Олег Рой, Людмила Петрушевская, Сергей Петров, Татьяна Тронина, Антон Чиж, Елена Нестерина, Ирина Щеглова, Андрей Кузечкин, Мария Метлицкая, Елена Крюкова, Улья Нова, Владимир Вишневский, Лариса Райт, Валерий Бочков, Максим Лаврентьев, Берта Ландау

Спасибо! Посвящается тем, кто изменил наши жизни

© Петрушевская Л., 2018

© Щеглова И., 2018

© Чиж А., 2018

© Кузечкин А., 2018

© Лаврентьев М., 2018

© Бочков В., 2018

© Нова У., 2018

© Нестерина Е., 2018

© Петров С., 2018

© Резепкин О., 2018

© Карпович О., 2018

© Тронина Т., 2018

© Метлицкая М., 2018

© Артемьева Г., 2018

© Крюкова Е., 2018

© Вишневский В., 2018

© Райт Л., 2018

© Артемьева Г., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Большое спасибо Яковлевой Ольге, оказавшей помощь в формировании данного сборника, всем специалистам – сотрудникам издательства и типографии, участвующим в процессе его издания, а также всем тем, кто его прочтет.

Людмила Петрушевская

Людмила Петрушевская пишет, как она выражается, все – и добавляет: «Кроме доносов». Изобретает новый язык и сочиняет на нем цикл сказок. Выступает с концертами как певица, автор и композитор, устраивает выставки своих работ и за все это получает премии: Государственную премию, независимую премию «Триумф», театральную «Станиславский», премии Бунина, Гоголя, Довлатова, немецкую Pushkinpreis, американскую World Fantastik Award, русско-итальянскую «Москва – Пенне» и др.

Никогда не забуду

Инна Петровна Борисова, вот кому я прежде всего обязана.

Я в 1967 году написала свой первый настоящий рассказ «Такая девочка, совесть мира».

Тогда я работала в журнале с пластинками, он назывался «Кругозор». Располагалась наша редакция на радио, на втором этаже, и я туда перешла из редакции «Последних известий», находившейся на четвертом, где перед тем работала корреспондентом и бегала с «крупорушкой» (так мы называли восьмикилограммовый магнитофон) по всяким культурным мероприятиям, открытиям выставок в частности, и делала двухминутные репортажи или писала на полстранички «сюськи», информашки, в вечерний или ночной выпуск новостей.

Никому в нашей стране это было не нужно. Люди слушали радио ради прогноза погоды и футбола. А все эти последние известия, новости жизни, у нас были в основном из области промышленности и сельского хозяйства. Где чего запустили и что опять начали сев раньше прошлогоднего.

Отдел культуры считался в редакции излишним. От меня спрашивали только цифры и факты – тогда-то, там-то, название, столько-то, до такого-то числа. Требовалось сухо и кратко изложить новость.

Первую «сюську» я по неведению (и послушав радио) постаралась написать иначе – получше, как бы привнести лирику в культурные новости. И она начиналась так: «Тихие воды медленных северных рек, костры по ночам». Дальше следовала информация, что это – картины такого-то художника, которые можно посмотреть там-то с сегодняшнего дня и по такое-то число. И этих картин столько-то.

Короче, диктор (кажется, Высоцкая) сбилась после первой же фразы. Начала она очень по-деловому, быстро и четко (ну как «вторая очередь домны задута на Верхнезадрипенском комбинате»), а потом как бы призадумалась: а что это я, граждане, вам читаю? Какие-такие тихие воды, черт меня дери? И дальше она произносила текст как-то недоверчиво и придирчиво. Вот так и завершилась моя революция.

Я опозорилась, и в редакции меня прозвали «ну ты, Паустовский».

Разумеется, я пыталась писать для себя, в тетрадках в клеточку. Один рассказ моя подружка, Марина Левитанская, с которой мы вместе работали, отдала известному критику, и тот ей сказал, что Ахмадулина по сравнению со мной – талантливая графоманка. Приехали.

Но поскольку рассказ был в одном экземпляре, я договорилась с критиком по телефону, что заберу рукопись. И мы познакомимся.

Поехала я после работы на метро «Аэропорт» в писательские дома. С благоговением нажала на кнопку звонка. Дверь открыла жена критика, которая протянула мне рукопись со словами «мы уже легли». Жена оказалась с очень большой голой грудью, но в трико телесного цвета. Я дико испугалась и больше никогда в эту дверь не звонила. Что и требовалось.

Это уже были нравы Союза писателей, с которыми я время от времени поневоле знакомилась. Голая жена это ладно, но когда после пирушки на одной известной даче в Коктебеле тебя у выхода берут за локоток, останавливают и ведут обратно за стол, а там сидит знаменитый поэт, который весь вечер не давал никому слова сказать, все выступал, и только Виктору Некрасову однажды дал такую возможность, спросив его: «Вика. А я буду писать прозу?» На что строптивый Некрасов ответил: «Да». А теперь этот поэт мрачно ждет тебя для продолжения банкета… А ты испуганно бормочешь, что у тебя сейчас автобус, ты не можешь. И когда ты выбираешься на улицу, то выясняется, что вся толпа гостей ждет у калитки, чем дело кончится. Останется на ночь эта ваша хваленая Петрушевская или нет.

В 1964 году я ушла из «Последних известий», меня приняли на работу в звуковой журнал «Кругозор», а той же осенью мой муж разбился в экспедиции, перелом позвоночника, паралич. Начались хождения по мукам, больницы, наш сынок Кирюша в полтора годика после прививки заболел, пошли у него удушья, бронхиальная астма. Главное, что я не могла взять беспомощного мужа к себе, ему нужна была отдельная комната, а у нас в квартире имелось их только две – в маленькой жила мама, у нее началась шизофрения, боязнь милиции и машин «Скорой помощи» – все это на почве пожизненного страха, что она член семьи врагов народа, она всю жизнь это скрывала в анкетах. А в большой комнате жили мы с Кирюшей.

И мой Женя в промежутках между больницами кое-как обитал у родителей. А им это было в тягость. И они (номенклатурные работники, папаша когда-то числился замминистра госконтроля) еще боялись, что и я с Кирюшей у них поселюсь – а квартира их находилась в высотке на Котельнической набережной, огромная, в сто метров. Они не хотели, чтобы она превратилась в коммуналку. Поэтому нам с сыном там бывать и тем более жить запрещалось. Женя почти не видел своего сына. Меня даже в конце концов выгнали с ребенком и Женей из этой высотки, и хорошо, потому что я от беды сняла квартиру где-то на окраине, и последние годы своей жизни Женя прожил с нами.

Но это уже произошло потом. А пока что мы так и жили, и я видела одни страдания.

И я написала рассказ «Такая девочка». Я сидела на бюллетене дома, больной Кирюша днем заснул, и ко мне пришла первая фраза. И я вдруг поняла, что у меня полтора часа времени и надо быстро работать. Схватилась за свою тетрадку. На следующий день ситуация повторилась, я уложила ребенка и продолжала писать как в лихорадке. Позвонила подружка, я ей сказала, что говорить не могу, у меня тут ОНА вешается. И нажала на рычаг телефона, а трубка, как я потом обнаружила, так и повисла. Когда Кирюша проснулся, дело было сделано, трубку я вернула на место, и тут прорвалась испуганная подружка с криком «кто вешается?».

Этот рассказ не давал мне покоя, он требовал места под солнцем. И его отнес в журнал «Новый мир» поэт Женя Храмов, мы вместе с ним работали в «Кругозоре».

Спустя небольшое время мне позвонила из «Нового мира» редактор Инна Борисова. Она мне что-то такое сказала, что я просто решилась разума. Именно решилась разума. Главное, что я даже некоторое время не осмеливалась писать.

Вскоре я пошла в журнал, в тот святой дом на Пушкинской площади, в закоулке за кинотеатром. Куда я стала ходить и все последующие годы. Я и писала-то для Инны Борисовой. Получив от меня очередной рассказ, она, отодвинув все рукописи (а работа у них в отделе была каторжная), сразу его читала. И по ее лицу я видела, чего он стоит.

Это самое главное для писателя – кто ждет от него рукопись и с какой надеждой.

Инна складывала мои рассказы в особую папочку. И однажды она мне сказала: «Если бы вы, Люся, знали, в какой хорошей компании вы у меня лежите в шкафу».

С ее подачи главный человек в отделе прозы, Анна Самойловна Берзер, знаменитая «Ася из Нового мира», тоже стала читать все, что я приносила.

И они с Инной задумали диверсию – когда главный редактор, поэт Твардовский, уехал в командировку, они сунули три моих рассказа в журнал. Рассчитывая, что главный не успеет прочесть декабрьский номер. Но он вернулся и быстро стал читать. И начал править мои рассказы. Везде, где у меня в первом рассказе он находил слово «пьяный», т. е. в трех местах, он это слово зачеркивал и писал «выпивший». Потом, видимо, понял бесполезность этого занятия и мои рассказы из верстки убрал… Прошел месяц, и в январе он меня вызвал, мы с ним (он со мной) проговорили три часа, он рассказал мне свою жизнь и объяснил, почему вынул мои рассказы из номера, – «мне нечем было бы вас защищать».

Я потом даже написала ему письмо – что вы принимаете деревенскую прозу, печатаете ее, а город-то молчит. Ему не пробиться в литературу.

Но, понимая всю безнадежность обстоятельств, я письмо не послала.

Вскоре Твардовского уволили с работы. Инна сказала мне по телефону, что он последний час в журнале. Я поехала туда и встала у выезда со двора. И дождалась, проводила, видела, как он уезжает в машине – совершенно серое, одутловатое, равнодушное лицо за окном «Волги». Со мной стояли еще двое – немолодая женщина (она ему поклонилась) и парень. Мы тут же разошлись в разные стороны.

А Инна хранила мои рассказы недаром – нет, их не печатали в «Новом мире» все двадцать лет нашей общей истории. Но в один прекрасный день туда пришел человек из МХАТа, режиссер и помощник Олега Ефремова, Михаил Анатольевич Горюнов. Он искал авторов для театра. И Инна дала ему мою папку. Именно мою, хотя диалогов в моих рассказах практически не было.

Я их специально не употребляла, считая, что это первое, на что обращает внимание читатель. Он любит диалоги, он их сразу выделяет в серой массе слов на странице. Он ради них и покупает журналы. А у меня существовал такой принцип: ничем не привлекать читателя – ни разговорами, ни портретами, ни красивыми словесными оборотами. Чтобы меня читали только самые понимающие люди. Самые умные.

Я передавала сюжет так, как его бы передал человек на остановке автобуса. Он же не будет живописать обстоятельства: «Ее встретило осеннее утро из тех, которые хочется сразу забыть» или «И тут она опустила голову и произнесла». И что эта «она» произнесла – в диалоге будет ярко, похоже, выразительно.

Но я этим пренебрегала. Берегла текст для лучших людей.

А театру только диалоги и нужны, они составляют всю драматургию.

И почему Горюнов, получив папку моих суровых рассказов, где люди существовали молча, потом мне позвонил и попросил написать для МХАТа пьесу – это уже колдовство Инны Борисовой.

Только через двадцать лет в «Новом мире» была опубликована моя повесть «Свой круг».

И через двадцать лет в журнале «Огонек» появился мой тот первый рассказ, «Такая девочка». Редактура убрала слова «совесть мира».

Уже нет на свете ни Михал Анатолича, друга моего, Горюнова, ни великих редакторов «Нового мира», Инны Борисовой и Анны Берзер. Но именно они тогда меня удержали на поверхности. Не дали пропасть.

До сих пор помню, как мы с Кирюшей шли на почту в городке Плес – ему было почти восемь лет, он долго болел после смерти отца. И я, забрав из больницы, повезла его на Волгу, в Плес, в Дом творчества театрального общества. Я-то уже писала пьесы, спасибо Горюнову. И мне в Театральном обществе дали в Плес курсовку на питание, одну на двоих. Только на это хватило средств. Кое-как пропитавшись, мы с Кирюшей дожили до отъезда, а денег на обратную дорогу не осталось, и мы пошли на почту, на последние копейки я собиралась послать маме телеграмму: «Шли 20 срочно». По дороге – для отвлечения от безнадеги – мы заглянули в магазин «Культтовары». И Кирюша, чуть не заплакав, попросил купить ему пистолетик. Я потратила 17 копеек, Кирюша стал неимоверно счастлив. Семь лет было человеку. И денег осталось в обрез.

И на почте я заглянула в отдел «до востребования». И там меня ждал перевод от Инны и Аси, 35 рублей! «Это вам, Люся, на фрукты для Кирюши».

Никогда не забуду.

Антон Чиж

Самый неизвестный из знаменитых авторов отечественного детектива и, пожалуй, самый загадочный: ни одной подлинной детали его биографии до сих пор не известно. Начал писать свои детективы, когда более не нашел ни одного стоящего для прочтения. Антон считает, что настоящее счастье вращается вокруг семьи и любви, но тема эта столь таинственная, что говорить о ней не рискует даже наедине с собой.

Котя-мотя

Котов я презирал с детства.

В нашем дворе царил неписаный кодекс общения с живностью. Нагоняй от матерей за подранные штаны вынуждал к дипломатии с бродячими собаками. Голубей-дармоедов следовало шугать всем, что попадалось под руку. Воробьев не трогали: птичью малышню обижать было стыдно. А вот котам… Котам в нашем дворе появляться не стоило. Никогда. Ни по какой надобности. Ни за сдобной мышкой, ни за кошачьей лаской.

Усатый бродяга, завернувший в наш двор, очень рисковал. В лучшем случае ему светила веревка с консервными банками на хвост. Обычно же гостя встречала яростная погоня с рогатками, палками и улюлюканьем. Кошак метался как угорелый в сжимавшемся кольце, пока отчаянным броском не взлетал на дерево. Спася свою шкуру, кот окатывал нашу ораву взглядом, полным презрения, и принимался нагло намывать физиономию, делая вид, что камешки, стучавшие о ветку, лично ему глубоко безразличны.

Как ни сильна была ненависть к дворовым котам, черта живодерства не переступалась. Поджечь коту усы или отрубить хвост – и в голову никому бы не пришло. Все-таки мы, пионеры, не только взвивали кострами синие ночи, но и берегли нашу матушку живую природу. Поэтому мы, дикие дети советских дворов, относились к котам честно, как хищник к добыче: твари надо было доказать, кто главный в пищевой цепочке. Так что коты обходили наш двор стороной.

Мое отношение к котам было порождением коллективизма. Я не особенно задумывался, почему не люблю их. Все соседские мальчишки котов терпеть не могли, а я что – хуже, что ли? От коллектива нельзя отрываться ни в любви, ни в ненависти. В общем, котам от меня ничего хорошего не светило.

Зато все детство я мечтал о собаке. Настоящей собаке. Желательно – немецкой овчарке. Сгодился бы эрдельтерьер. Я бы не отказался от дога. А уж такое счастье, как водолаз, являлось только во сне. Родители обещали собаку, но исполнение обещанного откладывалось. Сначала окончи пятый класс… Исправь тройки в последней четверти шестого… Только после седьмого класса… Тебе надо о девятом классе думать, а не о собаке… В общем, собаку мне не подарили.

Когда я вырвался в студенческую свободу, то тешил надежду, что вот-вот заведу отменную псину, и будем мы счастливы настоящей дружбой пса и человека. Но все было не до того. Собака у меня так и не завелась. Зато время закрутило пружину до упора, пока она не лопнула. Под гром пустых кастрюль шла перестройка. Уже появились скромные карточки: удостоверения «ленинградского покупателя» с фоткой три на четыре, без которой ничего не продавали в магазинах. И тут студенчество кончилось, началась самостоятельная жизнь. Вышла она слегка неказистой, то есть полуголодной.

У кого как, а у меня в конце восьмидесятых порой не было копейки на троллейбус, приходилось ехать зайцем. Мечта о собаке улетела в далекое «когда-нибудь». Прокормить собачью утробу было нечем. Но погаснуть угольку любви я не позволял хитрым способом: раз в три месяца, не чаще, отправлялся на Кондратьевский рынок. Этот рынок был знаменит на весь Ленинград. За картошкой или мясом сюда никто не ездил. Но если в домашнем хозяйстве требовалась диковинная рыбка, говорящая птичка, верткий ужик, ручная обезьянка или червяк для рыбалки – милости просим. Кондратьевский считался главным Птичьим рынком Северной столицы.

Так вот. Когда собачья тоска брала за душу, я садился на трамвай и тащился через полгорода на Кондратьевский проспект. И долго-долго гулял по рядам, где щенки всех мастей, хочешь с родословной, хочешь – с честным словом – породистый, провожали меня взглядами, от которых сжималось сердце. Я зарекался, что вот-вот подзаработаю и возьму себе друга, о котором мечтал всю жизнь. Потерпи немного, друг, скоро я за тобой приду. Реальность была далека от мечты: купить щенка нечего было и думать. Меня бы выгнали из дома вместе со щенком. Если бы я вдруг сошел с ума и позволил себе… так что просто смотреть, не трогать – вот и все, что я мог себе позволить.

Однажды, на пороге девяностых, удалось мне немного подзаработать. Сто рублей – для меня было много. Хватит на месяц, а если чуть экономить – полтора, неголодной жизни. Настроение мое было приподнято. Душа просила праздника, а какой праздник бывает бесплатным? Только праздник для глаз. Я прикинул, что неплохо бы завернуть на Кондратьевский, чтобы поглазеть на щенячье счастье. Тем более не бывал там с год, наверное.

Громыхавший трамвай вздрогнул и со скрежетом распахнул дверцу. Я спрыгнул с подножки и не узнал знакомое место. Рынок одичал, как наша жизнь. От народа было не протолкнуться. Будто все разом хотели избавиться от зверей, как ненужной обузы. Торговля захлестнула площадь перед главным павильоном. Живность предлагали у края остановки. На покупателя кидались с невиданным жаром. Мне совали кроликов и шапки из них, крепкие ошейники и щенков «настоящих кавказцев» с глазами голодных сироток, озверевший петух с рваным гребешком был назван лучшим представителем породы, а хомячков, расплодившихся без меры, отдавали на вес, с банкой. Изобилие было, только праздником что-то не пахло. Зверье выглядело замученным, люди казались испуганными. Какой-то мужик с посеревшим лицом поднял за шкирку щенка, висевшего в его кулаке тряпицей, потряс, словно пустую батарейку, зло ругнулся и бросил неживое тельце в грязь. Никому до этой маленькой трагедии не было дела. Всем хватало своих. Под ногами чавкало и хлюпало. Над толпой витали незнакомые флюиды, в которых страх мешался с отчаянием и звериной безнадегой людей. Захотелось удрать отсюда, бежать без оглядки. И больше не возвращаться никогда.

Я стал пробираться к выходу, что было непросто, толпа не хотела отпускать, засасывая обратно в свое чрево. Толкаясь локтями и напирая, я кое-как пробился к берегу. У остановки торговый народ отступил. Вдалеке показался трамвай, оставалось совсем чуть-чуть, чтобы расстаться с Птичьим рынком навсегда. Или до лучших времен. Так я решил.

Не знаю почему, но я обернулся.

У края общего водоворота держался высокий худощавый мужчина, особо не выразительный. Было заметно, что на рынке он впервые, и все, что тут творится, ему омерзительно, и если бы не нужда – ни за что бы он здесь не появился. К ноге его жалась некрупная, ухоженная колли, тревожно поглядывала на хозяина, явно растерянная обилием запахов, шумов, визга и прочих необъяснимых для собаки явлений. На руках он держал плоскую корзину, в которой уместилось четыре рыжих комочка. Комочки сидели тихонько, как воспитанные дети.

Заглянув в корзину, я не мог отвести глаз. Один из братцев, чуть крупнее остальных, приткнувшись к плетеному ребру, ухватил мой взгляд. Был он чуть рыжее и пушистее остальной компании. При этом излучал отменное спокойствие и даже маленько зевнул. Когда пасть его после сладкого зевка захлопнулась, он заметил меня. Нельзя сказать, что глаза его были безумно красивыми. Обычные золотые глаза. Но внутри них вилось и теплело что-то такое неизъяснимо доброе и мудрое, отчего невозможно оторваться, как от жаркой печки в морозный день. Как ни глупо это звучит. Золотые глаза излучающе осмотрели меня, словно прощупывая нутро: годится ли человечек. В мозгу моем, слегка ошалевшем, отчетливо прозвучало: «Матвей». Откуда взялось имя, я понятия не имел, но принял его как должное. Самое правильное имя, и спорить не о чем. А дальше случилось то, в чем я не уверен до сих пор: меня наградили улыбкой. Как будто приглашая и соглашаясь на все, что будет потом.

Мужчина интерес мой заметил, но ничем не старался подогреть. Ему был глубоко противен сам акт торговли живым товаром. Я подошел сам. Спросил, сколько он хочет вот за этого, рыжего. Лицо мужчины скривилось мучительной судорогой, и он сказал, что отдаст за сто десять рублей. Я спросил:

– Почему так дорого?

– Его мать умерла при родах, – ответил мужчина, – а колли моя, Инка, тут как раз ощенилась, ну и выкормила его вместе со своими.

Не умея торговаться, я бессильно и глупо повторил:

– Что так дорого?

– Дешевле не могу, – ответил продавец. – Он себя собакой считает. Добрый и честный. Только не лает… Да и не могу дешевле, жена приказала… Жадность ее душит, а мне деваться некуда, выгонит она нас с Инкой и щенками, куда я пойду, а так хоть отдам в хорошие руки… Вы не подумайте, кому ни попадя его не отдам… Нет, не отдам… А вам – отдам, вы вроде нормальный. А то психов развелось вокруг, собак убивают, шапки из них делают. Только дешевле не могу…

Я забыл, что в мире есть логика, правила, порядок, что время тяжелое, и вообще я приехал просто посмотреть, а не покупать. Все это испарилось из сознания. Я видел только золотые глаза, которые поглядывали на меня довольно нагло, как бы между делом изучения окрестностей.

Оставалось только одно: я вынул четыре фиолетовые бумажки и признался, что больше у меня нет. Копейки на трамвай – не в счет. Мужчина покосился на деньги, явил презрение к ним и согласился. Проданного можно было забирать из корзинки. Братья его с тревогой следили, куда забирают родственника. Приемная мать-колли изготовилась биться за приемыша, привстала на лапы. Хозяин одернул ее, хотя и сам был не рад. Кажется, проклинал себя за слабость и совершенное преступление.

Я взял из корзины пушистое теплое тело и прижал к себе. Меня окатила волна счастья и покоя, какую не купишь за все деньги мира. Это маленькое существо было лучше всех рублей, долларов, немецких марок и даже швейцарских франков. Пропади они пропадом, эти деньги, как-нибудь проживем, с голоду не помрем.

Рыжий комочек задрал на меня нос и еле заметно кивнул. Неужели читает мои мысли?

– У него есть имя? – спросил я.

– Зовите как хотите, мелкий еще, привыкнет, – сказал мужчина.

Этого было достаточно: я знал все, что мне было нужно.

В трамвае оказалось пусто. Я уселся на заднее сиденье. Вагон переваливался по рельсам, за окном тек серый, неумытый город. Покупка расположилась у меня на коленях. Отходя как от дурмана или гипноза, я потихоньку возвращался в сознание. Стал обдумывать, что натворил, и не находил себе прощения. В биографию я вписал множество глупостей, больших и малых, но эта, кажется, превосходила все мои достижения. Что-то совершенно невероятное. «Стук-турук-дурак-ты», – соглашался трамвай.

На остановке в вагон влезла милая старушка с обширным пакетом, села напротив. Того, кто мирно располагался у меня на коленях, она наградила вежливой улыбкой.

– Какой у вас котик симпатичный, – сказала она. – Молодой еще, но воспитанный, интеллигентный, настоящий ленинградский кот, это сразу видно… Большой молодец… Чудесный экземпляр.

Я хотел было предложить старушке обрести этот чудесный экземпляр хоть за пятьдесят рублей, хоть за четвертной, да хоть за десятку, но дальше мысли дело не пошло. Язык отказался шевельнуться. Пожилая дама была права: я учудил купить себе кота.

Я.

Себе.

Кота.

Зачем?!

Как это могло случиться? Что за наваждение? Уж не цыганским ли глазом приворожил хитрый мужик?

Нет, кот, конечно, отменный. Пушистый сибиряк цвета зрелого апельсина в элегантно рыжую полоску. На груди идеальная манишка. Передние лапки в аккуратных белых перчатках. На задних – ровно по щиколотку крахмальные гольфики, без единого пятнышка. Красавец, да и только, любая выставка с лапами оторвет и медалями забросает. Хотя, конечно, ничего необыкновенного. Просто милый кот. Матвей, ну надо же… Он может думать про себя все что угодно, но он точно не собака. Совершенно не похож. Как бы ни старался. Хоть и воспитан колли. И пусть не думает, что сможет тягаться с собакой моей мечты. Да и вообще я понятия не имею, как держать котов. А если бы имел, нам и так жрать нечего, а тут еще этот рот… Надо же: забыл спросить, чем кормить кота. Мышей ему искать? Или хомяков накупить, пусть жрет? Или молоком со сметаной обойдется?

Вообще, мысли у меня крутились разнообразные. От: «вернуться на рынок, найти этого жулика и забрать деньги», до того, что: «выпустить котяру у первой подворотни, пусть идет себе». Лучше вернуться домой без денег, чем с таким подарком.

Черные мысли тянулись резиной. Вдруг я поймал себя на том, что поглаживаю мягкую, упругую спинку, а из недр кота доносится тихое урчание. Новое чувство покоя и мира, чего мне так не хватало, обволакивало душу. Мысли светлели, мрак рассеивался. Когда я вышел на своей остановке, то твердо знал, что не расстанусь с котом, даже если нас выставят на улицу. Это мой кот. Я был уверен, что Матвей полностью меня поддерживал.

Появление наше на пороге дома должно было закончиться раскатами грома и ударами молнии. Но меня только спросили:

– Это что такое?

Я ответил, что это не «что», а Матвей. Кот. Рыжий, сибирский, в полоску. Положительный. Мой.

– Надо же, Котя-Мотя. Смешно… – было сказано мне. Ни полслова упрека о деньгах. И о том, что мы станем есть завтра. Чудеса, нечего сказать.

Домашняя кличка накрепко приклеилась к коту. Матвей стал Мотей. Что никак не отразилось на его характере. В этом я скоро убедился.

Мотя не любил правила и не ставил границы. Он жил, а окружающим предоставлял право соответствовать. Мотя твердо знал, что занавески существуют в доме для того, чтобы их метить густо и пахуче. Что в каше перловки с хеком, кошачьей пище тех лет, хек – это еда, его надо вытащить, а все прочее вывернуть на пол. Что спать надо в разломе дивана, и если кто-то считает, что диван – не место для котов, то это заблуждение. Что гулять надо на подоконнике при закрытых окнах, а уличный воздух вреден для здоровья. Что комки шерсти надо срыгивать в центре комнаты, желательно на ковре. И что выбор для заточки когтей между самодельной доской с поролоном и спинкой дивана совершенно очевиден.

При этом Мотя отличался фантастическим упрямством. На него можно было кричать, махать веником, поддать легонько, а в состоянии полного бешенства оттаскать за шкирку. Толку от этого было не больше, чем ругать чучело за пыль. Мотя смотрел мудрым, печальным, любящим взглядом, от которого опускались руки, понимающе кивал усатой мордой, словно прощая слабости хозяина, и продолжал делать то, что ему заблагорассудится. Он не подавал голос, лишь тихо мявкал, напоминая, что неплохо бы наполнить миску.

Лишь однажды Мотя был поражен до глубины своей души. Рос он быстро и превратился, прямо сказать, в роскошного котяру. Хек явно шел на пользу. Подросший организм встретил месяц март потребностями, в которых Мотя толком не разбирался. Он слонялся по квартире, терся о ножки стола и прочие ноги, заглядывал в глаза, словно пытался спросить: «Что со мной не так?», и даже тихонько подвывал. Что до занавесок, то их пришлось снять: запах стоял такой, что проще было выбросить, чем стирать. Наконец, любовные мучения всем надоели: знакомые согласились привезти свою кошечку, которая тоже страдала от весенних проблем. Котята должны были выйти дворовой масти, но кого это волновало.

Чернушка грациозно вышла из переноски и села в прихожей. Мотя, учуяв восхитительный запах, со всех лап бросился знакомиться. Бежал он, совершенно потеряв чувство собственного достоинства, как глупый котенок. С разбегу поскользнулся и шмякнулся об пол. Кошечка удивленно выгнула спину: продолжать род с таким растяпой было, по ее мнению, глупостью. Мотя ничего не заметил. Подскочив к черненькой, он запел что-то романтическое, трогательное и потянулся к ней носом. Если бы у котов были губы, предназначенные для поцелуя, Мотя наверняка сложил бы их бантиком. Так он был трогательно чист и открыт для первой любви. Кошечка считала по-другому. Молниеносным движением залепила хлесткий хук прямо в Мотин нос.

Мотя опешил. На мордочке его было написано красноречивое удивление. Мой добрый кот бросился с распахнутой душой, а вместо любви получил оплеуху. Нет, хозяин, конечно, его поругивал и таскал за шкирку, но все это было в границах мужского товарищества. А тут… Получить от кошки…

Мотя отшатнулся и попятился. Кошечка демонстративно отвернулась. Это был конец. Мотя, понурив голову (и у котов так бывает), поплелся восвояси, забился под диван, чего не позволял в юности, и просидел двое суток. Переживания его были глубоки и молчаливы. Не утешила даже специально купленная треска. Мотя переживал душевный кризис молча, как мужчина. А когда пережил, вылез помятый, попросился ко мне на ручки и просидел до самого вечера. Это был редкий случай, когда утешение требовалось коту. Обычно Мотя сам дарил его, и весьма щедро.

После тяжелого, нервного дня не было лучше средства, чем потискать кота. Теплым урчанием Мотя превращал большие проблемы в мелкие, а жизнь – в прекрасную и радостную. В нем был неисчерпаемый заряд доброты. Нет, мы по-прежнему ругались с ним, я пытался отучать его от дурных привычек и даже порой орал на него, но все это было мелкими штрихами в картине искренней дружбы. Я настолько привык к тому, что Мотя всегда рядом, со своими причудами, что стал считать это нормальным порядком вещей. О собаке-мечте я забыл начисто. Зачем собака, когда есть Мотя. Мотя лучше собаки. Да и воспитание получил подобающее.

Жили мы с Мотей, поживали, добра не наживали, но и жаловаться было грех. Мотя похорошел и раздобрел до неприличия, у меня с работой наладилось. Нормально, в общем, жили. Пока не настал день, к которому никто из нас не был готов.

Проснувшись однажды утром, я понял, что не могу подняться с кровати. Зверь-болячка, что мелкими шажками подбиралась ко мне с полгода, напала резко и без предупреждения. Я слег, и слег крепко. Мое горизонтальное положение Мотя поначалу счел глупой игрой. Оценив хозяина на разобранном диване, он решил, что это еще одна попытка лишить его важной привычки. Мотя махнул хвостом и пошел по своим делам на подоконник. Но когда вечером и на следующий день хозяин не освободил диван, кот встревожился. Мотя подошел и уставился долгим немигающим взглядом, словно оценивая, что случилось. Наверно, я это придумал, но показалось, что взгляд его щупает мои внутренности. Пока не наткнулся на болячку. Кот понял, что это не игра и не усталость хозяина после возлияния омерзительных жидкостей, от которых воняло на весь дом, да и не валялся хозяин столько без дела никогда. Он же не кот… Ему не положено. Постояв в нерешительности, Мотя мягко запрыгнул на меня, покрутился, нашел место, где поселилась болячка, уселся хвостом, свернулся клубком. И тихо заурчал.

До меня не сразу дошло, что он делает. Поначалу я подумал, что бездельник устроился получать удовольствие от тепла, идущего от хозяина, раз батареи холодные. Но это было не так: Мотя принялся меня лечить. Он лечил, как умел, по-кошачьи, отдавая свою энергию. Он бросился на болезнь и стал биться, не щадя своих сил. Он думал, что справится и погасит пожар, разгоравшийся внутри его хозяина. Что его сил и любви на это хватит.

Только силы были не равны. С каждым днем болезнь сжирала его и меня, она перемалывала нас с котом медленно и верно. Мотя бился отчаянно. Он перестал следить за собой, шерсть сбилась колтунами, он быстро жрал кашу, не выбирая рыбку, чтоб поскорее вернуться на свой пост. Мотя сражался, как только мог, не сходил с меня сутками, но с каждым днем проигрыш этой войны становился очевиден. Кошачьих сил и моего терпения было недостаточно. Надо было сдаваться на милость врачам.

