи, удачные слова и выражения.

Оксане в трудоустройстве он отказал. Но она ходила и просила, умоляла. Говорила, что готова работать за копейки, за возможность просто находиться рядом с великим учителем и набираться опыта. Семен Львович думал о студентах, детях, которым она ничего дать не сможет – ни души, ни сердца, только знания от корки до корки, которые не принесут ни удовольствия, ни удовлетворения. На его кафедре работали исключительные педагоги, фанаты своего дела и предмета.

Оксана ходила и просила. Никто не мог понять ее мотивации: зачем ей далось это преподавание? Мотивов не понимал и Семен Львович, и это, пожалуй, было главной причиной его отказа.

Но жизнь диктует свои условия. Одна из преподавательниц, сияя и смущенно улыбаясь, сообщила Семену Львовичу, что уходит в декретный отпуск. Он был за нее искренне рад. Та самая преподавательница и убедила его взять вместо себя Оксану – временно, чтобы дети не страдали, чтобы учебный процесс не тормозить. Семен Львович сдался. Оксана начала работать. Преподавала качественно, скучно, но добросовестно. На кафедре ее не то чтобы не любили, но, как и Семен Львович, старались держать дистанцию. И никто не мог объяснить почему. Вроде бы ходит тихо, всегда вежливая, ответственная. А души нет. Не располагает к себе.

Ушедшая в декрет молодая преподавательница благополучно родила сына и начала рваться на работу. Счастливый случай – у нее были и понимающий муж, и две бабушки в полном распоряжении.

Семен Львович был совершенно счастлив. Оксану он предупредил заранее, пообещал написать хорошую характеристику и даже посодействовать в дальнейшем трудоустройстве.

Никто не мог даже представить себе того, что произойдет дальше. Оксана стала намекать коллегам по кафедре, что Семен Львович берет взятки от студентов. Мол, сама своими глазами видела. Конечно, никто, ни единая душа, в этот бред не поверил, потому что все слишком хорошо знали Семена Львовича – неподкупного, кристально честного и порядочного человека в исконном смысле этого слова. Но сплетню, пущенную Оксаной, в институте обсуждали, мусолили, по воде пошли круги от брошенного камня. И все – студенты, преподаватели – дружно крутили у виска и говорил, что Оксана всегда была такой: странноватой, непонятной, с червоточинкой. Семен Львович был прав на ее счет.

Кто пересказал ему сплетню, никто уже не помнил. Но кто бы это ни был, руководствовался он самыми благими намерениями – поставить вопрос о немедленном увольнении Оксаны. Семен Львович пошел в курилку, вернулся на кафедру, где и упал с инсультом. Потом были больница, реабилитация и тяжелое возвращение в стены института. Оксану к тому моменту уволили. Семен Львович отработал три дня. Говорили, что он шел к метро от остановки и то ли увидел Оксану на улице, то ли ему показалось, что это была она. Он умер.

На похоронах были почти все его ученики, бывшие, нынешние – кроме Оксаны, о которой много говорили, но никто не знал, где она теперь. И винили ее в смерти учителя. Зачем она это сделала? На этот счет было много домыслов. Одни считали, что от глупости и злости – банальная месть. Но за что? Другие были уверены, что она таким страшным способом, наведя поклеп на преподавателя, рассчитывала сохранить место. Третьи пожимали плечами и говорили, что всякое бывает – и возраст у Семена Львовича был солидный, и нагрузки непосильные, вот сердце и не выдержало.

Славик, который работой жены никогда не интересовался, считая, что все равно ничего не поймет, мог бы и не узнать обо всей этой истории, если бы в его собственной работе не случился перерыв. Он только закончил один заказ, в последний раз проведя рукой по роскошному полу, и ждал новый. Но ремонт затягивался, бригада никак не могла перенести стену, и Славик сидел дома один. Зазвонил телефон.

– Да? – взял трубку Славик.

– Можно попросить Оксану?

– Она на работе.

На том конце провода девушка то ли всхлипнула, то ли усмехнулась.

– Может, ей передать что-то? – предложил Славик.

– Передайте, что это она во всем виновата! И ей это так не пройдет! – выкрикнула девушка и бросила трубку.

Славик пожал плечами. Еще подумал, что ошиблись номером, – Оксане вообще никто никогда не звонил. Но поскольку речь шла о его жене, он решил, что не может оставаться в стороне. На телефоне мигал определитель номера. Славик набрал его и услышал голос девушки. Та плакала. Она и рассказала Славику про Семена Львовича и пригласила его на похороны.

– Приходите, сами все услышите и увидите.

Славик поехал на кладбище и стоял, смешавшись с толпой студентов. Слушал разговоры, смотрел на лица людей. И там, на кладбище, понял, что ничего, ничегошеньки не знает о своей жене. Вспомнил он и свадьбу, и рассказ матери о погибшем братике Оксаны – тетя Галя не выдержала, выложила все сыну.

Домой он не вернулся – жил у моей мамы, пока Оксана вывозила вещи. Развелись они быстро, и о том, куда потом делась Оксана, никто не знал и знать не хотел.

Тетя Галя не была счастлива. Она была совсем несчастлива, потому что Славику было плохо. Очень плохо. Она заходила к нам домой, где Славик ел суп, приготовленный моей мамой, садилась и смотрела, как он ест.

– Ничего, ничего, все образуется, – говорила она то ли сыну, то ли себе. – Вот чувствовала я, что все плохо будет. И оливье тогда на свадьбе пересолила.

– При чем тут оливье? – удивилась мама.

– Ни при чем, конечно, просто вспомнила… – Тетя Галя смотрела на сына и не знала, как ему помочь.

История с Оксаной отразилась на всех – и на Славике, и на тете Гале, и на мне. Я до сих пор ее помню, хотя мы со Славиком много лет не виделись и не разговаривали.

Мама живет за городом, но встречается с тетей Галей, когда приезжает в Москву.

Мне нужно было заехать домой за старым фотоальбомом – почему-то хотелось его найти.

С тетей Галей я столкнулась в лифте и даже не сразу ее узнала. Она всегда была худой, но не до такой степени, как теперь. Она была в старом платье, без лифчика, грудь лежала мятыми тряпочками.

– Здрасьте, теть Галь, – обрадовалась я.

– Машка? – удивилась она. – Ты чего здесь?

– За фотографиями заехала.

– Пойдем чайку попьем, – предложила она.

Я, конечно же, согласилась.

Тетя Галя, как только вошла в квартиру, кинулась к телефону. Судя по разговору, принимала заказы – пирожные, торт.

– Вот, пеку на заказ, – объяснила она.

– Как печете? – удивилась я.

Я не умею печь торты и пирожные, и женщины, которые владеют такой премудростью, меня восхищают. Но меньше всего я ожидала этого от тети Гали. Я же помню вкус ее котлет и оливье – незабываемо отвратительный.

– На, попробуй! – Она достала из холодильника два крошечных фруктовых пирожных и один эклер. – Нравится? – улыбнулась тетя Галя, глядя, как я заглатываю пирожное целиком.

– Угу! – ответила я. – Но вы же…

– Да, да, я знаю, это Ольга всегда была кулинаркой, а я нет. Но вот оказалось, что умею печь, мне нравится. Увлеклась тогда после всей этой истории, чтобы Славика порадовать, а теперь пеку на заказ. Немного, но нормально, на жизнь хватает. Даже торты свадебные пеку, представляешь? Трехъярусные. Смотри, я тебе фото покажу.

Тетя Галя достала альбом с фотографиями, как портфолио. На фото были запечатлены детские тортики со смешными рисунками, разнообразные пирожные и два свадебных торта с фигурками жениха и невесты.

– Здорово! – искренне восхитилась я.

– Может, и ты мне чего-нибудь закажешь? – предложила тетя Галя.

– Обязательно, – пообещала я.

– И если кому-нибудь нужно будет, пусть звонят. У меня дороговато, но вкусно. Все съедают.

Если честно, то если бы не пирожные из холодильника, я бы тете Гале не поверила. На кухне у нее была кристальная чистота, какой никогда в жизни не наблюдалось. И никаких следов готовки – ни грязных противней, ни засохшего крема, ни разбитых яиц.

– Галчонок, я дома и голодный! – раздался из комнаты, бывшей детской Славика, мужской голос.

– Муж! – почему-то шепотом сказала тетя Галя.

– Какой муж? – обалдела я.

– Обычный. Я замуж вышла. Ничего, живем хорошо.

Тетя Галя металась по кухне, ставила на огромный поднос чай, пирожные, кусок холодного мяса.

– Сейчас я его покормлю. – Она испарилась с подносом в комнате. – Вот такие дела, – сказала она, вернувшись.

– А где Славик?

– Переехал, квартиру снимает, – ответила тетя Галя. – Ты ему позвони, он рад будет. Работает. Редко приезжает сюда. Как и ты. Кофе будешь? Я сварю. Всю ночь готовила. Надо заказ отнести в соседний дом.

– Вы по ночам печете?

– Ну да. Спокойно. И свеженькое.

Когда тетя Галя наливала мне кофе, из комнаты вышел мужчина. Тети-Галин муж лоснился и был широк в талии. Явно выспавшийся, со здоровым цветом лица, он производил впечатление человека, который регулярно сытно ест хорошую еду.

– Ты мне не сказала, что у нас гости, – обиженно проговорил он.

– Это Машка, дочка Ольги, соседки, – представила меня тетя Галя. – Может, ты отнесешь поднос? Тут недалеко, в соседний дом. А я пока остальное упакую.

Тетя Галя изменилась не только внешне. У нее даже голос стал другой. Она никогда никого ни о чем не просила.

– Не могу, – опять обиделся мужчина. – Как я дверь открою с подносом?

– А я тебе в коробку положу.

– И что я, как дурак, с коробкой пойду?

– В соседний дом. Недалеко…

– Нет. Одеваться надо… Я не собирался сегодня выходить. А куда нести надо?

– Помнишь Снежану? Она мне торт заказывала…

– Не помню…

– Вот, пирожные заказала. Детский стол у нее.

– Она мне не нравится. Не понесу. Пусть сама приходит или мужа пришлет.

– Ладно-ладно, я сама. Иди отдыхай.

Мужчина ушел в комнату, коротко кивнув мне на прощание.

– Вот, – сказала тетя Галя. – Так и живем.

Она была усталая, худая и грустная. Со мной разговаривала, но думала о своем – то ли об очередном заказе, то ли о том, как отнести две большие коробки.

– Вы похудели, – сказала я тете Гале, когда мы с ней несли коробки в соседний дом.

– Когда готовлю, не могу есть, – улыбнулась она, – а потом уже и не хочется. От усталости. Он хороший, – тетя Галя имела в виду своего мужа, – меня поддерживает, понимает. К Славику хорошо относится. Славик мне очень помогает.

Тетю Галю я знала почти так же хорошо, как свою маму. Она говорила одно, а я слышала совсем другое – муж у нее не зарабатывает. Славик приезжает и привозит деньги, остальное тетя Галя зарабатывает на заказах. Везет все на себе, потому что муж даже коробку в соседний подъезд отнести не может.

– Никогда бы не подумала, что вы такие вкусности готовите.

– И я бы не подумала. Видимо, у меня такой талант. Ограниченный. А салат до сих пор пересаливаю.

– Мама бы вас не поняла, – сказала я.

– Поняла бы. Славик уехал, одной мне плохо было. А так есть муж, мужчина. Это важно.

– Ерунда какая-то.

– Может, и ерунда… – легко согласилась тетя Галя.

Плохая примета

Есть люди, которые не умеют добираться из пункта А в пункт Б нормально, как все. С ними обязательно что-нибудь происходит. Мой муж – яркий тому пример.

Вот буквально вчера он улетел в командировку. Я его собрала, проводила и собралась помыть полы. Но сначала позвонила маме – узнать, как у нее дела.

– Андрей улетел, я собираюсь полы мыть, у нас все в порядке, – отчиталась я.

– Не мой! – заорала мама.

– Почему?

– Пусть долетит сначала.

Моя мама не верит ни в какие приметы, а уж тем более в мытье полов на дорогу. Верит в хороший коньяк, сигареты, новый детектив и в то, что она лучше всех знает, как воспитывать внуков. Ну и что все их таланты – от нее. И вдруг она начинает рассказывать, что, если я помою полы, обязательно что-нибудь случится. А уж чтобы она начала беспокоиться о зяте – это вообще странно. Но как в воду глядела.

…Муж прислал эсэмэс, что он благополучно долетел до столицы скандинавского государства и уже едет в такси в какую-то там экономическую школу, где должен выступить с лекцией.

Тут я со спокойной душой вооружилась тряпками и принялась мыть полы.

И что случилось через час? Муж позвонил и сообщил, что такси доставило его вместо школы экономики в школу медсестер. Во всяком случае, он оказался за пределами города в большом здании, где все ходят в белых халатах. Муж был почти в истерике. И надо же такому случиться, что он оставил дома телефон, который знали организаторы поездки, а листок, где значились название гостиницы и график пребывания, – потерял. Обычно супруг складывает все документы в конверт, конверт кладет в папку, а папку засовывает во внутренний карман пиджака, не доверяя сумке. Потому что сумку он панически боится потерять. Но сумку он прижал к груди, а пиджак, снятый по причине жары, оставил на заднем сиденье в такси, которое уехало.

Я бросила тряпку, нашла его телефон и начала обзванивать организаторов.

В школе медсестер тем временем ему предложили успокоительные капли, таблетку от сердца, поскольку муж хватался за грудь, и прочую медицинскую помощь. Видимо, выглядел он совсем плохо.

В ожидании вызволения он отправился искать туалет и вышел в соседнее крыло. После чего от него пришла эсэмэс: «Сообщи организаторам, что я в школе для будущих мам! Я в толпе беременных! Меня куда-то ведут!»

Через полчаса я получила отчет – моего мужа буквально занесли в класс в качестве пособия – других мужчин под рукой не оказалось. Преподавательница хотела продемонстрировать будущим мамам на живом примере, как нужно приучать мужа к ребенку. И ребенка к мужу. Ну, чтобы будущие мамы поняли, что муж и ребенок – в принципе одно и то же, и не нужно требовать от них невозможного. И тут случился прокол – муж, как многодетный отец, выполнил все задания – надел памперс на резинового пупса, покачал его на плече, изображая отрыжку после кормления, похлопал по спинке, не проломив пупсу электронные внутренности, и под занавес спел колыбельную «Мы красные кавалеристы, и про нас…» и еще что-то из Дунаевского.

Будущие мамы, рыдая, разразились громкими, продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию. На бис муж исполнил пупсу по-русски «За печкою поет сверчок, угомонись, не плачь, сынок», чем едва не довел будущих мам до преждевременных родов. Еще через пять минут он получил предложение от преподавательницы о проведении мастер-классов в их школе матерей и два предложения о признании отцовства от собственно будущих матерей. Муж кивал и соглашался на все. Такого общественного признания ему не доводилось получать никогда.

В это время я ставила на уши организаторов, которые отправили за мужем другое такси и разыскивали первое с пиджаком. Второй таксист искал «профессора». Если бы он искал нервного отца-сердечника, который владеет искусством жесткого пеленания, о котором даже преподавательница только слышала, но никогда не видела воочию, медсестры сразу же показали бы, куда идти. Но профессора они в своем госте никак не опознали.

Преподавательница отогнала будущих мамочек и расспрашивала моего мужа о других секретах выращивания младенцев. Муж на пупсе показывал, как укачивать, как бороться с коликами – для этого ему пришлось лечь на парту и положить резинового младенца себе на живот. Он рассказывал, как дырявить соски иглой, как заваривать ромашку, как купать ребенка в череде и марганцовке (тут уже понадобился словарь, поскольку таких сложных терминов преподавательница не знала, а муж не знал, как это перевести). Он вошел в раж и ударился в воспоминания о собственном детстве – как его поили козьим молоком, давили яичную скорлупу, чтобы ребенок получил кальций, и силился объяснить, что такое «молочная кухня». Про пеленки вместо памперсов, которые нужно проглаживать непременно с двух сторон, баки белья, где эти пеленки кипятились круглосуточно, и традицию раз в год брить ребенка наголо, чтобы волосы росли густыми, он рассказывал с упоением.

Преподавательница уже даже говорить не могла – только мычала и кивала. А уж после того, как он перешел на «По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам», задорно подбрасывая пупса на коленке, и спел «Ладушки, ладушки, где были – у бабушки», она зарыдала и тут же предложила ему свою руку, сердце и политическое убежище в придачу. Но муж на этом не остановился – он решил показать, как делать массаж груди, чтобы расцедить молодую мамочку. Даже предположить не могу, что еще он хотел показать преподавательнице.

– Вы доктор? – спросила она, покачиваясь от культурологического шока.