Мотя провожал меня в больницу молча. Он отдал все силы – и потерпел поражение. Мотя вжался в дверной косяк и следил, как собирали мои нехитрые пожитки. Он уже знал, что его со мной не пустят, туда, куда ухожу я, ему нельзя. Мотя был догадлив не по годам. На дорожку я обнял своего целителя. Пальцы ощупали, как исхудал кот. На глаз это было не заметно, пушистая шубка скрадывала. А тут оказалось, что от упитанного Моти остался скелет. Кот выложился полностью.

В его золотых глазищах была тоска и печаль оттого, что он не справился. Я прижал его, как первый раз, стал утешать и шептать в его розовое ушко, какой он молодец и пусть без меня ведет себя хорошо, не хулиганит, ест все, что дадут. Я скоро вернусь, и все будет хорошо, как раньше. Мотя чуть наклонил голову набок, и я понял, что кот мой не поверил ни единому моему слову. Особенно, что я скоро вернусь. Мотя понял, что я врал ему. Если в таких ситуациях мы врем близким людям, как вести себя с котом? Я не знал. И Мотя не знал. Он выпустил когти, будто не хотел отпускать меня. Пришлось отрывать его силой.

Врачи, к которым я попал, делали все, что могли. Но дела мои были неважные. Навещавшие меня сообщили: Мотя отказывается от еды, только немного пьет, сидит у входной двери и смотрит на нее. Ну, совсем как собака. Я попросил сделать невозможное: принести в больницу кота. С врачами как-нибудь разберусь.

Желание захворавшего было исполнено. На следующий день ко мне в палату принесли дорожную сумку, расстегнули молнию. Из нутра выполз мой кот. Я не сразу узнал его. Это было замученное, худое существо, с которого висла шерсть клочками. Его золотые глаза слезились. Одно в нем не изменилось. На мордочке была написана решительность воина. Мотя тихо мяукнул и растянулся на мне. Я попросил оставить нас.

Мотя ринулся в последний бой. Беспримерный и невидимый. Тихо лежа на мне, он бился яростно и отчаянно где-то там, куда человеческому знанию не суждено проникнуть никогда. Мотя тихонько вздрагивал. Я знал, что идет невероятная схватка сил, что бьются за каждого из нас, хоть мы об этом не догадываемся. Мой пушистый рыцарь бился на стороне Добра и Жизни, он не щадил себя, он дрался всем, чем мог в тех немыслимых сферах. Невидимый бой был беспощаден и страшен. Мотя зажмурился и часто-часто дышал. В этом мире от него осталась бренная оболочка. Кажется, он не щадил ни одну из своих кошачьих жизней. Он хотел победить или умереть. Я же не мог ему помочь ничем, лежа недвижимым бревном.

В палату заглянула лечащий врач, обнаружила грязное животное на больничном одеяле и окаменела. Мне оставалось только шепотом умолять ее не прогонять кота. Хорошие врачи верят только в силу медицины, но бывают моменты, когда и они готовы использовать все, что дает хоть какой-то шанс. Ради спасения. Мне было сказано, чтобы к утреннему обходу завотделением ни клочка шерсти не осталось. Я обещал. Врач ушла. А Мотя ничего не заметил. Он все еще пребывал в гуще боя…

Стемнело. Я, кажется, задремал и не знал, сколько прошло времени. Я взглянул на одеяло. Мотя сполз в ноги и спал глубоким, беспробудным сном. Он казался жалким, вымотанным комочком. Странное дело, я вдруг понял, что Мотя выиграл битву. Нет, никакого чуда на утро не произойдет, я не побегу исцеленный домой, но главная битва выиграна котом! Теперь все будет хорошо, и настоящее лечение даст результат. Потому что Мотя справился и победил. Никто не знает, чем он пожертвовал ради этого…

Так и случилось. Потребовалось больше месяца, чтобы меня подняли на ноги. Когда я вернулся домой, на пороге меня встретил Мотя в полном расцвете сил. На мордочке его сияло умильное выражение: «О, хозяин, явился, ну заходи, давненько не виделись». Мотя оправился и похорошел. Чему я был несказанно рад…

Здесь следовало бы закончить. К сожалению, жизнь редко дарит сладкий финал… После болезни мне пришлось начинать жизнь заново, подбирая другой дом. Там, где я смог обосноваться, для кота места не было. В коммуналках не любят животных. Уходя, я оставлял Мотю уже в чужом доме. Когда последние коробки с книгами были погружены, я взял его на руки и постарался объяснить человеческим языком, что ему надо пожить без меня. Мотя затих, съежился, слушал внимательно. Он понял главное: хозяин его предает. Так запросто, обычно, по-людски. Хозяину надо устроить свой поганый быт, в котором нет места коту. Значит, так надо… Кот потерпит. Кот подождет.

Моте я врал, что скоро, очень скоро заберу его, когда все наладится, а он смотрел мне в душу золотыми глазами и прощал человеческое вранье и подлость.

Я уехал. Я оставил своего кота.

Первое время я часто завозил деньги, чтобы Мотю кормили хорошо. Он встречал меня печальным стоном, вертелся у ног. Мне было так тошно, что я старался как можно скорее убежать. Потом дела засосали, я все реже навещал Мотю. Как он жил без меня, я старался не думать. А жил он плохо. Тот дом стал для него пустым. Это неправда, что коты привыкают к дому. Дом кота там, где его хозяин.

Прошел год. Я приехал очередной раз, чтобы откупиться за свое предательство деньгами на корм. Только Моти не было. Мне сообщили, что «кот убежал пару дней назад». Я не мог в это поверить! Мотя, который и носа не показывал на улицу, вдруг убежал? Это как надо было над ним издеваться! Мне сказали, что никто над ним не издевался. Последние дни Мотя вел себя тихо, почти ничего не ел, а потом вдруг выскользнул в открытую дверь. Наверное, ушел умирать, как кошки делают…

Я побежал искать. Облазил все подвалы, обшарил кусты, помойку, заглянул, куда только можно и нельзя, расспросил дворника, соседей, что гуляли с собаками. Мотю никто не видел. Он растворился, он исчез. От него не осталось ни следа. Мотя ушел из этого мира, куда-то туда, куда имеют право уйти коты, отдавшие все ради своего хозяина и за это брошенные им.

Возвращаясь обратно, я безнадежно понял, что наделал и кого потерял. Но было поздно. Мотя ушел… Моти больше не было… Со мной осталась вина и досада, что глупость бывает такой, которую исправить нельзя. И поделать тут нечего…

Прошло несколько лет.

Мотя напомнил о себе.

Как-то раз я пришел в гости к симпатичной девушке, с которой недавно познакомился. В прихожей меня встретил рыжий сибирский кот в полоску, с белой манишкой и белыми лапками. Конечно, он не был безупречным красавцем. И глаза у него были другого цвета. Это был просто милый рыжий кот. Похожий на Мотю. Звали его Митя… Я почему-то понял, что Мотя подает мне знак. Знак оказался верным. Девушка стала моей драгоценной женой.

Собак я люблю по-прежнему. Но никогда не заведу ни одну из них. Завести кота? Этого не может быть. Я слишком поздно понял, что кот дается человеку один раз. И на всю жизнь.

Под конец этой истории я хочу хоть немного искупить свою вину, сказав вслух то, что никогда не говорил. Сделать то, что должен был сделать давно.

Дорогой мой кот…

Мой родной Мотя…

Мой Матвей!

Я верю, что за твое беспримерное геройство, за все, что ты отдал ради меня, своего неблагодарного хозяина, ты заслужил самый лучший кошачий рай, где вдоволь молока, сливок и вкусных рыбок.

Я верю, что твоя чистая и мудрая душа пребывает там, где свет. И все, что ты вынес и пережил по моей вине, воздалось покоем и свободой.

Дорогой мой кот…

Я столько раз хотел попросить у тебя прощения.

Только сейчас, когда прошло множество лет, я нашел в себе храбрость сделать это.

Дорогой мой кот!

Ты всегда в моем сердце.

Мне очень не хватает тебя…

Спасибо тебе!

Прости меня…

Андрей Кузечкин

Писал со школьных лет, с того же времени увлекался рок-музыкой. Был вокалистом в местечковой панк-группе, да и в литературе хотел делать нечто в том же духе. Кажется, мне это удалось: в 2004 году повесть «Менделеев-рок» попала в лонг-лист премии «Дебют», а в 2007-м была издана. С тех пор издаюсь по-взрослому, хотя пишу в основном о проблемах молодежи – потому что сам еще не вышел из этого возраста. И конечно, играю рок – и вживую, и на страницах моих книг.

Аня

Восьмое января 1999 года. Восемь утра. Мне шестнадцать лет. Я шагаю по трамвайным путям, потому что тротуар наглухо занесло снегом. Вокруг панельные многоэтажки, сугробы, сверкающие при свете фонаря, и – ни души.

Вижу двухэтажное здание, обнесенное проволочной оградой, и бегу к нему по сугробам, с хрустом проламывая наст.

В окнах горит свет. Я обхожу строение в поисках входа, но, увидев в стене здания выложенное из красных кирпичей изображение Чебурашки, убеждаюсь, что это детский сад, а вовсе не то, что мне нужно.

Нижний Новгород я знаю плохо. Я вообще из другого города.

Очень боюсь опоздать.

Продолжаю идти по трамвайным рельсам, пока не встречаю первого человека: женщину, одиноко стоящую на остановке.

– Извините, вы не подскажете, где здесь Центр одаренных детей?

Женщина подробно объясняет мне, как добраться до ЦОД (…две остановки на трамвае…) и как он выглядит (…белое здание с черным заборчиком…).

Так и начался этот исторический для меня день.

* * *

Миновав стеклянную дверь, я вошел в холл, окинул его взглядом: роскошно. Не Центр, а целый Дворец.

А хорошо, наверное, быть отличником. Все для тебя делают.

Сам я к таким не относился и учебой никогда особо не интересовался. Некие врожденные способности помогали мне получать по всем предметам добрые, без натяжки, четверки – и мне, и учителям этого было достаточно. Твердые пятерки были лишь по русскому и английскому. Все б ничего, но к одиннадцатому классу я понятия не имел, что делать дальше, куда поступать, какую специальность получать. В армию тоже не особо хотелось. Почему-то мне казалось, что ситуация разрешится как-нибудь сама собой.

Я поднялся на третий этаж, подошел к столику регистрации. Назвал свою фамилию, успев подумать: вдруг меня нет в списке?

– Извините, вас нет в списке.

– Как нет? («Так и знал, что это ошибка».) Посмотрите еще раз.

– Я же говорю – нет. Подождите, вы по области?

– Борский район.

– Ваши списки пока не привезли. Подождите, пожалуйста.

Я отошел к аквариуму. Некоторое время наблюдал, как золотые рыбки шевелят плавниками. Наверняка с тех пор, как этих рыбок поселили здесь, они здорово поумнели.

– Привет…

Я обернулся – девчонка. Моя сверстница.

Блондинка, коротко подстриженная, худенькая, легкая. Щечки чуть розовенькие.

– Привет, – кивнул я.

– Тебя тоже нет в списке?

Я опять кивнул.

– И меня.

– Не повезло нам, да?

– Да. Тебя, кстати, как зовут, товарищ по несчастью?

– Андрей.

– А я – Аня.

– Я вообще сюда случайно попал.

Я рассказал про «Таланты земли Нижегородской» – олимпиаду для школьников из области, экспериментальную и не совсем официальную. Задания были напечатаны в одной из нижегородских газет. Я выполнил задания, отправил и забыл об этом. Очень удивился, когда пригласили на очный тур, и еще больше – когда оказалось, что я занял первое место. И теперь я здесь. С одной олимпиады направлен на другую: областную по русскому языку. Попал сюда, можно сказать, в обход. Даже учителя об этом не знают.

На официальные олимпиады меня отправляли редко, да и то – дальше районных дело не шло. Мне и не особо хотелось. Класс, где я учился, был сильным, команда олимпиадников давно сформировалась, у них и без меня все хорошо получалось.

Когда принесли списки, мы с Аней вовсю обсуждали поэзию.

– Есенин такой пошляк!

– Еще какой. Читала поэму «Страна негодяев»? «А я, если б был мандарин, то повесил бы тебя, Литза Хун, за…»

Назвали мою фамилию. Я вернулся к столику и получил в руки лист бумаги.

– Заполните анкету. Когда заполните, сдайте и пройдите в актовый зал.

– Здорово, как в театре… – сказала Аня, войдя в зал. Выбрала себе место: – Можешь сесть со мной… – Но я уже сел, не дожидаясь разрешения.

На сцену вышли какие-то важные личности, сели за длинный стол и завели речи. Я не слушал.

– Я русский рок терпеть не могу, – говорил я таким громким шепотом, что сидящие вокруг оглядывались. – Вообще, русскоязычную музыку не перевариваю. Знаешь, какая у меня любимая русская группа? «Парк Горького»!

Она поняла шутку – группа «Парк Горького», как известно, поет только по-английски – и улыбнулась.

И тут краем уха я все-таки уловил в словах важных личностей нечто действительно интересное.

– Ты слышала? Он сказал, что первые три места – это поступление в университет!

– А ты что, не знал?

– Серьезно, не знал. Даже представить не мог. Слушай, занять бы хоть третье место!

* * *

«Это и есть ваша олимпиада?» – Я пробежался глазами по листку. Всего 11 заданий. «Фуфло… фуфло… – думал я, читая задание за заданием, пока не добрался до последнего. – Ага, вот это – то, что надо!»

Я принялся строчить – скорее, лишь бы добраться до одиннадцатого задания.

Пять-шесть заданий (вроде «От каких слов произошли слова ЦАРЬ, РУЖЬЕ, БАРИН?» – само собой, что от слов ЦЕЗАРЬ, ОРУЖИЕ и БОЯРИН) я проскочил на полной скорости и уперся. как в преграду, в «Что означают слова ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ, МОНИТОРИНГ, КОНСАЛТИНГ? Назовите их русские синонимы. В каких случаях употребительно русское, а в каких – иностранное слово?»

Ужас какой. Мониторинги какие-то, консалтинги… Я посмотрел по сторонам.

Вокруг одни девчонки. Вон склонилась над своей работой Аня и пишет, пишет, не отрывая руки от бумаги. Я поглядел в другую сторону. Нет, здесь и парень имеется. Тощий – худобу подчеркивала водолазка – в очках с квадратными линзами без оправы.

Очкарик дернулся.

«Ну-ка, ну-ка…» – я решил, что мне показалось, и продолжил наблюдение. Очкарик дописал страницу и снова – дерг! – подпрыгнул на сиденье. Странные люди эти отличники.

Так, все о’кей, продолжаем. Я написал синоним к слову «эксклюзивный», точнее, целую фразу: «права на который принадлежат кому-то одному». А консалтинг – это, наверно, совещание. А че такое мониторинг – я даже предположить не мог. Ладно, одно слово можно пропустить.

Я добавил, что иностранные слова употребляются в официально-деловом стиле, чем и отличаются от русских аналогов, употребительных в разговорной речи, и привел примеры: «Телекомпания получила права на эксклюзивный показ фильма» и «Представители различных фирм собрались на консалтинг». Будем надеяться, что прокатит.

Сделал по-быстрому еще пару заданий. Теперь меня отделял от цели лишь анализ композиции стихотворения «Я вас любил». Я ненавидел это произведение лютой ненавистью, но отступать было некуда. Пришлось напрячь память и вывалить на тетрадный лист все термины, которыми литераторша потчевала класс на каждом уроке: кольцевое обрамление и все такое прочее.

Все. Осталось заветное задание № 11.

«Напишите небольшие тексты на тему «Матрешка» в официально-деловом, художественном и публицистическом стилях». Вот сейчас будет весело.

Я потер лоб, пытаясь вспомнить, в каком году в Россию завезли матрешку, и нашел в запасниках своей памяти лишь приблизительную дату: конец девятнадцатого века. «Без разницы», – решил я. Поразмыслив, написал:

ОФИЦИАЛЬНО-ДЕЛОВОЙ СТИЛЬ.

Так называемая «матрешка», будучи завезенной из Японии в 1893 году, быстро приобрела популярность, что способствовало ее распространению на территории страны. Сохранились имена первых мастеров-матрешечников: Ф. И. Карусельников (1874–1916), Е. В. Головатый (1856–1902), О. П. Кривозуб (1869–1937). В то время матрешки изготовлялись кустарным способом и в крайне ограниченном количестве. Современная же игрушечная промышленность за год изготовляет до 2 000 000 матрешек, предназначенных как для продажи внутри страны, так и для экспорта. Не вызывает сомнения тот факт, что матрешка является одной из самых любимых детских игрушек во всем мире.

Вроде ничего получилось. Только что это за «игрушечная промышленность»? Может, «легкая промышленность» было бы лучше? А, сойдет.

Я бросил взгляд в сторону Ани, она все так же писала, для нее не существовало ни меня, ни других школьников, ни ЦОД.

Оглянулся на очкарика – вдруг опять подскочит?

Приступил к следующему тексту.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СТИЛЬ.

По ночному Нью-Йорку бежал человек. Он несся так, словно его преследовала стая волков. Кто знает, возможно, для беглеца такая ситуация была бы гораздо предпочтительнее, ведь за ним ехал на малой скорости лимузин Марио Спинелли, гангстера, наводившего ужас на весь город. Из окна лимузина высовывался сам Спинелли и короткими очередями стрелял из автомата системы «томпсон», целясь по ногам бегущего.

– Босс, а что нам, собственно, нужно от этого малого? – Шофера Сэнди никогда не посвящали в дела банды.

– Этот мошенник стащил мою любимую вещь, – процедил сквозь зубы Спинелли, перезаряжая оружие. – Матрешку. Это такая русская кукла.

– Вы играете в куклы, босс? – расхохотался Сэнди и тут же умолк под свирепым взглядом хозяина.

«Кажется, сегодня придется избавиться от двоих», – подумал Спинелли.

«Ха-ха-ха! Я погляжу, чего сочинят эти зубрилы. И дерганый». Я прокрутил в голове следующий текст. Все три текста сочинились сами собой, в тот самый момент, как я прочитал задание № 11 в первый раз, осталось только записать. «Обязательно будет словечко «ущербный». И что-нибудь про сырьевой придаток».

ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ СТИЛЬ.

Знаете ли вы, товарищи, какие игрушки предпочитает наше подрастающее поколение? Жестоких роботов? Уродливых ниндзя-черепах? Прочих ущербных созданий?

Нет! Малыши по-прежнему без ума от русской красавицы матрешки.

Так почему же витрины наших игрушечных магазинов ощериваются сотнями клыков? Почему вместо матрешек, которых с любовью выточили из дерева наши мастера, мы видим чудовищ, отштампованных за рубежом из отходов производства? Товарищи, разве вы не видите, что это Запад с помощью пластмассовых уродцев пытается духовно закабалить наших детей, чтобы превратить нашу Родину в свой сырьевой придаток? Опомнитесь, товарищи!

Н. Медведева, пенсионерка.

Я спрыгнул со ступеньки автобуса на снег, после чего протянул руку Ане и помог выйти ей.

Мы вместе ехали на автобусе до вокзала, а перед этим вместе с остальными участниками отобедали в столовой, хотя и не столько ели суп, сколько болтали. Болтали и в автобусе. А потом настало время расходиться по разным остановкам.

– Что, Ань, неужели мы больше никогда не встретимся?

– Ну, кто знает. Может, и встретимся когда-нибудь…

– Понятно, – кивнул я. – Пока. – Успев услышать в ответ «пока-пока», я повернулся и зашагал не оглядываясь.

– Пока-пока.

Через несколько дней я узнал, что занял третье место на областной олимпиаде по русскому языку. Об этом сообщила завуч, зайдя в класс во время урока. Она изо всех сил пыталась улыбнуться, но получалось плохо. В классе я был далеко не первым по учебе и одним из худших по поведению, и мой успех не укладывался в голове у бедной завучихи, искренне считавшей, что на олимпиадах побеждают отличники. Собственно, я прекрасно ее понимал: для меня это был такой же шок, как и для нее.

Летом, когда я пришел подавать документы на филологический факультет университета, моя фамилия уже наличествовала в списках, и напротив нее было написано: «вне конкурса, без экзаменов». Я окончательно убедился, что никакой ошибки тут нет. Можно было бездельничать дальше.

За это мне следовало поблагодарить свою учительницу русского языка, редактора газеты, опубликовавшей задания олимпиады «Таланты земли Нижегородской», и собственных маму с бабушкой – учителей русского языка (мама вдобавок еще и издающийся писатель). Всех этих людей я поблагодарил, и не раз.

Кого не смог поблагодарить – так это Аню, которой я больше никогда не встречал. Ни телефона, ни адреса, ни даже фамилии ее я не знал. Социальных сетей еще не изобрели. Оставалось надеяться на случайную встречу, но и это не сработало.

Это был первый случай в моей жизни, когда я по-настоящему общался с девушкой. В классе, где я учился, мальчики и девочки вплоть до выпускного почему-то держались отдельно и относились друг к другу сдержанно, если не сказать равнодушно, а вне школы я ни с кем особо не контактировал. Так что к шестнадцати годам весь мой опыт общения с девушками сводился разве что к обмену фразами типа: «Дай, пожалуйста, карандаш».

Рядом с Аней я впервые в жизни почувствовал себя мужчиной. Наверное, поэтому, разговаривая с ней, я не мялся, не стеснялся и не выдавливал из себя слова через силу. Очень хотелось произвести на нее впечатление. А когда мужчина хочет произвести впечатление на женщину, он иногда совершает невозможное. Не так ли?

Максим Лаврентьев

Максим Лаврентьев родился и вырос в Москве, с детства учился музыке. В юности избрал своей стезей словесность, чтобы не копировать судьбу отца-дирижера. В середине девяностых поступил в Литературный институт, куда был принят, не добрав на экзаменах одного балла, с формулировкой «за стихи». Параллельно, для заработка, разгружал запчасти в автосервисе, откуда ушел спустя почти десятилетие, чтобы трудиться редактором в различных литературных изданиях. С тех пор много пишет и несколько меньше публикует. Прозой начал заниматься лишь к сорока годам, преодолев критический для поэта возраст – тридцать семь лет.

Сальери в пионерлагере

В середине восьмидесятых Алла Борисовна пару лет работала музыкальным редактором на радио. Эта подробность выяснилась за вечерним чаем у нее дома, на кухне однокомнатной квартиры.

Чтобы отвести от себя подозрение читателя, признаюсь сразу, что присутствовал я здесь вовсе не из-за Аллы Борисовны, а из-за Анечки, ее тридцатилетней дочери.

Алла же Борисовна пришла с работы в восемь, плюс-минус пять минут, как и было предсказано. Кажется, она ничего необычного в нас не заметила, даже неосторожно намоченных под душем Анечкиных рыжих волос. Мы церемонно поздоровались в крошечной прихожей, представились друг другу. Прошли в кухню. Сели. Анна разлила чай по чашкам, я нарезал «Птичье молоко». Вечер потек спокойно, прямо-таки по-семейному.

Разговор за столом некоторое время назойливо вился вокруг телевизионных передач – ежевечернего развлечения шестидесятилетней женщины. Духовно плюнув на «продажных журналюшек» из новостных выпусков (выражение это взято в кавычки, потому что, прошу заметить, оно не мое, а хозяйки дома), переключились на «Эхо Москвы» (тут Алла Борисовна не преминула выставить себя либералкой) и чуть было не схлестнулись из-за одного застреленного недавно оппозиционера. Слава богу, вмешалась Анечка, до тех пор скромно отмалчивавшаяся («Спалишь, спалишь нас, детуся», – думал я, начиная понемногу сердиться):

– А ведь мама тоже работала на радио! Расскажи, мам!

– Ах, – махнула рукой та. – Всего полтора года, пока не ушла в декрет.

И Алла Борисовна улыбнулась кротко, будто ее смутила настойчивость дочери. А я вздохнул с облегчением: отвлечется от проклятой политики.

Повествование о первой перестроечной поре, совпавшей с работой на радио «Маяк», оказалось малоинтересным; мелькали смутно помнившиеся мне еще с детства фамилии советских радио– и телебоссов, шустрых попсовиков (кстати, с «примадонной» Анечкина мама была шапочно знакома, на людях они подчеркнуто громко обращались друг к другу по имени-отчеству: «Здравствуйте, Алла Борисовна!») и доморощенных рок-н-ролльщиков. Увлекшись, рассказчица живописала трудности, которые поначалу приходилось преодолевать музыкальным редакторам, чтобы протащить в эфир очередную западную новинку. Я же, слушая, как показалось бы со стороны, с большим вниманием, обратил внутренний взор в собственное прошлое…

Миновало около тридцати лет, а мне все еще любопытно узнать, какая же радиостанция вещала в тот июньский день из всех динамиков на территории пионерского лагеря «Дружба» под Солнечногорском. Память смутно доносит «пи-пи-пиии» перед выпуском новостей. Стало быть, «Маяк»?..

Перед обедом детям устроили взвешивание. Отстояв очередь к весам и огорчившись недостаточностью своих килограммов, я побрел в столовую, стараясь не встречаться взглядом с изможденными пионерами-героями на гигантских плакатах по обе стороны центральной аллеи. Фоном прогулки была мягкая музыка струнных: она то почти замирала, то усиливалась вновь, по мере того как я последовательно миновал столбы с развешанными на них динамиками. Иногда в скрипично-альтовый гомон нагловато вмешивались духовые. Сдержанно тренькал клавесин, деликатно покашливали тарелки, а литавры бумкали так тихо, словно это какой-то благовоспитанный слон, оказавшись в посудной лавке, переминался с ноги на ногу, не решаясь двинуться с места.

Поскольку я к тому времени уже отучился года три в музыкальной школе, то автоматически, не раздумывая всерьез, предположил, что слышу неизвестную мне прежде композицию Моцарта.

Где-то в районе широкой заасфальтированной площадки, на которой в ожидании торжественного подъема или спуска флага дважды в день выстраивались отряды пионеров, музыка смолкла. Приятный женский голос объявил: «Прозвучала (тут было названо произведение, допустим, увертюра) …Антонио Сальери».

Я остановился.

«Пи-пи-пиии», – пропищало радио.

Что мне в ту пору могло быть известно о Сальери? Да то же, что большинству: бездарность, из зависти отравившая гения. Вряд ли тогда я уже прочитал Пушкина, но швейцеровскую экранизацию «Моцарта и Сальери» с великолепным Смоктуновским в роли злодея пересматривал не однажды. А все-таки о главном, о музыке этого итальянца, не имел решительно никакого представления.

Помню, что долго стоял с сильно бьющимся сердцем. Как же так? Ведь если допустить, что Антонио действительно отправил Вольфганга Амадея на тот свет, все равно причиной убийства не могли стать их музыкальные, творческие счеты – уровнем таланта (я только что в этом убедился) один не уступал другому, а возможно (тут включилось обычное мое желание всем и вся противоречить), да, очень даже вероятно, что первый, то есть Сальери, мог своего оппонента кое в чем и превзойти. А коли так, то кому, зачем понадобилось уничтожать замечательного композитора, отводить ему роль вечного антагониста гениальности? Ай да Пушкин! Вот уж действительно сукин сын. Услыхал исторический анекдот и раздул его до масштабов универсальной человеческой трагедии.

Разумеется, в тот момент я рассуждал несколько проще, но… Бедный, бедный Сальери!..

В тот или на следующий день, неважно, ко мне подошли наши вожатые:

– Максим, а ты правда играешь на пианино?

Я этого не отрицал.

– Тогда ты нам нужен!

Вожатые принялись втолковывать, что такой талантливый пионер просто обязан выступить через неделю на концерте, завершающем в лагере первую смену.

Я собрался всерьез отбрыкиваться, объяснять, что только начал учиться, играю не бог весть как, но тут в голову мне пришла одна мысль, вроде бы очень простая, и в то же время показавшаяся изящной, оригинальной.

Я позволил вожатым уговорить себя.

Прошла неделя; с каждым днем план мой представлялся мне все более заманчивым. В день концерта даже неизменное мое волнение, предательски выказывавшее себя в дрожании пальцев, куда-то улетучилось. Как никогда прежде я был собран, целеустремлен и даже слегка нагловат.

– Ты следующий, – шепнул мне вожатый, когда на сцене актового зала заплясали какие-то девочки. – Кстати, а что ты там собрался наиграть?

– Я сам объявлю.

И вот настал момент истины.

Я поднялся на сцену под жидкие хлопки, которыми обычно публика награждает дебютантов, думая, что тем самым очень их поддерживает, и сел за инструмент, чувствуя на себе взгляды всего лагеря – и еще чего-то огромного, вместившегося сюда, обтекшего стены и потолок, взирающего не столько из пространства, сколько из времени. Готов поклясться, что это был…

– Антонио Сальери!

Так объявил я и сыграл простенькую пьесу Моцарта, за полгода разучивания в музыкальной школе набившую мне оскомину, однако твердо запомнившуюся.

Мне аплодировали. Сойдя в зал, я двинулся по боковому проходу, и многие переспрашивали меня и друг друга: «Как, Сальери? Неужели тот самый?»

На ближайшие пятнадцать минут я сделался модным, девочки в фойе наперебой подходили знакомиться, интересовались, где мне удалось раздобыть ноты, желали их переписать. Пришлось что-то наврать в ответ.

А потом сцену оккупировали наши парни-вожатые с электрогитарами. На второй или третьей песне они разделись до трусов (ей-богу, не вру!) и под припев «Синенькие трусики, беленькие майки» в партере начались танцы. Танцевал и я с одной из приглянувшихся мне девчонок, пока не потерял ее в толпе.

Три десятилетия пролетело, состоялась судьба, профессия, но знаете… Если перед смертью у меня будет возможность вспомнить прожитое – не всю жизнь, ладно уж, а хотя бы самые пронзительные моменты, я хотел бы вернуться памятью в те июньские дни середины восьмидесятых, снова подняться на сцену и…

– Я вас, чувствую, совсем заболтала! Ну, пойду к себе, а вы, молодые люди, сидите тут, пейте, ешьте и вообще. Анюта, поставь чайник!

Алла Борисовна поднялась и отправилась в комнату – подошло время ее любимой телепередачи.

Оставшись вдвоем с Анечкой, мы закрыли дверь в кухню, но чай пить не стали, а вместо этого, стараясь громко не чмокать, целовались часа полтора.

Меня, конечно, подмывало пойти спросить Аллу Борисовну, не она ли была тем редактором, который протащил на «Маяк» Сальери. Но как отнеслась бы она к моей истории? Не приняла бы, часом, за одержимого? Право же, несколько странно выдавать Моцарта за Сальери, да еще и гордиться этим.

К тому же я имел некоторые виды на Анечку, а значит, следовало вести себя осторожнее с мамашей.

– Спасибо, Алла Борисовна! – Это я, собравшись уходить, бодро гаркнул в комнату из прихожей.

Анечкина мама восприняла мои слова по-своему и, поглощенная экранным зрелищем, небрежно помахала в ответ рукой.

Впрочем, ни за что особенное я ее и не благодарил.

2016

Валерий Бочков

Гражданин мира – родился в Латвии, в разные периоды жизни жил и работал в Москве и Амстердаме, в США и Германии. Валерий в первую очередь известный художник – после окончания художественно-графического факультета работал иллюстратором крупных журналов и издательств. Но, по словам художника, когда он вполне высказался языком живописи, он начал писать жизнь художественным словом. Олимп большой литературы Валерий покорил за 10 лет – начав писать в 2004-м и получив «Русскую премию» в номинации «Крупная проза» в 2014-м. Счастье, по мнению Валерия, остро ощущается в мгновения постижения законов жизни и вопиющей красоты природы.

Хрустальный глаз

Юность, как ни крути, жестокая пора. Самый безжалостный возраст. Розовые детские слюни и сладкое сюсюканье – ну кто тут самый красивый и самый умный? – ну, конечно же, ты, кто же еще? И сказочки на ночь, и шерстяные носочки с теплой батареи, и самый вкусный кусочек кому? – конечно, конечно, тебе, радость моя.

И вдруг все это позади.

Еще вчера ты был центр мироздания, прекрасное и несравненное солнце, сегодня – занюханный болид в круговерти холодного космоса. Нет, ты, безусловно, подозревал, что модель вселенной слишком уж идеальна, были-были сомнения – не дурак же, да, догадывался – есть тут некая фальшь. Слишком уж все вокруг протекало счастливо-солнечно, как-то даже с перехлестом, определенно подвох где-то таился. Но чтоб такой! Чтоб настолько!