– Нет, я просто отец. Простой русский отец.

Тут уже я позвонила мужу (поскольку таксист в отчаянии дозвонился до меня) и рассказала ему, что ждет «господина профессора» по возвращении домой, если он немедленно не положит пупса на место и не покинет помещение. И на развод я приду в костюме медсестры, если ему так будет приятнее. Как простая русская женщина-мать.

Натуральный обмен

Соня уложила младшую дочку спать и ругалась на сына, который в девять вечера обнаружил, что у него недораскрашен дом – задание по ИЗО – и не прочитан Горький – задание по литературе, – пусть и в сокращенном варианте. Муж был в командировке. В дверь неожиданно позвонили. Соня посмотрела в глазок, но перед дверью никого не было, значит, звонили в общую дверь на лестничной клетке. Она предположила, что наверняка ошиблись, и решила не открывать. Но кто-то продолжал трезвонить. Чтобы звонок не разбудил дочку, Соня вышла на лестничную площадку и заглянула в глазок общей двери, которая вела к лифтам. Там стояли мужчины. Двое.

– Кто там? – спросила она.

– Откройте! – потребовали мужчины.

– Вы в какую квартиру?

– Откройте!

– Не открою, пока не скажете, в какую квартиру, – решительно заявила Соня, хотя ей было страшно.

– Королев Петр Петрович здесь живет? 1965 года рождения, женат, имеет двоих детей.

– Не знаю, – ответила через дверь Соня, поскольку никакого Королева Петра Петровича не знала. Квартиру справа хозяева давно сдавали, и жильцы там менялись постоянно. В другой жила сумасшедшая старуха, с причудами которой все мирились, поскольку у нее был богатый сын, щедро одаривавший консьержку и соседей конфетами. В третьей соседской квартире жила приятная тихая женщина с собакой. Как зовут женщину, Соня не помнила, зато знала, что собаку зовут Офелия, коротко – Офа. Милая, немного брехливая болонка.

– А его вы узнаете? – Один из двоих мужчин, стоявших за дверью, оказался более решительным. Он-то и приподнял тело, которое лежало на полу, и предъявил лицо тела дверному глазку.

Несмотря на то что в глазке появился только один глаз и фрагмент щеки, мужчину Соня узнала. Он иногда приходил к милой женщине-соседке и гулял с Офой. Всегда здоровался и давал Сониной дочке погладить собачку. Соня думала, что это друг той женщины, и очень за нее радовалась.

– Откройте, пожалуйста, – попросил второй мужчина, который был не такой решительный, но вежливый, – мы его уже по третьему адресу возим. Нигде не признают.

Соня была сердобольной женщиной и открыла дверь. Двое мужчин – при галстуках, в деловых костюмах, внесли тело, которое считалось Королевым Петром Петровичем.

– Куда нести? – решительно спросил первый мужчина.

Соня указала на дверь милой женщины. Оттуда слышался звонкий лай и скрежет когтей по двери.

– Извините, там не открывают, – сказал второй мужчина, который был вежливый. – В квартире кто-нибудь есть?

– Не знаю. Наверное, – ответила Соня и побыстрее захлопнула собственную дверь. Но оторваться от глазка была не в силах. За спиной маячил сын, которого события в коридоре волновали больше, чем сюжет «Детства» Горького. Он приник к замочной скважине, как будто на лестнице ему показывали кино в формате пять дэ.

Мужчины прислонили тело Королева Петра Петровича к двери и решили его так и оставить, поскольку дверь все равно никто не открывал.

– Все, надоело, пусть стоит, – сказал решительный мужчина. И тот, который вежливый, покорился. Они дошли уже до лифтового холла, когда тело Королева Петра Петровича упало – ногами к двери и головой – к основанию мусоропровода.

– Упал, надо посмотреть, вдруг разбился? – встревожился вежливый. И тот, который решительный, теперь двинулся за ним следом. Отца двоих детей 1965 года рождения приткнули к мусоропроводу.

– Пошли уже, ничего с ним не будет, – сказал решительный.

– Жалко. Тут дует. Простудится, – ответил вежливый.

– А давай велосипед украдем, тогда из квартиры точно кто-нибудь выйдет, – предложил решительный, – а лучше сразу два. Давай, бери.

В холодном пролете между мусоропроводом и дверью на общую лестницу по традиции хранились санки, лыжи, велосипеды, скейтборды и прочее сезонное оборудование.

Соня вскрикнула – решительный мужчина вытаскивал велосипед ее дочки в розовых бабочках, а вежливый и жалостливый – велосипед сына. Между прочим, новый.

– Мама! – заорал сын, который в замочную скважину увидел кражу собственного имущества. – Что ты стоишь?

Соня решительно повернула ключ, тысячу раз пожалев о том, что открыла дверь этим ворам, у которых нет ничего святого, – детские велосипеды крадут! Но в тот же миг дверь открыла милая соседка. Болонка Офа кинулась на тело, которое обнимало мусоропровод, и начала жарко лизать лицо, которое принадлежало Королеву Петру Петровичу. Хозяйка Офы вцепилась в два велосипеда сразу и начала тянуть их на себя. Вежливый мужчина велосипед выпустил сразу, а решительный не сдавался. Когда собачка, чтобы отдышаться, заметалась под ногами, хозяйка точным броском влепила несчастную псину в грудь Королева Петра Петровича. Тот, улыбаясь, подставил губы, которые Офа немедленно облизала, взвизгивая от счастья.

– Отдай велосипед, сволочь! – прокричала соседка.

– Заберите Королева Петра Петровича, тогда отдам, – ответил решительный мужчина, показывая на тело, обнимавшееся с собакой.

– Пожалуйста, не нервничайте, – сказал вежливый мужчина, – мы его заберем, если он не ваш, только скажите, куда везти.

– Не знаю! Куда хотите! – не успокаивалась соседка.

– Но ведь вы его знаете? Он назвал ваш адрес. – Вежливый мужчина аккуратно поставил велосипед на место.

– Не знаю и знать не хочу! – орала соседка, вцепившись в задние лапы Офелии, чтобы отодрать ее от Королева Петра Петровича.

– Мусичка моя, любимая, прости меня, – шептал тот, прижимая Офелию к груди.

– Сволочь! – кричала женщина. – У него, оказывается, есть жена и дети! Двое!

– То есть вы ему не жена, а любовница. А телефон жены у вас есть? Наверняка есть, – не сдавался решительный мужчина.

Женщина наконец оторвала Офу от Королева Петра Петровича, и собака вцепилась в брючину вежливого мужчины. Тот, по всей видимости, любил и детей и собак, поэтому терпел, давая возможность Офелии измусолить брючину.

– Мам, круто, да? – подал голос сын Сони. Она про него забыла. Больше всего ее заботил велосипед дочери, который решительный мужчина так и продолжал держать в руках.

– Вон! Офелия, фас! Взять, я сказала! – закричала соседка.

Офа отлепилась от брючины вежливого мужчины и в недоумении уставилась на хозяйку. Она готова была взять тело Королева Петра Петровича, но ей его не давали.

Мужчины, сграбастав тело, выволокли его к лифтам. Соседка щелкнула замком. Офелия лаяла и скреблась когтями по обивке, поскольку ее разлучили с любимым хозяином, или кем он там ей приходился в собачьей иерархии.

– Мам, а это правда, что если пьяный упадет с высоты, то ему ничего не будет, потому что он правильно расслабился? Мам, а почему она его не пустила? А Офа не умеет кусаться? А если бы эти люди мой велосипед украли, мне бы новый купили? Мам, мам… – сыпал вопросами Сонин сын.

– Иди читай Горького! – прикрикнула на сына Соня.

– А ты будешь в глазок смотреть? Так нечестно! Я тоже хочу! А почему ты не вышла? А папе мы расскажем?

Когда все утихло, Соня открыла дверь и отволокла детский велосипед назад к мусоропроводу. И думала, кого ей больше жаль – пьяного неприкаянного Петра Петровича или соседку, которая живет одна с собакой, без детей и мужа. И решила, что больше всех жаль Офелию, которая вообще не поняла, что произошло.

Своя дорога

Макс свернул направо и понял, что заблудился. Опять. Естественно, ни одного указателя на стенах. Он вернулся к переходу, который казался ему знакомым, и свернул налево. Прошел по узкому коридору и уперся в дверь. Поскольку ему уже было все равно, а на двери не было никакой запрещающей или разрешающей вывески, он толкнул ее и оказался в крошечном дворике. Под ногами хрустел гравий – мелкая крошка цвета кофе с молоком. Да, кофе. Он очень хотел кофе. И от яичницы бы не отказался. Есть хотелось зверски. Особенно здесь, на свежем воздухе. Он сделал несколько шагов по дворику, не в силах отказать себе в удовольствии услышать хруст. Так у него бывало с упаковочной бумагой в пупырышках: привезли телевизор, обмотанный защитной пленкой. Макс стоял и щелкал – как в детстве. Точно так же у него бывало и с лужами. Хотелось наступить, хоть краем ботинка, чтобы проверить глубину.

Он шел по гравию, стараясь ступать то осторожно, то с нажимом, и даже разок подпрыгнул, выбив из-под ног несколько камушков. Удовлетворившись, дошел до края дворика – и уткнулся в стену. А за стеной – обрыв. Резкий и головокружительный. Он почувствовал себя маленьким мальчиком, которому квартира кажется огромной – целых две комнаты, которые не перебежать, не перескакать, не проползти по-пластунски. Перед ним было поле, по которому разметались дома, строения, опушка леса, аккуратный ров, речка и снова дома. Все казалось бескрайним, гипертрофированным. Даже этот вид, открывавшийся из дворика, и тот казался «уж слишком». Слишком прекрасным, удивительным, режущим не только глаз, но и душу.

Макс усилием воли заставил себя вернуться в здание и продолжать разгадывать хитроумный квест, придуманный монахами несколько веков назад и поддержанный их преемниками. Многочисленные коридоры, закоулки, ниши и арки, тупики и сквозные переходы. Невозможно было пройти одной дорогой дважды и, запомнив, вернуться назад тем же путем. От приступа паники и раздражения спасал только вид, открывавшийся из каждого окна, из вот такого же дворика, как этот, из каждой выбоины в стене. Макс вдруг понял, чем монастырь отличается от тюрьмы – воздухом и светом. Здесь повсюду был воздух и свет. Даже в комнате, в вестибюле. Воздух был под крышей, тянулся по полу, шуршал занавесками, давая возможность свету бить лучами.

Макс был профессором, пусть и молодым, но весьма востребованным. Он любил ездить с лекциями. И считал себя опытным, немного уставшим от бесконечных переездов и перелетов путешественником. В свободное время он обходил местные достопримечательности, отделяясь от общей группы.

Никогда раньше с ним такого не было. Гостиница была пятизвездочной, как он и просил. Размеры номера превосходили все ожидания. Впрочем, Макс привык к комфорту. Но сейчас все шло не так, как он привык. Начиная с первого дня. Он владел тремя языками, причем свободно, чем гордился. Но, отпустив такси, которое доставило его до гостиницы (на фасаде красовались звезды, все пять), не мог попасть внутрь. Ни звонка, ни молоточка. Макс постучал кулаком. Потом ногой. Никто не открывал. Макс поднял голову и увидел прямо над собой статую святого, будто зависшую между колоннами. Святой держал в руках книгу. При этом смотрел не строго, а игриво. На голове у него была корона. Нет, не нимб, не колпак, а такая вполне себе женская корона. Никакой надписи, которая могла бы сообщить имя святого, естественно, не наблюдалось.

Макс продолжал стучать, и наконец распахнулось, нет, не дверь, а крошечное окошечко. Он такое только в кино видел. Здесь окошко явно служило декоративным элементом, если учесть, что речь шла о гостинице, тем более пятизвездочной, – в таких гостей не принято встречать через окно.

– Здравствуйте, откройте дверь, пожалуйста, у меня здесь забронирован номер, – сказал Макс тому, кто стоял за дверью. Эту фразу он повторил на всех трех известных ему языках и даже попытался изобразить на четвертом. Но женщина, а за дверью стояла именно женщина, дверь открывать не собиралась.

Когда Макс уже решил вернуться в аэропорт и улететь ближайшим рейсом, дверь распахнулась. На пороге стоял молодой парень в офисном костюме и по-английски извинился за ожидание. Он отлучился буквально на пару минут, а эта женщина – его мать, зашедшая принести сыну поздний ужин. Макс любезно согласился простить мать, которая смотрела на него с подозрением и обидой, – этот иностранец оторвал ее мальчика от ужина. Теперь ребенок точно останется голодным. Макс поставил чемодан в фойе, отдал паспорт и спросил у менеджера гостиницы, где находится туалет.

– Направо, вниз по лестнице, увидите большую картину на стене, повернете налево, – объяснил дорогу парень.

Макс отправился искать уборную. Спустился, увидел картину, повернул и тут же оказался в темном коридоре. Макс попрыгал на месте, рассчитывая, что зажгутся лампы, реагирующие на движение, но ничего не произошло. Он вернулся назад и понял, что заблудился – ни картины, ни лестницы. Еще минут десять он ходил по темным коридорам, рассчитывая случайно наткнуться на обслуживающий персонал или постояльцев. Ему хотелось вернуться на ресепшен. Но в туалет хотелось еще больше. Когда после очередного поворота – сначала налево, потом направо – он уперся в закрытую дверь, ему стало по-настоящему плохо. Как в третьем классе, когда он описался в лифте. И чувство облегчения было сильнее, чем ощущение позора. На его счастье, он увидел лестницу, точнее, сначала почувствовал дуновение свежего воздуха и пошел на ветер, туда, откуда веяло прохладой. И оказался в маленьком дворике. Тут Макс с облегчением спрятался за аккуратным кустарником, и ему было все равно – находится дворик под видеонаблюдением или нет, выходят ли во двор окна и для чего вообще предназначен этот дворик.

Назад он шел долго. Кружил, как ему казалось, на одном месте. И даже подумывал о том, чтобы поставить метки – чертить монеткой на стене, покрытой лишь штукатуркой, палочки или крестики. На ресепшен он добрался через шестнадцать минут – следил по часам. Парень мирно ужинал под присмотром мамы – она сидела напротив и смотрела, как ест ее сын. Макс подумал, что это самое важное дело для мам – смотреть, как ест твой ребенок.

Парень оторвался от трапезы – мама опять недовольно посмотрела на Макса, как если бы он был приятелем сына, который не вовремя позвал его играть в футбол. Макс получил ключ от номера и новые инструкции.

– Мы находимся на третьем этаже, – начал объяснять парень, рисуя на бумаге схему.

– Третьем? Почему на третьем? – уточнил Макс. Он бывал в разных местах, но ни разу не попадал в гостиницу, где первый этаж считался бы третьим.

Парень не ответил. А его мама хмыкнула – иностранцы попадаются весьма неумные, а говоря откровенно, просто глупые.

– Вы проходите библиотеку – это такая комната, где лежат книги, там видите лифт. Но он вам не нужен. Вы должны повернуть направо, и там будет другой лифт. На нем вы спуститесь на второй этаж. Ваш номер, о, у вас замечательный номер! Там прекрасный вид из окна!

Макс поблагодарил, взял бумажку-схему и пошел искать библиотеку. Он нашел маленькую комнатку со столом, диванчиком и двумя креслами, скромным шкафчиком и огромным окном во всю стену. Макс поддался порыву и выглянул в окно – нет, это было невозможно. Вид не просто завораживал, он пригвождал гостя к месту, не давая возможности сдвинуться. Так можно было стоять вечно. Облака неслись слева направо, ветер дул в лицо, внизу горели огни. Где-то далеко звонил колокол. Идти искать лифт, имея перед своими глазами все это, было решительно невозможно.

Впрочем, лифт и не находился. Макс сверялся с картой, но похожего коридора не видел. В очередной раз, проходя по коридору, он нашел комнату горничных и кладовку. Обнаружил чудесную комнату отдыха – креслице и аккуратное бюро. И даже картинную галерею – вывешенные на стене картины, предлагаемые для продажи. Макс разглядел все работы и поразился стоимости – дорого, очень дорого. Он опять захотел в туалет и, подстегиваемый организмом, принялся искать лифт. Удивительно, но лифт оказался здесь, прямо перед глазами, в нише. Макс спустился на второй этаж – лифт на двух языках сообщил ему, что сейчас он закроет двери, спустит на второй этаж, откроет двери, и вот, пожалуйста, второй этаж, как просили. Но в коридоре ни справа, ни слева не было нужного номера – другая нумерация. Макс вернулся на лифте на третий этаж и добрался до библиотеки. И уже оттуда, сверяясь с картой, двинулся снова.