Успешно преодолев мучительную пору полового созревания, ты уже не беззаботное дитя с лучистым взглядом, – кудряшки, матроска, – херувим на фоне полевых венков, утренних жаворонков и добрых собак борзых пород, но еще и не матерая особь мужского пола – сигарета, трость, перстень на мизинце, вечерняя щетина с духом английского одеколона и французского коньяка.

Ты – ни то ни се. Уже не гусеница, но еще и не бабочка.

Ты юн, неопытен, наивен – цинизм придет позже. Нет, не то чтобы с годами ты станешь умнее, просто научишься уворачиваться и прикрывать мягкие ткани и болевые точки. Научишься имитировать и симулировать. Подпишешь двусторонний пакт с самим собой, пакт о сотрудничестве и взаимопомощи. С годами процесс компромисса станет простым и почти приятным. Чем-то вроде облегчения после рвоты.

В юности впервые познаешь истинную суть одиночества. Космического, вселенского одиночества. Понимаешь, что именно одиночество лежит в основе твоего бытия. И именно поэтому в юности так важно иметь настоящего друга. Мне повезло – у меня был такой друг. И его звали Венька Шухов. Но история эта не про Веньку, а про его отца – Шухова-старшего. Про дядю Славу.

Мой отец не дожил до пятидесяти – инфаркт, я еще учился в школе, помню, меня вызвали в кабинет директора прямо с контрольной по химии. Помню, шел-гадал по пустым коридором, по гулким лестницам – чего я такого натворил, чтоб с контрольной да к директору? А через неделю дура-соседка с девятого, потеснив меня в угол лифта своим каракулевым телом, спросила доброжелательным тоном, каким обычно интересуются из так называемой вежливости о вещах вполне известных, вроде вчерашнего ливня или недавней поездки в Ялту; так вот эта каракулевая идиотка, невинно улыбаясь жирно напомаженными губами, спросила: «Ну что, папа умер?» Я по сей день пытаюсь найти приемлемый ответ на ее вопрос.

Закат советской империи. Те времена сейчас кажутся вегетарианскими и гладкими, почти пасхальными: Москва наводила марафет, готовилась к летней Олимпиаде, в Афганистане наши солдаты строили школы и детские сады, аскетизм сталинской поры сменился брежневским сибаритством – очухавшийся народ прибивал к стенам восточные ковры из Душанбе и вешал хрустальные люстры производства ЧССР. Избранные счастливцы обзавелись финскими дубленками и кожаными пиджаками. Джинсы перестали быть штанами вероятного противника. В ларьках появилось югославское «Мальборо».

Венькин отец, дядя Слава, «Мальборо» не курил, он курил трубку. Этих трубок у него была целая армия, дюжины три, не меньше. Вересковые «Данхилы», «Орлики» из вишни, трубки короткие и трубки длинные, с чубуками гнутыми и прямыми, трубки лакированные и с грубой, точно обожженной, насечкой стояли на резных деревянных подставках как экспонаты в краеведческом музее. Одна, яблоневая, коренастая и прокопченная, по слухам, некогда принадлежала самому Сталину. В коллекцию трубка эта попала через третьи руки – от друга Миши Шаповалова, чей учитель был сыном личного охранника Иосифа Виссарионовича. На черном эбоните мундштука виднелись следы от острых зубов генералиссимуса.

По просторным комнатам с высокими лепными потолками – квартира занимала верхний этаж старого доходного дома на Пречистенке – плыл медовый дух трубочного табака. Сорта его назывались таинственно и элегантно – «Амфора», «Клан», «Мак Барен», сам табак хранился в круглых жестянках, похожих на добротные банки из-под дореволюционного монпансье. Божественный табачный аромат, похожий на запах теплой карамели, да еще ковры по полу и дубовые панели по стенам, картины в тусклой бронзе старых рам, тертая кожа благородных кресел, – казалось, что, перешагнув порог, ты навсегда оставлял за спиной шершавую простоту советского быта, неуютного, коммунального, провонявшего насквозь потом и щами, завистью и матюками, и погружался в какую-то нереальную, добрую и почти сказочную вселенную, где под стеклом янтарных абажуров велись уютные беседы, а за окном невинно топорщились макушки вечерних лип с беззаботным чириканьем мелких пичуг. Синева над бульварами наливалась лиловым, она вполне могла сойти за тихие парижские сумерки, если бы не дальний контур высотки, застрявшей у трех вокзалов, этот хищный стилет с колючей звездой в железном венке на самом острие жала.

Мой друг Венька был единственным ребенком в семье. Не могу сказать, чтобы его баловали как-то уж особенно, он просто получал все необходимое. Тряпки и вещи, за которые мои сверстники без разговоров заложили бы душу, Венька получал как нечто само собой разумеющееся. И не его вина, что товары эти были выписаны по каталогу «Питер Истерманн» или запросто привезены из Лондона или Нью-Йорка, – Венька из всех моих знакомых с наибольшим равнодушием относился к ярлыкам на рыжей замше или к этикеткам на божественно-голубой джинсе. И равнодушие это, поверьте мне, не было напускным.

Разумеется, Венька окончил английскую спецшколу и, разумеется, поступил в институт. Точнее, в университет, МГУ, на факультет журналистики. Его приняли бы и в МГИМО, просто до журфака ему было удобней добираться, чем до Крымской, – по прямой, без пересадок. Мой друг был убийственно рационален – он свято верил, что любое телодвижение должно быть оправдано логикой и подтверждено здравым смыслом. Многие принимали это за лень, что неудивительно в стране, где «мерилом работы считали усталость». Тем же сентябрем я с трудом протиснулся на художественно-графический факультет Московского пединститута.

Многие друзья-приятели наши тоже поступили в вузы, менее удачливые спасались от армии. Спасались кто как умел – Вовка из испанской, провалившись в Мориса Тореза, устроился электриком на какой-то оборонный завод, Калугин получил бронь в Курчатовском, у Арахиса нашли какую-то редкую болезнь в ноге и комиссовали. Гусь, утонченный эстет, похожий на художника Модильяни, прятался в Кащенко. Женя Ложечников выбросился с девятого этажа. Сашка Купидонов сел за мошенничество. Потом, спустя много лет, я узнал, что его зарезали во Владимирской пересыльной тюрьме. Таким вот макаром мое поколение плавно вползало во взрослую жизнь.

А во вселенной у Шуховых, в их карамельных гостиных мягким фоном звучал насмешливый и чуть пьяный баритон Дина Мартина, звонкоголосая Венькина мамаша, тетя Люся, смуглая маленькая хохотушка, развеселая и больше похожая на ладную таитянку, чем на татарку, обносила гостей подносом с коктейлями из настоящего английского «Гордонса» со льдом, тоником и ломтиком лимона. Или угощала запотевшим чешским «Будваром» и отборными вареными раками, от коралловой горы которых валил укропный пар.

И гости, шумный хоровод которых казался бесконечным, они точно были отобраны каким-то кастинговым бюро по признакам изящества позы, благородности посадки головы или звучности фамилии: известный актер в белом свитере с высоким воротом, похожий на полярного летчика, дочь знаменитого скульптора, и знаменитый скульптор, но другой, и популярный хоккеист с рассеченной бровью, и пара переженившихся маршальских детей с улицы Грановского, и модный усатый режиссер в шелковой жилетке с убедительными повадками русского барина. Скромно закусывал водку маринованным опенком почти великий поэт и певец (ненавижу слово «бард»), а в углу, отражая полированной лысиной огни люстр, развлекал дам карточными фокусами телеведущий клуба путешествий. Заносило сюда и иностранцев – шумных румяных американцев и диковинных черно-белых парижанок, высокомерных англичан и неинтересных, по-русски простоватых, шведов. И над всем этим, точно добрый языческий бог, в клубах медового дыма, не очень пьяный, но очень веселый, закусив белыми зубами эбонитовый мундштук трубки, царил Шухов-старший. Дядя Слава.

Осанка и профиль, а может, прямолинейность характера, выраженная в жестах и фразах, честность и правильность суждений – он никогда не лукавил и не хитрил, запросто мог подраться – как-то при мне он заступился на улице за незнакомую женщину и ловко набил морду какому-то хаму, – все это очень импонировало. К нам, Веньке и ко мне, он относился без скидок на возраст, – серьезно и по-взрослому. Сейчас мне кажется, что он действительно считал себя ответственным за наше воспитание, ответственным за то, какими мы вырастем людьми. Звучит банально, почти пошло, но лучше не знаю как сказать. Он не видел вреда в книгах, даже изданных там и запрещенных тут, мы взахлеб читали Солженицына и Зиновьева, Сашу Черного, Набокова, Пастернака и прочих отщепенцев, напечатанных «Посевом» и «Умка-пресс». Смешно сказать, но даже «Собачье сердце» считалось антисоветской крамолой. Впрочем, если вдуматься, почему даже?

Бывало, мы выбирались на рыбалку. Дядя Слава был рыболов страстный, мы с Венькой рыбачили так, за компанию: закинув удочки и свесив за борт лодки пудовые болотные сапоги, мы трепались, курили, тайком пили контрабандный коньяк из плоской хромированной фляги. Каким-то полузабытым августом мы забрались аж в Прибалтику, под самую Ригу. Две незабываемые недели жили в палатках на берегу лесного озера, среди высоченных сосен, готовили на костре. Таскали килограммовых щук на спиннинг, собирали ведрами крепкие, как кулак, подосиновики, на соседнем хуторе у жилистого старика по имени Эдвард покупали свежие яйца и копченую грудинку. Мрачность латышей оказалась явно преувеличенной – Эдвард с аппетитом хлебал наваристую окуневую уху у нашего костра, угощал нас самогоном и домашним пивом. Приносил теплые караваи ржаного хлеба с дурманящим запахом свежего тмина. Смешно коверкая слова, рассказывал похабные русские анекдоты. Дядя Слава смущался, сам он матом почти не ругался, за всю жизнь я слышал от него всего полдюжины матерных слов, да и то употребленных каждый раз по случаю крайней необходимости. Эдвард любил выпить, от пылающих поленьев, горячей ухи и крепкого самогона, который он с ласковой улыбкой называл «водочка», его морщинистое лицо краснело, мощный нос наливался рубиновым жаром и блестел, как напомаженный. Тем летом ему стукнуло семьдесят, что нам с Венькой казалось дремучей, почти библейской, древностью.

Именно тогда, на остывающем берегу сонного озера, под черными лапами сосен, в мою юную голову забрела нетрезвая мысль о том, что время гораздо более относительное понятие, чем принято считать. Сейчас-то я убежден, что времени просто не существует: это понятие было придумано швейцарскими часовщиками и проходимцами, которые называют себя математиками.

Старик плел довоенные истории. Как он поехал в Ригу за отрезом бостона на выходной костюм, но бес его попутал, и Эдвард прогулял все деньги в борделе.

– На углу Ульманиса и Лайма-иела, – давал точные координаты дома терпимости наш дед. – Как с Ратушной площади повернешь на Крукулю-мост, оно прямиком и вот…

Говорил так, будто все это с ним случилось на той неделе. Нас с Венькой он спрессовал в единое целое и если и обращался, то непременно к обоим сразу, называя нас чудным словом «мальцы», с ударением на «а». Дядю Славу почтительно величал «паном».

– Слыхал, пан, люди болтают: водка – зло. А водочка-то меня от смерти спасла.

Выяснилось, что Эдвард – самогонщик со стажем. Начал гнать еще до войны, гнал из картошки (як поляци), экспериментировал с яблоками, пробовал рожь и пшеницу, добавлял крыжовник и смородину, настаивал на березовых почках. Сам скумекал насчет тройной очистки углем, перед самой оккупацией стал чемпионом Нижней Латгалии по самогоноварению и был награжден дубовым венком и денежным призом в двадцать латов. В те былинные времена у Эдварда, прямо как в сказке, было два брата.

– А когда ваши пришли, – так уклончиво описал он оккупацию своей страны нашей в сороковом году, – забрали в Красную армию старшего брата. Пришли забирать меня – я советским командирам водочки налил да и говорю: «Оставьте меня дома, добрые паны товарищи, ну кто вам еще такой самогон будет варить?»

Русские согласились с логикой латыша – ушли. В сорок первом Латвию захватили немцы. Началась мобилизация. Забрили в вермахт младшего брата. Пришли и к Эдварду. С немцами повторилась та же история, что и с русскими. Так Эдвард не попал на войну и остался жив. Братьям повезло меньше – старшего убили немцы, младшего русские.

Догорал костер, угли пульсировали малиновым жаром. Коварное небо интимно придвигалось и бесстыже распахивало бархатную изнанку, расшитую звездной пылью. Огибая стволы сосен, из леса, как живой, выползал туман и плыл сонным призраком над черным стеклом озера. Заканчивалось лето восемьдесят третьего года.

Как это часто случается со мной, я упустил главное: расписывая канувшие в вечность пейзажи или вспоминая давно умершего латыша (земля тебе пухом, Эдвард), я напрочь позабыл рассказать о главном: а чем же все-таки занимался дядя Слава. Кем же он был?

Профессия Шухова по тем, доцифровым, докомпьютерным, временам считалась редкой, почти эксклюзивной – он работал фотокорреспондентом. Он был фотожурналистом и репортером, тоже с приставкой фото. Но дело даже не в этом, оставаясь абсолютно советским гражданином, он являлся специальным корреспондентом крупнейшего американского информационного агентства Ассошиэйтед Пресс. Или как дядя Слава по-свойски называл его – Эй-Пи. Щедрые американцы снабжали его новейшей аппаратурой и лучшими фотоматериалами: лучшей оптикой, последними моделями «Никонов» и «Кэнонов», упаковками пленки «Кодак» – цветной и черно-белой, коробками фотобумаги.

Агентство отправляло дядю Славу в командировки. Как-то на Чукотке он всю неделю арендовал вертолет, чтобы снять единственный кадр: с высоты птичьего полета раскрывается закругленный горизонт (такой эффект дает объектив «рыбий глаз»), из-за края земли выглядывает восходящее солнце, а по тундре навстречу камере, отбрасывая долгие розовые тени, мчится тысячное стадо северных оленей. Я видел эту фотографию, ее опубликовал на своей обложке журнал «Нэшэнэл джиогрэфик».

Снимал он и спорт. Я часто видел дядю Славу на международных чемпионатах, он мелькал на экране телевизора за хоккейным бортиком с внушительным телевиком или, увешанный камерами, ожидал острого момента у футбольных ворот. Моя память запросто может нарисовать его спортивную фигуру (в молодости он играл в водное поло за сборную Белоруссии, к счастью – его слова, – «у меня хватило мозгов завязать с водно-половыми играми и не превратиться в профессионального спортсмена) в кожанке или в охотничьем жилете с тысячей карманов, набитых коробками с пленкой, фильтрами для объективов и прочей фотомишурой.

Но главной коронкой фоторепортера Шухова была официальная съемка. Встречи глав государств, переговоры на высшем уровне, приемы и прочая парадная скучища.

– Скучища? – с боксерским азартом переспрашивал он меня. – Да будет тебе известно – это не только самый сложный вид съемки, но и самый интересный. Ты думаешь – щелкнуть эффектный гол или пируэт в фигурном катании – вот мастерство, да? Ничего подобного! Ты выбираешь правильную позицию, ставишь нужный объектив и ждешь. Просто ждешь. И если ты не заснешь, то наверняка сделаешь пару-тройку приличных кадров, которые будет не стыдно принести в контору.

Протокольная съемка совсем другое дело. На официальных встречах фоторепортеров запускают в зал всего лишь на минуту, запускают табуном. Там уж никто не церемонится, если тебе не удалось отработать в эту минуту, все – второго дубля не будет. Дядя Слава рассказывал, как легендарный Халдей снимал парад на Красной площади, а когда его точно так же, на минуту, запустили на Мавзолей, чтобы сфотографировать отца народов, фотокор обнаружил, что в камере остался последний кадр. Просить Сталина немного погодить, пока фотограф зарядит новую кассету, явно не стоило. Халдей поймал усатое лицо в объектив, навел фокус, помолился и нажал спуск.

– И сделал гениальный кадр!

Дядя Слава тут же схватил с полки альбом, быстро пролистал. Нашел, раскрыл, ткнул пальцем в лоб тирана.

– Вот! Ну?! Живой, эмоциональный, трагичный даже – в сотню раз лучше всех постановочных студийных портретов с выверенным светом и неуемной ретушью. Ты пойми – страсть материальна. Энергия мастера обладает фантастической силой, она переходит в его творение. А если делать все с развязанными шнурками – как некоторые…

Он, громко захлопнув книгу, кивал в сторону сына. Венька к тому времени перевелся на вечернее отделение журфака и тоже начал снимать. Ему нравилась внешняя сторона профессии – увесистые камеры и объективы в бархатных мешочках, черные кофры буйволиной грубой кожи, повязка на рукаве с авторитетным словом «Пресса». Однако рациональная лень с годами переросла в почти религиозное сибаритство, и если бы мне нужно было изобразить визуальную квинтэссенцию существа моего друга, то атрибутами к портрету стали бы диван, халат, плед и книжка. И другая книжка – он любил параллельное чтение и читал по нескольку книг сразу. Стандартный комплект мог включать Акутагаву, «Жизнь животных» Брема и потрепанного Яна Флеминга в оригинале. Тут же на журнальном столике незавершенный пасьянс плюс пачка сигарет с подручной пепельницей, неизменно переполненной окурками. Разумеется, подражая отцу, Венька начал было курить трубку, но и тут лень победила – куда проще сунуть сигарету в рот и чиркнуть спичкой, чем проделывать каждый раз тягомотный ритуал с набивкой и кропотливым раскуриванием. Не говоря уже про регулярную чистку мундштука и чубука при помощи всевозможных лилипутских щеточек и войлочных шомполов. Неудивительно, что он перестал бриться и постепенно зарос внушительной бородой, какого-то кубинского фасона. Потолстел. Татарская кровь мамаши, взяв верх, постепенно придала Веньке экзотический вид: смуглый в любое время года, с нечесаными вороными кудрями до плеч, в золотых амулетах на мохнатой груди, он напоминал нечто среднее между греческим пиратом и опустившимся цыганским бароном.

Еще штрих – на их просторной кухне Венька пользовался креслом на колесиках. Оттолкнется ногой – и у холодильника. Оттолкнется другой – снова у стола. Так, не вставая, он совершал путешествия по кухне, снабжая себя всем необходимым. Безусловно, мой друг Венька был изобретательным малым, недаром же говорят: лень – мать всех изобретений. Да, еще – он начал прилично закладывать. Пил часто, пить предпочитал водку.

Я тоже выпивал, но пил умеренно. Защитил диплом и постепенно стал вполне крепким графиком. Мои иллюстрации стали появляться в журналах и газетах. Помню непередаваемый восторг от пахнущего краской номера «Юности» или «Литературки», от едва различимого, набранного муравьиным петитом «художник такой-то» или «рисунки такого-то». Дядя Слава с охотным бескорыстием помогал: звонил знакомым редакторам, художникам издательств, рекомендовал. Иногда сдержанно, чтоб я не зазнался, похваливал. Помимо здорового честолюбия, естественного качества для любого нормального художника, дополнительным стимулом стал страх подвести дядю Славу. К трудолюбию присоседилась моя чуткая совесть с плеткой в нервной руке. Комбинация оказалась вполне выигрышной и продуктивной.

Жизнь текла (как пишут в толстых романах) своим чередом. Нам стукнуло по тридцать, Веньке в январе, мне в апреле. Мы обзавелись семьями (фраза из того же романа), мы стали видеться гораздо реже. Венька перевелся на заочный – шел десятый год его обучения на журфаке, он кое-как переполз на шестой курс, но диплом так и не получил. Дядя Слава договорился на кафедре, и Веньке нужно было всего лишь там появиться.

– Ну дадут они мне эту корочку, ну и что? – ловко скрутив крышку, он разливал ледяную «Столичную» по рюмкам. – Ну и что?

Что тут возразишь: Венька и без диплома работал спецкором журнала «Ньюсуик», но работал как по кулацкому найму, и терпели его там лишь из-за Шухова-старшего.

– И я не вижу причин… – поднимая рюмку и звучно шкрябая седеющую поросль на груди, декламировал он, – что помешали бы двум благородным донам выпить по стаканчику ируканского.

Стругацких и Булгакова он мог цитировать по памяти абзацами, мой друг был действительно зверски начитан. Любовь к книгам, увы, не спасла Венькиного семейного счастья – жена ушла от него через год.

Да и в целом пейзаж вдруг потемнел, в стране стало скучно и неуютно, точно солнце заползло за угол дома. Возник неожиданный Горбачев с неправильными ударениями и подозрительным родимым пятном на лысине. Меченый – мрачно говорили мужики в очередях за водкой. Их жены люто ненавидели жену Райку. Что-то зрело, набухало, вроде нарыва, каждому казалось, что его кто-то объегорил. Каждому жуть как хотелось найти этого умника и набить ему морду. Дошло до кощунства: в газете кто-то предложил похоронить Ленина. Шуховы покинули Пречистенку и круглый год теперь обитали на даче. Сорок верст по Дмитровке – сообщил мне дядя Слава, диктуя адрес.

Редко, раз в три месяца, я заезжал к ним на дачу. От нашей дружбы с Венькой остался какой-то картонный муляж, внешне румяный, внутри он был набит мертвой трухой. Мы так хорошо знали друг друга, что разыгрывали нашу вежливую пантомиму почти без усилий, фразы цеплялись одна за другую, привычно, остроумно и ловко. Фразы не значили ничего – куски абстрактной мозаики, гаммы и гармонии, исполняемые вслепую, без участия мозга и сердца.

Дачная кухня, обшитая светлой березой до потолка, была точной репликой московской кухни. Включая знаменитый стул на колесиках. Ладная мебель, удобная и простая – понятие простоты не всегда является эквивалентом дешевизны, в данном случае я бы с уверенностью утверждал обратное. Под стеклянным абажуром, разноцветным, точно витражное стекло из готического собора, стоял надежный дубовый стол, простой и грубый. За таким, думаю, вгрызались в зажаренных фазанов разбойники Шиллера или разливали по оловянным кубкам молодое бургундское мушкетеры Дюма. За этим честным мужицким столом, заползая далеко за полночь, тянулись наши сугубо мужские посиделки.

Дядя Слава держался в форме, он почти не состарился, мы же с Венькой заматерели и вполне могли сойти за взрослых. На той дачной кухне у меня впервые появилось ощущение равенства – из наставника и покровителя Шухов-старший превратился просто в хорошего мужика, интересного собеседника и занятного собутыльника.

– А помнишь-помнишь, – азартно говорил он мне. – Помнишь, какой клев был на озере? На вечерней зорьке? Помнишь, какой лещ шел? Во!

Он щедро разводил руки. Впрочем, лещ действительно шел отменный – килограмма по полтора, как на подбор.

– А как у нас кончились черви, помнишь?

И это я помнил. Клев был такой, что у нас кончились черви. Веньке дали ключи от «Нивы» и отправили на ферму накопать свежих, он вернулся с полной банкой, но раскуроченным бампером и вдребезги разбитым радиатором – на обратной дороге въехал в не успевший увернуться трактор.

– Ну да! Прет посередине! – просыпался Венька. – Колхозник хренов! Я – вправо, и он вправо, я – влево…

– Веня! – хохоча, возмущался отец. – Вправо-влево. Трактор! Это ж не «Феррари»!

Тогда нам, впрочем, было не до смеха. Оказаться в лесу с разбитым радиатором, когда в радиусе двухсот километров нет ни одной ремонтной станции, – смешного тут, поверьте, мало. Мы кое-как выправили бампер, но системе охлаждения пришел каюк. Обратно в Москву мы неслись со скоростью ветра, наш двигатель охлаждался именно им – встречным потоком воздуха.

– А Эдварда помнишь? Какой самогон, а? Водочка… помнишь?

Конечно помню. Старик, должно быть, уже умер, думал каждый из нас, но вслух не говорил ничего. Переехав на дачу, дядя Слава сам начал варить самогон, отчасти из озорства, отчасти выражая протест горбачевской кампании трезвого быта. Это был протест солидарности с пьющим народом России – Шуховы покупали продукты в «Березке» на Кутузовском, там на спиртное никаких ограничений не вводилось. Самогонный аппарат, как и положено, стоял в подвале. Он напоминал прибор из научно-фантастического кино про космические полеты – хромированная сталь, тумблеры и датчики, сияющий медью змеевик, – аппарат собрали специально для Шухова на каком-то военном заводе. На полках, разлитый по бутылкам, ровными рядами гордо сиял готовый продукт. На самодельных ярлыках аккуратным почерком была выведена дополнительная информация: когда и из чего приготовлен самогон, на чем настоян.

– Вот это попробуй! – Дядя Слава бережно разливал. – Слеза девственницы! На смородиновых почках… Я их ранней весной, когда они только проклюнутся… малюсенькие такие…

Насчет девственницы он, конечно, загибал. Сквозь сладкий сивушный дух пробивался яркий свежий полутон, вроде скошенного поутру луга, когда едешь по проселку и вдруг в открытое окно так и пахнет. Что-то вроде того.

– Высший класс! – честно восторгался я. – Старик Эдвард бы одобрил!

Мы закусывали солеными рыжиками из соседнего леса. Грибов было море, зря ты в сентябре не выбрался, сетовал хозяин, я соглашался, да, мол, зря. Он снова наливал, мы чокались и снова пили. Я накалывал на вилку крепкий корнишон, огурцы тоже солились тут, на даче. Дядя Слава мастерил аппетитный бутерброд – на ржаной хлеб мазал злую горчицу, сверху прикрывал тонким куском копченой грудинки. Горчица должна быть внутри, он поднимал рюмку и кивал мне – давай! Я давал.

За зимним окном чернела ночь, в желтом конусе света лениво падали здоровенные, какие-то бутафорские снежинки. Падали медленнее, чем им было положено по закону Ньютона. Да, брат, такая ночь, философски замечал дядя Слава. Обычно к этому часу Венька незаметно исчезал. Не держит градус, – сетовал отец. Произносил фразу мрачно, с досадой, я понимал, что дело тут, конечно, не в этом.

Откупоривалась вторая бутылка, я начинал передергивать, половинить. Шухов пил до дна, сосредоточенно и неспешно, с чисто русским уважением к напитку и процессу. Выпив, аккуратно и без стука ставил рюмку на стол. Выдержав паузу, точно прислушиваясь к процессу проникновения напитка внутрь, аппетитно закусывал. Потом он начинал рассказывать, а я слушать. О, какие то были истории…

Шухов знал Гагарина: когда снимал репортаж для «Таймс», несколько дней жил в Звездном, играл с космонавтами в футбол, после в сосновом бору все вместе пили пиво с воблой. С Брежневым он ездил на охоту, после охоты на спор выиграл у генсека часы – состязались в стрельбе по пустым бутылкам. Вместе с Горбачевым он летал на переговоры в Рейкьявик, а за фото Горби с Рейганом ему присудили «Хрустальный глаз» – главную международную премию в фотожурналистике. Фото это было напечатано по всему миру – в газетах и журналах, сейчас смешно даже вообразить, что когда-то Интернета просто не существовало.

Помню мой самый последний визит на дачу. Яркий сентябрьский свет растекался медовыми лужами по сосновым доскам пола гостиной, в окно тянуло вечерним дымком, вкусно пахло спелыми яблоками. Дядя Слава угрюмо мял лицо, мы сидели, утонув в мягких кожаных креслах. Тогда я впервые услышал про переезд на Кипр.

– Не знаю, может, она и права… – морщась, говорил Шухов. – Продать все к чертовой матери, а? Там цены, на этом Кипре – тьфу!

Он сухо сплюнул. Я молчал. Мне было неуютно и как-то беспризорно, не мог я представить свою вселенную без него. Не мог и не хотел.

– Не грусти! Будешь в гости к нам приезжать. Вон – Венька тоже переезжает, – словно угадал он мою тоску. – Море – сказка! Я акваланги куплю, ружья, будем охотиться на макрель. Ты с аквалангом нырял? Нет? Да ты что? Научу, научу… Я ж «Человека-амфибию» снимал, ассистентом оператора, сразу после ВГИКа, первая работа моя. Подводные съемки. Помню, мы с Мишкой Козаковым на спор ныряли – кто дальше, у меня тогда дыхалка была – будь здоров, после воднополовых игр…

Он умолк, точно погас. Точно у него кончился завод, как у тех механических игрушек со стальной пружиной внутри.

– Кипр? – Я рассеянно произнес, словно пробуя слово на вкус. Вкус мне не нравился. – Кипр? А как же… как же работа?

Он поморщился как от зубной боли.

– Работа… И с работой тоже какая-то дребедень… получается. Там ведь все новые теперь – все! Самое смешное, я ведь его еще по Екатеринбургу знаю. Приезжал снимать, когда он там первым секретарем был. Мы с ним потом там накеросинились – мама не горюй! Я у него дома так и рухнул. Утром Наина нам глазунью жарила… по пятьдесят капель налила. Душевная женщина.

Он замолчал, что-то обдумывая.

– Ну а потом, я уже двадцать пять лет в Эй-Пи. Ну сколько можно? Вон, мне американцы уже и диплом ветерана вручили – за выслугу лет и творческие успехи…

Дядя Слава засмеялся невесело:

– Понимаешь, у Горбачева порядок был – протокол есть протокол, все расписано. Как в лучших домах Сан-Франциско. У этих… – Он наклонил голову, покачал. – Бардак. Полный бардак! Всем крутит Коржаков, еще та…

Он беззвучно произнес матерное ругательство, я угадал по губам знакомое слово.

Да, я прилетел на Кипр. Прилетел вечером, таксист вез меня какими-то темными дорогами, которые напоминали американские горки. Слева угадывалось море, справа чернели скалы.

– Вон там, – мотнув головой в неопределенном направлении, сказал по-английски таксист. – Грот Венеры.

– В смысле? – уточнил я.

– Там она родилась.

– Я думал, она из морской пены родилась, нет?

– Из пены. Но в гроте – вон там.

Венька жил отдельно от родителей, обитал в двухкомнатной квартире, которые тут именовались важно – «апартаменты». Мы курили на балконе, который нависал над тусклой автостоянкой.

– Старик! Чистой воды рай! – Он проворно откупорил пузатую бутылку бренди, его руки чуть дрожали. – Теплынь! Круглый год лето! Я вот так хожу круглый год, представляешь?

Он сидел в мятых шортах и расстегнутой рубахе полувоенного образца. В пегой от седины бороде прятались какие-то крошки, среди амулетов и цепей на мохнатой груди висело обручальное кольцо бывшей жены. Маринка, уходя, вернула его. Я был свидетелем на их свадьбе.

– В Москве – гнусь! Слякоть! А тут… – Он щедрым жестом обвел спящую под нами парковку. – Мне две штуки за мою халупу на Грузинской платят, тут такие бабки просто невозможно потратить!

Он пьянел на глазах.

– Все тут по три доллара! Все! Вот… – Он щелкнул ногтем по бутылке. – Коньяк! Лу-учше французского… Три доллара! Килограмм свинины – ши-икарной! Парная мякоть, ни косточки, ни жиринки! Сколько, а?

– Три доллара, – без энтузиазма ответил я.

– Точно! Три доллара!

Дом Шухова-старшего я нашел без труда. Он стоял на горе между двух черных, как обгорелые спички, кипарисов. Театральным фоном синело отчаянно пустое небо. Я вытер лицо ладонью – Кипр оказался пыльной и потной дырой. Вчерашний коньяк за три доллара тоже давал о себе знать. Близился полдень, солнце заползло в самый зенит, безжалостно лишив пейзаж даже намека на тень.

На подходе мне воображалась просторная вилла с колоннами, посыпанные колотым кирпичом рыжие дорожки, невозмутимый мулат-дворецкий в чалме и в белоснежных перчатках. Череда пальм, кованая ограда, ну что там еще? Пара пятнистых догов с чуткими лицами? Действительность, как оно и бывает обычно, разочаровала.

Впрочем, пальмы были – две. Была и ограда, правда, не кованая, был дощатый невысокий забор, крашенный белилами. Краска от пыли казалась сизой и в крапинку, как перепелиная скорлупа. Я открыл калитку. Из коренастого дома, слепого, под плоской черепичной крышей, с уродливой спутниковой антенной рядом с кирпичной трубой, доносился настырный говор русских новостей. Я обошел дом, по щербатому углу, цепляясь за побелку, карабкался дикий виноград. Невыносимое пекло превратило ягоды в сморщенный изюм.

Дядя Слава устало сидел под вертикально палящим солнцем, загорелый до медной красноты, грузный, в синих спортивных трусах; за его полированной лысиной топорщила зеленые пальцы коренастая пальма, рядом изумрудным прямоугольником сиял десятиметровый бассейн. Дядя Слава дремал. Он бессильно уронил руку, пальцы разжались, на кафель беззвучно выскользнула русская газета. Массивный, как убитый носорог, Шухов напоминал опального римского центуриона, сосланного в дикую провинцию, выжженную, пыльную и абсолютно безнадежную.

Каюсь, я почти решился сбежать. Мне вдруг стало невыносимо стыдно, такое острое чувство, знаешь, хоть сквозь землю. Стыдно за него, за себя, за всех нас – людей.

Но он проснулся. Внезапно открыл глаза и, как всякий спящий, застигнутый врасплох, начал излишне бодро и много говорить, делая вид, что вовсе и не спал.

– Как чудесно! Молодец! Молодец, что наконец добрался! Венька говорил, что ты… да, но когда, когда… А ты вон – тут! Будем шашлыки сегодня по такому случаю жарить! Ты не представляешь, тут свинина – блеск! Ни жиринки – мякоть! И всего три доллара за кило. С ума сойти! Тут вообще все – три доллара! Коньяк отменный, не хуже французского, знаешь, сколько стоит?

Если бы я придумывал эту историю, то где-то тут и поставил бы точку. Дописал бы еще пару фраз с претензией на незатейливую философию, что-нибудь о зыбкости бытия, о фатальном стремлении мироздания к равновесию. Банальное утверждение: реальность груба и не ограничивается легкостью намека. Жизнь презирает сопливую акварель, она, засучив рукава, пишет маслом. Пишет пастозно, жирными мазками, открытым цветом. Любит контрастные сочетания – рядом с красным кадмием кладет зеленую изумрудку, к ультрамарину добавляет лимонный стронций.

Прошло несколько лет – семь? девять? одиннадцать? – время, как я уже говорил, штука хитрая: чем дольше живешь, тем меньше эластичности остается в этой необъяснимой материи – из гуттаперчевого оно постепенно становится деревянным, после – оловянным, а под конец – стеклянным. В октябре (это я помню точно) говорил с полузнакомой москвичкой по телефону, под конец, уже прощаясь, в скороговорке среди неважных и стандартно-вежливых фраз (непременно, если будешь у нас, и ты тоже, непременно) она, мимоходом обмолвившись, что Венька умер, добавила ледяное – ты его знал, кажется.

Кажется…

Я с размаху рухнул в прошлое. Оказывается, ничто не исчезло, все просто спряталось, затаившись под ледком. Услышать о смерти самого близкого друга твоей юности вот так, между прочим, да еще спустя пять месяцев после этой самой смерти – это ли не оплеуха всей твоей жизни, твоей совести, чистоплюйству и порядочности, которыми ты так гордишься!

Ты его знал, кажется?

Кажется, да.

В трубке пели короткие гудки, у меня не было воли нажать отбой, точно этот сигнал был последней пунктирной прерывистой нитью, соединяющей меня нынешнего – предателя, иуду и подлеца со мной прошлым – человеком относительно порядочным. Эта связь казалась жизненно важной. Как тот бегущий огонек осциллографа, что регистрирует биение сердца. Прерви ее – и уже не будет возврата к себе прошлому.

Беспощадно услужливая память воскресила проклятый Кипр, безнадежный полуденный свет, слепящие блики в малахитовом бассейне. Нокаут шока сменился осознанием новой боли – ведь я предал не только Веньку! Пять месяцев! Что он думал все эти пять месяцев обо мне?! Я зарычал и саданул кулаком в стену. Боль помогла. Слизывая кровь, бросился к письменному столу. Выдернул средний ящик, вывалил содержимое на пол. Среди кучи пестрого канцелярского хлама – карандашей, ручек, фломастеров, ластиков и гитарных медиаторов, среди коробок со скрепками и кнопками, сломанных наручных часов и маленьких батареек, обрывков бумаги с таинственными номерами телефонов и именами напрочь забытых людей без фамилий, среди этого мусора я нашел карманную записную книжку. На черной коже тисненым золотом был выбит год из прошлого тысячелетия. Нашел Шухова – у Веньки было какое-то неимоверное количество телефонов. Свои собственные каракули, писанные не всегда трезвой рукой, разбирались с трудом. Верхний – самый первый номер, еще тот, родительский, на Пречистенке, я помнил и сейчас. К последнему, в самом низу, было приписано «д. Сл. – Кипр».

Не раздумывая, схватил телефон, – я боялся думать, знал, что запросто смогу найти дюжину логично ловких причин не звонить, не звонить сейчас, собраться с мыслями и позвонить потом. Все я знал – именно этими отполированными до блеска аргументами, скользкими, как морская галька, мелкая и звонкая, я научился мастерски ловко засыпать свою совесть. Закапывать, с горкой. Из телефона поплыли длинные гудки. Никто не брал трубку. Я ждал. Не включился неизбежный автоответчик. Я ждал. Гудки плыли и плыли. Безнадежно уносились в пустоту, словно я звонил в открытый космос.

Я брел по белому от зноя и пыли Пафосу. Покатая улица в трещинах с пучками желтой травы, спотыкаясь, спускалась к морю. Линялое, неподвижное и светло-серое, оно напоминало кровельную жесть. Справа виднелся приземистый отель, тоже скучный, похожий на недавно отремонтированный барак, перед ним толпились мелкие лавки с туристским хламом. Шляпы из соломы, майки, открытки. Развешенные, как для просушки, солнечные очки стреляли меткими зайчиками по неведомым мне мишеням. Покупателей не было, прохожих тоже. У тумбы с драными, выгоревшими афишами, в куцей фиолетовой тени, высунув розовый язык, спала рыжая собака. Пот противно стекал по спине, но куртку я так и не снял, моя рука сжимала теплое липкое горлышко бутылки с местным коньяком.

Вышел на безлюдный пляж, кое-где на лежаках коптились неподвижные тела разной степени прожаренности. Справа виднелись невысокие скалы, там кончался песок и начинался дикий берег, утыканный красноватыми камнями почти марсианского вида. Нутро мое постепенно заполняла липкая и тяжелая, как черный жирный дым, пустота. Я шел и шел, пока убогая цивилизация за моей спиной не скрылась из виду.

Три часа назад я прилетел, добежал до стоянки, взял такси. Все делал спешно, почти судорожно, словно боясь куда-то не успеть. Дом на горе был заколочен, бассейн затянут седым брезентом. На заборе висела яичного цвета доска с надписью «Продается!», тут же телефон агента. Агент оказался женщиной с театральными бровями, выведенными жирной сажей. На агенте был чуть ли не кримпленовый брючный костюм такого же яичного цвета, что и ее объявление о продаже.

Женщина появилась почти молниеносно, точно пряталась за углом. Подъехала на белом «Мерседесе», древнем, примерно моего возраста. С тем же смешным акцентом, но на куда более приличном английском, чем у таксиста, она скороговоркой произнесла заученный текст про гостеприимство киприотов, про Венеру и ее грот, про солнце и море, про невероятно гуманные цены на все, включая недвижимость. Под конец, жестом фокусника, извлекла откуда-то бутылку местного коньяка и сунула мне в немые руки. Короткое вступление заняло минут пять. Не останавливаясь, она перешла к основной части – продаже.

Мне все-таки удалось ее перебить. Она замолчала, сразу как-то постарела, стала еще меньше ростом. Я повторил, хотел что-то добавить для убедительности. Она молча вынула из желтой сумки круглые, как колеса, солнечные очки, надела. Дважды отразилось мое нелепое лицо, изогнутое, как в объективе «рыбий глаз». Мы стояли у забора, указательным пальцем она поправила доску «Продается!». Потом начала говорить, но другим голосом, низким и монотонным, таким в фильмах вещают медиумы. Ее глаз я не видел, только свое отражение.

Венька умер от рака печени. Наверное, это называется цирроз, не знаю, она сказала рак. Он отказался от лечения, после диагноза переехал сюда, – она кивнула за забор. К родителям. Через месяц после похорон скончалась его мать. Тетя Люся. Умерла во сне, в кресле перед телевизором. Дядя Слава лег спать, а она так и просидела мертвая до утра перед включенным телевизором, настроенным на Первый канал российского телевидения. Сам дядя Слава умер совсем недавно, два месяца назад. Его сожгли – он так просил, – пепел развеяли над морем. Она говорила еще что-то, но я уже не понимал ни слова. Я повернулся и пошел в сторону моря.

Я забрался на коричневый валун, похожий на пьющего бизона. Залез на самую холку, задыхаясь, содрал с себя куртку, стянул мокрую рубаху. Горло мне свела судорога, я сипло втягивал воздух, горько-соленую вонь сырых водорослей, гниющих на камнях. Вдруг ясно-ясно вспомнил последний разговор с дядей Славой, наш самый последний разговор. В каждом слове внезапно проявился скрытый смысл, чуть ли не пророчество. Как же я тогда ничего не понял? Ведь так ясно!

Я опустился, камень был теплым, как человеческая плоть. Скрутил пробку, запрокинув голову, начал глотать коньяк. Нагретое пойло мешалось со слезами, я давился, но пил. Липкие струи щекотно стекали по шее, капали на грудь, на джинсы. Внизу, шипя пеной, равнодушно ворчало Средиземное море. Море, в котором нам так и не удалось поплавать с аквалангами, не получилось поохотиться на макрель. Море, в котором он растворился. Горизонт потемнел, постепенно исчезла граница между водой и небом, теперь уже было не разобрать, где кончается мир земной и начинается мир небесный.

Тогда дядя Слава мне сказал: «Не благодари меня. Я не сделал для тебя ничего особенного. Ты бы сам поступил точно так же. Может быть, в этом и есть смысл жизни – помочь друг другу с наименьшими потерями добраться до кладбища, а?»

Берта Ландау

С раннего детства знала, что жизнь моя будет посвящена Слову, а следовательно, и Смыслу. Только Слово дает силы не останавливаться. И только Словом можно излечить отчаявшегося. В любой ситуации заложен глубокий смысл, никогда не поздно найти его и пойти совершенно новым путем и в творчестве, и в переживаниях. Самые верные мои спутники – книги. Те, что наполняли мою жизнь, делая из меня человека. И те, что живут во мне и рвутся наружу.

…И назовем эту книгу «не помню!»

Человек человеку – кто? Как найти ответ? Иногда кажется: человек человеку – пустота. Мы ежедневно проходим мимо сотен, тысяч людей, не видя их и стараясь быть невидимками для окружающих. В миллионных городах мы – потерянные одиночки. Мы готовы умереть от жажды, находясь в полноводном потоке. И как чудо воспринимается появление в твоей жизни человека. Так и возник в моей жизни человек, имя которого я здесь обозначу лишь буквами Н. Н. Мы встретились по делу. Я на несколько дней прилетела в Москву и хотела решить один важный тогда для меня вопрос. Мы обменялись адресами, договорились списаться. Началась наша переписка, которая длилась немногим более года. Мы писали письма ежедневно, иногда даже два или три письма в день. Ах, какой у меня был замечательный собеседник! Ученый, литератор, писатель. Мы были людьми одного поколения и понимали любой намек, любую недосказанность, любой мельчайший оттенок смысла! Как-то, почти в самом начале переписки, мы вместе решили, что вот бы здорово начать вспоминать какие-то моменты жизни, которые память запрятала на самое глубокое дно. Вдруг выплывут, если болтать в письмах «свободно и раскованно»? «Из этих всплывших воспоминаний огромная книга может получиться, – так мы писали друг другу – И название у этой книги пусть будет «Не помню!».

Сколько всего вспомнилось из-за этого «Не помню!». И как хорошо было улучшить момент и быстро написать письмо – далеко-далеко. Раньше бы письмо шло к адресату пару недель. А сейчас – клик! – и мой адресат через секунду открывает свою почту и читает… И отзывается.

У меня появился умный и добрый собеседник. Он расспрашивал меня о путешествиях, о моих занятиях, о виде из окна – обо всем, что приходило в голову. И сам – рассказывал, рассказывал. Он много работал в Москве, часто не выходя из комнаты – так ему было надо, такое существование выбрал он. А я много путешествовала. И показывала ему мир, описывая все, что видела, в своих письмах. Он отзывался с мальчишеским восторгом. А я вглядывалась во все, что меня окружало, за двоих. И писала, писала. Примерно через полгода Н.Н. сообщил мне, что вся наша переписка уже собрана у него на «рабочем столе». Очень много получилось! На целую книгу! Но – это была книга только для нас двоих. И я была безмерно благодарна другу, что книга эта писалась легко, вольно, радостно, хотя и не всегда в то время жилось мне счастливо.

Мы обращались друг к другу старомодно, по правилам эпистолярного жанра: «Дорогой Н.Н.!», «Дорогая Б.Л.!». И заканчивали письма так, как диктовали эти правила: «Ваша Б.Л.», «Ваш Н.Н.». А дальше – поток впечатлений, мыслей, зарисовок. Спасибо, мой собеседник! Спасибо, что мы с Вами оказались в одном потоке, что и Вы и я не скупились отдавать свои слова и мысли, питая этим друг друга! Ведь человеку нужен человек!

Я решилась привести здесь несколько своих писем, адресованных Н.Н. В них сохранилась моя тогдашняя жизнь, детали которой иначе исчезли бы без следа.

08.12.2008 Здравствуйте, дорогой Н.Н.! Вот только сейчас получила возможность выйти в Сеть. Я в Кейптауне. Завтра на корабле поплыву в Аргентину, плавание должно продолжиться десять дней. Тут замечательное лето и очень приятные люди. (…) Ваша Б. Л.

10.12.2008 Дорогой Н. Н.! Кейптаун был оставлен вчера, в 19.00 по московскому времени. При сильнейшем ветре отплыли мы от прекрасных берегов Южной Африки. И я плакала, махая руками Берегу моей Детской Мечты. А сейчас пишу Вам с просторов Атлантики. Я боялась открытого океана, опасалась, что буду тяготиться отсутствием земли хотя бы на горизонте. Произошло обратное. Сейчас хочется, чтоб путешествие не кончалось. Океан уносит лишнее. И остается творчество в чистом виде. Это другая форма существования, и хорошо, что судьба подарила возможность к ней прикоснуться…

Ваша Б. Л.

12.12.2008 Дорогой Н. Н.! Вот еще один привет с изрядно качающегося корабля. Ветер и волны мешают ему идти с большой скоростью, но мне и этой скорости хватает, чтобы испытывать головокружение. Вчера наблюдали игры китов! Они (киты) своими размерами и окраской (цвет стали) напоминали субмарины. Трубили, рыкали, пускали фонтаны. Очень интересовались нами, вернее, кораблем, с которым заигрывали, предлагая попрыгать, как они. Мы два часа просто смотрели на их проделки. Восторг.

Тема русского священничества в период гонений и уничтожений – сокровенная. Это именно то, лесковское, которое в детстве заставляло плакать. Когда от русского слова, полного страданий сердца, вставали дыбом волосы. Когда я, не зная кого и почему, оплакивала всеми силами данной Богом души. Я много думаю о них, наших священниках. О том, как они выдержали то, что выпало им на долю. И еще других утешали. Знаете, у меня в юности была книга (автор Грекова, но не та, ставшая известной, другая). Называлась «Странная вера доктора Швейцера». Книга предназначалась для борцов с религией. Там излагались биографии великих верующих и делалась попытка доказать, что на деле веры у них не было. Прогрессивные то есть были ребята, а не мракобесы голимые. Но благодаря этой книге я узнала о епископе Луке (Войно-Ясенецком), который стал для меня светочем веры и поддержкой в собственных исканиях. Забавно, но мои религиозные шаги первой ступени ВСЕ связаны с антирелигиозной литературой. И с хрестоматией старославянского языка на первом курсе, где анализировались нами, студентами-комсомольцами, отрывки из Евангелий. От них, от тех СЛОВ мороз драл кожу. Бог пути находит. К счастью. И Бог Вам в помощь. Ибо тема – очень мучительная. Мне больно даже об этом думать. Как хочется с Вами поговорить! И опять – Слава Богу! Привел к встрече с духовно близким человеком. Вот – драгоценный подарок.

Океан – безусловно мыслящее и посылающее импульсы и сны НЕЧТО. Как у Лема в «Солярисе». Но эту тему еще продолжу. Творческих удовольствий желаю Вам. Сегодня вспоминала строки Пушкина к 19 октября, Лицейскому дню, «В морях твои дороги»… Умел, умел сказать…

Ваша Б. Л.

18.12.2008 Дорогой Н. Н.! Увы! Путешествие наше подходит к концу. Мы потихонечку вплываем в реку, на одном берегу которой Аргентина, а на другом – Уругвай. Уругвай уже видно: невысокие горы в тумане. Проплыли Монтевидео. Цвет воды изменился, из лазурного стал зеленым. Глубина вместо 3–4 и даже 5 тысяч метров – всего 35 метров! Видны даже отмели. Много птиц (в открытом океане их не было). Пассажиры печальные. Конец пути. Я свыклась и тоже грущу. Видела несколько черных акул, небольших, но грозных. С характерными плавниками. Завтра будет Буэнос-Айрес. Отель. И вполне земная жизнь. На суше я еще кое-что напишу про наше путешествие. До скорого письма. Ваша Б. Л.

24.12.2008 Дорогой Н. Н.! У нас теперь есть Интернет, и я вновь могу посылать весточки. Мы улетели из Аргентины в самый длинный день года Южного полушария, а прилетели в самый короткий день года полушария Северного. Путь занял целые сутки. Два дня в Буэнос-Айресе были очень насыщенными, этот город на каждом шагу подкидывал впечатления. Помните у Блока, – «молчали красные и синие, в зеленых плакали и пели»… Гениальная фраза! (Это про вагоны первого, второго и третьего класса, они отличались цветом, извините за комментарий, подлая привычка препода.) Так вот – я всегда была в «зеленых». Где по-настоящему живут. Оттого – короче. Но живут. После нашего пятизвездочного корабля-отеля, где все было так благочинно, где даже дети и подростки одеты были с неявной, но вызывающей у меня сочувствие роскошью (ну зачем, скажите, двенадцатилетней девочке норковая накидка?) жители Аргентины показались ужасающе бедными. Город прекрасен! Необыкновенный! Но – столько нищих и бездомных я пока нигде не видела. Я даже потихоньку плакала от беспомощности. Десятилетние детки спят прямо на улице, жмутся в тень, люди безучастно идут мимо – а что сделаешь? Но при этом – они люди все – живые, горячие, гордые, наивные… Все вместе. Были два впечатления очень сильных, просто пронзивших меня. Первое – танго. Вечерами в ресторанах города устраивают для посетителей показ танго. И нам повезло: мы попали на незабываемое зрелище. Песни и танцы одновременно длились около двух часов. И ребята-танцоры были счастливы! Просто сияли счастьем, танцуя. Это было настоящее! Настолько сильное, что меня дрожь колотила. У Игоря Моисеева в ансамбле есть номер, где танцуют танец аргентинских пастухов. Все выверено, синхронно, залюбуешься. Но все – механика. Радости нет. Тут я увидела тот танец – сложный, но как это было! И – главное – мальчик танцу этому отдавался, энергия шла такая, что всех нас поглотило движение! О танго потом напишу – это часть их жизни. С суевериями, любовью, судьбами, образом жизни. У них есть национальный герой – певец Карлос Гардель, исполнитель песен танго, разбившийся в 1935 году в авиакатастрофе. У его памятника на могиле в руке каждый день зажженная сигарета! И еще – слова последнего его танго, которое он исполнил в день, предшествующий гибели, нельзя произносить по-испански – плохая примета! Там много всего колдовского.

А второе впечатление – миллионная демонстрация молодежи в субботу 20 декабря. Они шли часами! Огромные массы людей, с красными знаменами (Ленин, Троцкий и другие), на транспарантах требования работы рабочим, прав на образование каждому и т. д. Достоинство, дисциплина, сплочение и опять же – музыка, музыка – они все пели, и как! Мощь захватывала. У меня сердце перевернулось. Мы были лишены святого права молодости на бунт. Как лишены сейчас наши дети. 68-й год для молодежи всего мира был годом протеста, кроме нас, понятное дело. И тут я почувствовала то, чего была лишена тогда. То сердечное волнение (не из-за куска хлеба или бытовухи), а за общую судьбу своего народа (который пугающе беден, исключая единицы процветающих – это я об Аргентине, уточняю). Вспомнился мне путч Пиночета в Чили в 1973 году. Эта чудовищная радиотрансляция, когда пиночетовские солдаты врывались на радиостанцию и в живом эфире звучали последние слова и песня о единстве тех, кому предстояло погибнуть под пулями своих соотечественников. Тогда мое сердце рвалось к ним, чей голос звучал и звучал, а их уже не было… Это не революционный романтизм. Это осознание человечества как океана, мыслящей субстанции, единой и неделимой. Пусть даже она этого и не понимает. (Об океане-человечестве я все время думала, плывя по Мировому океану.) Сейчас заканчиваю. У нас тут Сочельник. Пойдем за елкой. До нашего Рождества долго. Но мы будем праздновать с народом, который тоже люб моей душе, со швейцарцами. Жду весточек от Вас. Ваша Б. Л.

29.12.2008 Дорогой Н. Н.! Как я рада Вашим письмам! Да, мы в Швейцарии. Уже неделю. Завершили обустройство квартиры, принимали гостей на Рождество. Здесь по-настоящему холодно. Быстрая речка под нашим окном наполовину замерзла. 25-го, в первый день здешнего Рождества, мы пошли погулять. Тут повсюду стрелочки с указаниями маршрутов прогулок. Мы собрались идти через горы в соседний городок. Путь должен был занять 3 часа 20 минут. Вышли в 12 дня. Мы планировали дойти до Энтлебуха, там сесть на поезд, проехать одну остановку домой. Сначала идти мне было невероятно трудно, никак не устанавливалось дыхание. Потом стало легко. Интересное наблюдение. У меня всегда в начале прогулок, когда трудно, в голове роятся образы отвратительных мне людей и событий. Я потому люблю ходить одна, что начинаю говорить с призраками, обещая им не самые благоприятные перспективы бытия. Но тут я была не одна. И стала вслух рассуждать – да что ж это такое! В отличном настроении отправилась в дорогу, а тут опять эти. И вдруг поняла, почему они появляются! Я более года жила в состоянии постоянного выброса адреналина. Тревога, ужас, общение с монстрами исправно мне его (адреналин) поставляли. И в огромных количествах. И сейчас, когда просто физически нагружаю организм и идет выброс адреналина по невинному поводу, мозг реагирует воспоминаниями на изменения химического состава крови. Потом воспоминания испарились, мы шли и шли. Наконец все внизу стало таким малюсеньким, что захотелось домой. Было уже 3 часа дня. На указателе обозначилось, что до Энтлебуха идти еще 2 часа. Где-то мы заплутали. И тут стало тревожно: через час с небольшим должна наступить полная тьма. Если не найдем дорогу, пропадем. Вдруг пал туман. Все стало едва различимым. Собака наша испугалась и жалась к ногам. Поднялся ветер. Сначала я услышала какую-то музыку. Даже обрадовалась, что где-то рядом жилье. Прислушавшись, поняла, что это были завывания ветра, очень музыкальные, многоголосые. Началась метель. Я шла, стараясь преодолеть усталость. Больше всего хотелось лечь в снег и уснуть. Это было бы легко. Мы заговорили о моей подруге, которая никогда не была в Швейцарии, а очень хотела. И вот 12 января должна приехать. И куда мы ее повезем – в Лугано, в Сен-Мориц, в Италию (раз уж в Лугано). И немножко развеселились. По дороге, в самых глухих местах, встречались распятия. Тогда я останавливалась и молилась. И стала совсем спокойной, поняла, что все будет по воле Божьей. Набрели на маленький хорошенький домик. Сказочный просто! Надпись у входа: «Боже! Благослови тех, кто дает нам мед». Там, в домике, спали зимой пчелы! На двери были их (пчел) портреты. (Здешний мед необычайно вкусный – потому что любовь, труд и уважение видно во всем.) Наконец мы вышли на асфальтированную дорогу. Было уже около пяти вечера. Внизу виднелся небольшой город. Через час мы оказались в нем, мечтая о том, чтоб был поблизости какой-то ресторан, где можно было бы обогреться и поесть горячего супа. Мы спустились прямо к ресторану! Это было чудо! Он был открыт! Хотя все вокруг как вымерло. Собака сразу завалилась под стол и уснула. Мы получили все, о чем мечтали. Оказывается, мы заплутали настолько, что вышли совсем к другому месту, в двух остановках поезда от нас, но с другой стороны! Путь наш занял около семи часов и прошли мы минимум 20 км. Сильная нагрузка, если учесть к тому же, что на корабле мы не особо двигались, а тут еще попали из жаркого лета в настоящую зиму. Вот через пару дней я заболела. Сегодня всю ночь была высокая температура. Но это пройдет, а преодоление останется.

О кризисе. Вопрос. Почему очищение всегда выпадает бедным и беззащитным? Чтоб сияли небесной белизной? Олигархи, даже потеряв десятки миллиардов, хуже жить не станут. Так что им очищение не грозит. Я тревожусь о детях. Но с другой стороны – понимаю, что если веришь в Бога, места тревогам быть не должно: он управит так, как до́лжно. Надо принять без страха и с достоинством. Вы романное не читайте, время не тратьте. Достаточно рассказов. И спасибо, что уделяете мне внимание. Пойду болеть дальше. Ваша Б. Л.

30.12.2008 Дорогой Н. Н.! Забавно получается, что всему свое время. И я была знакома с вдовой Даниила Андреева. И я арбатская. Но повстречались мы с Вами только сейчас. И хорошо, что это произошло. Так же и с вкладом в родную литературу. Наше дело – писать и получать удовольствие. А там – Господь управит. Я в принципе о славе не мечтаю. Это вершина, с которой путь только вниз. Я мечтаю быть востребованной. Ну чтоб печататься без особых помех. Но по большому счету – больше всего мечтаю о силах себе, чтоб писа́лось. Чтоб всякая бесовня не лишала дара речи. Я сейчас за завтраком вспомнила одну историю, которую Вам расскажу. Кстати, помните, как мы с Вами обнаружили гениальное название для книги – «Не помню!»? А что, если нам нашу переписку (без задания, а так, легко и свободно) озаглавить таким образом? Тогда начинают всплывать вещи, казалось бы, прочно забытые. Они не обязательно касаются встреч с «интересными людьми», ну их – они ужасно скучные, эти встречи (хотя бывало…). А просто – сюжетные эпизоды. Меня жизнь всегда вставляет в сюжеты. И вот один из них. Несколько лет назад мы полетели в марте на Канары. Мы взяли напрокат маленький джип и исколесили весь остров (Гран-Канарию). Заехали в зоопарк, интересный уже тем, что все животные там – бедные сиротки, подвергшиеся мучениям со стороны людей: крокодилы, обезьянки, птицы всех сортов обнаруживались в трюмах кораблей, где их прятали и везли на продажу (совершенно незаконно). Они претерпевали голод, жажду, жестокое обращение, садистские издевательства. Когда их находили, помещали в этот зоопарк. Тут они приходили в себя и начинали жизнь заново, как бывшие узники любых лагерей. Однако память о насилии в них, конечно, жила.

…Зоопарк очень хороший. И работают в нем замечательные, добрые, сочувственные люди. Терпеливые и надежные. Во всяком случае, впечатление с первого взгляда складывалось именно такое. Мы бродили, любовались крокодилами всех размеров (их почему-то очень стараются поймать и вывезти забавы ради). Красивые! Очень их люблю за внешний вид и уважаю за терпение, с которым они поджидают свою жертву. И вдруг послышался страшный крик. Просто ужасающий крик. Человеческий. Полный боли, страха, смертной тоски. Меня жуть этого крика буквальна всосала в себя. Мы побежали по направлению звуков. Они доносились из огромной, увитой зеленеющими лианами клетки с обезьянами. Там происходило вот что. Один обезьян (не самый большой и сильный, но распаленный жестокой злобой настолько, что глаза кровью налились) гонялся за другим, а догнав, принимался жесточайшим образом терзать беглеца. Жертва была из новичков. Он и так натерпелся, о чем говорил его облик. Он пока еще не пришел в норму. Но немножко, видно, пообвык, раз его из отдельной уютной клетки для новичков (где были и одеяла, и детские игрушки, и даже велосипед) поместили уже в коллектив. Где он не пришелся по вкусу одному из собратьев. И вот мучитель гонялся за ним с явной целью уничтожить. Несчастный кричал совершенно по-человечески. Он был в таком ужасе, что у него открылся понос. Он прыгал с ветки на ветку, с решетки на решетку, какался непрестанно, взывая о спасении, но явно ни на что не надеясь. Ужас его передавался всему живому. Птицы закричали по-страшному. Завыли дикие собаки. Заплакали дети. Я тоже начала колотиться от слез (уж очень все было жестко и по-взаправдашнему наглядно). Обезьяний коллектив замер в ужасе. Они старались быть в стороне от конфликта, чтоб им не досталось от распалившегося соседа по камере. Их будто парализовало. Они скукожились, свернулись в клубки, оцепенели. Ожесточенный преследователь все гонялся за беднягой. Силы его, уходившие не только на побег, но и на крик, явно иссякали. Спасение пришло. Открылась дверца, и вошел служитель. Молодой крепкий высокий парень с добрым лицом. Сразу стало понятно, что для обезьян он был богом. Ибо волнение немедленно улеглось. Избитый, истерзанный обитатель немедленно кинулся в объятия своего спасителя и обнял его руками, ногами, головой, каждой клеточкой прирос к сильному и доброму. Буквально сросся – не отодрать. Парень вопросительно посмотрел на «группу товарищей». И те, в мгновение ока распрямившиеся и обретшие достоинство и право голоса, стали дружно длинными своими музыкальными цепкими пальцами указывать на зачинщика травли. Все, как один! А тот сидел, понурясь, осознавая, что момент его славы и торжества силы прошел. Я удивилась и тому, как совершенно по-человечески все происходило у приматов. И как они коммуницировали. И их жестам. И пониманию справедливости. Не поняла только, почему они сами не остановили травлю: их было много, а тот, обуреваемый злобой, был некрупный и не самый сильный. Возможно, в их обществе, на их языке тоже бытовала пословица «двое дерутся – третий не лезь»? Вот и вся история. Ваша Б. Л.

02.01.2009 Дорогой Н. Н.! (…) По поводу вида из окна короткий рассказ не получится. (Я же вам писала о сюжетности своего житья-бытья.) Итак. Окон у нас много, на все четыре стороны. И все разнообразные пейзажи объединены сейчас одним: белизной. Тотальной и непролазной. 31 декабря мы собирались в Берн. Нас ждали друзья с русским салатом (в нашей версии оливье). Нарезали мы огромный таз, нарядились. Стали умопомрачительной красоты. Пахли духами. Я вдобавок сияла ювелирными украшениями. Настроение зимней сказки усиливалось благодаря невероятному, театральному снегопаду. В семь вечера вдруг разверзлись хляби небесные и огромные пушистые хлопья принялись вываливаться на великолепные ландшафты. Сборы наши от этих видов за окном стали еще более вдохновенными. Романтика переполнила сердца. В доме было тепло, печка гудела, играло танго (мы один за другим ставили диски, привезенные из Буэнос-Айреса). Временами мы даже слегка подтанцовывали, что нас особенно веселило.

Некоторые па упорно не удавались, мы едва удерживали равновесие. Танго наше имело «свое лицо» (следствие неуклюжести партнеров). Собрались. У меня была идея добежать до машины в лакированных туфельках и шали (ведь от дома до дома едем, дороги всего на час). А там сразу выскочим – и начнется веселье. В последнюю минуту вспомнила, что еще не до конца выздоровела. Натянула сапоги. Набросила на плечи шубу. В машину не хотели садиться. До чего же красиво вокруг! Так бы стоять и ловить снежинки ртом!

Поехали. К., как я уже говорила, упрямый. Навигация посылает его на автобан. Он посылает навигацию на… Едем более короткой дорогой. Через тот самый достопамятный Энтлебух, до которого не дошли и заплутали не так давно. Проезжаем 2 километра. Снегопад усиливается. (Хотя, казалось бы, куда еще усиливаться? Откуда взяться ресурсам? Ресурсы нашлись, однако…) И вдруг… Хотя «вдруг» тут не подходит. Нельзя сказать «ничто не предвещало».