Да, он попал в номер, который оказался единственным в этом закутке. Можно сказать, у него был персональный лифт и собственный этаж. Да и сам номер производил впечатление – огромный, нестерпимо огромный. Такой просторный, что захватывало дух. В открытое настежь окно рвались виды – старая церковь, поля, горы, вырванные из контекста рощицы. Отделанная камнем ванная, большая, под стать номеру, из которой хотелось побыстрее выйти. Жесткий душ, льющийся потоком сверху, из потолка, вгонял в кожу иголки.

Макс всегда плохо спал в отелях, вооружался книгой, пультом от телевизора, планшетом. Здесь он даже не помнил, как заснул. Проснулся, когда часы показывали семь. И через секунду в окно ворвался звон колокола. Очень хотелось есть.

В поездках Макс всегда был проводником, ориентируясь на местности, едва взглянув на карту. Именно он всегда первым находил короткую дорогу от гостиницы до, допустим, центральной площади. Макс никогда не путался на вокзалах и в аэропортах. И только сейчас он понял, что это значит – фобия путешественника, оказавшегося в незнакомом месте. Ни карта, ни навигатор, никакие современные гаджеты не могли дать подсказку.

Макс не мог заблудиться в отеле. Это просто невозможно. Он прошел его вдоль и поперек. Но страх не отступал – он боялся заблудиться. Как ребенок, которого оставили одного в гостях, в дальней комнате, и ему очень страшно выйти и дойти до туалета. Или найти маму, которая сама на себя не похожа, такая нарядная, красивая и чужая. И сама комната, в которой он должен тихо сидеть, смотреть книжки или рисовать, – тоже страшная.

Макс сделал глубокий вдох и вышел из ресторана. Ведь ничего сложного. Вот картина – кто же ее купит за такие деньги? Вот туалет. Совсем рядом. Лифт. И, надо же, указатель на выход. Зеленая плашечка над дверью с изображением бегущего человечка. Если выйти, то окажешься во дворике. Макс не удержался и свернул – хотелось курить. Нестерпимо. Привычка, которой он не страдал во время поездок, но для спокойствия носил в кармане брюк сигареты и зажигалку. Так, как сейчас, ему никогда не хотелось курить.

Сделав затяжку, которая обожгла легкие, Макс огляделся – он стоял в другом дворике. Чуть большем. Под ногами не хрустел гравий, а лежала ровная зеленая травка. В дальнем углу, лицом к пропасти, даже стоял лежак. Макс прилег и курил лежа, чего с ним никогда не бывало, тем более в поездках, где он был очень озабочен собственной репутацией и впечатлением, которое производит на окружающих. Он лежал, смотрел на далекую церковь, курил и не хотел возвращаться назад, порядком устав от загадок отеля-монастыря. Однако что-то, дав небольшой передых, столкнуло его с лежака и отправило восвояси.

Да, здесь, в этом месте, не было места праздности. Обстановка требовала соблюдения режима дня, строгого распорядка. Эта же сила подняла его в семь утра и вытолкнула на завтрак. И она же заставила вчера лечь и мгновенно уснуть. Вот и сейчас Макс чувствовал, что должен вернуться, дойти до библиотеки и подготовиться к лекции. Или идти обозревать окрестности. Что-то делать. Не лежать. Действовать.

Макс вернулся в здание отеля и осторожно двинулся мимо картин, то и дело оглядываясь назад, пересчитывая двери, арки и проемы. Он старался запомнить даже малейший скол в стене, который мог бы служить ориентиром.

Он опять ходил по кругу, и единственным выходом казалась дверь, мимо которой он прошел трижды. Макс толкнул ее и оказался в комнате, не предназначенной для праздношатающихся гостей. Комната от потолка до пола была увешена гобеленами. Макс двинулся вдоль стены, гадая, каким веком могут быть датированы эти шедевры – шестнадцатым, семнадцатым? Или это новодел, интерьер, восстановленный после какого-нибудь пожара? Ведь наверняка здесь были пожары, как и в любом монастыре. Или разбои. Ограбления, в конце концов. Да мало ли что. Или все это настоящее? И в этом городе действительно жили дети с лицами стариков и старушек и собаки с лицами детей? Макс шел вдоль стены, а дети с собаками следили за ним взглядами. Почему не было кошек? Ни одной кошки? Почему только собаки – ушастые чудовища с человеческими глазами, губами и бровями? И почему дети такие страшные – с кудельками, по-старушечьи поджатыми губами, ввалившимися носами? Это что – фантазия неведомой мастерицы, художника, или такие дети действительно жили в этом городе? От гобеленов, которые должны были делать комнату теплой, уютной, веяло могильным холодом, который гнал случайного гостя вон. Здесь не хотелось оставаться, не хотелось разглядывать детали, но и уйти было невозможно. Комната затягивала, завораживала, не позволяя свободно дышать и жить.

Макс усилием воли заставил себя выйти. Он почти бегом пронесся по длинному коридору, проклиная монахов, которые его придумали, и взбежал по лестнице. Ему было все равно, куда она ведет. И когда он оказался на улице, с торца гостиницы, то даже не удивился. Только напугал своим видом женщину – местную жительницу, которая неторопливо выкладывала содержимое мусорного пакета в четыре установленных здесь же бака – для стекла, для пластика, для чего-то еще. Макс огляделся и пошел вниз по улице, бессистемно сворачивая в закоулки, не зная, куда и зачем. Когда он оказался на трассе – обычной городской трассе, по которой ехали машины, где стояли светофоры, он вздохнул с облегчением. Да, хватит с него квестов, закоулков и гобеленов. Он хочет жить в цивилизации.

Макс двинулся вдоль дороги и остановился только потому, что перед ним оказалась церковь. Та самая, которую он видел из окна, – башня, одиноко и грозно высившаяся на пустыре. Трасса внезапно уходила резко влево. Даже шума здесь не было слышно. Макс дошел до церкви, но она была закрыта. Ни одной живой души. Странное сооружение не призывало войти, не обещало приюта и успокоения. Оно изгоняло. Макс оглянулся и понял, что за считаные минуты преодолел огромное расстояние. Поверить в то, что видишь собственными глазами, было невозможно – нельзя пройти несколько километров за такое короткое время. Хотя сколько минут прошло? Десять, пятнадцать? Макс посмотрел на часы, и ему стало по-настоящему страшно. Час. Он шел ровно час и даже этого не заметил. Город остался далеко на холме. Так далеко, что казался игрушечным, как эта церковь, которую он видел из окна своего номера. Вблизи же она была огромной. Тяжелый, мощный храм, устрашающий своей массивностью. Нависающий над случайным путником. Давящий, прижимающий к земле никчемного грешного человечка.

Дорога назад была тяжелой. Макс шел долго, ноги болели, тропинка, по которой он решил срезать путь, оказалась круче, чем он думал. Нестерпимо хотелось пить. Едва дойдя до стены, опоясывавшей город, Макс кинулся в первую попавшуюся лавчонку, в которой мужчина расставлял свои товары – страшных кованых ящериц, чугунные утюги, магниты на холодильник, светильники на бронзовых львиных лапах. То ли китч, рассчитанный на туристов, то ли настоящие находки для ценителей. Не поймешь.

– Воды, простой, – попросил он.

Мужчина продолжал расставлять ящериц.

– Воды! Пожалуйста! – взмолился Макс.

Мужчина аккуратно закончил смотр своих чудовищ и наконец выдал Максу бутылку воды.

– А что за церковь? Вон там? – поинтересовался Макс.

Поскольку мужчина не отвечал, занявшись светильниками, Макс решил, что продавец не понимает по-английски.

– И сигареты. Пожалуйста. – Макс для убедительности показал на пачки, стоявшие в витрине.

И снова продавец проигнорировал просьбу, продолжая любоваться товаром – достаточно уродливыми, с точки зрения Макса, лампами, украшенными грубой мозаикой.

– Жаль, что у меня нет стартового пистолета, – сказал Макс сам себе, – он бы сейчас очень пригодился.

– Вы были в церкви? – спокойно спросил продавец на хорошем английском, выдавая Максу пачку сигарет.

– Да, а как вы узнали?

– Не нужно туда ходить. Церковь редко бывает открыта. Только по особым дням.

– Почему?

Мужчина пожал плечами и занялся магнитиками.

– Почему? – чуть не заорал Макс. – И дайте мне еще жвачку.

– Потому что в этот храм не пускают душевнобольных – болезнь усиливается. Никто не знает почему. Но там же изгоняют бесов. Очень хорошо изгоняют. Моему соседу помогли, только его мать умом совсем тронулась. Вам туда не надо.

– Я не душевнобольной! – Макс не замечал, что уже перешел на крик.

– Да, мать моего соседа тоже так говорила. Да и мы за ней ничего такого не замечали. Сосед-то точно бесноватый был. Как она с ним мучилась! Сейчас все наоборот. Он нормальный, а она совсем того… Это же церковь тамплиеров. Так говорят. Я к ней и близко не подхожу. У меня же лавка, торговля, покупатели. Мне нельзя рисковать. А таких, как вы, ко мне много заходит. Я уже привык. И сразу понимаю – кому можно в церковь идти, а кому нельзя. Вам нельзя.

– Я здоров!

– Конечно. Так все говорят. – Мужчина пожал плечами.

Макс вышел из лавки и побрел в сторону гостиницы. Через час – его лекция, а он так и не подготовился. И вообще выбился из рабочего графика. Вот сейчас он свернет направо, потом вверх по улице и резко налево.

Да, так и оказалось. Уже через пять минут он вошел в вестибюль и решительно направился ко второму лифту мимо библиотеки, спустился по лестнице и приехал на свой этаж. В номере Макс принял душ и переоделся в свежую одежду. Открыл пошире окно, впуская воздух, и сел за стол перед компьютером. Удивительно, что вай-фай в этом странном отеле работал идеально. Макс положил руки на клавиатуру и вздрогнул. Мгновенно разделся, пошел в ванную и долго стоял перед огромным зеркалом, не веря собственным глазам.

Да, торговец из лавки оказался прав – Макс был болен. Он давно и мучительно страдал от псориаза, еще со студенческих времен. Руки, голова, ноги и спина всегда были покрыты язвами, которые нестерпимо зудели и уберегали его от случайных командировочных связей. Да и вообще от каких бы то ни было человеческих связей, за исключением рабочих. Под рукавами рубашки, которые были чуть длиннее положенного, красные прогалины кожи были не так заметны. Макс повсюду возил с собой дорожную косметичку, забитую мазями, кремами, таблетками. Но болезнь отпускала лишь на время, давая небольшую передышку, легкое облегчение, чтобы сразить новым мощным приступом. Исхоженные вдоль и поперек кабинеты врачей и целителей нетрадиционными методами уже не давали надежды на избавление. Один шарлатан за огромные деньги выдвинул нестандартный диагноз: «На вас проклятие». Макс расхохотался, пообещал привлечь псевдоцелителя к ответственности, но потом задумался – может, это и вправду проклятие? Но за что? За грехи предков? За род, о котором Макс ничего не знал и знать не хотел?

И вот сейчас он стоял перед зеркалом и видел, как пятна, которые уже въелись в кожу, превратившись в рубцы, побледнели, сошли. И он уже сутки не чувствовал привычного зуда. А руки, запястья, как по волшебству, нарастали новой кожей. «Так не бывает», – подумал Макс и снова оделся. В номере зазвонил телефон:

– Да, – испуганно сказал Макс в трубку. Он всегда боялся неожиданных звонков.

– Максим Витальевич, мы вас ждем через полчаса в зале для конференций, – прощебетала в трубку девушка-организатор, которая, договариваясь о лекции, переходила грань делового общения и чуть ли не напрашивалась на кофе, чтобы «обсудить все моменты».

– Хорошо, – ответил Макс и положил трубку, хотя девушка продолжала что-то говорить.

Оля? Да, девушку звали Оля. Или Лена? Или Лена. Не очень симпатичная, явно за тридцать, полноватая, но с идиотской верой в принца, который ее ждет. И в то, что этот принц должен зарабатывать, уметь готовить, иметь квартиру, машину, а она – принцесса – будет приходить домой после работы, есть отбивную, которую он ей приготовил, нюхать розы, которые он ей подарил, и класть ему голову на плечо, замирая от счастья. Макс таких терпеть не мог. А они на него прямо вешались – неженатый профессор, востребованный, вежливый.

Это был один из первых его походов к врачу. Макс стеснялся, чувствовал себя ужасно, руки и спина зудели нестерпимо. Рядом с ним в очереди перед кабинетом сидела молодая девушка. Поскольку было лето и жарко, Макс рассмотрел следы от прыщей на ее плечах, красную полосу, которая шла вдоль линии роста волос, грязные волосы – наверняка ей было больно помыть голову. И губы, обветренные, с алой окантовкой, какая бывает у детей с диатезом. Девушка ему была неприятна – она то чесала ногу, то терла запястье. Улыбалась Максу и пыталась кокетничать, почувствовав родство, общую беду. Дождалась его на той же банкетке, хотя он, как ему казалось, не делал ей никаких знаков, указывавших на симпатию. Но она его дождалась и шла за ним вниз по лестнице на улицу. Она что-то говорила. Макс не слушал. Ему было противно. Он не хотел встречаться с девушкой с красным подбородком, язвами по всему телу и обсуждать с ней свое лечение. А девушка участливо спрашивала, что ему назначили, какие препараты.

Ему было достаточно собственной болезни. И он хотел видеть рядом с собой абсолютно здоровую, прямо-таки пышущую здоровьем женщину. Чтобы у нее даже голова не болела. Чтобы даже не кашляла.

Макс прочел лекцию. Впервые спокойно пожимал руки, не боясь, что его болезнь будет заметна. После выступления он отсидел скучный обед, который показался ему вовсе не скучным, а даже приятным. И позволил себе съесть десерт – его хорошая форма была вовсе не результатом диеты, а следствием болезни. Жирное, острое, сладкое ему было запрещено.

Он даже мило пообщался с Олей и сделал ей дежурный комплимент. После обеда спокойно дошел до номера и уснул. Спал крепко, сладко и без сновидений, хотя от дневного сна отказался раньше, чем положено, – года в три, чем сильно осложнял жизнь воспитательнице в детском саду.

Вечером Макс решил снова прогуляться. И вышел на улицу. И снова дивился сам себе – обычно он не устраивал вылазок в темное время суток. Но здесь ему было не страшно. На этих средневековых улочках, в закоулках, где на каждом углу может поджидать грабитель или убийца, ему было хорошо, спокойно. Днем в центре города, на оживленной улице – страшно, а здесь – ни капельки. Макс дошел до площади, радуясь, что нашел новую, еще более короткую дорогу, и разрешил себе поужинать в ресторане, который стоял на площади. Что, вообще-то, считал дурным тоном – на площадях, в заведениях, рассчитанных на туристов, никогда хорошо не накормят. Но еда была на удивление приличной, да что говорить – просто вкусной. И Макс позволил себе пива. То ли еда ударила ему в голову, то ли пивные дрожжи, но он зашел в сувенирный магазинчик и накупил магнитов, тарелок и брелоков – сувениры для коллег, что считал пошлостью.

Назад он шел легко, точно по родному городу, не глядя по сторонам, не сверяясь с табличками на фасадах домов. Он прекрасно знал, куда идти. И, выйдя, как он считал, на нужную площадь, маленький пятачок, зажатый между домами, понял, что потерялся. Гостиницы в нужном месте не оказалось. Макс вернулся на боковую улочку, свернул через дом и снова ошибся. Не было ни внушительного здания, ни железной ограды, ни святого, который виден с любой точки центробежных улочек.

Макс еще раз свернул и еще раз. Он шел незнакомыми дорогами, и ему было уже все равно. Новые ботинки натерли ноги. Стало вдруг холодно, хотя днем можно было ходить в рубашке. Телефон не подавал признаков жизни, мобильная связь исчезла. У Макса не было ничего – ни карты, ни навигатора. Прохожие на улице не встречались. Как и места, которые должны работать круглосуточно, – аптеки, полицейский участок, больницы.

После очередного поворота Макс наткнулся на странное заведение – бар для полуночников. На улице стояли бочки из-под вина, заменявшие столы. Ни барных стульев, ни скамеек, правда, не предусматривалось.

– Пива, пожалуйста, – попросил Макс, зайдя внутрь.

Девушка, стоявшая за стойкой, меньше всего походила на бармена, да еще в таком злачном заведении. Но выставила на стойку стопку с прозрачной жидкостью и тарелку с канапе.

Макс решил, что заказ сделал другой посетитель, который, возможно, отлучился в уборную. Но девушка пододвинула стопку и тарелку к нему.