Ибо с первого момента все мне было понятно. Но двенадцать лет совместной жизни приучили меня не давать ценных указаний. Их во внимание не примут. У нас все познается только эмпирическим путем. На собственном опыте. И опыты такие… Поэтому я из пугливой лани превратилась во внутреннего бегемота. Которому если и ведом страх, показывать его просто нечем (ни глазки, ни ножки-тумбы, ни кожа для этого не приспособлены). Я прекрасно понимала, что на ЛЕТНИХ шинах при даже небольшом снегопаде (даже на равнине, а не в горах) мы обречены были на неприятности. В условиях же зимней швейцарской сказки наши шансы выжить равнялись одному из ста. Что и подтвердилось.

«Вдруг» при подъеме в гору машина почему-то перестала слушаться! Зато слушаться начал мой дорогой муж.

– Едем назад, – решительно сказала я.

Он с огромным трудом развернулся, машину заносило, не видно ни… (какое бы слово подобрать в приличном обществе?) Ну, скажем, ни зги. Но развернуться удалось, после чего машину понесло под гору, хотя были задействованы все тормоза. К нашему счастью, уткнулись в бордюр с противоположной стороны! Включили аварийку. Добрые швейцарские люди останавливались и предлагали помощь. Вызвали полицию. Приехали чудные парень с девушкой. Спокойные, положительные, добрые. (Мы к тому времени уже больше часа ждали снаружи. В машину нельзя было садиться ни под каким видом: стояла она ненадежно. Если бы понесло ее, хана.) Ребята-полицейские сразу подтвердили мой диагноз: летние шины. По автобану, говорят, надо было ехать, вас, видно, навигация в заблуждение ввела (хи-хи). Отогревались мы в полицейской машине. Ждали эвакуатор. Девочка рассказывала, что самые типичные вызовы у них во время Рождества – Нового года – супружеские жесткие скандалы. Обычно видятся час в день, а тут выходные. Ну и начинаются драки. И так каждый год. (А я-то думала – какие они мирные и спокойные, мифотворица несчастная.) Наконец еще через час приехал добрый эвакуатор. Мы тепло попрощались с полицейскими. Пожелали счастливого Нового года! И с шиком проехали 2 километра до дома. Как же дома было хорошо!!!!!! Впервые в жизни я отмечала Новый год вдвоем. Елка, печка, снегопад за окном, шампанское, мы нарядные, душистые, по Интернету – русский Новый год. Ура! Господь управил по-своему. И, как всегда, к лучшему. Обошелся «УРОК МУЖЕСТВА» всего ничего – двести пятьдесят франков (они примерно равны долларам) за доставку домой. Машина цела. И – главное – мы целы-невредимы. (И никого не сбили – не убили!) То есть – жизнь налаживается.

А в Берне были вчера. Поехали поездом. И очень приятно провели время. Вот Вам и вид из окна. Снежный покров. И на фоне этого наша милая машинка, сохранившая, несмотря на все усилия, вверенные ей жизни двух идиотов. Пишите скорей! Ваша Б. Л. в снегах.

11.01.2009 Доброе утро, дорогой Н.Н.! У нас настоящий сибирский мороз! Все в голубой морозной дымке. Я думала: больше такое не увижу, только в детстве и было по-настоящему. Хорошее нам досталось детство! Учителя честные, настоящие. Размеренность жизни. Я помню, как мы с учительницей начальных классов составляли распорядок дня. Я считала, что обязана его придерживаться. Это был закон. Подъем, зарядка, водные процедуры, завтрак под «Пионерскую зорьку», дорога в школу. Представьте, я прогуляла один урок во всей моей школьной жизни! Астрономию в десятом классе, видимо, «для попробовать». И так мне было стыдно, что до сих пор помню. Восхитительное время дома после школы: книги. Бежала к ним, как к счастью. И еще гуляли с ребятами во дворе до самозабвения. Тогда это слово значило «ходить, играть, бегать, общаться на свежем воздухе», в отличие от теперешнего (не хочу расшифровывать). Зимой катались с горки до умопомрачения. Руки синели и скрючивались, щеки горели. Домой загнать нас было невозможно. А дома – размораживание рук! Ух как больно! Под горячую воду почему-то нельзя. Под холодной водой начинало невыносимо ломить. Как только боль проходила, тут же забывалась. И назавтра – снова на горку. И еще мы постоянно ходили на лыжах. В выходные обязательно. Это не считалось даже каким-то спортом, это просто была прогулка. И в школе зимой физра была на лыжах. Все это было очень правильно. И казалось незыблемым. В основе школьной гигиены и вообще гигиены детства лежали научные достижения великих русских физиологов, их исследования, рекомендации. И при всем глубоком идиотизме (жаль) того строя система образования у нас была уникальной. Теперь это хорошо понимаю и очень скорблю об утраченном. Мы действительно помогали отстающим! Учителя бесплатно оставались после уроков объяснять тем, кто не понял. И не попрекали детей, а считали своим долгом. А сколько кружков! И какие! Как только открылся Дворец пионеров на Ленинских горах, он стал для нас настоящим домом. Какие там были интересные занятия! Там я в пятом классе начала изучать испанский язык, там ходила в изостудию… Много чего было. Именно оттого, что детство было насыщенным, мне и теперь никогда не скучно. Столько интересных дел ждут, лишь бы успеть. И еще: телевизор не занимал места в моей жизни. Он был дома. Иногда его включали. Не каждый день! (Представить такое трудно!) Когда я была курсе на втором, он у нас сломался. И так и стоял. Мы этот факт как-то пропустили, потому что все равно времени на него не было. Кстати, и сейчас тут у нас нет ТВ. Вот маленькие мемуарцы о счастье детства. Жду Ваших писем. Ваша Б. Л.

15.01.2009 Дорогой Н. Н.! Нет, не думаю, что гармония отношений способна разрушить творческое начало. Ну его тогда, это начало, совсем. Мир вокруг очень жесток. Если мать и сын понимают и любят друг друга, это не значит, что нет в их жизни такого, что не терзает их души. И творчество прорвется и через любовь. Пусть лучше через любовь, чем через патологию. Потому что мучение друг друга близкими – это патология, это энергетическое оскопление. У меня после некоторых событий моей жизни творческие силы катастрофически убывали. Думаю, невосстановимо. Я за гармонию и покой. За нежность, взаимопонимание и трепетное отношение друг к другу внутри семьи.

Вот Мандельштам гениально написал: «И много прежде, чем я смог родиться, я Словом был…» Как я это понимаю! Все предопределено. Кто-то существовал в потенции, как идея невоплощенная, в виде Слова, Звука, Яркости, Зоркости. В таком случае – воплотиться должно! Несмотря на ненависть или заласканность, на непонимание или мнимое понимание. Ваша Б. Л.

20.01.2009 Дорогой Н. Н.! Немножко разовью тему эмиграции. Кстати, можно и сейчас. Очень даже просто. Достаточно пересечь границу той страны, в которой намереваешься остаться, но так, чтобы промежуточно никаких других не пересекать. Т. е. по воздуху. И сразу идти (лучше с адвокатом) в определенные органы. С письмом, где объяснено, что перед органами – страстотерпец режима. Примут! Но я, написав Вам о встречах с покинувшими страну персонажами, вспомнила одно событие, просто омерзительное. Было это лет пять уже назад. 1 мая. Берлин. Солнце. Вышли из дому погулять с К. Обнаружили сильный ветер. Часто в Берлине дует с Балтики. Я говорю: «Вернись, возьми себе свитер». И мужичок темный мимо. «Шалом», – говорит. У К. ярко выраженная внешность. Отвечаем: «Шалом». Остановился.

– Тут живете?

– Да.

– Давно оттуда?

– Только прилетели.

Объясняем ему, что живем и там и там.

Его лицо буквально перекосило. Это ужас даже вспоминать!

– Вы что, серьезно? Вы говорите, что можете туда-сюда беспрепятственно летать?

(Замечу, что до этого он дал нам свою визитку, а мы ему свою.)

– Да, мы именно так и живем – на два дома.

И тут он начал страшно бесноваться:

– Никогда не поверю, что в этой проклятой поганой стране такое возможно! Мы с Алексом Гинзбургом делали все, чтоб эта страна подохла!!!! А вы теперь летаете свободно! Вы врете! Ничего там измениться не могло, там все должны подохнуть!!!

У меня в глазах почернело. Я ему заорала:

– Предатель! Гад! Сам ты подохнешь!

(Жуть! Но мне не стыдно!) (И еще заметка: я не знала, кто такой Алекс Гинзбург. Потом в Берлине в храме у батюшки спросила, он мне объяснил.)

Хотела у гада нашу карточку вырвать, но он как змей извернулся и удрал.

Сцена!

И на следующий день получаю по электронной почте письмо. Прямо так на «ты», задушевно, «Берта»… Я, мол, погорячился. Мы друг друга не поняли. Надо увидеться в ресторане.

Я, конечно, не ответила и все поскорей удалила.

Эта встреча – цветочки. Разговоры в Америке – вот песни! Жду Ваших писем. Ваша Б. Л.

23.01.2009 Дорогой Н. Н.! Катастрофический человек опять отправил Вам весточку, не успев ничего написать. А как это – катастрофический? На самом деле – нет! Просто – у меня хорошая память.

То, что другие не считают даже эпизодом, я выстраиваю как историю, во всей ее законченности.

Вчера ночью пошли гулять с собакой. Вернее, в девять вечера. Шли себе и шли. Зашли по дороге (асфальтированной) в горы. Тьма! Но не страшно, потому что асфальт. И направление знали. Решили сделать круг. Мир – прекрасен. Когда проходили сквозь небольшой, но дремучий лес, боялась увидеть медведя. Надо сказать, во время поездки в Италию неделю назад мы неоднократно видели лис! До чего же они хороши! Пушистые, рыжие, ловкие, ножки черненькие, тонкие, грудки беленькие. Днем! Или по склонам бегут, или пытаются попасть на другую сторону дороги, выжидают. (В Берлине, кстати, миллионы зайцев! Всегда и везде. Бесстрашные, серые, умилительные ребята, правила дорожного движения блюдут, идут только на зеленый свет.) А еще ночью, когда после горных перевалов дух переводили, дорогу пересек молодой олень на слабых ножках, а любопытный. В общем, вчера я немного боялась медведя. Обошлось! Зато набрели на грот с источником. Там Богоматерь с Младенцем. Свечки вокруг горят. Источник струится. Написано на стене, что первое упоминание о нем в 1635 году. И что он чудотворный. Помолилась. Вышла из грота – снег, колючий, с шумом, странный. Длился не более минуты. Тоже – чудо. Домой еле доплелась. Прошли что-то около восьми километров. Вернулись в одинадцать ночи, вполне не поздно. И на прощание, как заклинание, как рукопожатие моих дорогих, моих близких – Державина и Мандельштама:

И я теперь учу дневник

Царапин грифельного лета,

Кремня и воздуха язык,

С прослойкой тьмы, с прослойкой света.

И я хочу вложить персты

В кремнистый путь из старой песни,

Как в язву, заключая в стык

Кремень с водой, с подковой перстень.

(Заметьте «как в язву» – иначе, видать, не по судьбе.)

26.01.2009 Мы в Северной Каролине, Гринсборо. На седьмом этаже красивого старомодного отеля. Природа сейчас один к одному наша поздняя светлая осень. Утром было очень холодно. Снега нет. Страна изменилась. Это на первый взгляд. Пусть бы ошибочный. Потому что ощущается уныние, причем массовое. Раньше, прилетая в Америку, сразу попадала в океан релакса. Все сияли улыбками, светились благополучием. И хотя мне очень быстро стало понятно, что благополучие скорее декоративное (декорационное, вернее), тем не менее сама уверенность, что у них все хорошо, делала людей бодрыми и благорасположенными. Раньше летишь в самолете с ними – громкие голоса, шутки, смех, разговоры. Сейчас летели одинадцать часов – тишина. Думала: показалось. Нет, так и есть. И так – повсюду. Огромные надежды они связывают с новым своим лидером. Очень горды черные люди. Они стали заметно вежливее и уважительнее себя вести. Я бы от всей души желала всему миру, чтоб этот человек воплотил в жизнь те надежды, которые на него возлагают. Но чудес на свете не бывает. Я сегодня пошла кое-что купить. И поразилась. Раньше торговые центры были полны. Много больных приобретателей здесь. Их из поколения в поколение приучали потреблять и чувствовать от этого счастье. И вот сейчас они напуганы! Кто-то потерял работу, кто-то вот-вот потеряет… Боятся. Не покупают. В магазинах уныние. (…)

Жду Ваших писем. Ваша Б. Л.

29.01.2009 Дорогой Н. Н.! Наконец-то я могу обстоятельно Вам написать. Немного проясняется в голове (я долго прихожу в себя после перелетов), появляются мысли и возможность облечь их в слова. Итак, о западном кризисе. В каждой стране Запада он выглядит по-разному. Суровые немцы, привычно уважающие каждую копейку (цент, по-современному), даже в дни полного процветания думают о черном дне. И не расслабляются. По крайней мере, такое впечатление со стороны. Французы – скупердяи, жмоты и халявщики такие, что за них бывает стыдно. Итальянцы никогда и не процветали, зарплаты у них маленькие, безработица всегда большая, люди с престижными дипломами сидят без работы. Америка для них всегда была землей обетованной – работа тут находилась для всех. Ну – не буду перечислять, хотя могла бы, поскольку знакома с жизнью европейской не по туристическим впечатлениям, а изнутри. И наблюдаю внимательно. Никто жизнью не избалован, не заласкан, не обкормлен, не изнежен. Что до Америки – жизнь у них никогда легкой не была. Они с детства знают, что после школы могут рассчитывать только на себя. Тут дикость, если взрослый парень или девушка (уж о молодой семье вообще не говорю) живут с родителями. Такое невозможно представить в кошмарном сне. Устраиваются на работу, нацелены на покупку жилья. Почему? Да за съем приходится много платить, уж лучше взять заем и, как они говорят, «платить самим себе» за купленный в кредит дом. Хлоп! Ловушка захлопнулась! Они смолоду закрепощают себя на всю оставшуюся жизнь. Со стороны – процветание. Дома, машины, бассейны, газоны. За всем этим – страшный стресс. Страх потерять работу, опуститься на уровень ниже, не мочь выплачивать долги (там еще медицина, образование – просто ужас какой-то). Поэтому покоя не было никогда. И работали всегда тяжело, изнурительно тяжело. Но, нацеленные с детства на такой образ жизни, они бесстрашно пускались в плавание и старались как могли. Они в отличие от нас не пофигисты. Короче, я так скажу. У них всегда было труднее, чем у нас! Я как в первый раз сюда попала (двенадцать лет назад), сразу унюхала рабство, полное отсутствие того, что мы зовем свободой, тоталитаризм, упертость и многое другое. Они, между прочим, в массе своей милые и готовые броситься на помощь люди. С Ираком им до ввода войск все мозги продолбили – как плохо иракцам, как им надо ПОМОЧЬ! И когда я им пыталась тогда объяснить, что как бы они посмотрели, если б к ним кто-то чужой заявился ПОМОГАТЬ, они меня просто не понимали. Я была просто плохая. Недобрая. Не хотела помогать иракцам. А они стремились, как дети неразумные.

Один мальчик, выросший в Америке, под влиянием своего отца, невероятного патриота своей второй родины, в тринадцать лет писал в сочинении в школе: «Я твердо поддерживаю войну в Ираке!» (В американской школе.) Я пришла в ужас! Я говорила: «Люди, чему вы учите мальчика! Ведь вы народ, который так пострадал от войны! Нельзя такому учить!» Меня не слушали, махали кулаками перед носом. Сейчас народ опомнился. Погибло-то много. И страна разорена. Стыд и позор! Надеются на Обаму. В книжном магазине (я всегда хожу в Америке в книжные, люблю найти что-то интересное) целый отдел (несколько огромных стеллажей) посвящен новому президенту. Уже! И книги, и брошюры, и журналы, и альбомы. Оперативно. Ладно… Много-много можно говорить. Много знаю. Много вижу, вглядываюсь внимательно, много читаю. Все нас в начале 90-х с Америки пример брать учили. А у меня были в Москве такие показательные встречи с ними, что уже тогда что-то не увязывалось. Например, одни господа (я их провожала на Красную площадь) стали от Кремлевской стены кусочки кирпича отколупывать. Я смотрю и диву даюсь: «Что вы делаете, ребята? Вы хоть понимаете, ЧТО для нас Кремль?» А они: «Вот, мы вас победили без единого выстрела, и куски стены у нас в кулаках – доказательство того». Как победили? При чем здесь они? Мы вроде сами. Я с детьми на баррикадах все три дня провела, благо у самого нашего дома все и происходило. А оказывается – они победили! Им там так объяснили. Вот и задумалась я тогда. Об их непонимании чужой культуры, чужих святынь, чужой истории, об их эгоцентризме тинейджерском. И поняла, что история еще не раз надает им тумаков. А пока вот они мир опять ввязали в кучу неприятностей. А отдельно взятых – жаль. Вот неплохие они, и все тут! И уклад жизни: чистота, дисциплина, взаимоуважение – мне вполне по душе. О путчах мне есть что рассказать. Мы же в таком месте живем, что всегда были в эпицентре. Я вела дневники. Но помню все поминутно! Такое не забыть. Но сейчас сил уже нет писать. И знаете – 19 августа вечером и днем 20 августа (1991) во время многочасового многотысячного митинга я отчетливо поняла, кто управляет историческими процессами. Это настолько чувствовалось, глаз Всевышнего (недаром началось 19-го, в Преображение Господне), что сомнений не оставалось. (…) До следующих писем. Ваша Б. Л.

24.03.2009 Дорогой Н. Н.! Спасибо! Ночью была страшная буря. Несмотря на ясный закат. Проснулась от выстрелов. Хлопали ставни. Я их не закрываю, люблю, свет чтоб был, пусть ночной. Они стали хлопать-стрелять. На каждый выстрел реагировала Фрося. Сначала рычанием. Потом авканьем. Авкнет и бежит меня защищать, прыгает вокруг, толкается. А мне все лень было закрывать ставни. Потом пришлось встать. Открыла окно: водопад ревет, ветер воет, снег вихрем, при этом не холодно. Рев водопада – очень впечатлил. Закрыла ставни, но сделала так, чтобы сквозь них видно все было, планочки подняла. Утром все еще вихрился снег. Сейчас снова солнце и тепло. Удивительный климат! Вчера, гуляя с Фросей, еще удивилась. Издалека завыла сирена «Скорой помощи». И машины стали заезжать на тротуар, чтоб ее пропустить!!! Немыслимо! Отвыкла от такого. В Москве кто бы заехал?

27.03.2009 Дорогой Н. Н.! (…) А у нас происходит таяние горных снегов. На улице тепло, печку я второй день не топлю. Но самое интересное и впечатляющее – река с водопадом, на которой стоит наш дом. Он именно стоит не у реки, а на реке, в фундаменте канал, часть воды из основной реки (широкой) течет под нашим домом и дальше по всей округе. Так вот сегодня из-за того, что снег активно тает, вода сильно поднялась, ревет, бурлит, кружит, она не прозрачная, как обычно, а мутно-бурая. Водопад уже выглядит пугающе, уж очень полноводный и мощный. Трава изумрудится, по склонам пасутся овечки и отовсюду диньканье колокольчиков. А я герой! Представляете, я целую неделю была совсем одна. Интересный опыт. Удается крайне редко. А тут еще река грозится, как будто не талые снега ее переполняют, а сильные и грозные чувства. Она сейчас сердитая и очень сильная. Она – как воплощение ярости. Несется на всех парах, не зная куда и зачем. Даже дом немножко трясется. Тоже – опыт! Пусть все будет хорошо. Храни Вас Господь. Ваша Б. Л.

10.04.2009 Дорогой Н. Н.! Ура! Письмо! Я на минутку. Потом напишу еще. Сейчас просто о впечатлении. Предавалась в течение двух часов своей страсти: ходьбе. Увидела поразившую меня картину: голых овец. Их только-только постригли, время пришло, солнце палит, холодно им не будет, сочная трава на склонах в качестве компенсации за потерянные шубы и переживаемый срам. Ибо срам! Я – знаете – даже сначала испугалась, сердце дрогнуло. Они производили впечатление голых людей, причем мужского пола. Такие, знаете ли, узкобедрые, с пивными животами, крупные голые мужики (как в немецких банях, где и м. и ж. вместе, без стыда, я сначала дико страдала, до слез, потом просто перестала посещать). И вот, представьте, стадо голых мужчин, стоящих на четырех ногах (единственное отличие), мирно жующих траву – как пациенты дурдома на прогулке. Но это надо видеть!!!! Еще очень понравилось сегодня вот что. Я вовсю собираю материалы для книги про мужчин. И вот попалось мне одно очаровательное слово. Есть такие мужчины, которые, заводя любовницу, очень сильно жалуются последней на жену: не понимает, не создает подходящих условий, жизнь с ней одна му́ка, страдания и погибель. При этом они очень ухоженные, полностью «окученные» женой же. Они никогда не бросят жену – такая порода. Но им надо поделиться тяжестью «своего креста». И знаете, как их называют? КРЕСТОНОСЦЫ! Мне ужасно понравилось! Развеселило! Ваша Б. Л.

17.04.2009 Дорогой Н. Н.! Сорок минут назад вернулись из Монтре. Монтре произвел сильнейшее впечатление, об этом еще во вторник расскажу при встрече. Женевское озеро – необъятное, прекрасное. На другой стороне уже Франция, высоченные заснеженные горы. Довольно страшно смотреть. Внизу же, у озера, – все в цвету, все деревья цветут, которым положено, цветы всевозможные, невероятное многообразие. Город очень богатый, шикарный, роскошь бросается в глаза. Мы-то живем в более (гм) человеческом месте. В Монтре – отели-дворцы, казино, дорогие магазины, променады. (…) Я просто перечислю впечатления. Виноградники вокруг Монтре – горы, зеленые холмы, все в виноградниках, ухожено, труд вложен в каждый (буквально) сантиметр почвы. Памятник человеческому труду, терпению, усилиям. Вот вино и особенное! От которого сердце радуется и никогда не бывает плохо. Дальше. Отель, где жил Набоков. Он жил в пятизвездном отеле «Монтре Палас». Хозяин магазина роялей повел нас туда по моей просьбе (благо – рядом с магазином). Вид на озеро и горы (Францию). Я Вам открытки везу. Внутри все в югендстиле (у нас – стиль модерн, жалкое подобие – особняк Рябушинского, где Горький провел остаток дней). Роскошь невероятная. По мне – так и неприличная. Простите! Пишу по ощущениям. Магазины внизу самые дорогие, Гуччи там всякие, бриллианты, часы. Напротив отеля, у самого озера, сад с памятниками тем, кто жил в нем. Конечно, Набоков. Красивый породистый русский барин в брюках гольф, в горных ботинках, элегантном пиджаке, лицо – воплощение русского барства (нет сейчас таких, затосковала). Сидит лицом к озеру, погружен в себя. Памятник – чудо выразительности. На том же газоне – Элла Фицджеральд (певица), Рэй Чарльз… В Монтре есть также улица Игоря Стравинского. Живал там Виктор Гюго, Жан-Жак Руссо, неподалеку, в Веве, вилла семьи Чаплина (Чарли). На берегу озера большой памятник Фредди Меркури, надпись: «Любителю жизни, певцу». Там же поблизости Шильонский замок. Я думала, он мрачный, страшный. Нет, такой даже уютный. Открытку везу. Одно могу сказать: Набокову было хорошо. Воздух невероятной свежести, продукты питания чистейшие и натуральнейшие, виды из окон – шедевры гармонии и красоты. Вот – краткие впечатления. Иду спать. Следующая ночь – бессонная. Выздоравливайте скорее! Храни Вас Господь. Ваша Б. Л.

03.06.2009 (…) Иногда думаю: зачем? есть ли в страдании смысл? Потом опоминаюсь: все по воле Его. Терпеть и терпеть. При этом не думайте – я много веселилась (не могу без этого). Если перестану – значит, веселюсь уже в другом месте… На прощальном вечере в Калифорнии вспоминали фольклор 70–80-х годов: садистские стишки и все, что к ним примыкает. Я хохотала до слез. Там каждое слово – наповал! Во что вылилась эта вся совковая риторика, эта военная тема и рвотный рефлекс от «соплей в сиропе»! Это же только подумать! (…) Во время позавчерашней вечеринки всплыл харьковский стишок на тему Есенина «Ты жива еще, моя старушка…». Этот стих всегда мне казался уязвимым. Ну – кто так маме своей напишет?.. Типа – ну, жива, и ступай себе с Богом… Удивляло меня в нем что-то. И вот харьковский вариант:

Ты пишешь мне, что ты сломала ногу,

А я пишу: «Купи себе костыль».

И выходи почаще на дорогу,

Чтоб задавил тебя большой автомобиль.

Добрый совет любящего сына, короче. Как вся жизнь. В аэропорту Сан-Франциско аукнулось. Пристала ко мне тетка, чтоб я сумку с компом в багаж сдала. Ну – мы отбились. Довольно легко. И потом я тихо говорю (по-русски): «…Чтоб задавил тебя большой автомобиль…» Детского счастья хватило на полполета!

(…) И еще – от той волны неприязни очень хочется почувствовать, что есть на свете добро, тепло, обращенное ко мне. Ваша Б. Л.

6.06.2009. Дорогой Н. Н.! Какое счастье – получилось! Обидно было вчера, что из последних сил написала одно письмо – огромное и достаточно занимательное – и пустота! Но! Это было правильно! Я в конце письма написала: не знаю, стоит ли отправлять и смогу ли отправить. Вот судьба и решила: не стоит. Потому что грустными мыслями делиться немилосердно. Нечестно по отношению к друзьям. И все, как всегда, правильно. Мне сейчас намного легче. ВЕДЬ Я В ЧЕХИИ!!!! Понимаете? Это для меня настолько много значит – как живая вода! Сразу после завтрака пошла в книжный – накупила кучу (КУЧУ!!!!) книг, еле донесла. Там еще пообщалась с продавцами, они мне кое-что присоветовали. А вчера перед сном попили чешского пивечка. Душа ублажена. Если все меня бросят, переселюсь в Чехию, на Мораву (мне тут сказали, что у меня моравский акцент – смешно!), и буду тихо доживать свои дни в покое драгоценной чешской земли. (Мечты, конечно, я же пока на это не наторговала книгами своими, увы.) И еще маячит Москва впереди. Со всем и всеми, что там МОЕ. Это тоже греет душу. Они у меня там, в Америке, все силы забрали. Но я потихоньку восстанавливаюсь. Все будет хорошо. Сейчас книгонаркоманка похвастается Вам (знаете, прямо дрожу от счастья), каких поэтов я купила (потом буду понемножку Вам кусочки присылать – глянула и обомлела от красоты!) – Ян Неруда, Карел Маха, Иржи Ортен, Карел Эрбен! Это непереводимые авторы. Только, и только подлинник! Перевод – это как взять сгущенку, подкрасить морковным соком и сказать: вот настоящий мед, даже лучше. Ничего – я жива. Знаете, просто когда живешь в обстановке сильной нелюбви, теряешься. А Чехия – сама доброта. И ОНА знает мою любовь к ней (кровную – ОНА ведь родина моего сына!). Потому и отвечает мне любовью! Я ее ощущаю каждой клеткой. (В ужасе вспомнила, что так же точно Цветаева писала о Чехии: «родина моего сына», но менять не буду, пусть.) Спасибо Вам, что Вы мысленно со мной. Это очень и очень держит. Как я смогу Вам отплатить за это? Я не знаю даже, смогу ли когда-нибудь? Ваша Б. Л.

12.06.2009 Дорогой Н. Н.! (…) Напишу коротко несколько чешских впечатлений. Первое. Жена президента спокойно путешествует с минимальной (и совершенно невидимой) охраной. Сидя в пивной и увидев нас в окно, машет! Долго разговаривает обо всем на свете! А когда я спросила хозяйку отеля об этом поведении, для нас столь необычном, та мне сказала: «Ну если они не будут с народом, как им знать, что народу нужно?» Долго вчера, больше двух часов, ехали в аэропорт, спрашивала ее обо всем на свете. И вот второе удивление. Купила там одну популярную у них книжку, все ее знают. Автор – женщина. Пишет, в общем-то, о собаках. С юмором. Но между собаками и прочими дамскими штучками проложены потрясающие факты. В начале 90-х мне было не до Чехии, там своего было столько… Так вот, узнаю следующее (может, Вы знаете): оказывается, их тогдашний президент Гавел официально извинился перед немцами по итогам войны!!!!!! (Она об этом пишет очень саркастично, но меня поразил сам факт!) Я, как обычно делаю, когда меня что-то зацепит, перечитала этот абзац раз двадцать! Просто не поверила глазам! И спросила у нашей провожающей: «Так ли?» Она подтвердила. Сказала, что он буквально пресмыкался перед немцами! Он настолько ненавидит коммунистов и русских, что пойдет на что угодно! Он, говорит она, прекрасный драматург и так далее, но не политик. И в итоге стал очень непопулярным у людей. Опять же – пишу попутно. И еще: они уже начали страдать от Евросоюза! У них было прекрасное сельское хоз-во, так из Брюсселя пришел запрет на многие культуры. В частности (одно из многого): им запретили производить мед!!!! (У них был дивный мед.) Почему? Потому что по велению Евросоюза в мед положено добавлять АНТИБИОТИКИ (для сохранности!!!!!). И они отказались! А румыны с удовольствием согласились. Теперь в Европе мед с антибиотиками из Румынии! Это просто преступление! Хорошо, что в Швейцарии свой мед! И в России тоже! Нет времени и сил рассказать все, что она рассказала, но я в шоке! Теперь (как когда-то у нас кукурузой) у них поля засевают только сурепкой, чтоб не производили ничего своего, что не нужно Евросоюзу! И крестьяне нищают! И пожалуйста – когда мы критикуем свою систему (которой нет), надо знать и факты новейшей истории Евросоюза! Чехия была богатейшей процветающей страной!!!! Ладно, мне и так стыдно, что много написала, просто фактов поднакопилось слишком много! Ваша Б. Л.

23.07.2009 Дорогой Н. Н.! (…) У нас тут катаклизм! Невероятная гроза, прошел град – я глазам не поверила, не видела и не представляла себе, что градины могут быть на самом деле, без гиперболизации, с куриное яйцо! Я думала сначала: кто-то камни кидает с крыши, когда увидела на земле белые шары и шарики. Удивлению не было предела! Они падали и не таяли сразу из-за своей величины. На дороге остановилось движение – опасно очень. Но сейчас только дождь. Каких только чудес не увидела я здесь! Храни Вас Бог. Ваша Б. Л.

27.07.2009 Дорогой Н. Н.! Привет Вам из Вербье, это высокогорный лыжный курорт. Из окна вижу огромные ледники, солнце ослепительно сияет, а вечером было холодно. Эта часть Швейцарии (французская) обеспечивает всю страну абрикосами (Вализ). Пока ехали (от нас ехать 2 часа 40 минут), видели повсюду вдоль дороги палатки, торгующие оранжевыми, желтыми, красными абрикосами. Тут проходит ежегодно очень престижный музыкальный фестиваль, все знаменитости считают за честь тут играть. Вчера видели Майю Плисецкую и Родиона Щедрина. Сегодня надеюсь пообщаться с ними. Он, кстати, не только композитор, но и великолепнейший пианист. Вчера играл свое «Подражание Альбенису». Они оба полны огромной энергии, прекрасно выглядят, очень подвижные, худенькие. Навожу посильный лоск, просматриваю книгу. Местами довольна. Ваша Б. Л.

28.07.09 Дорогой Н. Н.! Ваш приказ выполнен! После концерта был ужин высоко-высоко в горах в огромном шале одного из спонсоров фестиваля. К., обожающий Плисецкую, не решался к ней приблизиться. Пришлось мне. И вот мы уже так все вчетвером подружились! Сели ужинать рядом. Весь вечер говорили. Щедрин предложил К. сыграть его фортепьянный цикл «Частушки». Они очень сложные, мало кто справляется, а К., считает он, сделает это блестяще. Попросил наши координаты, чтоб ноты прислать. Конечно, ни у кого не было ни ручки, ни бумажки. НО! У меня был блокнотик. И ручка тоже. И вот. Я рассказала, что далеко-далеко есть такой Н. Н. Они с Майей так мило слушали, какой Вы замечательный. И после этого Родион дал мне автограф для Вас. Прямо именно для Вас, с Вашей фамилией и именем. Ничего, что в маленьком блокнотике? В общем, один подарочек ждет Вас. Говорили о Гоголе, Лескове. Они их самые любимые. Родион объяснялся в любви Маечке. «Живем (официально) 51 год вместе, а неофициально и сказать страшно, а люблю ее все больше и больше». Они очень молодые, подтянутые, умные – два гения настоящих. (Он написал оперу «Очарованный странник», в Мариинском будет премьера – это я пока не забыла.) Так о многом говорили! И еще Родион сказал, что все время говорит Майе, какое счастье, что они дожили до свободы! Немыслимо. И мне: «Вы еще очень молоды, не понимаете, какое это счастье». (Нашу с К. разницу в возрасте мало кто ощущает.) Представляете, какой был вечер, вернее ночь? А когда уезжали оттуда по горному серпантину, вот тут мне было страшно – жуть! Была страшенная гроза в горах (больше 2000 метров над уровнем моря). Ливень стеной, молнии и красные вспышки, грохот – жуть. И еще: генеральный директор фестиваля, богатейший человек, огромного роста швед, стал произносить тост. Мы пошли его слушать, так как сидели в отдельном зальчике. И Родион – Майе: «Маюся, иди ко мне, я хочу тебя обнять!» Обнял, прижал к себе – как хорошо! А во время тоста Майя мне говорит: «Мартин (директор) – невероятная личность. Отдал почку сыну, чтобы тот жил!» Как же драматична жизнь! Написала сумбурно, но сегодня поедем домой, позже бы не сумела, а очень хотелось Вам рассказать. Кстати, случайно оказалось, что на концерте я сидела рядом с братом Майи и его женой, которые живут в Лозанне. И потом они сами ко мне подошли – милые очень! Ну – каково? А? К., когда Щедрин писал для Вас автограф, говорит: «Вот она всегда для друзей немыслимо что придумает». А как же иначе? В чем тогда радость жизни? Ваша Б. Л.

30.07.2009 Дорогой Н. Н.! Они (Майя и Родион) как раз много говорили о Лескове. Щедрин пересказал рассказ, который я не читала. «Продукт природы». Ужаснулась уже в пересказе. Весь наш народ – как на ладони. И – протяженность ничего не меняет. Просто дорога. Очень мучительная и долгая. Вчера нашли его в Сети. Прочитала, очень плохо себя почувствовала. И никак в себя не приду. Хотя Лесков всегда прост. И так – прибауточками, штришочками. Мощнейший писатель. Такое ви́дение ему было дано. Пока об этом не могу писать. Очень вчера была раздавлена. Пьецуха я уже давно собираюсь читать. Но тут у меня нет ничего. Детское думала. Даже есть обширный план в блокноте. Но у меня депрессия – кажется, что все очень впустую. Это, видно, от перетруждения. Но плохо по-настоящему. (…) Ваша Б. Л.

30.07.2009 Дорогой Н. Н.! Знаю, что восстановится все. Всегда повторяю про себя, когда хандрю, из Козьмы Пруткова «Юнкер Шмит из пистолета хочет застрелиться…». Очень утешает: «Подожди, безумный, лето снова возвратится…» Как-то так… По поводу уборки (от монахов же): в грязи заводятся бесы. И прям точно: где грязь, там и распущенность. Так чувствую. А мебель – нет. Переставлять не люблю. Но у нас тут ее очень-очень мало. Книги опять расплодились, как обычно у меня. Но без них – куда же? Насчет «есть такой-то» – это Вы, дорогой, могли бы и не уточнять. Гоголь… Причем, насколько я помню, это Хлестакова просят в «Ревизоре». Но уж дополню сценку. Я именно все обставила по Гоголю. Именно так и сказала Щедрину: «Я Вам прежде всего должна сказать: есть такой Н.Н…» Я улыбалась. И он засмеялся. И сказал: «Это по Гоголю, да?» Я сказала: «Конечно!» И уже потом рассказала о Вас, он и фамилию оценил (…) И про то, какой Вы писатель. Ну вот – маленькое дополнение. Мы же очень-очень долго общались. И непрерывно. Так что – будет всплывать. Что же касается всяких деталей, про которые Вы уточняете обычно: «Шутка», не беспокойтесь – мы же из одного теста… И в этом прелесть общения. Что с полуслова… Я же в ответ на Вашу гоголевскую фразу просто дополнила мизансцену, продолжила действие. Вот, сказала царю… Понимаете? Ведь интересно всегда, что потом. Это мое любимое с детства занятие: менять развязку, сюжет и проверять жизнью. Храни Вас Господь! Ваша Б. Л.

31.07.2009 Дорогой Н. Н.! Странно, но меня такое чувство не посещает (о том, что время не мое). Хотя, очевидно, пора бы. Но вот – нет. Время – мое. Знаете, у меня с детства было чувство, которому я же в детстве же и удивлялась. Я очень большой отрезок времени ДО чувствовала совершенно своим. Легко. Тут, видно, и родственники (не родительского, а на поколение старше), которые все время общались, говорили, сообщали… И книги. Но было время, когда задыхалась, не чувствуя время своим, тошнило, обессиливало… Это с окончания школы до поездки в Чехословакию. Гниение. Чувствовала себя по рукам и ногам связанной. Это и было НЕ МОЕ время. Его у меня украли. Сейчас – вполне мое. Хоть и со всеми страданиями нешуточными. Но это время жизни. Мне в нем все понятно. (Почти… Насколько человеку может быть понятно…) В молодость не хочу ни в коем случае. Слишком много минусов. Сейчас не хочу болезней, слабости. Но это уж – как Бог даст. Человеческое время делаем мы сами все же. Как хорошо Вы работаете: постепенно, размеренно, в ладу с собой. А меня вечно дерет, раздирает, «плющит и таращит», а также «колбасит». Мне чрезвычайно интересна жизнь. Хотя каждый раз – разные ее грани. Вчера мы были в больнице, навещали соседку, которая перенесла инсульт, но почти оправилась. Фрау Фельдер. Ну – что Вам сказать… Поняла, какие мы нелюди. То есть в каких свинских условиях привыкли жить и претерпевать. Моя дочка Оля рожала свою дочку Галю в ЦКБ (за большие деньги). Нам казалось – это ООО! Условия – супер. Но то, как лечится по обычной страховке в обычной кантональной больнице обычная пенсионерка фрау Фельдер, меня поразило: здание больницы, запахи чистоты, ресторан внизу с отделом цветов и подарков для посетителей. Палаты! Еда, запахи этой еды (любой ресторан позавидует), персонал, улыбки, приветливость, готовность помочь. Вот я вышла и всплакнула. Поняла, что скот я бессловесный. «Продукт природы». Вспомнила, как рожала Олю. Удивилась, почему женщины не перестали у нас рожать. Что мы за дуры такие! Я, образованная девочка, красивая, любимая, изнеженная даже, причем по блату попала. Но все было в норме. И мат няньки, обращенный к нам, только родившим юным матерям: «Опять весь сортир загадили!!!» И бессилие. И ощущение, что она крадет наше счастье, нашу чистоту. Специально нас оскорбляя. И то, что не разрешали пользоваться трусиками, прокладками (которые уже существовали), – а лишь грязными коричневыми пеленками. Почему? В чем смысл? Никогда не пойму этого… Вот тогда я и была чужая. Совсем. Разговорилась. Лишнее сказала. Пусть будет. Но то, что сейчас, растет оттуда. Храни Вас Господь. Ваша Б. Л.

27.09.2009 Дорогой Н. Н.! Я пока еще плоха, но сейчас чуть-чуть над рассказом посижу, тянет. Вчера пришло письмо от Щедрина (Вашего). Они с супругой хвалят мои рассказы, читают их друг другу. Приятно от них получить добрый отзыв. Но что касается премии Букер и других премий. Пусть будут. Не они насаждают. А те, кто позволяет себе подстраиваться. Все лишнее отпадет со временем. Настоящая литература не заглохнет. Я по моей реке сужу. Дождей не было давно, реки почти нет: одни красивые белые камни. Сухие. Откуда же возьмется река? Гуляли вдоль нее, видим: то тут, то там ручеек бежит, шуршит – к речке. Есть совсем слабенький, тоненькая струйка. А есть довольно мощные потоки. Пройдет дождь, подпитает источники. Наполнится и река.

Храни Вас Господь. Ваша Б. Л.

До завершения нашей переписки оставалось совсем немного времени. А потом она и вовсе сошла на нет. Наверное, кончились у нас все слова, предназначенные друг другу. Никто ни на кого не в обиде. Просто наступило то самое пророческое «Не помню!», когда люди, без ссор и лишних слов, тихо уходят в туманные дали собственных жизней. Прошло ровно семь лет. Семь лет! Очередной жизненный цикл прожит! Я искала в почте деловое письмо и наткнулась на нашу с Н.Н. переписку. И – зачиталась. Оказывается, я многое забыла, хотя, казалось, буду помнить всегда. И тот давний год моей жизни ожил, вернулся. Нет… С прошлым все не так просто, как кажется. Оно где-то таится, живет, ждет своего часа, чтобы доказать: все былое не приснилось, все, чем живешь сегодня, – оттуда.

Дорогой Н. Н.! Из нашей переписки я открываю миру лишь крошечную толику своих писем. Спасибо Вам, что они появились на свет, спасибо за Ваш интерес, Вашу детскость, умение радоваться и любопытствовать! Спасибо за то удивительное время, за тот год, проведенный хоть и вдали друг от друга, но с Вами! Ваша Б. Л. С неизменной благодарностью.

Улья Нова

В детстве зачитывалась русскими народными сказками и мифами Древней Греции. С тех пор увлеченно изучает радостные и печальные превращения, которые иногда случаются с каждым из нас. Результаты этих исследований и наблюдений выходят в виде романов, рассказов, стихов. Улья считает, что счастье – это умение быть счастливым: мечтать, любить, замечать маленькие чудеса каждого дня.

Синяя лампа

Когда-то давно я была чемпионом двора в поедании сосулек наперегонки. А еще – заядлой исследовательницей глубины луж. И мастером в построении плотин на ручьях. Неудивительно, что я так часто болела ангинами. Для бабушки, прошедшей военный госпиталь, а после – многие годы проработавшей врачом в детском доме, каждая моя ангина становилась маленьким квалификационным экзаменом. Стоило серебристой ниточке градусника сверкнуть выше 37°C, в бабушке что-то заводилось, щелкало, вспыхивало. Она мгновенно превращалась в сурового и непреклонного врача. Доставала из тумбочки необъятную коробку с лекарствами, из которой струился запах горечи рассыпавшихся в пыль бабочек. И после этого капризничать было бессмысленно.

Перебирая в коробке шприцы и ампулы, проверяя, не истек ли срок годности таблеток, бабушка рассказывала, что после войны, в детском доме, где она работала, самые маленькие воспитанники были сиротами, чьи родители погибли во время бомбежек, на фронте. А дети постарше считались сиротами, ведь, вполне возможно, их родители чахли где-то в лагерях, скитались по этапам, валили лес, осушали болота и курочили пни. Медикаментов в те времена почти не было. Медицина в основном сводилась к народным средствам и разнообразным припаркам, которые теперь по-научному называются «отвлекающие процедуры». Святую веру в пользу отвлекающих процедур бабушка пронесла через всю свою жизнь. Она была уверена в целительном воздействии на организм банок и горчичников. Энергично, не слушая мольбы о пощаде, она натирала мне нос бальзамом «Звездочка». Насыпала в коричневые шерстяные носки горчицу. Ворча, заставляла парить ноги. Рисовала йодом на шее сетку и обвязывала горло колючим шарфом. Но самой удивительной и загадочной из всех бабушкиных процедур была «синяя лампа», медицинский аналог синей птицы.

В обычные дни синяя лампа лежала в шкафу, завернутая в белый целлофановый пакет с застиранной эмблемой фестиваля молодежи и студентов. В дни моих ангин лампу извлекали из шкафа, высвобождали из пакета, включали в розетку, и комната наполнялась мягким васильковым сиянием, будто долгожданная синяя птица выбралась из гнезда, где она спала среди отрезов крепдешина на будущие платья и ридикюлей с пожелтевшими документами, дедовыми орденами и старыми рассыпающимися фотографиями.

Хорошенько прогрев лампу, бабушка командовала закрыть глаза и подносила ее совсем близко к моему лицу. Вскоре становилось тепло и щекотно. Почему-то именно в этот момент больше всего на свете хотелось шалить, веселиться, мотать головой. Куда-нибудь убегать. Грызть сосульки наперегонки. Измерять глубину луж. Тогда бабушка строго командовала: «Сиди спокойно! Не егози!» Ей было невдомек, что это самое «не егози» являлось самой главной отвлекающей процедурой. И намного превосходило по силе целительного воздействия на мой организм синюю лампу, все вместе взятые горчичники, банки, перцовые пластыри. И даже бальзам «Звездочку». Потому что «не егози» потом полночи порхало в уме, заставляя раздумывать, что это за слово. Откуда оно взялось. В нем было что-то от Бабы-яги, от озимых хлебов и ягод. Кто-то что-то гасил, косил и куда-то возил. В нем мерещились гвозди и грозди. Сосланный в лагерь отец курочил пни, а его Зина егозила в детдоме, отказывалась есть манную кашу и хлюпала в сандалиях по ручьям. Постепенно за раздумьями я забывала, что больна. Боль в горле незаметно начинала расплываться, притупляться и остывать. Как писали в бабушкином любимом журнале для врачей, в этом как раз и заключалась главная хитрость отвлекающих процедур – переключить внимание больного на жжение, тепло, запах ментола, свет и щекотку синей лампы. На странное сочетание звуков в слове «не егози». Растирая меня мазью, бабушка не раз объясняла, что отвлекающие процедуры раздражают кожу, повышают температуру. А еще жжением, теплом, щекоткой, легким покалыванием они стимулируют кровообращение. Иногда, понизив голос, бабушка, как сказочница, признавалась, что на самом деле все это нужно, чтобы заставить человека забыть, что он болен, переключить его внимание на что-нибудь другое. Тогда злые духи болезни, почуяв, что их больше никто не боится, начнут медленно сдаваться и отступать. Так говорили целители в древности. Они тоже верили в отвлекающие процедуры, ведь ничего другого тогда не существовало, и оставалось натирать всех подряд козьим жиром. Или укладывать рядами на разогретых солнцем камнях. И надо признать, что «не егози», произнесенное в васильковом сиянии синей лампы, было главной отвлекающей процедурой моего детства. Оно помогало забыть ангину. И на следующее утро, проснувшись, но еще не раскрыв глаза, я чувствовала, что все ржавые гвозди, железные скобы, кнопки и скрепки, утыкавшие горло, куда-то исчезли. Одновременно становилось легко. В груди, где накануне тлели обжигающие угли, теперь обнаруживался провал и прохладная пустота. Тело наполняла приятная слабость, похожая на только-только прояснившееся после грозы небо. И можно было целый день валяться в кровати, лениво листать книжки, дремать или смотреть «Ну, погоди!».

Все это я часто вспоминала по закону обретения утраченного времени, на заднем сиденье машины, когда на Садовом кольце вспыхивала васильковым светом вывеска. Потом зажигались фонари, вечерняя иллюминация, витрины, мерцали фары, мигали рекламные щиты, зазывающие в кафе, в парикмахерские, в боулинг, в ночные клубы. Казалось: множество Синих птиц и Жар-птиц выпорхнули на улицы с чердаков и подвалов, где они дремали весь день, засунув головы под крылья, прикинувшись пакетами с мусором и ведрами с краской. В их васильковом и золотом сиянии сразу хотелось прокручивать в уме слова того, кто однажды возник в моей жизни и со временем стал самой главной и действенной из всех отвлекающих процедур. Раздумывая о нем, ожидая его звонка, перебирая, будто четки, его слова, я забывала о боли, верила, что будут жить вечно, легко летела на каблуках с тяжеленной сумкой на плече, которая казалась перышком. И не замечала: красного человечка в светофоре, что на улице промозгло и ветрено, что, кажется, страшно болит горло, а машины оглушительно гудят в пробке.

Как-то раз, в одну ночь кровать увеличилась вдвое и утром оказалась необъятной для одной подушки, мятого пледика и сердца, сведенного судорогой незнакомой сизо-серебряной боли. Судорогой неуютной тягучей боли, с которой невозможно было смириться и жить как прежде. Стараясь убежать от нее, я иногда целыми вечерами без цели бродила по переулкам, спешила вниз по бульвару, с интересом осматривая знакомые улицы и вечерние огни, пытаясь понять, для чего теперь нужен этот город, освещенный вывесками и вспыхивающими рекламными щитами. Однажды во время такой прогулки вдруг закралось подозрение, что эти бутики, знакомые и теперь совершенно чужие кафе, принадлежащие другим влюбленным полутемные ресторанчики, торговые центры, в лабиринтах которых одной так легко потеряться, кинотеатры, салоны-парикмахерские – на самом деле не что иное, как отвлекающие процедуры. Незамысловатые припарки, позволяющие ненадолго притупить сизо-серебряную боль разлуки, молчание телефона, помогающие забыть о пустоте, горечи и тоске. И на некоторое время обрести обманчивую уверенность, что все хорошо. Ведь, как объясняла когда-то бабушка, для этого и нужны отвлекающие процедуры: чтобы переключить внимание на более мягкий, назойливый, нарастающий по силе раздражитель.

Изо всех сил стремясь убежать от невыносимой сизо-серебряной боли, я старалась отвлечься мерцанием лампочек, грохотом динамиков, жжением коньяка. Растворялась в тихой убаюкивающей музыке, вливала в себя крепкий кофе. Жадно поглощала жгучие соусы японской и корейской кухни.

Скоро город предстал передо мной в дразнящем золотом и синем сиянии, превратился в безразличный механизм, предлагающий мелкие и крупные отвлечения за деньги. Всем, кто серьезно болен, кто одинок, кто устал от одних и тех же маршрутов, кто пресытился, страдает от пустоты, озлоблен и утомлен. В отличие от бабушки и древних целителей, стремящихся принести пользу и спасти страдающего человека от болезни, город вел себя жестоко, многие его процедуры дразнили, вызывали привыкание, превращали своего последователя в кого-то другого. И следующее утро не несло никакого облегчения. А только усиливало ощущение бессмысленности и пустоты.

Как-то раз, под утро, очнувшись за стойкой бара, я вспомнила, что давным-давно, включив синюю лампу, бабушка всегда заводила будильник, точно отмеряя время, необходимое для прогревания. «Семь-десять минут», – говорила она. Ведь для того, чтобы процедура не принесла вреда, не повлекла осложнения, ее надо проводить строго определенное время, не слишком затягивая. Больше всего похожая на большую нахохленную сову, прогревая лампой, бабушка готовила меня к жизни и рассказывала: что надо говорить мужчинам, куда надо спешить, кому стоит верить. Придерживая за худенькое запястье своей волевой и сильной рукой, она требовала, чтобы я слушала, не вертелась, «не егозила», набиралась ума, прогревалась и выздоравливала. А когда подходил срок, будильник издавал ворчливый кудахтающий сигнал, синее сияние гасло, тепло и щекотка прекращались. Бабушка командовала: «Все, можешь открывать глаза». Сворачивала шнур. Прятала лампу в пакет с эмблемой фестиваля. И убирала ее назад, в шкаф, до следующего раза. И теперь, за стойкой бара, я подумала, что, видимо, это именно те слова, которые нужно однажды сказать себе в городе, чтобы его процедуры не слишком затягивались, не шли во вред, не становились целью существования, не убаюкивали и не отупляли. Видимо, это те самые спасительные, волшебные слова, которые заставят Синих птиц и Жар-птиц разлететься по подвалам и чердакам, уложить головы под крылья, превратиться обратно в ведра с краской и мусорные пакеты. Тогда станет немного грустно, немного больно. Одиноко. Пусто. Но терпимо. Как и всегда наутро, после ангины. И я схватила сумочку, поскорее вышла на улицу, жадно вдохнула фиалковый морозный воздух раннего утра. И побежала в вихре снежинок к метро. Спасибо, бабушка! «Все, процедура закончена. Можешь открывать глаза. Можешь жить дальше».

Елена Нестерина

Начала писать еще во время обучения в Литературном институте имени Максима Горького. По словам автора, ее творчество можно охарактеризовать как социальную фантастику с элементами чуда и волшебства. Успешно сочетает издательскую работу, творчество и заботу о семье. Как дон Корлеоне.

Черный чекист

…За тебя, угнетенное братство,

За обманутый властью народ.

Ненавидел я чванство и барство,

Был со мной заодно пулемет.

И тачанка, летящая пулей,

Сабли блеск ошалелый подвысь.

Почему ж от меня отвернулись

Вы, кому я отдал свою жизнь?[1]

В школе меня называли Чекист. Не сказать, чтобы всю жизнь. В романтическо-подростковый период.

Я тогда носила черную кожаную куртку. Воротник у нее был жесткий и все время поднят. Потому что если его отвернуть и положить на плечи, было видно, что вшитый в его середину трикотаж сильно заштопан. Да, куртка была старая, и не кожаная даже – а сделанная из толстого, упругого, но стойкого кожзаменителя. Ее купила тетя Галя – и носила в середине шестидесятых годов. Произвели ее в Чехословакии, мой папа говорил, что такие куртки были у заправщиков тамошних самолетов на гражданских аэродромах. Не знаю, так это было или нет, на какого такого маленького заправщика была она сшита, но куртку я носила чуть ли не с пятого класса. Мы отыскали ее с мамой в деревне, отреставрировали. Отличная курточка с заново вшитым темно-синим замком-«молнией» (черного мы не нашли). Непродуваемая и удобная.

До Чекиста я была Адвокатом и Прокурором, жуткое создание – учитель математики Геннадий Николаевич, – не видя между этими профессиями разницы, называл меня так, когда я за кого-то пыталась заступиться. Геннадий был придурочный, у меня про него есть стих. Уж если совестливый образованный ребенок двенадцати лет посчитал учителя придурком, значит, наверное, неспроста. Но про Геннадия в другой раз.

Быть Чекистом мне понравилось. Информация о чекистах, которая поступила ко мне из кино и литературы, тоже. Я тоже была за безопасность и справедливость. Идея преданного служения своей стране, верность избранным принципам, чистота собственной совести – все это казалось как для меня придуманным. Внешний мир жил, бурля страстями, желанием иметь вещи-вещи-вещи, наслаждаясь музыкой Modern Talking и борьбой за то, чтобы эта любовь была легализована. Музыка бымс-дымс-дымс, под которую надо тряско плясать на дискотеке под спецэффекты перемигивающихся огоньков, мне не нравилась, вещей, необходимых для жизни, у меня было много, а времени мало. Я ходила на спорт, в музыкальную школу и студию ТЮЗа, из уроков делала дома только русский (нравился), в промежутках читала и смотрела кино, а вечером, дождавшись сестру из школы с ее второй смены, раскладывала кукол – и мы с упоением в них играли.

Но людям из внешнего мира общаться со мной было тяжело – придя в новый класс, я на какой-то ляд понравилась местному хулигану Воробьеву. Друг другу мы совершенно не подходили, говорить нам было не о чем. Матом я ему ругаться в своем присутствии запрещала – а без родной стихии он терялся. Чем я ему приглянулась – загадка, до этого он был кавалером сразу трех наших с ним одноклассниц, но с моим появлением их бросил. Может, эти девочки даже обиделись, что я не оценила того, что меня выбрал Воробьев. Мы с ними не общались. Да и Воробьева ближе чем на расстояние вытянутой руки я к себе не подпускала, выкидывала руку вперед ладонью и на эту дистанцию приблизиться не давала – так что он даже привык. Но и всем остальным мальчикам подходить ко мне тоже было нельзя, Воробьев за этим зорко следил, да они и сами не рвались. Так что с мальчиками я совершенно не общалась, от чего тоже не особо страдала – я была сама себе и девочка и мальчик. Я не шла на компромиссы, не участвовала в любовных интригах, обсуждении статусных вещей и обмене ими. Может быть, потому, что не придавала им значения, все эти важные для детей объекты у меня были – кубик Рубика настоящий венгерский, «дипломат» итальянский (папа купил, когда летал в Казахстан, – он обычно все так покупал: другие летчики берут, и он вместе с ними), джинсы разные, два портсигара отечественных, кроссовки «Адидас» югославские (дожили до окончания института, а это ж лет сто почти!), футболки какие-то, пеналы, сапоги, сумки, куртки. Куртки числом несколько – но с той моей черной ни одна не могла сравниться!

Может быть, конечно, если бы у меня всех этих кубиков и джинсов не было, я точно так же мечтала бы о них, выстраивала вокруг них свою жизнь, считала главной ценностью и завидовала тем, кто этой ценностью обладает. Но вот так сложилось – все было. Вещи не падали даром с неба – они доставались за деньги, которые на земле и в небе зарабатывали мои родители.

Но это ж только вещи – помощники человека. А я искренне думала тогда, что важен сам человек – его поступки и устремления. Не вещь определяет статус, а характер и поступки. Важны путешествия, подвиги, торжество справедливости и добродетели. Нет интригам, нет преступлениям, нет вранью и жадности.

Да, вот так вот я думала, потому что со мной, в моей голове, в моей душе, жили все герои – книг, фильмов, телепередач. Там жила «Как закалялась сталь». Как поселилась, так никуда и не девалась. Там же бродили мысли – мое потрясение от того, что на свете существует социальное неравенство, оказалось так велико, что я задумалась: почему так? А ведь скоро наступит взрослая жизнь – и там тоже нужно будет в первую очередь рубиться за вещи и блага? Вместо коммунизма будет все та же борьба за добрецо, привилегии и приспособленческую легкость бытия? А как же революция? Как же великие географические открытия – которые раньше совершали на благо королевств и империй, но с приближением коммунизма все определеннее и определеннее для истинного блага человечества! Для кого существует Земля – для счастливой жизни на ней или для обслуживания интересов корпораций? Кажется, классе в седьмом я познакомилась с этими явлениями: корпорации, синдикаты, эксплуатация человека человеком – и это знание добавило трагизма моим мыслям.

А тут еще и кооператоры появились. И ваучеры. И новые буржуи. С кем же боролись ваши дедки-бабки, дорогие взрослые, радующиеся перестройке? Прогнали в семнадцатом году буржуев – и теперь радостно кланяетесь новым, растите их и обогащаете? За буржуями полезли господа – и вот уже знакомая девочка рассказала, как посетила бал в Дворянском собрании. Утверждала, что Рюриковна она, а по папе донская казачка. Любо, братцы, ой, любо…

Рюриковны покупали сетчатые колготки с люрексом, футболки и трусы – напротив Киевского вокзала в парке, том, где сейчас стоит ТЦ «Европейский», выстроились ряды коммерческих палаток. На обычные фабричные белые-розовые-голубые трусы и майки кооператоры переводили утюгом термонаклейки с Микки-Маусами и отклячившими попы тетеньками – продавали в два раза дороже, чем те же трусы без картинки стоили в магазине. И рюриковны покупали. Зачем??? Удивлялась я. Ведь и без них белье отвечает своему назначению, а кооперативные заляпухи – еще и подделка, подделка под западное, которое, по мнению покупавших эту продукцию, непременно лучше нашего. Хорошо, что у меня было много вещей – и я гордо носила все старое, решиться на такую позорную покупку не могла. Я не покупала иностранные жвачки – это было мое символическое мерило продажности. Я не хотела пускать иностранный бизнес в страну. Если бы все не покупали жвачечное счастье в ярких фантиках – он бы не прошел! Мы бы сами – мы бы смогли все сами, а с остальным миром мы просто экспортно-импортным способом менялись бы произведенным. Где гордость? Где желание быть независимыми? Но люди вокруг наслаждались возможностью иметь, иметь, иметь – и независимыми чувствовали себя уже от одного этого.

Наверное.

Мне хотелось посадить в тюрьму и заставить много лет шить там варежки тех, кто вовремя не завалил нашу страну колготками в сеточку, жвачками, кроссовками и японскими кассетами. Чиновников. Мы бы все получили удовольствие от постоянного обладания мелкобытовым богатством – и успокоились. Прогресс бы двинулся дальше, в космос стали бы отправлять и детей, как обещали в художественных фильмах прошлого, государство развивало бы медицину, отодвигая старость и полностью побеждая болезни. Человечество решило бы проблему голода. Все бы путешествовали, учились – общество всеобщего благоденствия манило, оно было возможно!

Но стало модно быть бандитами. Теми, с кем боролась «рожденная революцией».

И все…

Сталь перестала закаляться. Над сталью героев нужно было смеяться. Стальные станки вагонами продавались как металлолом за границу. Отличная сталь по цене отходов.

Пусть люди вокруг были счастливы и наслаждались долгожданной свободой. Мне такая свобода не нравилась. Моя сталь жила со мной.

Чекист быстро стал смешным. Но злым на язык, а потому все равно опасным. К куртке я добавила очки, так что Воробьеву наконец-то стала неинтересна. Да и он канул куда-то в ПТУ, закрутила гоп-пацанская жизнь.

Я окончила музыкальную школу, перестала ходить на спорт и театр. Немножко спасали нарезанные на кусочки по двадцать минут «Звездные войны» в телепередаче «Зебра». Но светлое будущее полностью погружалось во мрак. Я думала, что меня спасет Дарт Вейдер. Пусть он служил не великой идее, а пожамканной морде, которая иногда мелькала из-под капюшона, но он был силен, постоянен и мрачен. Я знала, что только на фоне самого адского мрака можно увидеть светлую точку, которая сможет начать все заново. Чистый-чистый мрачный мрак.

Дарт Вейдер спасал раз в неделю (передача выходила редко). Во все остальные дни его плащ реял перед моим мысленный взором. И когда он очередной раз плеснул на ветру, я увидела анархическое черное знамя.

Нестор Махно. Комическая передача по телевизору, карикатурные изображения в кино и книгах, а краем сознания, в обрывочных воспоминаниях, которые казались мне народными байками, потому что в учебнике истории такого не было написано, – воспоминания о слышанных в деревне рассказах о махновцах, удививший до глубины души папин рассказ о Гуляйпольской народной республике. Такое, оказывается, существовало! Уже сама собой потихоньку подтянулась информация о деньгах, которые эта республика выпускала и которые ходили на ее огромной территории и даже за пределами, о том, как в городах и селах жили при махновцах, как чей-то дед работал в газете, которую выпускала республика, о лошадях, которыми менялись с махновцами крестьяне, еде, воде, надежде…

Анархия. «За Советы без коммунистов» (допекли). Власть безвластия, антикоррупция. Справедливая, повернувшаяся лицом к человеку, власть на местах. Самоуправление, саморазвитие, самосознание.

Я сшила себе черный галстук – похожий на пионерский, он давал почувствовать, что анархия со мной. Галстук зажимался серебряным кольцом – это кольцо сковал дед Цыган, старший папин друг, анархист еще тот. Серебро мы сняли с раскуроченного на аэродроме самолета, пропадай авиация, даешь перестройку! У махновцев, кстати, было два самолета, они их берегли.

…Девяносто третий год. Книга воспоминаний Нестора Ивановича. Куплена с рук на Арбате. Холодная электричка, ночь. От книги оторваться невозможно.

А вот другая жизнь-то как раз возможна!

Карикатурный гармонист и алкаш оказался народным заступником. Все та же электричка, все та же ночь. И шокирующее понимание, что силой пиара можно превратить зеленое в серо-буро-малиновое, вора в героя, героя в бандита, идею в смех, стыд в позор…

Я все-таки права! Я права, была и есть – человечество может пойти по другому пути развития, не знаю где, не знаю как, но можно жить, работая не на владельца, а на общее дело – и неважно, государство ли это или другая, образованная по анархической модели структура. Можно не воевать и не наращивать вооружения, можно насладиться обладанием вещами и сделать их просто добрыми помощниками – и машины, и магнитофоны, и бриллианты, не говоря уже о люрексе и джинсах.

Нестор Махно подал руку смысла. Рука смысла разгребла тускляк вокруг меня. И пусть я снова продолжала видеть впереди не свет, а черное знамя, меня больше не покидала уверенность, что так мы с Нестором Ивановичем подхватили, не дав ему упасть в грязь, знамя красное. Не знамя отвратительных жирных комсомольцев, которых я успела застать, а знамя надежды, верности и чести. Под этим знаменем закалялась сталь. А теперь оно будет черным. Но если меня поставят перед выбором, с кем я, скажу, что я за красных. Я Чекист, пусть это непочетно, пусть для кого-то чекисты – это негодяи, которые корысти ради мучали людей, или те, кто захватил государственную власть и наживается на этом. Я Чекист смысла, Чекист анархической идеи и светлой мечты о свободе, равенстве и братстве. Может быть, не давным-давно, а в будуще-будущем, в одной далекой-предалекой галактике мы высадимся на дружелюбной планете, а там уже или будет готовая налаженная жизнь с идеей безвластного народовластия, или мы создадим ее сами. На радость нам и живущим там. Мы возьмем в наш межгалактический корабль не всех. Кастинг анархистикам будет устроен суровый, но справедливый.