– Я это не заказывал, – сказал Макс в пространство, решив, что девушка не понимает по-английски. Но стопку опрокинул – это был настоянный на травах вариант водки – и с удовольствием закусил канапе, которых ему показалось маловато. Не дожидаясь просьбы, девушка налила еще и добавила бутербродов.

– Вкусно, спасибо, – поблагодарил Макс.

Девушка хмыкнула.

– Я всегда знаю, что нужно нашим гостям, – сказала она.

– Вы меня понимаете? – Макс чуть не поперхнулся.

– Конечно. Если вы хотите курить, вот вам пепельница. Только не разбейте, она у нас последняя.

Макс даже не стал гадать, как девушка догадалась, что он очень хочет курить.

На улице рядом с бочкой стоял человек и при свете фонарика читал книгу. Он светил себе на страницы, хотя что-либо разглядеть при таком жалком освещении было практически невозможно. Человек перевернул страницу и пошатнулся, в последний момент схватившись за бочку и удерживая равновесие. Он был пьян. К нему подошла девушка-бармен и поставила стопку.

– Осторожно, это последняя пепельница, – сказал человек Максу и поприветствовал его рюмкой.

– Кто это? – Макс вернулся к барной стойке, чтобы попросить еще рюмку.

– О, это хранитель нашего бара, – улыбнулась девушка, – завсегдатай. Он, можно сказать, стоял у истоков и был нашим первым посетителем, когда мой отец открыл этот бар. Папа, правда, уже умер…

– А у нас такие люди назывались пивными феями, – сказал Макс.

– Фея? Пивная? – Девушка расхохоталась. – Вы правы! Очень поэтическое название! Можно я тоже буду его так называть?

– Пожалуйста.

– Он ведь поэт. Был поэтом. Папа говорил, что очень хорошим. Если бы столько не пил, стал бы великим.

– Да… Бывает. Спасибо за угощение. Мне пора.

– А в какой гостинице вы остановились?

И тут Макс понял, что совершенно забыл название. То ли так действовала настойка, то ли усталость, то ли девушка, но он правда не помнил, как называется гостиница. Ему даже стало нехорошо.

– Я заблудился. И забыл, – признался он.

Девушка засмеялась.

– Там ангел или святой над дверью висит! Ну, не висит, а парит. Скульптура в стене!

– Он не святой и не ангел, – улыбнулась девушка, – обычный человек. Монах. И поэт. Основатель монастыря. Вы не заблудились. Гостиница прямо за нами. Вам нужно всего лишь обойти дом, и сразу же увидите ворота. Это очень хорошее место. Там особая атмосфера. Даже если просто зайти во дворик и постоять немного, все плохие мысли улетучиваются. Вы не заметили?

– Да, наверное, только я все время теряю дорогу. Никогда со мной такого не было. Не могу дойти до номера, до ресторана. Сворачиваю в разные закоулки.

– О, вы тоже потерялись? Мой папа, когда был жив, там работал. Был первым баристой. Кофе варил, понимаете? Так вот я маленькой любила играть в этом отеле. Мы с друзьями устраивали целые приключения с поисками пропавших сокровищ. На самом деле все просто. Вы ведь не математик?

– Нет, я профессор-историк. Лекции читаю.

– Тогда понятно. Здание очень логично организовано. Оно построено с математической точностью. Нет ни одного лишнего угла. Во всяком случае, раньше не было, до того, как его превратили в гостиницу и перестроили. Все подчинено логике. Строили ведь монахи. А они разбирались в архитектуре. Очень красивое здание. И там есть гобеленовая комната.

– Да, я туда заглядывал.

– Не каждому это удается! Нам в детстве рассказывали, что гобеленовая комната исполняет желания – если в нее попадешь и загадаешь самое сокровенное, это обязательно сбудется. Но комната все время прячется. Я, кстати, два раза загадывала, и оба раза желание сбылось. Попробуйте. Если еще раз ее найдете.

– Вы верите в эти легенды?

– Когда была маленькая, верила. Я думаю, что гобелены просто переносили – там ведь крыша текла, и их просто перемещали, спасая от сырости. Но мне нравится эта легенда. Может, еще стопочку?

– Нет, спасибо, лучше скажите, где можно помыть руки.

– До конца и направо. Уверяю, здесь вы не заблудитесь.

Макс прошел в туалет – ему хотелось помыть руки и вообще умыться, учитывая, что он должен был вернуться в отель в «приличном» виде. Но в уборной не оказалось ни мыла, ни уж тем более бумажных полотенец. Макс, из-за болезни чувствительный к средствам гигиены, снова впал в панику. До такой степени, что у него начали чесаться запястья.

– Что-то случилось? – спросила девушка, когда он вышел из уборной.

– Да, мне нужно помыть руки. Обязательно. – Макс, сам того от себя не ожидая, показал девушке ладони. Рукава рубашки задрались и обнажили следы псориаза.

– Сделайте вот так. – Девушка сложила ладони ковшиком. Максу ничего не оставалось, как повторить этот жест. Девушка плеснула на его руки из стопки, которую только что налила. – А теперь разотрите. Мой папа всегда так мыл руки. И вот еще, – девушка налила ему в ладони оливкового масла, – протрите запястья. Не бойтесь испачкать рубашку. Все отстирывается.

Макс растер оливковое масло и сразу почувствовал облегчение.

– Очень хорошее средство, попробуйте. – Девушка вручила ему маленькую бутылочку с маслом. – Это подарок от заведения.

– Спасибо. Был очень рад познакомиться.

– Я тоже. Заходите еще.

Макс вышел на улицу и кивнул на прощание пивному фею.

– А знаете, почему вы теряетесь? – спросил тот.

– Почему?

– Потому что у каждого свой путь. Слышите? Я точно знаю. У каждого – свой. Подумайте об этом. И сразу найдете дорогу. Я вот свой путь нашел. – Человек улыбнулся и поднял рюмку, видимо, бездонную. – Ваше здоровье.

Домашние животные

– У всех детей есть домашние животные! У всех, кроме меня! – опять завел свою любимую песню Вася.

– У тебя же были морские свинки, попугаи, черепаха, утята, кролики, – напомнила бабушка.

– Они были на даче! Они – дачные животные, а домашние – те, кто живет дома. Их у меня никогда не было!

Каждое лето бабушка заводила для внука питомцев. Каждую осень она отдавала их в добрые руки. Правда, не все доживали до осени – многие предпочитали покончить жизнь самоубийством или умирали без предупреждения. Подросшие утки с кроликами благополучно переехали к местным фермерам. Черепаху отдали соседу по даче.

После окончания первого класса Вася получил на лето задание читать художественную литературу, выучить таблицу умножения и вести дневник наблюдения за живой природой. Объектом наблюдений стали свежекупленные морские свинки.

Свинку-мальчика назвали Флажок, потому что он трехцветный, как флаг Германии. Хотя в зоомагазине его звали Би-Лайн. Свинке-девочке дали имя то ли Кошмарик, то ли Ужастик.

– Что ж она такая страшненькая? – спросила бабушка у продавщицы.

– Ничего. Подрастет и выправится, – ответила продавщица, – девочки, они такие.

Но эта свинка как была страшненькой, так и осталась. Годы, а точнее месяцы, ее не украсили. Девочка много ела и наела себе попу. Впрочем, она обладала добрым покладистым нравом. Ну опрокинули кормушку ей на голову, с кем не бывает…

Вася все ждал, что девочка наконец сделает то, что должна, – родит свиняток. Он уже ее и уговаривал, и выяснял у бабушки, как поспособствовать процессу, и брал свинок в две руки и тыкал их носами, чтобы целовались…

Как-то к бабушке зашел сосед поздороваться.

– Здрасьте, дядь Юр, – сказал Вася.

– Здравствуй. Кто это у тебя? – спросил дядя Юра.

– Морские свинки.

– А у меня в детстве хомячки были.

– А они приносили потомство? – поинтересовался Вася.

– Нет, – грустно ответил дядя Юра.

Юре было лет двенадцать, и его живо интересовал процесс опыления, оплодотворения и всего прочего. На лето ему дали хомячка из школьного живого уголка. Мальчика. Юра пошел в зоомагазин и, разбив копилку, купил хомячку подружку, чтобы тот не скучал. Целый месяц Юра мучил питомцев – сажал их друг на друга и так и эдак, но ничего не получалось. То есть они совершали все необходимые действия, на радость Юре, но потомства не производили. Юра изучил повадки хомячков: один – магазинный – был спокойный, даже флегматичный, домовитый и запасливый. А другой – школьный – разбрасывал корм, какал где ни попадя, повизгивал и скандалил. Иногда он забирался на верх клетки, цеплялся лапками и, дождавшись момента, плюхался на голову своей соседке. Соседка отряхивалась и кряхтела, чтобы в клетке навели порядок.

Однажды к Юре пришла одноклассница и сказала, что он – дурак. Хомячки – мальчики. Юра начал доказывать, что одна из них точно девочка. Они же и живут как семья… Одноклассница хмыкнула и сказала, что Юра – точно дурак. Ничего в жизни не понимает. Мужчины тоже иногда вместе живут.

Хомячки жили еще долго и счастливо и умерли в один день. Юра вынес их на солнышко погреться и не уследил. Солнечный удар у одного, разрыв сердца у второго.

Юру с тех пор мало что могло удивить. Он верил в любовь с первого взгляда, в присказку «стерпится – слюбится» и опасался прямых солнечных лучей.

Васины морские свинки ели, росли, переехали в новую – большую – клетку, но потомства не производили. Мальчик сидел, мрачно глядя на клетку, когда к нему в гости пришел друг Сашка с соседнего участка. Сашка был мрачен.

– Ты чего тут делаешь? – спросил Сашка, садясь на траву рядом с Васей.

– Думаю, почему свинка свиняток не хочет рожать, – ответил Вася, – а ты чего?

– У меня сестренка плачет. Надоела уже, – пожаловался друг.

Сашка рассказал, что сестру только что привезли из больницы. Свеженоворожденную. Вот она и плачет все время и мешает Сашке жить.

– А как она родилась? – заинтересовался Вася.

– Папа уехал в командировку, потом вернулся, а потом она родилась.

– А надолго уехал? – уточнил Вася.

– Не помню. Лучше б не уезжал, тогда бы и ее не было, – мрачно заявил Сашка.

Вася обрадовался. Он решил отправить Флажка в командировку.

Флажок к тому времени отрастил такой живот, что застревал в дверце клетки. Вася кое-как вытащил его и посадил в таз. Девочка-свинка, вместо того чтобы волноваться и искать пропавшего супруга, принялась есть, а потом завалилась спать. Вечером Вася запихнул командированного назад, в клетку. А утром побежал проверять наличие свиняток. Увы.

– Бабушка, давай кого-нибудь заведем, – попросил Вася.

– А кого ты хочешь? – уточнила бабушка.

– Того, кто потомство дает.

– Я даже не знаю…

– Я знаю. Птичек. Попугаев. Я их говорить научу и попрошу птенцов родить.

В выходные бабушка с внуком поехали покупать птичек. Вася потребовал троих: одного самца и двух самочек. Чтобы наверняка птенчики получились. Для попугаев купили клетку, корм и попугайские игрушки.

Несколько дней Вася был занят делом – учил птиц говорить. Птицы возмущенно чирикали. В гости пришел невыспавшийся, угрюмый Сашка.

– Чё делаешь? – спросил он.

– Учу их говорить.

– А чё свинки?

– Ничего. С командировкой не получилось.

– Бывает, – заметил Сашка.

Они стояли и смотрели на попугаев.

– Скажи: «Привет», скажи: «Вася», скажи: «Кеша», скажи: «Сашка», – повторял Василий.

– Ты не так их учишь, – сказал Сашка.

– А как надо?

– Не знаю точно. Но моя мама берет сестру на руки и сюсюкает.

– Надо их вытащить из клетки, – решил Вася. – А кого учить будем: мальчика или девочек?

– Не знаю. Мама говорит, что девочки быстрее говорить начинают, – заметил Сашка.

– Тогда девочку, – решил Вася.

Он поймал попугаиху и сжал в кулаке.

– Скажи: «Вася», скажи: «Сашка», – поднеся несчастную птицу ко рту, громко повторял Василий.

– По-моему, она немая, – задумчиво проговорил Сашка.

– Это как?

– Не умеет говорить. Или маленькая. Как моя сестра. Твоя птица только чирикает, а моя сестра только орет, – тяжело вздохнул Сашка.

Вася стал запихивать птицу назад в клетку.

– Не влезает, – бормотал он.

– А ты ее за лапы возьми, – посоветовал Сашка, – моя мама, когда сестру одевает, за ноги берет.

Вася зажал лапки бедной попугаихи и запихнул в клетку. Мальчишки побежали играть.

На следующий день, когда Сашка пришел в гости, Вася опять стоял перед клеткой.

– Заговорили? – спросил Сашка.

– Не-а, – ответил Вася. – Смотри, что у нее с лапой.

Попугаиха никак не могла усесться на жердочку.

– Сломала, – констатировал Сашка.

– А что делать?

– Когда я руку сломал, мне гипс делали.

– А попугаям гипс делают?

– Не знаю.

– А из чего тебе делали?

– Не помню, он твердый был. Я им дрался. Стукнешь кого-нибудь по башке – шишка будет.

– А если пластырь наклеить?

– Нет, пластырь мягкий.

Вася сбегал на кухню, открыл шкаф, где у бабушки лежали лекарства, и выгреб все на стол.

– Вы что тут делаете? – зашла на кухню бабушка.

– Мы хотим попугаихе гипс сделать, – объяснил Вася.

– А ну-ка марш отсюда! Выдумали тоже! – рассердилась бабушка. – Оставьте птицу в покое. Идите вон свинок морских покормите.

А через несколько дней попугаиха умерла. О том, что она умерла, догадался Сашка. Он пришел к другу очень рано – сестра плакала, и мальчик сначала слонялся по дому, мешая маме, а потом ушел к соседям. Но не будил их, а стоял в коридоре и смотрел на клетку. Вася вышел в пижаме.

– Привет, – сказал Сашка.

– Привет.

– У тебя попугаиха умерла. Надо было гипс делать.

– Надо бабушку позвать.

– Зачем? Она скажет, что попугаиха уснула, а потом, когда мы не будем видеть, выбросит. И скажет, что улетела.

– Откуда ты знаешь?

– Взрослые всегда так делают. Не хотят детей расстраивать. Давай ее лучше похороним как положено.

– А как положено? – испуганно спросил Вася.

– Ну, у тебя есть коробка ненужная?

– Не знаю.

– Значит, нужна коробка, и яму нужно вырыть.

– А ты откуда знаешь, что делать? – с уважением спросил Вася.

– Знаю. У меня дед умер, мы на похороны ездили. Ничего сложного. Главное, яму вырыть, чтобы коробка поместилась.

– Из-под роботов подойдет? – спросил Вася, вытаскивая коробку.

– Подойдет, – кивнул Сашка.

Яму они решили вырыть рядом с забором. Сашка говорил, что лучше на клумбе с цветами – его деда цветами на кладбище завалили, но Вася не рискнул разорять бабушкин цветник. Яму рыл Василий на правах хозяина.

– Хватит? – спрашивал он друга.

– Еще, глубже, – отвечал Сашка, который сидел рядом, наблюдал за работой и жевал травинку.

– Хватит? – спрашивал Вася.

– Рой, рой, – руководил Сашка.

– Все, сам рой, – бросил лопату Вася. – Я устал.

Сашка дорыл яму и торжественно положил туда коробку из-под робота, в которую они запихнули попугаиху.

– А дальше что? – спросил Вася.

– Надо зарыть.

Зарывать было легче, чем рыть яму. Они быстро набросали земли и сели рядом.

– Все? – с надеждой спросил Василий.

– Нет, надо постоять и цветы положить. И это, фотография попугаихи у тебя есть?

– Зачем фотография? – не понял Вася.

– Нужна, – со знанием дела ответил Сашка.

– Нет. А так нельзя?

– Не положено.

– И что? Отрывать теперь? Я не буду.

Сашка почесал коленку и предложил:

– Давай другую попугаиху сфотографируем. Они все равно похожи.

– Давай! – обрадовался Вася и побежал за мобильным телефоном.

Они с Сашкой побежали фотографировать попугаиху. Но попугай все время лез в кадр и мешал.

– Что вы тут делаете? – вышла из комнаты бабушка.

– Фотографируем, – дружно ответили мальчики.

– Ну-ну.

– Отойди немножко, – просил попугая Вася, – мешаешь.

Но все равно на фотографии получались оба попугая.

– Ладно, и так сойдет, – махнул рукой Сашка.

– И что теперь? – спросил Вася.

– Теперь надо фотографию распечатать и прибить к деревяшке. И на могилу поставить.

– Как я ее распечатаю?

– Не знаю.

– Да ну ее! Пойдем на великах кататься, – предложил Вася.

– Пойдем, – согласился Сашка, – но по дороге цветок положим.

– Ладно.

Они положили на холмик цветок и укатили на велосипедах.

– А где попугаиха? – спросила в обед у Васи бабушка.

Василий подробно рассказал, как прошли похороны.

– Так это вы мою любимую розу обломали? – ахнула бабушка.

– Сашка сказал, что нужен самый дорогой цветок. Иначе будет неудобно перед родственниками, – объяснил Вася.

– Перед чьими родственниками? – схватилась за сердце бабушка.

– Не знаю, – весело ответил Василий, уминая куриную ногу.

Когда сдохли морские свинки – а они сдохли в один день совершенно без всяких причин, – бабушка решила обойтись без церемонии погребения. Они с внуком и дедушкой были на рынке, где купили, помимо фруктов-овощей, новый автомат. Василий, не забегая домой, умотал к другу – демонстрировать возможности оружия. Бабушка шла мимо клетки и сначала даже не заметила, что свинки уже того, откинулись.

Вася заметил исчезновение свинок дня через два.

– А где Флажок с Кошмариком? – удивился Василий.

– Пионеры забрали, – спокойно ответила бабушка.

– Какие пионеры? – не понял мальчик.

– Из лагеря. Попросили в живой уголок, ты же все равно уедешь, – не дрогнув бровью, сказала бабушка.

Вася задумался. Мыслительный процесс был на лице. Вася искал подвох, но все было чисто. Пионерский лагерь через дорогу. По утрам Василий вставал под горн и гимн, раздававшийся из динамиков. Пионеры тоже не выдумка – они с Сашкой бегали на футбольное поле смотреть матчи между отрядами. Опять же про живой уголок рассказывал дядя Юра. Пришел в гости Сашка. Вася рассказал ему о событии. Сашка, внук кагэбэшника, задумался. Думал долго.

– Надо опросить, – заявил он.

– Кого? – не понял Вася.

– Пионеров, – решительно заявил Сашка.

– Кого? – опять не понял Вася.

– Да детей, – раздраженно ответил Сашка.

– А что значит «опросить»? – спросил Вася.

– Спросить, правда ли они забрали свинок.

– Я не пойду.

– Пошли вместе.

Бабушка, которая слышала этот диалог, занервничала. Внук кагэбэшника пошел в дедушку и внешностью, и дотошностью. Это все отмечали. Сашка посмотрел на бабушку. Бабушка посмотрела на Сашку.

– Идите, спрашивайте. – Бабушка пристально и спокойно посмотрела Сашке в глаза. Она брала его на понт. В этом Васиной бабушке – знатной картежнице – не было равных.

Сашка замялся.

– Ну… – сказал он, – такое возможно.

Бабушка кивнула. Нет, до деда ему далеко. Тот так быстро не покупался. Бабушка вспомнила Сашкиного деда. Мужик был – что надо. Бабушка и не знала, что дед Сашки умер. Если бы не попугаиха – и не узнала бы. Никто не сказал.

Бабушка шмякнула перед мальчишками тарелку с пышками и села пить кофе. Мальчишки уплетали пышки, а бабушка вспоминала. Они не разговаривали с Сашкиным дедом последние два года – после того, как бабушка обыграла его в шахматы. Играли на коньяк. Три месяца. Бабушка выиграла. Сашкин дед принес бутылку армянского коньяка из старых запасов и после этого слег в больницу. А еще через месяц умер. Бабушка долго себя корила, и коньяк пился тяжело – надо было поддаться или протянуть партию. Но нет. Выиграла и лишилась лучшего партнера в своей жизни. Бабушка учила играть в шахматы внука и Сашку. Но мальчишкам было неинтересно.

То, что Вася не Каспаров, бабушка поняла давно, но на Сашку надежды были. Бабушка испытала двойное разочарование, когда мальчишки, устав, схватили с шахматной доски коней и стали биться ими, как будто играли в солдатиков. С криками: «Вот тебе, вот тебе». С тех пор они играли только в «дурака». Бабушка давно заметила: у внука – фотографическая память – в нее пошел. Запоминает карты. И пытается жухлить. Но она ничего не могла с собой поделать: поддавалась Сашке, делала все, чтобы тот не переживал проигрыш. Боялась…

Оставшихся в живых птиц Вася хотел забрать домой в Москву, но Васины родители были категорически против. Друзья страдали вместе: Сашке тоже запрещали заводить домашних животных – из-за маленькой сестренки.

– У тебя хоть понятно почему, – жаловался другу Вася, – а у меня ни животных, ни сестренки. Совершенно непонятно.

– Это они специально сестренку завели, – выдавал собственную версию Сашка. – Я папу уже уговорил на собаку, оставалось только маму уговорить. А она взяла и родила эту…

Пришло время возвращаться домой. Вася уезжать не хотел – Сашка оставался на даче еще на неделю.

– Что я там буду делать? – кричал Вася.

– На массаж ходить, к школе готовиться, – объяснила Васина мама.

– У меня там даже домашних животных нет! – возмущался Вася.

– Ничего, через неделю приедет Сашка.

Вася с Сашкой были соседями и по дому.

– Ну ладно, – сквозь зубы согласился Вася.

На массаж, прописанный врачом во избежание сколиоза, надо было ходить в медицинский центр. Вася ерзал на столе – ему было скучно лежать вниз головой и расслабляться.

– Вася, лежи спокойно, – призывала мама.

Массажистка посмотрела на пациента, ушла в другой кабинет, принесла банку и плюхнула ее на массажный стол перед Васиным носом.

– Кто это? – испугался Вася.

– Фу, какая гадость, – сказала мама.

– Это не гадость, это пиявки, – ответила массажистка.

После этого Вася очень полюбил ходить на массаж. Маме тоже стало легче – у нее было сорок минут на то, чтобы сбегать в аптеку и в магазин. Каждый раз массажистка тетя Ира рассказывала Васе про пиявок. Он смотрел на банку и слушал. Прибегавшая из магазина мама, слушая эти рассказы, закатывала глаза и содрогалась.

– А где у них голова, а где хвост? – спрашивал Вася.

– Голова там, где тонко. А хвост – где толсто, – отвечала тетя Ира.

– А как они передвигаются?

– У них присоски. Они присасываются. Так крепко, что не отдерешь.

– А зачем они?

– Они лечебные. Их ставят на больное место.

– А на шишку можно?

– Можно.

– И что будет?

– Шишка пройдет.

– А на голову можно ставить?

– Можно. Тогда голова пройдет.

– А как они лечат?

– У них есть три челюсти, они кусают и сосут кровь. Пиявками еще в древности лечили.

– Знаю, знаю. Дуремар ими лечил.

Мама вздыхала и убегала в аптеку.

После одного из сеансов Вася вышел из кабинета, крепко обняв банку.

– Пиявочки мои дорогие, мои золотые, – напевал мальчик.

В банке сидели три пиявки.

– Что это? – ужаснулась мама.

– Это пиявки. Мои. Домашние, – радостно объявил сын.

– И что с ними делать? – испугалась мама.

– Я у тети Иры все узнал. Я умею за ними ухаживать.

По дороге домой Вася рассказывал маме об уходе за домашними пиявками.

– Им нужно менять воду. Только нельзя наливать обычную, из-под крана. Тетя Ира говорит, что так пиявок убивают после того, как они укусят. Под кран – и все, пиявка мертвая. Ты же будешь на заправке? Попроси там дистиллированную воду. Она пиявкам нравится. Или ту, которую мы пьем. Из бутылок.

– А кормить я их своей кровью буду? – невесело уточнила мама.

– Нет, зачем? Ты им глюкозу купишь. Они глюкозу едят. В таблетках. И еще им нужна другая крышка. Чтобы они дышать могли. Возьмешь шило и сделаешь дырки. Еще они не любят света. Им лучше в темноте жить.

Мама зашла в аптеку и купила глюкозу. Сделала шилом дырки. Поменяла воду. Было решено, что пиявки будут жить в Васиной комнате под столом. Уже вечером мама лежала на диване и смотрела телевизор. Вася никак не мог заснуть – все проверял, как там его пиявки.

– Васенька, ложись уже, – попросила мама. – У меня так голова болит, просто раскалывается.

Василий кивнул и ушел в комнату. Он подошел к лежащей маме тихо. В руках держал открытую банку и пытался отколупнуть от стенки присосавшуюся пиявку.

– Ты что делаешь? – испугалась мама.

– Лежи спокойно. Больно не будет, – ответил мальчик, – они, прежде чем кровь высосать, обезболивающее тебе впрыснут. Я тебе ее на голову поставлю. Да отлепляйся ты уже! – сказал он пиявке.

– Нет, не надо! – замахала руками мама.

– Ну что ты как маленькая! Тетя Ира по сто штук за день ставит. И ничего, никто не жалуется. А я тебе всего одну. Кстати, где у нас бинт?

– Зачем тебе?

– Голову надо забинтовать. Тетя Ира сказала, что кровь несколько дней из головы будет идти.

– Вася!!! Оставь пиявок в покое! – закричала мама. – Иди уже спать. Голова у меня прошла.

– Надо же, – удивился мальчик, – быстро действует. Я ее еще не достал.

Сеансы массажа продолжались. Тетя Ира продолжала рассказывать о пиявках. Вася внимательно слушал и на практике проверял услышанное. Так, тетя Ира рассказала, что пиявки очень метеозависимы. То есть очень на погоду реагируют.

– Как моя мама, – кивнул Вася, – она как пиявка. Тоже реагирует.

Придя домой, Вася устраивал пиявкам смерчи, раскручивая банку, и дождь, подставляя их под душ. Мама в принципе была рада – сын был занят, обложен энциклопедиями, в которых вычитывал новые сведения о пиявках, чтобы поделиться знаниями с тетей Ирой. Воду в банке мальчик менял сам, сам же их кормил. Мама даже смирилась с такими мирными домашними животными.

Однажды ночью мама проснулась оттого, что по квартире ходил папа.

– Ты чего не спишь? – спросила она.

– Слышишь звук? – сказал папа. – Не пойму, что это.

Папа вообще плохо спал. Его беспокоили форточки, скрипящие двери, сквозняки, лунный свет из окна, комары… Никому, кроме папы, все это спать не мешало. Мама вообще не удивлялась, когда просыпалась ночью и не видела рядом папы – наверняка пошел проверять, закрыта ли дверь. Впрочем папины фобии были даже полезны – когда Вася был маленьким, папа вставал по ночам и укачивал сына. Когда Вася подрос, папа водил его ночью в туалет.

– Ты все равно не спишь, – говорила мама и поворачивалась на другой бок.

Только на этот раз папа бродил по квартире слишком долго. Он открыл и закрыл форточки, проверил дверь, поставил антикомариное устройство (хотя комаров давно уже не было).

– Я ничего не слышу, – сказала мама.

– Как не слышишь? Послушай! – настаивал папа.

Мама прислушалась. Никаких звуков.

– Может, тебе капель накапать или таблетку дать снотворную? – предложила мама.

– Да я точно слышал! Я же не сумасшедший!

– Конечно, не сумасшедший. Ложись.

Папа лег. Только мама начала засыпать, как папа ее растолкал.

– Вот опять! Этот звук! Послушай.

Мама не хотела спорить и села в кровати. Ничего. Ни единого звука.

– Может, соседи? – предположила мама. Ей очень хотелось спать. – Или все-таки дать таблетку?

– Нет, я узна́ю, что это за звук! – решительно сказал папа и отправился бродить по квартире.

– Как хочешь, – сонно сказала мама и опять попыталась уснуть.

Она уже уснула, но папа ее опять разбудил.

– Что это? – гневно спросил он.

– Где? – не поняла мама.

– Там, у Васи в комнате.

– А что там?

– Там под столом в банке что-то. Оно и издает звуки.

– А… это пиявки. Мы разве тебе не говорили?

– Кто?

– Пиявки. Медицинские. Ира подарила.

– Какая Ира? – Папа уже не шептал, а говорил в полный голос.

– Массажистка, – устало начала объяснять мама. – Мы ходим на массаж. Ира занимается гирудотерапией. Подарила Васе пиявок. Они глюкозой питаются. Ты был на работе, поздно вернулся, вот мы и забыли тебе сказать. Ложись.

– Я не понял. – Папа ложиться не собирался. – Васе ставят пиявок? А почему они у него под столом? Так надо?

– Нет. Васе массаж делают. А пиявки под столом живут. Вася же хотел домашних животных.

– Какой ужас! Дурдом, – схватился за голову папа. – В доме пиявки. А почему они чпокают? Я стоял и слушал. Точно, они.

– К дождю. Или к перемене погоды, – сказала мама. Она очень хотела спать.

– К какому дождю? – почти закричал папа. – При чем тут дождь?

– Метеозависимость.

– У кого? – закричал папа.

– У пиявок. Они все чувствуют. Если прыгают, дождь завтра будет. Или похолодает.

– Они не прыгают, – сердито сказал папа. – Они чпокают.

– Ну и пусть чпокают. Тебе жалко, что ли?

– Они мне спать мешают!

– Никому не мешают, а ему мешают… – рассердилась мама.

Папа еще долго кричал о том, что пиявки в доме – это ненормально. Мама с усилием открывала глаза и делала вид, что слушает.

– Тогда давай купим собаку, – сказала мама.

– Какую собаку? – испугался папа.

– Ну вместо пиявок. Вася же просит животное. Не нравятся чпокающие пиявки, давай купим писающую и лаящую собаку. Будешь с ней в шесть утра гулять.

Мама знала, что нельзя так поступать с папой. Но ей очень хотелось спать. Папа обиделся, еще немного попыхтел и вроде бы уснул.

Утром мама проснулась от крика.

– А-а-а-а! – орал папа. – Убери их!

Папа тоже проснулся не по доброй воле, а от взгляда. Открыл глаза и увидел перед собой то ли червяка, то ли гусеницу. Вася держал банку прямо перед папиным носом и ждал, когда тот проснется.

– Не кричи, – строго проговорил Вася. – Они не любят громких звуков.

– А я не люблю пиявок! – закричал папа.

– Что вы орете? – спросила разбуженная мама.

– Папа, у тебя что-нибудь болит? – ласково поинтересовался Вася.

– Голова у меня болит! – закричал папа. – Я всю ночь не спал. Глаз уже дергается.

– Отлично! – обрадовался Вася.

– Что значит – отлично? – не понял папа.

– Ничего. Все нормально, – объяснила мама. – Он тебе сейчас пиявку на глаз поставит.

– Что? – закричал как резаный папа. – Куда поставит? Кого?

– Или на голову, – добавила мама. – Они от бессонницы тоже помогают.

Папа выскочил из постели как ужаленный и закрылся в ванной.

– Облом, – сказал Вася. – Мама, зачем ты ему рассказала? Надо было неожиданно!

– Ага, а потом у него инфаркт будет. От твоей неожиданности, – ответила мама.

Папа все утро был напряженный. Даже чашку с чаем уронил и ошпарился. И быстро убежал на работу.

– Они ему не понравились, – огорчился Вася.

– Он просто боится, – стала успокаивать сына мама. – Ты же знаешь, он даже пчел боится. И жуков.

– Надо им воду поменять. – Вася подошел к раковине.

Тетя Ира научила его менять воду – сливать, подставляя крышку. На всякий случай. Чтобы пиявки в раковину не уплыли. Но одна пиявка все-таки шмякнулась в раковину. Вася пытался ее взять и положить обратно в банку, но пиявка присосалась к раковине и не отдиралась.

– Мама, мама, помоги мне! – закричал Вася.

Мама боролась сама с собой – либо взять пиявку в руки, либо потом успокаивать рыдающего ребенка, в том случае если пиявка уплывет в водопровод. Взять было проще.

– Ты бери там, где у нее хвост, – посоветовал мальчик.

– Откуда я знаю, где у нее хвост?

Мама нервничала, поэтому кричала. Наконец ей удалось отодрать пиявку от раковины.

– Давай банку! – велела мама.

Но пиявка присосалась к пальцу и не собиралась вытряхиваться.

– Ай! Она меня укусила! – закричала мама.

– Здорово! – обрадовался Вася. – И что ты чувствуешь?

– Больно! – кричала мама.

– Не может быть, – авторитетно заявил мальчик. – Тетя Ира сказала, что это совсем не больно.

– А мне больно! – кричала мама и дергала рукой.

Наконец пиявка свалилась в банку.

– Испугалась, бедненькая? – ласково спросил Вася.

– Конечно, испугалась, – ответила растроганная мама.

– Да я не тебя, я пиявку спрашиваю, – сказал ребенок.

У мамы из пальца шла кровь. Когда вечером с работы пришел папа, мама сказала, что он должен помыть посуду – она не может, у нее палец перебинтован.