Я держу черное знамя, Нестор Иванович. Мы его в этой далекой-предалекой галактике установим на пике Анархо-коммунизма.

И ведь в итоге, став взрослой, я пошла в частную лавочку работать на капиталистов. Я не участвую в протестном движении, ношу одежду известных брендов и даже коплю деньги на новые покупки, потому что моих внешних сил не хватает на то, чтобы показать, насколько я против мира потребления. Я должна выглядеть средне. Я не клоун и не панк. Я не бунтарка и не знаю, как это сделать своим имиджем (может, это давно принесло бы известность и, как результат, много денег, потому что гонка на выживание при нынешнем мироустройстве заканчивается лишь со смертью). Я много где сдалась, слила и затаилась.

Но Нестор Махно со мной. Именно ему я благодарна за то, что я держусь, что могу верить в то, во что верила романтическим подростком.

В Гуляйполе мы гуляли свадьбу. На площади перед зданием, где при Махно располагался Ревком, я бросала в толпу учеников младших классов свой букет невесты (поймала моя сестра, так что счастье у нее еще впереди). Когда крестили мою старшую дочку, на батюшке загорелась ряса, как когда-то при крещении младенца Нестора Михненко. И с фамилией я родилась – Нестерина.

Спасибо, Нестор Иванович, за мое счастливое детство! За мой светлый детский наивняк. Тем и живу.

Лариса Райт

Лариса – филолог, и по образованию и по призванию. Считает, что слова не должны и не могут быть пустыми. Свои произведения старается наполнять словами жизнеутверждающими. Писать начала для того, чтобы постичь неиссякаемую многогранность человеческой души. Лариса считает, что личное счастье заключается в способности человека находить гармонию с окружающим миром и с самим собой.

Абламос эспаньол

Это случилось четверть века назад. На доске объявлений возле учительской мы с подружкой-одноклассницей прочитали приглашение записаться на факультатив испанского языка. Это было волнительно, неожиданно и очень необычно. Об Испании к тому времени у нас – тринадцатилетних подростков – были весьма смутные представления, ограниченные знанием нескольких крупных городов, песни «Бэсаме мучо», фамилий Колумба, Пикассо, Гойи, Иглесиаса и Дали и того, что испанский народ первым пострадал от злодея Гитлера, а Советский Союз в те далекие времена дал приют детям Испании. А испанский язык нам – ученицам английской спецшколы – и вовсе казался далеким и непостижимым. Французский – понятно: язык любви, красоты и интриги. Ах, это грассирующее «Р»! Ах, «непьющий одеколон» мечта всех особ женского пола – Ален Делон! Ах, романы Дюма и Дрюона! Ах, Париж и поющий про «Елисейские Поля» неотразимый Джо Дассен! С итальянским тоже все очевидно: живая история, живая эмоция, живая страсть во всем: в музыке, в еде, в культуре, в любви. Эти языки, бесспорно, мелодичны, органичны, красивы и так желанны для изучения.

А что такое испанский? Вроде бы тоже звучит неплохо, Иглесиаса послушать приятно, а родители утверждают, что на нем разговаривает вся какая-то невозможно далекая Латинская Америка. В общем, не так чтобы мечта всей жизни, но поучить можно. А вдруг понравится? К тому же время новому увлечению можно было выделить легко. Я как раз завязала с обучением в театральной студии и с мечтой пойти в актрисы. На фоне товарищей по кружку даже мне самой, как ни грустно, было заметно, что большим талантом в области лицедейства я не обладала. И хотя ввиду возраста и хорошенькой внешности мне досталась роль Герды в постановке «Снежная королева», было видно, что моя сестричка Кая теряется рядом с самим Каем, Маленькой разбойницей и даже Северным Оленем. В общем, делать мне, кроме школы, было решительно нечего. Одна подруга ходила в кружок «Кройки и шитья», но меня, признаться честно, до сих пор начинает тошнить тогда, когда все же жизнь заставляет вдевать нитку в иголку. Хорошего в этом нет ничего, но руки другие не приставишь. Уж что выросло, то выросло. Ноги меня, кстати, тоже подвели. Другая подруга успешно занималась современными бальными танцами, а я, откружившись по паркету с семи до одиннадцати лет, вынуждена была с танцами проститься. Партнеры в этом виде спорта в дефиците и достаются особо одаренным, а те, кто просто неплохо танцует, остаются без пары и шансов на продолжение занятий. Нет, меня никто не выгонял, но скользить по танцзалу одной, когда вокруг репетируют пары, подчеркивая тем самым свое поражение, оказалось не по силам моему характеру. Не хватило его и на освоение музыки. Побренчав пару лет на пианино и тратя больше времени на разговоры с молоденькой учительницей, чем собственно на занятия, я, проводив педагога в декрет, продолжать роман с фортепиано отказалась. А мама, в свою очередь, отказалась покупать мне гитару. А на гитаре играла закадычная подружка Машка, играла Визбора, Окуджаву, Митяева, «Битлз», «Машину времени», а мне оставалось только учить тексты и орать вместе с ней до хрипоты то, что предлагалось.

Итак, Машка играла на гитаре, Лелька танцевала, Наташка шила, и только я в свободное от учебы время умела читать книги, возиться с младшей сестренкой и кататься на роликах. Так почему бы и не испанский? Тем более что Наташка тоже решила идти на факультатив. И как же? Позволить ей и кроить дивные сарафаны, и говорить по-испански, а самой остаться не у дел? Чувство здоровой, а может, и не очень женской конкуренции не могло промолчать и заставило не отстать от подруги. К тому же испанский рекламировал мальчик, который мне нравился. Говорил, что его папа изучал в МГИМО именно испанский, и «мы просто обязаны воспользоваться шансом». Во всяком случае, он собирался теперь после занятий направляться на факультатив, а не провожать меня домой, так что возможности избежать знакомства с новым языком у меня просто не было.

Заявление мама написала, учеников в группу набрали, день первого занятия был назначен. За учительским столом нас встречала уютная милая женщина небольшого роста, немного полноватая, с короткой стрижкой, дружелюбной улыбкой и приятным тихим голосом. Очередной учитель. Как еще могут воспринимать дети взрослого человека, который пришел не играть с ними, а заниматься? Конечно, факультатив – дело добровольное, но без проверки «на вшивость» не обойтись ни одному педагогу, пусть даже и дополнительного образования. Я хорошо себе представляю, каково это – входить в класс. Даже опытный педагог, если он не равнодушен, волнуется перед каждым уроком. Педагогика – это и лицедейство, и дрессура. Не потому, что дети – это хищники, которых нужно укрощать или приручать, а оттого, что они – чуткие и проницательные личности, уважение которых необходимо заслужить. Начинать урок всегда не просто, а начинать свой первый урок, имея за плечами лишь скудную учебную практику когда-то там в институте, труднее в десятки раз. Сейчас я это понимаю, но тогда поведение новой «испанки» ничем не выдавало ее волнения, неуверенности и сомнений, которые неизбежно терзают любого человека, начинающего новое дело.

– Марипоса дель айре, ке эрмоса эрес! – заговорила она своим тихим голосом, когда собралась группа. Мы завороженно слушали стихотворение. – Это Федерико Гарсиа Лорка, – объяснила учитель, не стараясь уличить нас в необразованности. И с этой минуты стало понятно: она пришла отдавать, отдавать не просто пустые слова и грамматические структуры языка, а всю ту любовь к стране и культуре, которой была наполнена ее душа.

Учитель – профессия сложная. Учить никогда не бывает легко, а учить уставших от уроков детей второму иностранному языку, по-моему, вообще невозможно. А у Марины Николаевны, не имеющей никакого опыта и действующей только при помощи интуиции, мягкого характера и безграничной доброты, получалось. Детей обмануть нереально, они тонко чувствуют фальшь и обман, а в ней не было ни грамма фальши. Она не пыталась понравиться, не заискивала и не лезла в друзья. Она говорила: «Пришли учиться – учитесь. Дверь всегда открыта в любую сторону». Именно поэтому все давно известные детские проверки (болтовня, дерзость, невыполненное задание, дурацкие вопросы и попытки подорвать авторитет учителя) быстро сошли на нет. Даже отъявленные хулиганы, что учились на класс старше, записавшиеся на факультатив «чисто поржать», неожиданно для самих себя стали учиться. А учиться было чему. И дело не только в том, что спустя какой-то месяц занятий мы сносно читали и выдавали заученные на испанском простейшие фразы, необходимые для элементарного общения, но еще и в том, что за обучением новому предмету открылось познание целой неизведанной и очень интересной культуры. Марина Николаевна первой показала нам фильм Карлоса Сауры «Фламенко», дала послушать звучание кастаньет и даже подержать их в руках. Она читала стихи Лорки, отрывки из Делибеса и Гарсиа Маркеса, рассказывала о путешествиях Колумба и эпохе католических королей. И все это ненавязчиво, между делом и очень увлекательно. Никакой особой благодарности и пиетета мы не испытывали. А что еще должен делать учитель, как не передавать ученикам свои знания? Это его прямая обязанность, и ничего сверхъестественного в умении педагога привить интерес к собственному предмету ни я, ни мои соученики не видели. Мы сами пришли за знаниями, мы хотели их получить, а Марина Николаевна выразила желание этими знаниями делиться. К тому же это ее работа. С какой стати мы должны ее благодарить? Она же не говорит нам спасибо за то, что явились на занятия? Ну, пришли и пришли. Хорошо. Продолжаем делать общее дело. Делаем его споро, ладно, группа не уменьшается – вот и славно. А большего и не надо. Учатся дети – и прекрасно. Детей прекрасно учат – тоже замечательно.

Школа – такое место, в котором тайное всегда становится явным. Не думаю, что Марина Николаевна собиралась делать какой-то секрет из причины своего появления в нашей школе, но объяснять нам ее она не стала. Однако мы очень быстро узнали, что она – жена лучшего русиста нашей школы, что познакомились они и поженились еще на филфаке МГУ, что работала она и работает в Библиотеке иностранной литературы (где такая находится, мы понятия тогда не имели, но звучало солидно), что сейчас их сын учится в начальной школе, что сама она когда-то нашу школу окончила, а предложение вести факультатив ей сделал сам директор. К уже заслуженному уважению в нашем отношении к Марине Николаевне прибавился и должный пиетет. Во-первых, быть женой Андрея Борисовича Романова – это что-то совершенно особенное. К сожалению, нашему классу не довелось очутиться среди его учеников, нам оставалось только завидовать другим счастливчикам и сворачивать шеи, провожая взглядом молодого человека привлекательной внешности, о котором говорили с придыханием: «Вот это учитель!» Говорили не просто так. Сейчас ему по праву принадлежит высокое звание «Учитель года», и он давно уже является бессменным членом жюри этого конкурса. Но и тогда уже было понятно, что этот человек с энциклопедическими знаниями в литературе, с неиссякаемой фантазией и с безграничной любовью к своей профессии и ученикам далеко пойдет. И женой такого мужчины могла быть только очень достойная во всех отношениях женщина. Этот факт предавал Марине Николаевне некоторую особую загадочность, к ней присматривались и пытались понять, что же такое особенное открыл в ней «наш Романов». Присматривались, конечно, не только дети, но и многочисленные коллеги женского пола ее такого умного и обаятельного мужа. И надо было быть очень тактичной, очень дальновидной, очень порядочной, умной и снисходительной, чтобы не замечать взглядов и не слышать пересудов. Ведь в любом коллективе, а уж в женском тем более, найдутся доброжелательницы, которые пожмут плечами и скажут: «Что он в ней нашел?» А нашел он вторую половину. Такую же добрую, искреннюю, порядочную, одержимую профессией, совершенно не меркантильную, как он сам. Именно про такие пары говорят, что они слеплены из одного теста. Именно такие люди собственным примером воспитывают в своих учениках поклонение семейным ценностям и культуру живого человеческого общения. Но приходило ли нам в голову благодарить за это чету Романовых? Конечно нет! С какой стати? Живут себе люди и живут. Живут в любви? Прекрасно! Сына вот в школу привели. Молодцы. МГУ окончили. Здорово! Этот факт, бесспорно, выделял Марину Николаевну в наших детских глазах. Почему-то казалось, что педагогический – это как-то просто, а вот МГУ – это да, это солидно. И, вообще, прийти после университета преподавать в школу – это как-то совершенно особенно, достойно и необычно. Но еще большей солидности придавал «испанке» тот факт, что школу нашу она сама и окончила. Это сразу же делало ее полноправным членом семьи под названием «Двенадцать ноль пять». Наш директор создал такие традиции и такие условия, нет, не обучения, а именно жизни в коллективе, что не гордиться своей принадлежностью к миру «Двенадцать ноль пять» было абсолютно невозможно. И каждый, кто имел непосредственное отношение к этому миру, сразу и безоговорочно становился своим.

Стала такой и Марина Николаевна, хотя годы ее учебы, конечно, казались нам очень далекими. Мы – тринадцатилетние юнцы, и она – умудренная опытом, уже хорошо пожившая двадцати девятилетняя учительница. Нам тогда казалось, что между нами целая пропасть прожитых лет. И только сейчас понимаешь, что двадцать девять – это бушующая молодость, это все впереди, а разница в шестнадцать лет – это всего лишь мгновение. Но это всем известная лирика, а в восьмом классе к испанскому языку и его преподавателю было у меня весьма практичное отношение. Я пришла учиться – учите меня. Я делаю свою работу хорошо, и вы будьте добры.

В таком режиме мы прожили три года. Два раза в неделю испанский, в остальное время беззаботная гульба и все остальные радости детства. Выпускной одиннадцатый класс наступил слишком быстро, и выбор будущего места учебы стал неотвратимым. Уже нельзя было сокрушаться об отсутствии актерского таланта, нельзя было мечтать о карьере врача с абсолютным, несмотря на отличную оценку, непониманием химии, нельзя было наивно заявлять о желании ехать в деревню выращивать бычков, всем сердцем не принимая дачную жизнь, или сообщать о намерении выйти замуж за миллионера, будучи при этом влюбленной в мальчишку-одноклассника. Можно было только иметь четкое представление о том, что среди перечня будущих вступительных экзаменов на моем пути не должно быть непонятной, а потому ненавистной алгебры. Не было в моем отношении к испанскому языку никакой фанатичной любви и всепоглощающего увлечения. Было лишь осознание того, что я – явный гуманитарий, языки и литература мне даются легко, а посему свой жизненный курс надо направить именно к лингвистическим берегам. А для того чтобы берега эти не были совсем уж пологими, чтобы гордость была от осознания собственной значимости, да удовлетворенное тщеславие от их взятия, мелькнула у меня мысль о набеге на филфак МГУ. И как мелькнула, так и примелькалась, так и прижилась в сознании, и оформилась, и вылилась в гонку по репетиторам и в промчавшийся в одно мгновение последний школьный год. Поступать я собиралась на кафедру иберо-романского языкознания в испанскую группу. Во-первых, продолжать учить английский казалось скучным. Школа дала такую базу, над которой не властно даже время. Конечно, я забываю слова и какие-то обороты, но до сих пор объясняюсь вполне свободно в том объеме, который мне в жизни оказался необходим. Испанский же казался более перспективным. На фоне шести английских групп испанская – только одна. Территориальное распространение в мире испанского языка очень велико, да и занятия на факультативе не должны были пройти даром. Все же есть какая-то основа, – значит, учиться будет легко. К сожалению, я из тех людей, кого сложности не закаляют, а пугают и останавливают. Итак, цель была обозначена, курс на поступление взят.

С Мариной Николаевной мы не встречались. Факультатив начинался тогда, когда одиннадцатиклассники давно разбегались по своим неотложным и таким важным делам. Она занималась своим делом, я – своим. И даже после того, как содержимое моей сумочки украсил студенческий билет МГУ, мне не пришло в голову специально зайти к ней. Пусть даже не для того, чтобы поблагодарить, а хотя бы затем, чтобы похвастаться. Кажется, на дне рождения школы я разговаривала с Андреем Борисовичем и наверняка передавала приветы «испанке», но не более того. А зачем? Филфак МГУ – мой личный выбор, и только. Так мне тогда казалось. Юношеский максимализм и восприятие себя центром вселенной – болезнь практически неизбежная, но, к счастью, проходящая с возрастом. Возраст, однако, наступил этот у меня далеко не быстро. Сейчас, когда я вспоминаю свою первую встречу с Мариной Николаевной после окончания школы, мне до сих пор неловко и, наверное, стыдно. Я забирала после уроков свою младшую сестренку, учительница шла вести неизменный факультатив, столкнулись в рекреации первого этажа.

– Здравствуйте, Марина Николаевна. – Я вежливо улыбнулась.

– Ларочка! – Она схватила мои руки в свои, тепло пожала. – Как же я рада тебя видеть! Ну, как ты? Что?

– Учусь на ром-герме.

– Да-да, я слышала, что ты пошла по моим стопам.

«По вашим? Ах да! Вы же тоже оканчивали ром-герм. А я и забыла». Хорошо, что эти дурацкие слова не прозвучали вслух. А Марина Николаевна продолжала расспрашивать:

– Как учеба? А кто научный руководитель?

– Виноградов.

– Венедикт Степанович?

– Да, завкафедрой.

– И у меня он был. А практика какая-то есть?

– Летом ездила в Испанию с детдомовскими детишками.

– Ну, надо же! И меня Виноградов отправлял. Подумать только! Все, как у меня!

Я недоверчиво слушала. Передо мной стояла почти старая тетка (думаю, ей тогда было, стыдно признаться, лет тридцать пять) и рассуждала о том, что моя настоящая жизнь похожа на ту, которая была у нее лет, наверное, сто назад. Моя наставница воодушевленно продолжала:

– Я так за тебя рада. А как там наши?

Именно так она и сказала: «Наши», имея в виду моих одноклассников – ее первых учеников. Но разве могла я тогда уловить всю значимость этого простого местоимения, которое так ясно и лаконично характеризовало Марину Николаевну. Мы вылетели из гнезда, оперились и думать забыли о своем наставнике, а она всегда о нас помнила. Мы были ее детьми, ее первенцами, мы навсегда остались «своими» – теми восьмиклассниками, к которым она впервые в жизни вошла в класс.

Я рассказала о том, кто как и где учится, спросила, пользуется ли популярностью факультатив, и на этом мы распрощались лет примерно на семь. Потом виделись мельком в школе. Я заходила зачем-то, а Марина Николаевна все еще преподавала дополнительный испанский язык. Несколько пятиминутных разговоров без подробностей:

– Как жизнь? Что нового?

– Вышла замуж. Работаю переводчиком. А вы?

– А я здесь. Без школы теперь никуда. Вот в летний лагерь с детьми ездили в Салоу. Так приятно было снова оказаться в Испании.

– А я в Испании часто в командировках бываю.

– Молодец! Я так за тебя рада!

И вновь это произносится с такой теплотой и искренностью, как будто говорит она не с девочкой, которую учила когда-то там много лет назад, а с очень близким и важным для нее человеком. Но разве я об этом думала? Разве предполагала, что такие люди, как Марина Николаевна, окружающие всех и каждого своим теплом и заботой, болеющие и радеющие за всех со всей возможной искренностью – огромная редкость, и знакомство с ними надо ценить, а отношения поддерживать. Ни в одной командировке не возникла у меня мысль купить ей сувенир. Ни на один День учителя не появилось желание прийти к ней с букетом цветов. Я не считаю себя неблагодарным человеком, скорее, наоборот. Я думаю, происходило это потому, что моя учительница была из того времени, когда нам еще невдомек ощутить себя по-настоящему благодарными и обязанными учителям. Но жизнь все-таки позволила мне осознать это в полной мере.

Прошли годы. Я искала себя, бросаясь из крайности в крайность. То занималась переводами, то закупкой сырья для шампуней за границей. Какое-то время работала в организации, которая помогала испанцам усыновлять российских детишек из детских домов. У меня родилась дочь и практически одновременно с этим знаменательным событием – мысль о необходимости получить бизнес-образование. Примеры подруг и тенденции времени настойчиво диктовали то, что для успешной карьеры и достойного ощущения себя в жизни важны знания в сфере экономики и финансов. Пришлось попытаться наступить на горло своей гуманитарной песне и поступить в Академию внешней торговли, чтобы получить степень магистра бизнес-администрирования. Я не могу сказать, что мне было учиться тяжело или скучно. Нет, получать новые знания и общаться с новыми людьми всегда интересно, но ощущение, что все это не мое и не про меня, не оставляло меня с первого занятия и до момента получения заветной корочки. За два года учебы я занималась тайным от соучеников делом и закончила его к выпускным экзаменам: я написала книгу. Книгу, которая и по моим ощущениям, и по отзывам людей, разбирающихся в литературе, оказалась очень достойной и заслуживала публикации.

Когда начинаешь писать – просто хочешь закончить труд. А потом уже рождаются другие желания: чтобы его издали, чтобы твои мысли и чувства дошли до большого количества людей. Я воспитывала дочь и попутно вела переговоры с издательствами о публикации романа. Ребенку моему исполнилось пять лет, и мы с мужем решили, что пора озаботиться вопросом о выборе школы. Конечно, первым делом отправились в свою родную, которую оба окончили. Мы знали, что за эти годы школа выросла из просто английской в школу с углубленным изучением иностранных языков. Теперь, помимо английского с первого класса, ученики, начиная с пятого, выбирали и второй иностранный язык: французский, немецкий или испанский. Марина Николаевна в конце концов предпочла работу учителя библиотекарской, а испанский язык поменял наконец статус с дополнительного на основной. Поэтому, когда в разговоре с директором школы возник вопрос о том, можем ли мы быть полезны школе, я не моргнув глазом сообщила, что могу преподавать испанский.

– Возможно, нужен второй преподаватель.

– А где же ты была, когда мы искали два года назад?

– А я не знала, что вы ищете.

Я действительно не знала, но, собственно, и не хотела знать. Если бы меня тогда позвали преподавать в школу, скорее всего, не пошла бы. Но после того разговора мысль о том, что могу пойти и попробовать свои силы в школе, почему-то не давала мне покоя. Во-первых, сидеть дома очень скучно. Во-вторых, переговоры с издательствами продвигаются, но очень медленно. В-третьих, язык без практики теряется. Почему бы не уделить часть своего времени педагогике? Я нашла работу в соседней школе. Два раза в неделю в пятых классах. Всего четыре учебных часа. В общем, ни о чем, но почти сразу стало понятно, что эта работа по мне. Я увлеклась. Шел последний дошкольный год моей дочери, а вопрос о ее поступлении был по-прежнему открыт. Я сомневалась, надо ли ей идти в ту школу, где я работала. Там царила советская система отношений между учителями и детьми и между учителями и администрацией. Администрация – генеральные секретари, учителя – мелкие чиновники, а дети перед ними всеми – никто: мелочь, вынужденная подчиняться всем и всему. Мне, выросшей в школе, где правила атмосфера взаимоуважения, дружбы и согласия, такое положение вещей совсем не нравилось. Наступил новый, две тысячи десятый, год. В марте мы собирались с мужем снова идти к директору нашей школы, чтобы устраивать ребенка в мир добра и уюта. А в конце января раздался звонок:

– Ларис, – говорила завуч, которая когда-то была моим классным руководителем, – ты все еще хочешь преподавать у нас?

– Хочу! – Я не поверила своему счастью.

– Приезжай, поговорим. Второй учитель уходит в декрет после весенних каникул.

Конечно же я полетела на встречу! Возьмут меня – возьмут и мою дочь.

– Наталья Евгеньевна, – говорила я завучу через пару дней, – я очень хочу работать в родной школе, но есть одна вещь, о которой вы должны знать. У меня есть еще одно дело (я имела в виду книги), я не уверена, что оно получится (должно было получиться: к тому времени у меня была уже договоренность с «Эксмо» о том, что они запускают серию, если я напишу еще три романа, и я постоянно писала), но если выгорит, то, возможно, я не смогу продолжать работать в школе.

– А что за дело? – живо поинтересовалась завуч.

– Я бы не хотела пока говорить, если можно.

– Конечно. Как хочешь. Только я тебе тоже честно скажу: ты – не единственная кандидатура, будем выбирать. А пока иди на пятый этаж, там возле физики кабинет испанского, Марина Николаевна тебя ждет.

И снова Марина Николаевна встретила меня как родную:

– Ларочка! Молодец, что пришла. Сейчас будет большая перемена. Придет моя коллега (ты ведь знаешь, что она в положении), я вас познакомлю. И Андрей Борисович зайдет чайку попить. Ты зеленый любишь или черный?

– Черный. – Я осматривала кабинет. Карты Испании, на стене большая картина с изображением Дон Кихота и Санчо Пансы.

– Это Илюша, наш сын, написал. Он – художник. – Марина Николаевна колдовала над столом, на котором кроме чая уже появились бутерброды, конфеты, печенье и пряники.

– А это что? – Я склонилась над полочкой, уставленной статуэтками.

– Это сувениры из Испании. Мне ученики привозят.

Мне неожиданно стало неловко. Ученики привозят, а я не догадалась даже коробки конфет принести. Хотя, наверное, сейчас как-то некстати. Я думала, как отреагировать и что сказать, но Марина Николаевна умело перехватила инициативу:

– Наталья Евгеньевна тебе сказала, что есть еще претенденты на место?

– Да.

– Ты не волнуйся. Мы все с тобой сделаем, как надо.

– А как надо?

– Провести открытый урок.

– Открытый урок? А кто на нем будет?

– Я, Людмила Николаевна – учитель, которая уходит, и Ольга Александровна.

– Завуч по иностранным языкам?

– Да. Но ты не бойся. Она ведь испанский не знает. Просто посмотрит, как ты держишься сама и держишь класс, понимаешь?

– Понимаю. – Я чувствовала, что с каждой минутой трушу все больше и больше.

Через несколько минут мы познакомились со второй учительницей испанского, поговорили, определили, когда и в каком классе я проведу открытый урок. Она ушла, а Марина Николаевна посоветовала:

– Сходи к ней на урок перед своим открытым, присмотрись к ребятам, запомни, как их зовут. Послушай, на чем остановились. Вот мой телефон: потом позвонишь, расскажешь, и мы с тобой составим план урока.

– Спасибо большое! – Тут уж у меня хватило ума ответить хотя бы словесной благодарностью.

Конечно, я пошла на урок и, конечно, потом побеспокоила Марину Николаевну. Она дала столько ценных советов, рассказала столько нюансов, о которых я даже не задумывалась. Надо ли говорить, что урок я провела блестяще.

– Ольга Александровна просто в восторге! – говорила мне потом моя «испанка», сверкая теплыми глазами и улыбаясь так, как будто ничего лучше и важнее того, что я получила место, в ее жизни не происходило.

Наступила четвертая четверть. Я вышла на работу в родную школу, продолжая ездить и в старую, чтобы не оставлять детей посреди учебного года. Свободное время я посвящала творчеству и дочери, у меня не было времени толком подумать о характере новых учеников, о программе обучения, об уроках вообще. Буквально за каждым чихом я теперь бежала к Марине Николаевне, которая, как наседка, взяла меня под крыло, во всем направляя и поддерживая. Она делилась накопленным опытом без всякого пафоса и навязывания. Отвечала на любой вопрос, не выказывая ни малейшего удивления тому, что я, придя работать в школу, могу не знать элементарных вещей. Она рассказывала, как правильно строить отношения и с нерадивыми учениками, и с коллегами (ведь в женском коллективе встречаются не только милые ужики, но и настоящие кобры). Мы очень много времени проводили вместе. Я, не стесняясь, звонила даже в выходные, чтобы задать очередной вопрос о том, правильно ли будет сделать на уроке то или это. В школе, приходя на работу, мы первым делом спешили поздороваться друг с другом, проводили вместе перемены и обедали после уроков.

Однажды она спросила:

– Наталья Евгеньевна сказала, что ты занимаешься чем-то еще.

– Да. Я скажу вам. Пишу романы. «Эксмо» обещает запустить серию в следующем январе.

– Правда? Какая же ты умница! Я желаю тебе удачи! Ты ведь знаешь, что Андрей Борисович тоже пишет? Правда, стихи. Молодчина! Пусть все получится. Я буду держать кулачки!

– Марина Николаевна, только я очень прошу вас: никому не говорите!

– Да что ты, Ларочка, я – могила!

Мы вместе улыбнулись этой присказке и забыли о разговоре. Прозвенел звонок: уроки, дети, тетради – обычная школьная круговерть.

Через неделю Марина Николаевна умерла. Внезапный инсульт дыхательных путей не оставил молодой сорокадевятилетней женщине ни единого шанса. Так вышло, что свой первый и последний букет я принесла ей на похороны. Я не знаю, почему добрые, светлые, чистые люди уходят так рано. Не думаю, что где-то они могут быть нужнее, чем на Земле. Но речь не об этом. Я не в силах исправить произошедшего. Примириться с этим тоже очень сложно. Единственное, что я могу сделать, это наконец поблагодарить своего учителя так, как она этого заслуживала.

Спасибо Вам, Марина Николаевна, за испанский язык, с которого все началось! Спасибо за Барселону и Гауди, спасибо за древние стены Валенсии, за морской бриз Пенискулы и Беникассима, за жаркое солнце Андалусии, за океанскую гавань Сан-Себастьяна и за горы Кантабрии! Спасибо за решение учиться филологии! Без этой учебы никогда не случилось бы моего неожиданного писательства! Спасибо за достойнейший пример семейных отношений, того, какой мягкой, уютной и домашней в них должна быть женщина! Спасибо за возможность работать в родной школе! Такой счастливой, нужной, востребованной, ценной и значимой я никогда не чувствовала себя ни до, ни после этого периода! Спасибо за Ваших учеников, которые в итоге достались мне. Таких достойных, чутких и настоящих детей у меня еще не случалось и, возможно, уже не случится. Спасибо за то, что Вы были в моей жизни, Марина Николаевна! И как невыносимо жаль, что Вы были в ней так мало! Если бы была хоть какая-то возможность что-то вернуть назад и успеть все это сказать, глядя Вам в глаза… Но я надеюсь, что когда-нибудь, хотя бы во сне, мы еще встретимся с Вами и обязательно hablamos españo[2]. И тогда я непременно крепко обниму Вас и скажу:

– Gracia sportodo, profesora![3]

Сергей Петров

Как бывший следователь и прокурор, Петров не может не проникать в суть вещей. И, как радиоведущий, не способен молчать. Успешный розыск и арест нужных слов и мыслей для него – настоящее писательское счастье. А благодарность тех, кто эти слова увидел и услышал, – счастье уже человеческое.

Поводырь

Толя понравился мне сразу, еще в первом классе понравился. Смуглый, кудрявый, похожий на негра и цыгана одновременно. Я ведь был советским школьником, и судьба негров меня тревожила не меньше, чем отсутствие в гастрономе шоколадно-вафельных конфет «Гулливер». Негров угнетали, били на улицах Нью-Йорка палками полицейские негодяи. А я до сих пор не люблю, когда кто-то кого-то угнетает. Особенно когда угнетают негодяи.

Цыгане тоже к себе манили, хоть и воров среди них много, даже детей они, поговаривали, воровали.

Не выходи на улицу один, украдут цыгане!

Так предупреждала меня бабушка, когда я гостил у нее на Украине, в городке с чудным названием Александрия (креативные украинские власти его пока не переименовали). Ее утверждения не были беспочвенными.

Однажды я вышел на улицу, гулко ухали голуби, покачивались от ветра верхушки тополей, мимо меня табуном промчались цыгане, человек десять, и среди них шел босой белобрысый мальчик.

«Оба-на», – подумал я.

Однако они меня не украли. Я был шатен.

А еще мне нравился фильм «Цыган». Про Будулая. Храброго, справедливого цыганского мудреца, который мог дать фору в своих рассуждениях старому индейцу Дону Хуану, герою произведений Карлоса Кастанеды. Толя смахивал на Будулая. Такой вот интересный у него был типаж.

…Мы взрослели стремительно. И он взрослел стремительнее нас всех.

Толя, или Толян, как мы его называли уже в девятом классе, был весьма продвинут. Толя любил панк-рок. Он слушал радио «Голос Америки» и Би-би-си. Он открыл нам «Программу А». «Оба-ну» открыл и «Топ Секрет». Все новое мы узнавали именно от него.