– Ты порезалась? – спросил папа.

– Пиявку из раковины доставала, – ответила мама.

Папа от ужаса перемыл всю посуду, включая сковородки.

На следующий день мама показала палец тете Ире.

– Вот. Если ты не расскажешь ему что-нибудь безобидное, он рано или поздно захочет их накормить моей кровью.

Тетя Ира кивнула.

– А ты знаешь, что пиявки любят слушать музыку?! – спросила Ира у Васи.

– А какую? – радостно спросил Вася.

Мама сделала тете Ире строгое лицо.

– Им нравится классическая музыка и джаз, – сказала тетя Ира.

Мама удовлетворенно кивнула.

Вася всю дорогу до дома решал, что поставить послушать пиявкам. Он перебрал все диски и врубал музыку на полную мощность.

– Мама, они танцуют! – радостно сообщал Вася.

С дачи приехал Сашка. Они договорились встретиться в парке.

– Я подарю Сашке пиявку, – сказал Вася.

– Только сам ее будешь отлеплять, – ответила мама.

Вася достал маленькую бутылку с питьевой водой и посадил туда одну пиявку. Подарок вместе с упаковкой глюкозы торжественно вручил другу.

На следующий день Сашка пиявку вернул.

– Мама не разрешила, – грустно сказал Сашка.

– Почему? – спросил Вася.

– Сам не знаю. Я ведь хотел как лучше. Сестра кричала, я ей пиявку показал. А она еще больше кричать стала. А потом я хотел ей на живот ее поставить – мама говорила, что у сестренки живот болит, а тут мама пришла и так закричала, что у меня в ушах зазвенело. А потом еще подзатыльник отвесила. Вот. Забирай.

– Хочешь, я буду тебе на улицу ее приносить? – предложил Вася. – Это будет твоя пиявка, только она жить у меня будет.

– Хочу! – обрадовался Сашка. – А что они еще делают?

– Они музыку любят.

– Круто! А какую?

– Классическую и еще какую-то. Я забыл, как называется.

– А на мобильном телефоне любят?

– Не знаю. Давай проверим?

Мальчики приложили к бутылке телефон.

– Ничего, – сказал Сашка.

– Ничего, – подтвердил Вася.

– Наверное, не слышат, – сказал Сашка. – Давай сами споем.

Мальчики поставили бутылку, отвинтили крышку и по очереди стали петь, точнее, орать песни, приложив рот к горлышку:

– Жили у бабуси два веселых гуся! Облака, белокрылые лошадки!

– Осторожно! Она ползет! Не проглоти ее! – закричал Вася.

– А что будет, если проглотишь? – спросил Сашка.

– Не знаю.

– Надо узнать.

– А как?

– Надо, чтобы кто-нибудь ее проглотил.

– Кто?

– Ну, например, Боря.

Боря был местной бездомной собакой, которую кормили жильцы дома. Боря жил в подвале, страдал как минимум второй степенью ожирения и в еде был разборчив.

– Ага, так ты его и заставишь! – сказал Вася. – А вдруг она горькая?

– А мы пиявку замаскируем, – предложил Сашка. – Давай ее в шоколадку запихнем. Шоколад сладкий. Он не заметит.

– Жалко, – сказал Вася.

– Кого? – не понял Сашка.

– Шоколадку и пиявку. Слушай, я подумал, что не надо пиявку есть. Мы же не знаем самого главного!

– Чего? – удивился Сашка.

– Чего-чего… как они размножаются, вот чего.

– Слушай, это лучше не узнавать, – сказал серьезно Сашка. – Поверь мне, только хуже будет. Вот моя мама размножилась сестрой, и я теперь мучаюсь.

– Но они же не человеки, а пиявки, – не сдавался Вася.

– Сам узнавай про размножение. А я буду им устраивать землетрясения, торнадо и смерчи. Интересно, выживут?

Вечером мама легла в постель и наткнулась на что-то круглое и теплое.

– А-а-а-а! – выскочила из кровати мама.

Она сдернула одеяло и увидела банку с пиявками.

– Вася! – закричала мама. – Что здесь делают пиявки? Убери их сейчас же.

– Мама, ты должна их высидеть, – сказал Вася.

– Что я должна сделать?

– Высидеть. Ты же мама. А это могут сделать только мамы. У них же, бедненьких, нет мамы. Ты их высидишь, и они пиявочек родят.

– Они же не цыплята, а я не курица!

– Логично, – согласился ребенок. – Но вдруг получится? Понимаешь, я не знаю, как они размножаются, и должен испробовать все способы.

– Я тоже не знаю, как они размножаются, но только не высиживанием. Забери банку немедленно! И вообще, открой энциклопедию и прочитай.

– Я читал, там нет об этом, – грустно сказал Вася.

– Посмотри в другой.

– Слушай, а можно, я тебе померю банку?

– Куда померяешь?

– На живот. Может быть, они из живота родятся, как дети?

– Вася! – закричала мама. Потом она подумала немножко и сказала: – Вспомнила, пиявки, по идее, икринки должны откладывать. Как рыбы. Где-нибудь в торфе или иле, не знаю. В общем, в болоте. А у нас домашнего болота нет, так что пусть живут втроем. Без потомства.

– Мама, без потомства – это не жизнь, – заявил Вася.

– О господи! – воскликнула мама.

Вася поделился своей проблемой с Сашкой.

– Да болото устроить – не проблема, – сказал друг. – Но я все-таки против потомства. Оно только ест и кричит. А я – памперсы подавай.

– А как устроить болото? – спросил Вася.

– Давай земли в парке нароем, водой из пруда зальем, и пусть себе гниет.

– Здорово! – восхитился Вася. – А где будет болото?

– В ведре. У сестры этих ведер – полно. Зачем ей? Она же еще даже не ползает. Мы одно возьмем, она даже не заметит.

Мальчики нарыли земли, залили водой из пруда и принесли домой к Васе – гнить. Вася поставил ведро под раковину, за тазом с моющими средствами, целлофановыми пакетами и банками. Это ему Сашка посоветовал – спрятать понадежнее, чтобы мама не нашла. А то точно выбросит.

Прошло несколько дней, и Вася с Сашкой забыли про пиявок и болото – они устраивали гонки на велосипедах по секундомеру. Прошло много дней, если уж быть честными.

– Чем пахнет, не пойму? – спрашивала мама, заходя на кухню.

Она уже помыла холодильник, выбросила сгнивший лук из ящика, перебрала картошку, отмыла все полки в шкафу, а запах все равно стоял.

– Чем пахнет? – спросил папа, когда вернулся с работы и сел ужинать. – У нас кто-то умер и разложился?

– Сама не знаю. Уже все помыла, – пожала плечами мама. – Может, канализация или от соседей?

– Ты точно везде смотрела?

– Точно.

– Но так же невозможно жить!

Папа встал из-за стола и сам стал заглядывать во все углы. Обнюхал холодильник, ящики, но так и не определил источник запаха. Они с мамой обнюхали ванную и все комнаты. Мама перемыла полы во всем доме. Все равно пахло.

– Что ж такое? – возмущался папа.

Мама от отчаяния забрызгала всю квартиру освежителем воздуха с запахом розы. От этого папа чуть сознание не потерял.

– Что ты сделала? Тут же задохнуться можно!

В квартире стоял аромат стухшей в вазе воды. Папа открыл все окна настежь – проветривать. Мама сидела, закутавшись в плед, и стучала зубами.

– Может, хватит? – спросила она. – Я замерзла.

– Не хватит, – ответил папа.

Когда папа закрывал окна, он ударился о подоконник и так расцарапал себе руку оконной рамой, что маме пришлось вылезти из пледа и бежать за зеленкой. Одной рукой она держала папину руку, чтобы он не дергался, а другой – бутылек с зеленкой. Естественно, папа закричал: «Ой, ой, больно!» – и дернул рукой. Естественно, мама разлила зеленку на ковер.

– Что же это такое? – закричала она.

– Мамочка, – вышел из комнаты закутанный в одеяло Вася, – это болото.

Он смотрел, как родители бегают по квартире – нюхают, заливают все освежителем воздуха… Он держался до последнего. Но папина рана и залитый зеленкой ковер были уже слишком. Вася решил признаться – хуже уже не будет.

– Какое болото? – спросила мама.

– Для пиявок. Чтобы они потомство принесли. Ты же сама сказала, что они в болоте размножаются. Вот я и сделал болото. Оно уже готово. Там, под раковиной.

– Я же там смотрела, там ничего нет, – охнула мама.

– Просто я хорошо его спрятал, – сказал Вася.

Он вытащил детское ведерко – источник запаха.

– Какой ужас! – Мама зажала нос рукой.

– Это нам ужас, а пиявкам понравилось бы, – грустно сказал Вася. Он знал, что мама ведро выбросит.

– Надо это выбросить. Вынести на улицу.

– Да… не будет у меня потомства… не понянчу я маленьких пиявочек… – горевал Вася.

Началась учеба. Вася потерял интерес к пиявкам, зато заинтересовался девочками. С дачи позвонила бабушка:

– Васенька, спроси у учительницы, вам в класс не нужен попугай? Вместе с клеткой. А то он у меня замерзнет здесь, на даче.

– Хорошо, спрошу, – пообещал Вася. – Мама, спроси у учительницы про попугая. А почему он один? Куда второй делся?

– Улетел, – сказала бабушка.

– Что делать с попугаем? – спросила мама папу. – В школу его точно не возьмут.

– Может, тоже отпустить полетать? – предложил папа.

– А Васе что скажем?

Папа пожал плечами. Бабушка позвонила на следующий день и сказала, что спрашивать про попугая не надо. Птица не пережила первых заморозков и окочурилась. Бабушка при этом утверждала, что клетка стояла в ее комнате, где было натоплено. И совершенно непонятно, почему бабушка от холода не окочурилась, а птица превратилась в хладный трупик. Мама, когда услышала эту историю, поежилась. Смерть птички ее совершенно не удивила. Мама вспомнила, как любит спать бабушка и как в детстве приучала спать маму. Окна настежь, холод собачий и теплое одеяло. Если высунуть ногу – нога тут же становилась синей. Просто у бедного попугая одеяла не было.

– И в кого он так любит животных? – спросил папа, когда они с мамой пили чай вечером.

– В бабушку, – ответила мама.

Семеновы

Семеновы, Саша и Оля, стали мужем и женой очень давно. Никто не помнил, насколько давно, помнили, что очень. Они подошли друг другу как-то сразу. Оля, в ту пору еще Иванова, единственная из всех женщин заметила Сашу Семенова. А Саша, единственный из всех мужчин, заметил Олю. У обоих было ценное качество для спецагентов – удивительная безликость. Спецагентами они не работали и от этой безликости страдали.

Оля Иванова работала помощником бухгалтера, Саша – экономистом. Оля выдавала Саше зарплату. Олю Иванову на работе называли девочкой из бухгалтерии, потому что никто из сотрудников не мог вспомнить Оля она, или Лена, или Ира, или Наташа – что-то очень простое и распространенное. То ли Иванова, то ли Петрова. Описать Олю было непросто – среднего роста, ни блондинка, ни брюнетка, волосы средней длины, обычная фигура. Ничем не примечательная девушка. Саша был таким же. Когда он носил очки, то его опознавали по очкам, но после того как Саша перешел на линзы, с опознанием стало совсем плохо. На корпоративных мероприятиях разного размаха Оля с Сашей обретали хоть какие-то отличительные черты. Оля красиво раскладывала по тарелкам сыр, втыкая петрушку в серединку, а Саша занудно и громко рассказывал несмешные анекдоты, которые знал в немыслимых количествах. Их чувство было неизбежно – Оля оказывалась единственным благодарным Сашиным слушателем, а он – единственным ее кавалером по танцам. Потом их и сажать за столом стали вместе, чтобы не мучиться.

Об их романе вопреки служебной этике на работе узнали только тогда, когда Саша с Олей объявили о скорой свадьбе.

– Какая Оля? Из бухгалтерии? Это какая? – спрашивали друг у друга сослуживцы. – Выходит замуж за Сашу? Это которого? Из экономического отдела?

Оля взяла фамилию мужа, окончательно запутав отдел кадров.

– Семенова стала Ивановой? Наоборот? Какая разница? Шило на мыло! – смеялись кадровички.

После свадьбы Оля с Сашей открыто проявляли свои чувства – трогательно держались за руки и называли друг друга зайками и пусями.

– Что-то с ними не так… – сказала однажды за столом в кафетерии кадровичка. – Не пойму что.

– А нечего тут понимать, – ответила ей Лиза, коллега Саши по экономическому отделу, главная красавица фирмы. – Искусственные они. Ненатуральные. Из них такая же семейная пара, как из меня блондинка, – встряхнула она мелированными прядями.

– Почему ты так думаешь? – спросила кадровичка.

– Потому что знаю. Сашка вообще-то за мной пытался ухаживать. На обед приглашал.

– А ты? – удивилась кадровичка свежей сплетне.

– А я не поняла, кто мне звонит. Саш Семеновых много…

– Да, у тебя особенно, – вставила кадровичка.

– Да он мямлил что-то, я толком и не поняла.

– А потом?

– А потом я согласилась с ним пообедать, но опоздала. А этот зануда сказал, что ему не нравятся непунктуальные девушки. Идиот. Можно подумать, он мне нужен был. Тогда-то ему и понадобилась эта Лена, тьфу, Оля.

– Только она уже замужем, а ты еще нет, – заметила кадровичка, – а так бы жила и не жужжала. Саша этот тихой сапой еще покажет…

– Лучше одной, чем с таким! – вспыхнула Лиза. – Он же ни-ка-кой. Зануда. Там никаких чувств. Просто подобрал себе удобную девушку. Этой Оле вообще ничего не светило бы…

То, что ей «ничего не светило бы», Оля прекрасно понимала. Принца она не ждала, потому что принцы приезжают к принцессам, а Оля на принцессу никак не тянула. Сашу она не любила. Просто потому, что не знала, что это такое. Она не верила, что способна на сильное чувство. Вот Лиза – да. У той что ни чувство, то сильное. Оля считала, что она – девушка без примет и чувствительностью должна обладать средней. Сашу она считала симпатичным, порядочным молодым человеком. Этого для семейного счастья ей показалось вполне достаточно. Про «тихую сапу» она тоже думала, потому что дурой все-таки не была. Саша при удачном стечении обстоятельств, с точки зрения Оли, мог всем показать… Не сейчас, конечно, а лет через десять. Впрочем, ко времени Оля тоже относилась спокойно – два, десять, двадцать лет – какая, в сущности, разница?

Они жили хорошо. В Олиной, оставшейся от бабушки квартире в подмосковном городе. Почему не в Москве? Потому что в их городе – чистый воздух и окна выходят на лес. Зачем им Москва? Им Москва не нужна. Им вообще никто не был нужен.

Саша с Олей удивительно совпали в привычках и пристрастиях. Точнее, в отсутствии таковых. Ни он, ни она не пили спиртного – «им было невкусно». Ни у него, ни у нее не было близких друзей, только дальние знакомые. Оба, при наличии родственников, предпочитали жить сиротами. У Оли были мама и брат с семьей. Мама давно и навсегда сделала выбор в пользу сына. У Саши – мама, папа и сестра с семьей. Его родители тоже сделали свой выбор. Оле с Сашей достались редкие и короткие созвоны по праздникам. Кстати, ни родственники Саши, ни родные Оли их брак не одобрили, что оба сочли еще одной «точкой соприкосновения».

Да, перед свадьбой Саша предложил Оле заключить брачный контракт. Другая бы возмутилась, а Оля в очередной раз убедилась, что Саша – ее судьба. По брачному договору у супругов были разные счета, бабушкина квартира в любом случае оставалась бы за Олей, а машина – за Сашей. В договоре Саша прописал и алименты на будущих детей.

Оля удивлялась, как все так удачно получилось. Она не курила и следила за питанием. Саша тоже оказался сторонником здорового образа жизни. Вечером на десерт Оля насыпала в тарелку кураги и изюма, и они жевали сухофрукты, сидя перед телевизором. Книг оба не читали, предпочитая специализированную литературу. Ложились спать до двенадцати, вставали по будильнику, ели геркулес на завтрак. Годовщину свадьбы отметили в вегетарианском кафе.

– Я все жду, когда ты в декрет уйдешь, – сказала как-то Оле главная бухгалтерша.

– Мы пока ребенка не планировали, – ответила Оля.

Бухгалтерша хмыкнула, но промолчала.

Оля хотела родить. Так было бы среднестатистически правильно. Но Саша был против. Он планировал ребенка через пять лет. За эту пятилетку он собирался поменять работу, купить квартиру и новую машину. Оля кивала, соглашаясь.

– А если случайно получится? – однажды уточнила она.

Саша даже не понял, как в его жизни может произойти случайность.

Через пять лет Оля все еще сидела в той же бухгалтерии, а Саша тихой сапой сменил работу, купил квартиру и новую машину.

– Нам пора подумать о ребенке, – сказал он вечером Оле.

К тому моменту Оля уже забыла о ребенке, привыкнув к укладу и распорядку. Себе она могла признаться в том, что не очень-то хотела менять устаканенную жизнь. Она наслаждалась вновь приобретенным статусом – благополучной жены благополучного мужа, хвасталась в бухгалтерии дизайнерскими задумками по ремонту и громко, чтобы все слышали, просила шофера, которого нанял Саша, подождать. Теперь на работе все знали, что она Оля и что Семенова, и это обретение личности ее радовало больше, чем возможная беременность. С Сашей она своими соображениями по сложившейся семейной традиции не поделилась.

Они напряженно со всей ответственностью думали о ребенке – дружно пили витамины, ложились в постель согласно женскому графику, но ребенок никак не хотел реализовываться. Саша стал нервным и раздражительным. Пил зеленый чай с жасмином и никак не мог понять, почему все идет не по плану. Обвинял во всем врачей, которые «плохо делали свою работу и не могли установить причину». Оля послушно горстями пила таблетки, но внутренне радовалась. Раздраженный Саша доверил ей увольнять опоздавшего водителя, плохо убравшуюся домработницу, что Оле доставляло несказанное удовольствие. Куда большее, чем постельный моцион по графику.

Еще через три года Саша занял руководящую должность, а Оля продолжала сидеть в бухгалтерии. Правда, на полставки, чем очень гордилась. Так она чувствовала себя нужной и незаменимой. Оля знала, что Саша, получивший право нанимать сотрудников, отдавал предпочтение молоденьким, красивым девушкам. Но была уверена – муж дальше комплиментов и ухаживаний не пойдет. Он, несмотря на внешний лоск, остался тем же закомплексованным безымянным и бесцветным Сашей Семеновым. И в последний момент тормозил, опасаясь нарваться на отказ от красотки с ресепшен, дико похожей на Лизку. Про ребенка Семеновы, не сговариваясь, «забыли».

– Смотри, как бы не сменил тебя на новую, – сказала однажды пожилая домработница Оле, – ты ему не по статусу.

Оля хотела ее рассчитать, но решила оставить. Пусть убедится, что никуда Саша от нее не денется.

Страх, конечно, появился. Саше было проще соответствовать новому статусу, чем ей. Он был мужчиной в хорошем костюме, на дорогой машине. А она – невзрачной немолодой женщиной, хоть и в дорогом платье. Тогда-то Оля и решила родить во что бы то ни стало. Сашу в свои планы она не посвятила, как и он ее, когда вычеркнул ребенка из своего очередного пятилетнего плана. Тогда он просто купил себе отдельное одеяло и еще одну подушку, оставив ее решать проблему, куда девать двуспальные комплекты элитного постельного белья.

Оле, как профессиональному бухгалтеру, терпения и занудства было не занимать. Она шла от одного врача к другому, от другого – к третьему. И добилась-таки своего. Саше она сообщила о беременности только после того, как положение стало очевидным и документально подтвержденным.

– Ты уверена? – спросил Саша. – Это точно?

Оля достала справку от врача, где стоял срок беременности.

Саша новость воспринял спокойно и философски – как форс-мажор в своих рабочих делах. В семейном бюджете появилась новая статья расходов – вот и все. Саша не вникал в Олину непростую беременность, а она этого и не ждала. Перед родами Оля заказала по Интернету доставку всего необходимого для младенца, позаботившись не только о пеленках-распашонках, но и о детском питании, воде и медикаментах. Врача она изводила вопросами.

– Вы родите сначала, – ласково сказал врач.

– Нет, мне нужно знать сейчас, – ответила Оля.

Врач пожал плечами и перечислил, что нужно иметь в аптечке – начиная от зеленки и заканчивая гелем для купания.

Оля сделала ремонт в бывшей гостевой комнате и поставила туда диван. Ближе к родам она переехала в детскую – Саша с ней даже под отдельным одеялом не высыпался.

Оля родила девочку. Саша оплатил отдельную палату и прислал водителя, чтобы забрать жену с ребенком после выписки – сам приехать не мог, был в командировке.

Девочку назвали Леночка. Леночка Семенова. Оля была против – она хотела дать дочери более звонкое имя. Но Саша настоял на Леночке – в честь любимой бабушки.

Бабушка, насколько знала Оля, вовсе не была любимой – заставляла маленького Сашу поливать многочисленные комнатные растения, которые ей были дороже внука, и протирать сверху шкафы. На комнатные растения у Саши была стойкая аллергия, зато трепетное отношение к шкафам осталось. Оля предупреждала всех домработниц: каждый раз вытирать пыль. Саша придет, залезет на стул и проверит. Домработницы пожимали плечами – у каждого свои причуды. Саша при этом не позаботился о лестнице-стремянке, и несчастным женщинам приходилось, как ему в детстве, балансировать на поставленных друг на друга стуле и пуфике. После того как последняя домработница – пожилая женщина, предрекавшая Оле скорый развод, упала, сломав шейку бедра и свалив, падая, несколько цветов в горшках, Саша все-таки купил стремянку. Оля просила Сашу помочь оплатить женщине лечение. Саша сказал, что он не Красный Крест. Оля подумала немного и согласилась. А какой смысл платить? Они же домработницу все равно уже уволили.

Так вот про бабушку. Саша ее не любил, но, согласно семейной легенде, любить он кого-то должен был. Покойная бабушка подходила по всем статьям – правдоподобно, в меру сентиментально. Но главное – бабушка была мертва, и проверить Сашину искренность было невозможно.

Оля с Леночкой жили в детской. Леночка оказалась спокойной, уравновешенной девочкой. Понимала, что папу, который так много работает и так сильно устает, лучше не будить по ночам криками. Оля так и не обзавелась подругами – отдельная палата, назначенные на конкретное время визиты к врачам и просторный застекленный балкон, на котором Леночка «гуляла», лишили маму подруг по палате и по песочнице.

Саша заходил в детскую, стоял над кроваткой и уходил. Однажды взял дочку на руки, но Леночка расплакалась.

– Почему она заплакала? – спросил Саша у Оли.

– Потому что спала, а ты ее разбудил, – ответила она.

– А почему она на меня не смотрит?

– Потому что еще маленькая. Дети взгляд не фокусируют.

Саша кивнул и больше к Леночке не подходил. Впрочем, Оля чувствовала, что Саша нашел определенные плюсы в своем отцовстве. Ребенок соответствовал его статусу, согласно новой бизнес-моде на потомство.

Оле было скучно с Леночкой в четырех стенах. Не хватало общества. Впрочем, Леночка тут подкачала: вес был на нижней границе нормы, по росту также не дотягивала до установленной середины и из-за дерматита не походила на идеального ребенка с обложки журнала про детство и материнство.

Оля во что бы то ни стало решила довести дочку до идеальных показателей. Она вызвала прикрепленного по страховке врача. Врач осмотрел Леночку и нашел ее совершенно здоровым, хорошо развивающимся ребенком. Прописал мазь от дерматита, и все. Оля была расстроена.

– Но ведь до нужных показателей она не дотягивает? – уточнила Оля у врача.

– Девочка здорова, не забивайте себе голову показателями, – устало сказал врач. – Давайте сделаем еще курс массажа.

Но массажистки Оле было мало. Она нашла себе занятие – после каждого кормления взвешивала Леночку и записывала показатели. Вызвала для консультации аллерголога и гомеопата. Гомеопат Оле не понравилась: врач сказала, что Леночка в ее лечении не нуждается, и посоветовала оставить ребенка в покое. Зато аллерголог пришлась Оле по душе. Аллерголог садилась на кухне пить чай, рассказывала Оле случаи из своей медицинской практики, обсуждала с ней схемы кормления. Оля опять чувствовала себя нужной и незаменимой. Никто, кроме нее, не определил бы у Леночки аллергию, а Оля сразу поняла, что что-то не так.

Оля, кстати, уволилась с работы. Без сожаления. Все ее мысли сконцентрировались на дочери. Оля находила у дочки все новые и новые болезни. Аллерголог подтверждала опасения. Врачи сменяли один другого. От того первого, по страховке, Оля отказалась – врач обвинил Олю в том, что она залечивает здорового ребенка, и посоветовал отвлечься или нанять няню. Нового врача порекомендовала аллерголог. Врач также сидела на кухне, пила чай и развлекала Олю рассказами. У Леночки она нашла целый букет заболеваний, подтвердив опасения матери.

К году совершенно здоровая от рождения Леночка стараниями Оли и врачей превратилась в больную, худенькую, все время плачущую девочку. Леночка поздно села, ходить не стремилась, говорить не пыталась.

– Что ж с ней такое? – спросила как-то у Оли соседка, пожилая женщина.

Оля подробно перечислила заболевания дочери.

– Врачей сменить не пробовала? – спросила соседка. – Ты ж вроде молодая, не дурная. До чего ребенка довела! Ее кормить надо нормально и на море вывезти.

– Что вы, что вы?! Нам нельзя, – воскликнула Оля. – У нас диета, а на море – другая вода, другие инфекции.

– Ты хоть с ней занимаешься? – спросила соседка.

– Конечно, – кивнула обиженно Оля.

– Что-то непохоже.

Оля дернула коляску и ушла. Какая злая женщина! Какое ей дело?

У Леночки было все – игрушки, манеж, ходунки, коляски разных видов. Главное, о чем позаботилась Оля, – ремни безопасности. Оля пристегивала дочку и затягивала ремешок так, что Леночка даже двинуться не могла. Оля не могла себе признаться в том, что устала. Дико устала. И превращалась в заботливую мать, только если в доме появлялись посторонние. А все остальное время она смотрела телевизор и читала журналы по материнству.

Леночка пыталась привлечь внимание матери – капризничала, отказывалась есть, не могла уснуть. Оля ее наказывала и называла Гестапо.

– Ну что тебе надо, Гестапо? – спрашивала Оля дочку, которая пыталась вырваться из стульчика для кормления. – Спи уже, Гестапо! – злилась Оля.

Леночка – в этом Оля была убеждена – мать доводила сознательно. Как будто за что-то мстила. Если Оля наказывала дочку, то Леночка не становилась послушной, а доводила начатое до конца.

– Не кроши печенье, кому сказала! – ругала Оля дочку. – Все, больше не получишь.

Оля отвернулась на мгновение. Леночка схватила пачку – как только дотянулась, ведь была ремнями пристегнута, – высыпала всю пачку на столик и стала ломать одно печенье за другим. И смотрела на мать без испуга, скорее с интересом. Оля была уверена – дочь ее не любит и мстит. Только за что? Оля спросила мнение аллерголога, и та с энтузиазмом начала рассказывать – мол, дети даже в утробе матери все помнят, а уж какие они мстительные бывают, когда подрастают! Не ценят хорошего отношения! Только по-плохому понимают.

Но что больше всего злило Олю – как только с работы возвращался Саша, девочка становилась спокойной.

– Я не знаю, что с ней происходит, – пожаловалась Оля мужу.

– А что с ней происходит? – не понял он. Леночка сидела в детском стульчике и радостно уплетала яблочное пюре.

– Она специально это делает. Ты не представляешь, что тут творится днем, – сказала Оля.

– Что она делает специально? – опять не понял Саша, удивившись непривычной откровенности и раздраженности жены.

– Вот так себя ведет, – показала Оля на дочь.

– Как?

– Она только при тебе такая. А надо мной издевается.

– Может, ты просто устала? Давай наймем няню, а ты выйдешь на работу на свои полставки, – выдвинул Саша рациональное предложение.

– И ты туда же! – закричала Оля.

Саша посмотрел на растрепанную жену и кивнул, как будто приняв внутреннее решение – у жены расшатались нервы. Оля расплакалась и убежала в ванную.

Саша подошел к Леночке и неловко вытащил ее из стульчика. Он держал ее осторожно, не прижимая к себе, опасаясь, что дочка начнет плакать. Но Леночка улыбалась. Саша подхватил ее поудобнее и подошел к окну. Леночке понравился папин галстук – в белый горох. Она схватила галстук и пыталась оторвать горошину. Саша улыбнулся. Он не знал, о чем можно говорить с маленьким ребенком, и, поднеся Леночку к окну, сказал: «Смотри, Леночка». Дочка оторвалась от галстука и посмотрела в окно. Саша удивился тому, что дочка его поняла.

– Правда, красиво? – сказал Саша то ли дочке, то ли себе.

Леночка ткнулась головой в его грудь и обслюнявила галстук. Саша опять засмеялся. Он уже смелее подхватил дочку под попу и приподнял повыше. И в этот момент увидел ее глазки – огромные, синющие, с серой радужкой вокруг зрачка. Леночка смотрела на него и не моргала. А Саша с ужасом и восторгом думал о том, какая у него красивая девочка. Как у ничем не примечательных родителей появилась такая красавица? И как он раньше не замечал, что у дочки льняные волосики – наверняка будут кудри, и красивый носик, и длинные реснички?

Саша стал приходить домой рано, хватал дочку и не отпускал. Он, ненавидевший фотографии в рамках и вообще любые фотографии – не разрешил Оле поставить даже свадебные, – по всему дому расставил фото Леночки. Саша лично переговорил с аллергологом, назвал ее шарлатанкой и запретил Оле ее вызывать. Была уволена и врач, которую привела аллерголог. Он позвонил домработнице, получившей производственную травму, и пригласил ее работать няней, пообещав более чем приличную зарплату. Женщина, как ни странно, согласилась. Оля страдала, но молчала. Она понимала, кто теперь главный человек в доме. Бывшая домработница, ставшая няней, с разрешения Саши, выбросила все банки с детским питанием и готовила Леночке сама. Саша нашел и врача – мужчину, который говорил мало и только по делу. Во время его визитов Саша всегда был дома. Слушал и кивал, не интересуясь подробностями. Надо – значит, надо. А диагноз? Зачем ему диагноз? Он же не врач. Домработница-няня выполняла все указания врача, и Леночка на глазах здоровела, розовела и обретала припухлости.

Саша восхищался красотой дочери и требовал такого же восхищения от всех, кому показывал фотографии.

– Это она в бабушку такая красавица. То есть в прабабушку, – говорил он, слагая новый миф о красоте своей горячо любимой бабки.

Оля хмыкала: она видела на фотографии эту бабку – с низким лбом и мощной челюстью. Но предпочитала помалкивать.

Она ходила по дому тенью, поливая комнатные растения и вытирая пыль на шкафах. С некоторых пор Саше стало глубоко наплевать и на то, и на другое. Да и на Олю ему было наплевать. Леночка, Леночка, Леночка…

А потом Оля вышла на работу – на свои полставки. Точнее, на работу ее выпихнул Саша. Поставил перед фактом: «Ты идешь работать». Оля не хотела. Для нее это означало признать поражение – дома она не нужна, толку от нее никакого.

– Ты чего такая, как в воду опущенная ходишь? Устаешь с дочкой? – спросила ее бухгалтерша.

– Нет, у нас няня, – ответила Оля.

– Леночка здорова?

– Да.

– А что случилось? Что-то с Сашей? – допытывалась начальница.

– Нет, все в порядке.

Начальница пожала плечами, решив, что Оля с жиру бесится от безделья.

Оля понимала, что отношения с мужем зашли в тупик. Она также понимала, что Саша не решится на развод – из-за Леночки. И она от него никуда не денется. Не из-за Леночки, а из-за того, что ей некуда деваться. И они проживут так много-много долгих лет.

Где были? У бабушки!

Когда Симе было три года, наша бабушка заявила, что на Новый год она забирает внучку к себе в деревню, потому что девочке даже вспомнить нечего. Деда Мороза ей не вызывали, на елку не водили, даже костюм снежинки не купили. Мои аргументы, что Деда Мороза она испугается, на елке – только вирус подхватить, и все равно она не усидит на месте, а костюм – просто деньги на ветер, на бабушку не подействовали. Симу ждали три подмосковные елки, Дед Мороз из местного ДК и костюм Русалочки. Мне, если честно, было страшно, что Симе и правда будет что вспомнить. Мой сын Василий прекрасно помнит свой первый Новый год, проведенный в деревне.

Деда Мороза они с бабушкой тогда нашли под елкой на участке. Дедушка шел на вызов, но не дошел, упал и решил пару минут передохнуть. Где он забыл Снегурочку, честно не помнил. Но подарок донес. Увидев перед собой мальчика в костюме цыпленка (кажется, был год Петуха), Дедушка Мороз замотал головой и жалобно спросил:

– Ты кто? Заяц? Хозяйка, а подлечиться не вынесешь?

– Это цыпленок, пьянь! – прошипела мама.

Дедушка Мороз кивнул, попытался встать, но у него не получилось, порылся в кармане тулупа, достал сигарету, закурил и грозным голосом велел:

– Ну, давай – читай или пой! Иначе подарок не отдам! Ты знаешь, как я его нес? Чуть не разбил! Еще Снегурка половину выпила.

Дед Мороз обозвал Снегурочку нехорошим словом.

Бабушка тоже произнесла тираду из нехороших слов, забрала у Деда мешок, нашла подарок и вручила внуку, который пятился к дому.

– Пойдем, Васенька, петарды запускать, – позвала она.

Потом они запускали петарды. Одна улетела на соседний участок, и там что-то загорелось. А Дед Мороз, подлечившись чудом не разбитой бутылкой водки из мешка, полез через забор «играть в пожарника», как он сообщил Васе. На соседнем участке тоже были дети, и им было еще страшнее – они видели, как Деда Мороза снимают с забора.

Непоколебимую веру Василия в Деда Мороза я считала следствием психологической травмы, нанесенной ему в детстве.

Или вот еще был случай. Наша бабушка стояла на участке и наряжала игрушками маленькую елочку. На календаре было второе марта.

– Ольванна, у вас все в порядке? – спросил проходивший мимо сосед Игорь.

– Да, – ответила мама.

– А чего вы елку-то наряжаете?

– Так снег выпал.

– Ну да. – Игорь кивнул, соглашаясь, потому что снега было по колено.

– Ты не знаешь, в магазине в поселке остались еще подарочные новогодние наборы?

– Не знаю. А вам зачем, Ольванна, весна ж уже? Вон и в городе уже елки все убрали. И Двадцать третье февраля уже отгуляли. Помните? Вы мне перчатки подарили. Восьмое марта скоро. Роза-мимоза там всякая… духи, шампанское. Клара Цеткин… женский праздник. Ну? Помните? Хотите, я съезжу, шампусика куплю? Или чего покрепче? – Игорь искренне начал волноваться за свою соседку, которая продолжала сосредоточенно наряжать несчастное дерево.

– Игорь, ты думаешь, я с ума сошла?

– Если честно, то да.

– Это ты ребенку, внучке моей, объясни про Двадцать третье февраля и Восьмое марта! И про розы-мимозы тоже объясни. Я ей говорю, что весна наступила, скоро ручейки потекут, птички прилетят, солнышко будет светить, травка зеленая пробиваться, а она как снег увидела, так мне коробку с елочными игрушками достала. Решила, что Новый год наступил. В окно мне показывает и думает, что это бабушка с ума сошла, если про ручейки рассказывает. Ребенок – он же не Гидрометцентр. Он что видит, то и чувствует. Так что съезди в магазин и найди мне новогодний подарок. Да, и мандаринов купи. А я пойду Деда Мороза вызывать. Как ты думаешь, артисты еще работают Морозами?

– Ой, Ольванна, вы только, когда звонить будете, сразу про внучку рассказывайте. А то не так поймут, – хохотнул Игорь. – Я вот прямо за вас испугался.

– Да мне все равно уже, как меня поймут! Она вон дома уже в короне и в платье принцессы сидит и ждет. Господи, что ж за климат-то такой гадский? Да, и пришли сына своего, пусть снеговика мне слепит на участке. Что еще? Шампанское все-таки захвати. И сам приходи вечером. Я оливье сделаю…

И второго марта наша бабушка отметила Новый год. Еще раз. Во дворе стояла наряженная елочка, Дед Мороз за двойную плату водил хоровод, гости пришли с подарками. И все ради внучки. Потому что проще отметить, чем видеть ее слезы.

Ну а горку нашей бабушки соседи до сих пор вспоминают. Вот далась ей горка! Но она решила, что без ледяной горки для внуков ей никак нельзя. Деревенские жители отнеслись к этой идее без энтузиазма – в соседнем поселке есть горка, и в ближайшем городке – целых три. Но бабушка непременно хотела «свою, собственную». Соседи заливать горку отказались, и их можно понять – кому хочется вместо бани идти на общественные работы? Бабушка сделала еще одну попытку «уговорить» – бутылка коньяка, две бутылки водки и малосольная капустка, кисло-сладкая, хрустящая. Но и после этого соседи пошли в баню, а бабушка пошла домой.

В деревне давно говорят, что у нашей бабушки «дурной глаз». Ну, не в прямом смысле слова… Но если ей что-то надо, то она непременно этого добьется. Так вышло и на этот раз. Ночью у соседа от мороза прорвало трубу, вода хлестала хоть и не бурным, но неиссякаемым потоком. Сантехник в это время, видимо, тоже был в бане. Так что поутру бабушка вышла за собственные ворота и шлепнулась на попу. От ворот до дороги, по ровному скату, все было покрыто свежезалитым слоем льда, сверкавшим на солнце. Получилась прекрасная горка. Правда, ни заехать на машине, не выехать уже было нельзя. Тут же прибежали соседские дети и стали на картонках скатываться с горы, тормозя ногами в ворота так, что те трещали от ударов.

– Чего-то не хватает, – задумчиво проговорила бабушка.

Уже через полчаса ворота были равномерно прикрыты старыми автомобильными шинами, собранными по гаражам, – для безопасности и детей, и ворот. Сосед – владелец бани – достал надувную лодку и выдал визжащим от восторга детям – на ней они скатывались с горы и врезались в шины. Сантехник сказал, что пока поменять прорванную трубу никак нельзя, и вечером снова залил горку водой – чтобы была поровнее и покруче.

Все соседи дружно отметили торжественное открытие склона, удивляясь, как это они раньше жили без горки? Но бабушка все-таки испортила общий праздник, напомнив, как летом предлагала вырыть общественный бассейн на пустыре, а ее никто не поддержал.

– Ну, Ольга Ивановна, трубы у нас сами знаете какие, – хмыкнул сантехник. – Летом я вам бассейн гарантирую!

А на весенних каникулах бабушка отправила Васю и двух его друзей – Витю и Сашку – в поход. Мальчикам было по двенадцать лет. Эту идею поддержал папа Вити, майор милиции, и мама Сашки, жена эмчеэсовца. Мальчикам собрали провизию и наборы юных следопытов – тушенку в настоящих железных банках, открывалку старого образца, перловую крупу, котелок, спички, веревку, фонарик, питьевую воду, перочинный нож.

Сердце у меня дрогнуло, и я позвонила маме узнать, как там Вася. Бабушка играла с майором в шахматы, а Сашкина мама пила вино. Мальчиков к тому времени не было уже пять часов. И никто даже не волновался!

– Мама, там же лес! А в лесу маньяки! – заорала я как полоумная, натягивая джинсы, чтобы ехать за сто пятьдесят километров искать сына.

– Нет, там только зубры ходят и кабаны. Маньяков нет, – спокойно ответила мама.

– А дорога? Там же машины? – еще громче заорала я.

– Нет. Машин нет. Опять раскопали и знак объезда поставили.

– Алкоголики!

– Они у нас мирные. И в это время уже все пьяные.

– Мам, а если они заблудились?

– Так у меня тут и МЧС, и милиция на веранде сидят. Если что – быстро найдем.

– Река! Там же река! Если они утонут?

– Хорошо, сейчас позвоню Коле, у него есть знакомый на барже.

– Они могут порезаться ножом, обжечься, ошпариться, отравиться вашей тушенкой! Как вы вообще до этого додумались?

– Когда тебе было пять лет, ты ездила одна в поезде двое суток. В семь лет ты умела ошпаривать и ощипывать курицу. В восемь заблудилась в тайге. В десять провалилась под лед на реке. В одиннадцать одна летала на самолете. В двенадцать могла и суп сварить, и мясо пожарить. В тринадцать месяц жила одна. В пятнадцать заработала первые деньги. Моему внуку уже двенадцать лет, а он совершенно не готов к жизни!

– Ты хочешь, чтобы он кабана убил и шкуру тебе принес? – Я уже даже кричать не могла, только заикалась.

– Да если они хотя бы банку тушенки сами откроют – уже будет достижение. Все, не мешай мне. Майор, тебе шах.

Неудивительно, что эти выходные Вася вспоминает как лучшие в своей жизни.

Клоун Леша, или Любимые игрушки

Все маленькие дети, без исключения, любят воздушные шарики. Они на них производят прямо-таки завораживающее впечатление. Моя Сима, например, следит, чтобы в доме были шарики всех цветов. И если лопается синий, то нужно срочно бежать восполнять коллекцию. В доме всегда праздник – шарики везде: над головой, под ногами. А тут ей в детском клубе подарили клоуна из воздушных шаров. Голова – один шар; руки, ноги, туловище – много маленьких шариков. Приз был торжественно вручен женщиной-охранником за примерное поведение и отличные достижения в танцах.

– Слава богу, избавились наконец! – шепнула мне она с искренним восторгом. – Прямо заколдованный, прости господи! Кстати, его зовут Леша.

– Кого? – не поняла я.

– Так его же! Клоуна! Он даже отзывается. Я с ним тут по вечерам разговаривала…

Конечно, я потребовала подробностей о заколдованном клоуне Леше, вспоминая, что эта милейшая женщина, меньше всего пригодная для охраны детского учреждения, смотрит на маленьком телевизоре битвы экстрасенсов и прочие магические сериалы.

Историю она мне рассказывала жарким шепотом, чтобы «не услышали дети». Хотя дети тут же начали «греть уши», как сказала эта женщина-секьюрити. Клоун, ростом со взрослого человека, был подарен мальчику Никите на день рождения от мамы. Мама и подумать не могла, что это чудище окажется таких размеров и станет причиной ее невралгии.

Выходя из ванной, она увидела фигуру, которая плыла на нее в темноте. К невралгии прибавился еще и цистит. Клоун двигался за ней по всей квартире, неведомыми силами отвязываясь от ручек дверей, шкафов и диванов. Каждый раз у мамы останавливалось сердце, а перед глазами пробегала вся жизнь. Она искренне надеялась, что клоун сдуется, но потом вспомнила, что согласилась на дополнительную услугу – накачать клоуна специальным гелем от сдувания.

– Никитушка, давай отпустим клоуна? – просила мама сына.

– Нет! – защищал мальчик своего любимца. Именно он назвал его Лешей, в честь лучшего друга.

Спустя неделю материнское сердце не выдержало. Пока сын спал днем, она вышла на балкон и выпустила клоуна в небо, чуть не прослезившись от счастья. Леша медленно уплывал, как олимпийский мишка, помахивая рукой и улыбаясь во весь рот. Женщина только успела подумать, что ветер сегодня мог бы быть и посильнее, попорывистее, как клоун застыл в воздухе. Все-таки женский ум отличается от мужского. Мужчина бы не только прогноз погоды узнал, но и траекторию полета вычислил, а также учел бы сопутствующие факторы. И мог бы предположить, что клоун, выпущенный с девятого этажа, наверняка зацепится за электропровод, который тянулся от дома к соседней пятиэтажке, готовой к сносу. Леша зацепился руками и ногами за провод и висел на нем так, как висел Никита на детской площадке, держась за бревно. Только Никита падал под тяжестью собственной попы, а клоун Леша – нет. У него не было тяжелой попы.

Естественно, в этот момент проснулся Никита и вышел на балкон узнать, что там делает мама. И увидел клоуна.

– Леша-а-а-а! – закричал мальчик.

Мама сказала, что Леша сам захотел полетать, и она к этому не имеет никакого отношения. Никита плакал и рвался за клоуном. Маме пришлось выйти на улицу и продемонстрировать сыну, что клоуна достать никак нельзя.

– Надо ждать, пока сползет, – посоветовал подошедший дворник. – Потом с крыши пятиэтажки снимете.

Мама делала испуганные глаза, давая понять, что никого ниоткуда снимать не надо, но Никита задрал голову и приготовился ждать спуска воздушного друга на крышу.

Клоун Леша и вправду съезжал, но очень медленно. Прямо по сантиметру. Никиту не удавалось отвести домой. По тревоге – Никитиному реву – собрались дворники с окрестных улиц, начальница ЖЭКа, бабушки, собачники, консьержки, подростки с футбольного поля и прочие гуляющие люди. Все стояли, задрав головы, и бурно обсуждали, насколько продвинулся Леша из пункта А в пункт Б и сколько он еще продержится. Никита рыдал. Все были полны решимости помочь ребенку и несчастной матери достать клоуна с крыши. Думали, вызывать ли МЧС и пожарных или справляться собственными силами. Рядом с пятиэтажкой скопились лестницы-стремянки, веревки, и нашелся доброволец из числа собачников. Бывший альпинист. Он был готов спасать клоуна ради счастья всех детей во всем мире.

У Никитиной мамы запел телефон. Звонил ее муж, который был в командировке.

– У нас все хорошо, – сказала она, судорожно сглотнув, и передала трубку сыну.

– Папа, у нас жил Леша, а потом он ушел погулять. И сейчас мы с мамой его возвращаем! – сообщил ребенок.

Клоун Леша, а то, что он именно Леша, знал уже весь район, участвовавший в операции по спасению, был торжественно вручен счастливому Никите. Бывший альпинист сфотографировался с Никитой на память. Никитина мама даже сняла на телефон трех дворников в обнимку со спасенным клоуном Лешей. Собаки дружно лаяли, бабушки улыбались. Начальница ЖЭКа пообещала дворникам-героям премию.

Поздно вечером в этот же день из командировки, на два дня раньше срока, приехал папа Никиты, который очень хотел узнать подробности про Лешу, который жил в его квартире. И почему жена с сыном его возвращают? И почему он, муж, узнает обо всем последний?

Когда на него в темноте коридора стала надвигаться фигура, папа, конечно, чемодан выронил. Из спальни выбежала жена и долго объясняла про сюрприз ко дню рождения, цистит, невралгию и пятиэтажку. Всю ночь клоун Леша плавал в комнате над супружеской кроватью – Никита сам поселил клоуна в родительскую спальню, чтобы мама за ним проследила. Наутро папа потребовал изгнать Лешу из дома. Куда угодно, как угодно. С поправкой на силу ветра.

Лешу подарили детскому клубу, в котором Никита занимался рисованием. Чтобы мальчик мог встречаться со своим любимцем дважды в неделю. Но Леша и там плохо себя вел – пугал по вечерам охранницу. Она его тоже привязывала за все места к разным предметам, но Леша отвязывался и плыл за своей новой хозяйкой по залам и коридорам. Охранница вздрагивала, крестилась и даже поставила свечку в ближайшей церкви – на всякий случай.

И вот теперь клоуна Лешу подарили моей дочери. Я пережила все, что переживали Никитина мама и охранница. Леша сидел на диване, на стуле, заплывал в супружескую спальню, появлялся неожиданно в коридоре. Невралгия, цистит, мелькание картинок из прошлого, детские страхи – я получила все сполна. И когда дочка была у бабушки, я взяла Лешу за руку и вынесла из дома, не понадеявшись на законы гравитации и метеорологические условия. Я дошла с ним уже до помойки, как услышала крик: «Леша-а-а-а!» Ко мне бежал маленький мальчик.

Надо сказать, что ни с Никитой, ни с его мамой я не была знакома. Не сталкивались. Так что можно представить, что я почувствовала, когда увидела ребенка, выдирающего из моих рук клоуна и бьющего мне по коленке.

– Мы здесь никогда не гуляем. Случайно пошли этой дорогой, – причитала Никитина мама. – Почему именно в это время?

– Леша, ты ко мне вернулся! Ты меня нашел! – радовался мальчик и обнимал воздушное чудище.

– Прямо проклятие какое-то! – восклицала мама. – Я его убью! Точно! Проткну ножом!

– Да, это единственный способ от него избавиться, – соглашалась я.

На нас стали оглядываться прохожие.

Мимо проходила девочка с бабушкой.

– Никита, смотри, какая красивая девочка, пусть Леша у нее поживет? – кинулась к сыну мама.

Никита оглядел девчушку, подошел и вручил ей подарок.

– Спасибо! Это же так дорого! А за что? Праздник сегодня какой-то? – ахнула бабушка.

Девчушка шла, за ней плыл клоун Леша.

– Держи крепче, чтобы не улетел, – переживала бабушка.

Content

Маша Трауб
Клоун Леша

Домик на юге

Босфор

Митечка

Мужской праздник

Лифт

Зинка одноглазая

Молодильные яблоки

Шашлыки и энцефалитный клещ

Мезальянс под майонезом

Плохая примета

Натуральный обмен

Своя дорога

Домашние животные

Семеновы

Где были? У бабушки!

Клоун Леша, или Любимые игрушки