– Вчера включаю ти-ви, – шептал Анатолий мне на уроке химии, – там трое из «Секрета»… они так мочат… такой трэш (в его исполнении «трэш» звучало, как «трэфф», Толя очаровательно шепелявил)…

Конец восьмедисятых – начало девяностых. В те годы я был дремуч в плане музыки страшно, в голове моей творился необычный музыкальный винегрет. Мне нравилась группа «Кино». Я почитал «Наутилус Помпилиус». В силу каких-то сентиментальностей преклонялся перед «Миражом» и «Ласковым маем». А кто такие «Секрет», я и знать не знал, несмотря на то что они тогда были достаточно популярны. Я слышал песню «Привет» и был убежден, что ее поет Скляр. Не из «Ва-Банка» Скляр, из фильма «Мы из джаза».

– По субботам, в девять вечера, – неоднократно уточнял Толян.

Слово его было весомо. Весомости слова Анатолия мог позавидовать любой партийный пропагандист.

По субботам. В девять вечера.

В означенный час я включил телевизор. Увиденное меня взбудоражило. То, что творили эти трое (Леонидов тогда покинул группу и уехал в Израиль), было за гранью добра и зла. Это выбивалось из общего формата, хотя такого термина ни радио, ни телевидение еще не знало. Это был плевок во все «песни года», вместе взятые. Программа называлась «Топ Секрет», выходила по Ленинградскому телевидению. Театр легкого панка и абсурда. Матом не ругались, про гениталии не шутили. Они просто шутили смешно. И драйвово.

Толян даже признался мне: «секреты» были в чем-то круче британских диск-жокеев, которых он слушал по радио Би-би-си. Сева Новгородцев, Джон Пил, Сэм Джонс, они были его кумирами, эти дяденьки, вещающие с Туманного Альбиона.

– Сэм Джонс и «Бабушкин сундук», – проповедовал шепотом Анатолий на уроке истории, – послушай…

И я приходил домой, включал радиоприемник и шарил «поплавком» по частотам в поисках нужной волны.

– Лондон! Хэллоу! У микрофона Сэм Джонс…

Это обращение, такое несоветское, оно подкупало. Сэм поднимал пласты музыкальной древности. От сороковых до семидесятых. Куча имен, и какой там Элвис Пресли! Нет, он, конечно, был, Элвис, и Чак Берри был, и ранние Битлы-роллинги, но в основном Сэм ставил то, что не было мейнстримом, то, что даже сейчас с трудом можно отыскать в Интернете.

Сэм Джонс и «Бабушкин сундук». Сэм помог мне отделить зерна от плевел в середине девяностых. Все эти ксении стриж (простите-простите), кости михайловы (нижайший поклон), своей деланной развязностью они явно недотягивали до тех, кем я восхищался и восхищался Анатолий. Я помню, как это было круто, появление первых FM-станций в нашей стране. Говорят, Андрей Макаревич, услышав по радио голос Ксении Стриж, чуть не получил оргазм. Ну, или просто восторг, ладно.

Но, если вспомнить все это, восторгаться было нечем. Все эти FM-станции – обычная такая была мода, обычный гламур, что приходит и уходит. И этим мальчикам и девочкам, заскочившим в первый вагон отечественного FM-вещания, крупно повезло. Они вскочили туда и застолбили места звезд.

Но что могли эти ребята? Они всего лишь умело нажимали кнопки и двигали «микшеры», играли голосами, употребляли «хай» вместо «здравствуйте». По большому счету они были пусты как пробки, в них не было оригинальности. Кто там пытался выделиться из фона позитивных голосов? Жанни Шаден – не то баба, не то мужик? И сколько длилась эта интрига? Помнит ли кто-то этого эфирного трансвестита сейчас?

Хорош был Вася Стрельников? Да, хорош. Он вещал на «Радио 7 на 7 холмах». Одно время вещал на английском. Это создавало ощущение Запада в любом московском округе, станция тогда, году в девяносто четвертом, вещала исключительно в Москве. Да, мы живем в России, но мы слушаем «Радио 7 на 7 холмах», слушаем балабола Васю, западные хиты, и это будто бы Штаты. Скажем, Нью-Йорк. Интересное, приятное ощущение. Оно даже провоцировало во мне движение вперед, вырабатывало активную жизненную позицию, делать дело.

Но когда Василий стал вещать по-русски (уже по телевидению, кажется, вещал), от него, кроме тембрального великолепия, ничего не осталось. Увы.

Их всех сделал Коля Фоменко. Своими «Русскими гвоздями» и шоу «Доброе утро, Вьетнам». Отхлестал, как барин неспособных к работе холопов. Вот тут вам был и юмор, и ум, и оригинальность. Но был ли Коля Фоменко диск-жокеем? Нет. Он просто был Колей Фоменко – музыкантом и артистом, мастером на все руки, настоящей звездой.

Бачинский и Стиллавин – привет Говарду Стерну, два в одном. Я никогда не был их фанатом, меня воротило от слишком частого их погружения в дерьмо. Но я признаю, они были профессионалами. Трудяга Камолов, веселая неглупая Шелест, Коля Макклауд, Оля Максимова. На этом талантливые звезды заканчиваются. Все остальное – не просто от лукавого, а от лукавого полудебила. Только позитив и безудержное веселье. И никакого юмора. А уж тем более – интеллекта.

Главная беда наших диск-жокеев даже не отсутствие артистизма, нет (знаете ли вы, кстати, что руководство станций бегут от артистов – кандидатов в диджеи как от огня?). Их главная беда кроется в неумении работать со словом, в неумении сплетать из слов восхитительные речевые кружева.

Именно это умение было у Сэма Джонса, у Севы Новгородцева, у парней из группы «Секрет». Именно на это обратил пристальное внимание мой друг Анатолий.

В 1994-м он стал одним из первых тамбовских диск-жокеев на новой, модной городской FM-станции, которая называлась «Топ-радио». Анатолий не мог там не очутиться. Ведь он был радийщиком до мозга костей. Если в отрочестве я и другие носились по городу, не желая сидеть дома, то Толя проводил большую часть жизни именно дома, в своей двухкомнатной квартире брежневской девятиэтажки. На диване, что накрыт был клетчатым пледом, лежал Анатолий. Лежал подобно Обломову и внимательно слушал приемник, делая пометки в блокноте. Он внимал радиопотоки ушами, они превращались в те моменты в локаторы, и кудрями тоже внимал. Кудри играли роль антенн, наверное. В ходе своих радиоперехватов Анатолий, случалось, засыпал.

От эфирных коллег своих он отличался разительно. Коллеги щебетали и трещали, а у него была совсем другая манера, неспешная, чем-то она напоминала манеру Артемия Троицкого. Только Толя был в разы круче российского рок-энциклопедиста. Профессор, как называл его Анатолий, брал публику тем, что ставил песни малоизвестных альтернативных команд. Глубинным погружением в историю музыкантов профессор себя не утруждал, каламбурами аудиторию не баловал. Он просто ставил песню. «Интересный коллективчик из Британии», «сексапильная девица из Манчестера», «молодые французские альтернативщики», – вот все его биографические пассажи, дальше уж музыка говорила сама за себя.

Анатолий был лишен возможности ставить то, что ему нравится. Он обожал именно альтернативную музыку, ту самую, о которой разглагольствовал Троицкий, но на «Топ-радио» не ставили альтернативу. «Топ-радио» являлась поп-роковой радиостанцией, и гремучий панк, равно как и шансон, являлись там телами инородными. Толян мог, конечно, запустить какой-нибудь SonicYouth или Pixies. Но тайком, исключительно тайком, притаранив диск из дома. Он запускал их ближе к ночи.

Все эти Гэрри Муры, Стинги, Диланы, Гилланы – Толян их презирал. А PinkFloyd и вовсе ненавидел. Разве что к Битлам и роллингам он относился с уважением.

– А Элвис Пресли, Толя? – спрашивали мы его.

– Дерьмо! – бескомпромиссно отвечал он.

– Джо Коккер?

– В печь!

…И в этих условиях, в компании музыки мало ему приятной, он плел свои словесные кружева. Я даже не помню, что конкретно он плел. Помню, что говорил Анатолий необычно. Говорил вразрез основному диджейскому правилу – продавать музыку станции, продавать, расхваливая. И вот примерно какая была в его речах похвала:

– …Фил Коллинз… Да-а-а, Фил… Встретил я давеча своего дружка Фила на набережной. Идет грустный, в наушниках. Ты че такой грустный, Фил? Девушка, говорит, бросила. Ну, и в печь ее, девушку. А что ты слушаешь?.. «Аббу»… Дебил ты, говорю, Фил, и слушаешь всякое дерьмо…

– Фа-а-ак, – сладостно-гадко выдыхал в микрофон Анатолий.

И запускал какой-нибудь хит безобидного шведского квартета Abba.

«Фак», оно же «Fuck», было его коронным словечком. Равно как «дерьмо», «отстой», «в печь».

…Горожанки в возрасте от двадцати до двадцати пяти после прослушивания его «высококультурных» эфиров негодовали:

– Чего он несет такое? Он обкуренный, что ли? Или пьяный?

Негодовали и слушали. Слушали и негодовали. Ждали, что еще сегодня отчебучит этот странный Анатолий. Не это ли есть известность? Да, это она и есть.

Его знали все. Я помню, вечером мы сидели в одном из летних кафе. Год девяносто седьмой был, по-моему. Я – молодой следователь тамбовского райотдела, и он – культовый тамбовский диджей.

За одним столиком с нами сидели две девочки. Мы их кадрили, и перспектива секса просматривалась довольно отчетливо. О, эти молодые и лихие девяностые, время светлых замыслов, полного отрыва и бандитов, само собой, время.

Бандиты появились резко. Они всегда появлялись резко и неожиданно. Подкатили на двух «девятках», вывалили всемером, уселись за два соседних столика, крупные бритоголовые джентльмены.

– Э, бля, ну-ка нам че-нибудь по-быстрому, нах…

Официанты из сонных мух превратились во взбесившихся комаров. Семь кружек пива, графин водки, шашлыки, приборы тут же появились на бандитских столах.

Я сразу догадался, что за господа к нам присоединились. Это были парни из криминальной группировки Кабана. Жил и беспредельничал в Тамбове такой преступный авторитет – Кабан, выходец из органов внутренних дел.

«Кабаны» таскались кучами, с ними были две-три спортивные сумки, в них лежали укороченные автоматы Калашникова. По этим сумкам я их и идентифицировал.

Парни были жесткие, отмороженные парни. Я слышал, что металлическими прутьями они насмерть забили своего адвоката. В заведении под названием «Кегельбан» раскололи шаром от боулинга череп официанту. Расстреляли в центре города из своих «АК» машину с конкурентами из другой ОПГ. А еще «кабаны» любили хватать на улицах девушек, затаскивать в свои машины и увозить.

…Откушав, парни принялись хищно озираться по сторонам. Один из них, самый здоровый и рыжий, откинулся на спинку пластмассового стула и громко рыгнул.

– А мы че к девчонкам пристаем, а? – спросил рыжий.

Услышав этот вопрос, двое студентов поспешили ретироваться, хотя вопрос был адресован явно не к ним. К нам был адресован этот быковатый вопрос.

Положение было идиотским. Ни ксивы с собой, ни ствола. Семеро вооруженных быков. Не очень-то спортивный я и совсем неспортивный Анатолий. Девоньки, доселе хохотавшие и отчаянно кокетничавшие, превратились в кротких монашек, причем немых. Крайне идиотское положение.

Мне ничего не оставалось, как вылить оставшиеся граммов сто пятьдесят водки в свой стакан и выпить.

– Это наши жены! – заявил я.

– Хе-хе! – нагло отреагировал Рыжий.

Даже если сказанное мной было правдой, это вряд ли бы остановило их. Слишком уж соблазнительные были наши девочки. Сжав подлокотники пластмассового кресла, Рыжий возвысился над столом, вырос словно гриб после ядерного дождя.

– Фак, – обреченно произнес Анатолий.

Да уж. Все это могло закончиться плачевно. К месту ли или нет, но я задумался: а будет ли у моей могилы салют? Прощальный, громкий, торжественный салют из неукороченных автоматов Калашникова.

Я взял солонку и вытряхнул в ладонь перец. На случай нападения метну негодяю в глаза. А там, извините за каламбур, посмотрим. Таково было мое решение.

Рыжий уже подошел к нашему столику, уже повторно рыгнул, уже хлопнул в ладоши и произнес «че», как вдруг, словно яркая молния, нависшую тучу панической тишины пронзил окрик.

– Да ты че! Э! Это ж Толян!.. Толян! Здорово, братэлла!

Спасение пришло из-за бандитского столика. Румяный брюнет, белая накрахмаленная сорочка и штанишки «адидас», приветственно поднял перед собой стакан.

– Сядь на место! – велел Рыжему брюнет. – Сядь, на хер, в печь!

…Так Анатолий спас мою жизнь. Или здоровье. Жизнь и здоровье защитника граждан от противоправных посягательств спас диджей Анатолий. Диджей, чьи эфирные фишки откладывались даже в бандитских тупых мозгах.

Толя самодовольно улыбнулся и допил водку из своей рюмки. Так же, наверное, улыбался Нельсон Мандела, празднуя освобождение соратников из юаровских застенков. И черный блюзмен Роберт Джонсон мог улыбаться точно так, когда ему удавалось настроить дребезжащие струны своей акустической гитары. И Будулай. Конечно же Будулай…

…Я уехал из Тамбова в миллениум. Уже в двухтысячном переселился в Москву.

Ни разу я не созванивался с Анатолием, помню точно. Но он словно вел меня по дороге жизни, как поводырь ведет бородатого слепого странника.

…Алчущий старой и новой музыки, я заходил в крутые музыкальные магазины и подолгу рассматривал стеллажи с дисками и виниловыми пластинками. Ограниченный в средствах, я не мог их купить. И продавцам это, видимо, не нравилось. Они подозрительные собаки, эти продавцы, собаки-ищейки.

– Что желаете? Что интересует?

Роскошно одетым они задают эти вопросы искренне, одетым хуже – фальшиво. Черт их знает, таких посетителей, думают продавцы. Сопрут еще что-нибудь. Упредить надо, спугнуть.

– Подсказать, может?

И я доставал из рукава секретную толяновскую карту. Карту, которая бьет все козыри всех любопытствующих продавцов.

– А у вас есть Pixies?

Удар ниже пояса. Откуда ему, молодому калужскому или рязанскому парню, знать эту команду, обожаемую узким коллективом панков-эстетов? Ему, штатному купчишке крутого музыкального магазина? Какие такие Pixies? Дай бог, если он знал группу Oasis. Или NoDoubt.

Стыдно становилось некомпетентному продавцу. Понурив голову, он уходил. А я продолжал рассматривать музыкальную продукцию, прикидывая в уме: получу зарплату, куплю это, это и это.

Год спустя зарплату я уже получал на радио. Я работал на «Радио 7 на 7 холмах», пятое-седьмое место в рейтинге, заходишь в какой-нибудь супермаркет, а там анонс моей программы крутится, с моим голосом анонс.

Умышленно ли, нет, но я распоряжался эфирными фишками Толяна, как ушлый плагиатор. Кому в Москве известны фишки тамбовского радиогуру Анатолия? Тут вам и «в печь» было, реже – «отстой», fuck, к сожалению, не использовался. «Радио 7» позиционировала себя как станция культурная и дружелюбная.

…Прошло еще какое-то время, и я сдружился с Андреем Заблудовским, музыкантом из той самой группы «Секрет». А потом стал писать сценарии для телевизионного сатирического журнала «Фитиль», которым руководил Игорь Угольников. Тот самый Угол. Создатель самой уморительной стебной программы «Оба-на», на которую меня подсадил Анатолий.

И когда я сидел в гостях у Андрея, мы пили вино, а по радио вдруг неожиданно заиграли Pixes, меня и посетила вдруг эта самая мысль: Анатолий незримо ведет меня по жизни, как поводырь бородатого слепого странника.

А потом позвонил мой тамбовский друг Олег.

– Позавчера, – рассказывал он, – сидели в кабаке новом, «Жу-Жу» называется. Толян был. Выпил крепко, к стене головой прислонился. Знаешь, что сказал?

– Что?

– Петров приедет…

И я приехал. Зимой приехал две тысячи двенадцатого года.

Я и Олег пришли домой к Анатолию, принесли с собой водку. Стол оперативно сервировала девушка Анатолия, молодая и утонченно-красивая, к сожалению, не помню, как ее звали. Она быстро нарезала сыра и колбасы, поставила тарелку с солеными огурцами. Огурцы были восхитительны.

Мы пили водку, слушали TheBeachBoys и говорили о Лимонове. И я, и Олег, мы возносили хвалу Эдуарду Вениаминовичу. Я – как писателю, Олег – как политику. Анатолий долго нас слушал, и слушал внимательно, а потом вдруг произнес:

– Лимонов – Троцкий-light… Почему вы Проханова не читаете?

Мы смеялись, отмахивались, продолжая лимоновскую дискуссию, но Толян в перерывах между рюмками настойчиво недоумевал:

– Почему не читаете Проханова?

И недоумевал раз десять.

Мы уходили из его дома за полночь. Хлопья мокрого снега – плотной стеной, шел без шапки, волосы мои увлажнились, и я, слегка протрезвев, поймал себя на стыдливой мысли. Как же это так? Мы сидели четыре часа, говорили о чем угодно, только не о главном. Так часто бывает, согласитесь? Встречаются друзья, нет предела радости от встречи, но говорят они не о главном. О политике, о спорте, о литературе, о музыке, о противоположном поле. Но не о главном. Не друг о друге…

Мудак, думал я. Ну ты и мудак! Первым же делом надо было поднять рюмку и воскликнуть:

– Я пью за тебя, Анатолий! Мы дружим легко и необязательно, но именно благодаря этой дружбе из меня получилось то, что получилось. Я шучу так, как шучу. Несу себя так, как несу. И девки меня любят именно за это… И в этом – твоя заслуга… Толя! Ты заложил в меня бомбу замедленного действия! Замедленного и многократного… Она взрывалась с интервалами в пять лет, и каждый взрыв был знаковым…

Но я этого так и не сказал.

Толян умер спустя полгода. Странно и нелепо, как умирают многие великие и душевные люди. Зашел в ванную, наклонился, резкий прилив крови в мозг, и – все. Инсульт. Я, кстати, точно не уверен – инсульт ли это? Наверное, инсульт.

У Толи остались мама и она. Та самая девушка, имени которой я не помню. Красивая, утонченная, девушка с длинными золотистыми волосами. Олег говорил мне, что она до сих пор его любит и ходит к его маме. Хороший человек эта девушка.

Еще осталось радио и его сумасшедшая музыка. Мы – его друзья и Тамбов. И страничка в «Фейсбуке», она тоже осталась. «Толья Минаев». Именно Толья, так он себя обозвал в резервации мистера Цукерберга. Фотка, где он стоит в красной футболке и шортах, в обнимку со скульптурой Чарли Чаплина.

Верхний пост на этой страничке – мой. Прощальное письмо и ролик группы Pixies.

Спасибо тебе, Толя. И спи спокойно. Ты так любил поспать.

Олег Рой

Олег Рой – неординарный человек, наделенный множеством талантов в самых разных областях. Он не только популярный писатель, пишущий для всей семьи – от детских сказок до серьезных психологических романов, – но еще продюсер, основатель популярной мультстудии, общественный деятель. Он сочиняет стихи и музыку, сам работает с художниками и мультипликаторами и ежедневно успевает столько, сколько другой не успел бы за целый год.

Сын

Человеческая память играет с нами в странные игры. Она высвечивает то плохое, то хорошее. Кажется, вот только что было золотое, полное солнечного света детство. Или счастливое, как предутренняя розовая дымка, студенчество. То время кажется тебе идеальным, забываешь, как в восьмом классе жизнь казалась оконченной из-за вышедшей по физике в четверти тройки, которую никак нельзя было нести родителям, и ты даже в отчаянии хотел сбежать из дома. Или как жил на стипендию, вечно голодный, не выспавшийся и злой. Все тонет в волнах памяти, как в солнечном летнем мареве теряются детали пейзажа; и нет-нет да выныривает из потаенных глубин легкая улыбка девушки, которую целовал в семнадцать, или мамина теплая рука; и все кажется добрым, чудным, светлым, но слегка размытым, как на старой фотопленке.

И лишь по-настоящему важные вещи остаются запечатанными в памяти четко и точно. Первый толчок в животе у жены, и ее лицо озаряется радостью, она прижимает мою руку к своему животу, а я жду, жду, что сын ответит на прикосновение. «Сын, это я, это папа». Он отвечает. Еще толчок. И я понимаю, что моя жизнь навсегда изменилась, потому что есть он. Сын.

Я помню его плач, похожий на жалобное мяуканье: это крошечное существо только несколько дней назад появилось на свет, и все непривычное – звуки, голоса, ощущения все резче, четче, нет тишины, темноты и постоянного тепла, в которых он провел девять месяцев у матери в животе. И сын плачет просто от того, что все другое. Я беру его крохотную руку со смешными розовыми пальчиками и снова шепчу: «Это я». Он затихает, погружается в сон, и личико у него становится таким серьезным и трогательным, что от нежности сжимается сердце.

А потом у него колики, и он засыпает только у меня на груди – усталый, измученный новым состоянием организма, который просто должен вырасти. Я поддерживаю маленькую голову – он помещается у меня на одной руке, весь! – и думаю о том, что когда-нибудь мой сын будет поддерживать меня, когда-нибудь мы поменяемся ролями. А сейчас у меня на груди это крохотное существо наконец спит, и нет ничего в этом мире важнее, все мироздание сосредоточилось здесь, в моих руках.

Первым его словом было, конечно, «мама». Но я каждый раз слышал «папа». Ты звал меня, сын?

Первое слово, первая ложка каши, первые шаги, первый раз в первый класс, первая влюбленность…

Помню, он подрался до крови в школе. И вот мы оба в кабинете директора, под суровым взглядом которого у меня возникает чувство, что виноваты мы с сыном оба, на пару. Сын сидит рядом и угрюмо разглаживает ботинком потертый ковер. Когда мы вышли из школы, сын ждал нагоняя, а я приобнял его за плечи и сказал: «Ты поступил как мужчина и не дал в обиду ни себя, ни друга. Я буду последним, кто тебя осудит, сын. Пойдем-ка съедим по мороженому». Я до сих пор ощущаю на языке вкус этого пломбира и вижу счастливые глаза сына.

Я знаю много людей, которые хорошо помнят себя лет с трех: кому-то папа подарил неваляшку, кого-то повели в зоопарк, и он видел там слона, а кто-то может в деталях воспроизвести интерьер комнаты, в которой он жил. Иные и вовсе рассказывают о событиях, произошедших с ними еще в пеленках, припоминают детали, о каких не могли ни от кого услышать.

Со мной же – по-другому. Я на память с детства не жалуюсь и тоже могу порассказать всякого, вот только все воспоминания до рождения сына ничем не отличаются от слышанного с чужих слов: где заканчивается то, что я сам помню, а где начинается то, о чем рассказывали мама или друзья, разделить сложно. Яркие и реалистичные, достоверные, настоящие, живые и всамделишные отрезки моей жизни, навсегда отчетливо запечатленные во мне, – все они связаны с сыном, все начинаются с его появления на свет.

Иной раз так бывает, что одна встреча изменяет судьбу. Вот жил себе человек и жил, ходил на работу, возвращался и ужинал в одиночестве, иногда сидел с друзьями или навещал мать, а цели не было: и сам не знал, зачем небо коптит, а потом вдруг встретил женщину, впервые полюбил, и все сразу сложилось – и цель, и смысл, и второе дыхание, радость и чувство настоящего, важного мгновения. Или жил-был молодой художник, днем обтачивал детали на заводе, работая, чтобы прокормиться, а ночами рисовал картины. Но вот однажды он показал пару эскизов нужному человеку – и завертелось: выставки, заказы, слава… Счастливая перемена? А может быть, просто возвращение к себе, на свой истинный путь.

Можно встретить верного друга или Учителя, без которого ты никогда не стал бы тем, кто ты есть. А можно и не встретить. Столько людей проживают обычную, серую жизнь, так и не повстречав нужного человека, не открыв в себе сокровенных тайн, которые отзываются только в ответ на тщательно взращиваемое, обоюдное чувство любви, уважения, привязанности, приязни и нужности. И этих людей, как распустившиеся, но так и не давшие завязей цветы, очень жаль. Люди-пустоцветы иногда даже и не замечают, что с ними что-то не так, но однажды задаются вопросом: «А зачем все это было? Зачем вся моя жизнь?» – но так и не находят ответа. Ведь приходит время, когда исчезает все наносное, лишнее, как унесенный чьим-то дыханием одуванчиковый пух, и тогда остается только главное.

Мне повезло. Той самой судьбоносной встречей для меня стало рождение сына. Еще до его появления на свет я начал испытывать совершенно незнакомые доселе ощущения. Чувство близости, трепета и огромной, всепоглощающей любви к человеку, которого ты еще даже не знаешь, но уже очень ждешь. А когда на моих руках впервые оказалось крошечное существо со сморщенным личиком, я понял, для чего прожил на свете столько лет и узнал столько всего и для чего (а точнее, для кого) я буду жить дальше.

Первый раз в детский сад его вел именно я. Маленькая ручка задержалась в моей руке, когда он застыл на пороге большой комнаты, полной игрушек и незнакомых детей, и потянула меня вниз. Я наклонился. «Папа, ты же не уйдешь, ты же будешь рядом?» – прошептал он мне на ухо, обдавая горячим дыханием. «Я всегда буду рядом». А потом он отпускает меня, набирает полную грудь воздуха для смелости и идет в свою группу. Смело подходит к мальчишкам, знакомится и… напрочь забывает про меня. А я сижу в коридоре, пока не приходит пора забирать его домой.

– Папа, ты все это время был здесь?

– Я же обещал, что никуда не уйду.

– Я люблю тебя, папа.

И я всегда был рядом. Я брал его с собой в спортивную секцию: маленькие ручки колотили большую грушу; на работу – пока я вел уроки, старшеклассники носились с ним по всему интернату; в театр – затаив дыхание, он смотрел, как танцует белый лебедь. Мы были неразлучны.

И взрослели одновременно. Из гукающего младенца он становился симпатичным малышом, а потом веселым мальчишкой, неуклюжим подростом, ладным юношей. И каждый месяц, каждый год приносил что-то новое.

А я становился папой. Это ведь ребенку кажется, что его родители – самые умные, всезнающие, могущие разрешить любую проблему существа, равные богам. А родитель трепетал девять месяцев, прислушиваясь к каждому толчку, сгрыз себе все ногти, бегая под окнами роддома, пока малыш рождался на свет, а потом получил конверт, перетянутый голубой ленточкой, откуда смотрят внимательные глаза, и обомлел. Это родитель не знал, как пеленать, как мыть, сколько ложечек каши и сколько воды давать, какие сандалики надевать в детский сад, как рассказать, откуда берутся дети, что ответить на вопрос «почему люди лгут» и как поддержать сына, когда рушится весь его мир потому, что любимая девочка ушла гулять с его лучшим другом.

Он учился держать голову, а я – стричь крохотные ногти. Он с двадцатой попытки встал на ноги, я – с тридцатой – надел на эти ноги ботинки. Он учился не плакать, если разбил коленку, а я – дуть на эту коленку и шептать ласковые словечки. Он зубрил детские песенки, и я тоже, а потом мы пели их вместе. Он изучал химию, и я с ним, объясняя ему тридцать девятую главу до параграфа о валентности.

Он учился быть настоящим мужчиной, а я – настоящим отцом. Он узнавал о смелости и трусости, о честности и предательстве, о дружбе, о том, как быть серьезным и как заливисто хохотать, как не стесняться ни других, ни самого себя, как держать удар и как плакать, если иначе нельзя, как любить. Я обнаружил рядом с собой человека, к которому нужно относиться серьезно, несмотря на его возраст и размеры; чьи желания и нужды теперь важнее моих собственных; от чьего присутствия тепло и радостно; для кого я не могу не сделаться примером.

Я стал делать зарядку, меньше смотреть телевизор и больше гулять с сыном, я учился терпению и еще раз терпению, осваивал искусство смотреть на вещи с позиции ребенка (ведь мокрая грязная палка, она непременно нужна, и важно, чрезвычайно важно сейчас принести ее домой!). Я учился быть лучше, чем я есть, – для него. И именно его заслуга в том, что у меня это получилось.

В этой жизни тебя может изменить любой пустяк. В плохую ли, в хорошую ли сторону. Кто-то поступает в вуз на юриста, потому что его друг идет именно туда. Другой женится и усмиряет свою бурную натуру, потому что супруга мечтает о тихом домашнем гнездышке. Кто-то, доказывая девушке, что он смельчак, прыгает через голову, ломает колено и навсегда прощается с карьерой хоккеиста.

Меня изменял мой лучший друг. Он же – сын. Изменил взгляды на друзей, природу, фильмы, музыку, литературу, окружение и окружающих. Мы были настоящими друзьями с общими интересами. Я получал удовольствие от того, что нравилось ему, а он интересовался тем, что люблю я. Это я поставил на его книжную полку тщательно отобранную фантастику и «Трех мушкетеров», которых он зачитал до дыр, заляпал соусом и супом (потому что это ведь я же и разрешал читать за едой) и цитировал по любому поводу. Это он показал мне, какими красивыми могут быть вещи, на которые я не обращал внимания: корявое дерево или желтый лист, корабликом плывущий по глади огромной лужи, отражающей небо. Мы часто бросали в рюкзак колбасу и хлеб, а потом устраивали пикник на природе. Или шли на футбольный матч: я научил сына любить спорт. Я включал ему Битлов на виниле, и мы вместе прыгали по квартире, пока мама не видит, а он в седьмой раз заставлял меня смотреть мультик про Деда Мороза и петь песенку о лете.

Я не помню себя строгим отцом, который залезал на пьедестал своего возраста и опыта, чтобы быть еще выше, и занудно, многозначительно, словно престарелый попугай, излагал нравоучения. Мы были друзьями. Да, он шалил, как шалит любой ребенок. Но наказывать или мучить избитыми истинами существо, которое все – огонь и песня, ветер и веселье, того, кто яростно желает познать окружающий мир и делает это всеми доступными способами – ребенка, – значит навсегда потерять доверие открытого тебе сердца. Он приходил ко мне со своими бедами и радостями. И я горевал и смеялся вместе с ним. Мы были друзьями, и я ценил это, как ничто другое.

В жизни каждому дано встретить любовь. Это дар богов, который преображает простого смертного. Обычный, посредственный человек, полюбив, приближается к тому, каким он был задуман, возвышается над собой. Любовь, проникая в обывателя через глаза и кончики пальцев, через губы и уши, меняет его изнутри. Человек становится чуточку прекраснее. Он начинает думать и действовать иначе, одухотвореннее. И мир вокруг него тоже изменяется, вспыхивает новыми красками, как новогодняя гирлянда.

Моя самая большая любовь – мой сын. Именно он, взглянув на меня из своего конверта в холле родильного дома, украл мое сердце и потом держал его в своих крохотных ручонках всю жизнь. И даже когда сын подрос, крохотные ручонки того малыша навсегда остались в моем сердце. И я становился лучше, как мог.

Моя самая большая любовь – мой сын. Именно она вечная…

Мой сын… Мой самый счастливый случай.

Когда умирают родители, ты понимаешь, что больше не защищен. Ты оглядываешься – и видишь где-то вдали берега Стикса. Рано или поздно мы все там окажемся. Но пока живы родители, между тобой и смертью стоит стена: ты не боишься смерти, это все не про тебя, это все про других, про старых.

Когда умирает твой ребенок, ты остаешься в безвоздушном пространстве. Больше нечем дышать. Вокруг одна ледяная пустыня. И комья земли, ударяющиеся о крышку гроба.

Ты берешь эти комья мерзлой земли голой рукой, не чувствуя холода и их твердости, и бросаешь. Сочувствующие голоса доносятся сквозь слой ваты. Уйдите прочь. Ради бога, уйдите прочь. А сам глухо повторяешь: «Спасибо» и смотришь, смотришь вниз. Развороченная земля как открытая рана на белом снегу.

Почему я должен жить?

Когда сыну было лет пять, он увидел похоронную процессию, выходящую из соседнего подъезда.

– Что это, папа?

– Это похороны.

– А что такое похороны? Зачем они?

– Когда человек умирает, те, кто его любил, собираются, чтобы попрощаться с ним в последний раз.

Потом я долго объясняю ему, что такое смерть. Наконец, удовлетворившись моими ответами, он замолкает, задумчиво нахмурив бровки. И вдруг:

– А если я умру, папа? Что ты будешь делать?

Сбиваюсь с шага. Молчу. Не приведи Господи.

Дергает меня за руку:

– Папа, что ты будешь делать, если я умру?

– Я тоже умру.

Но я не умер. Не смог.

Сына больше нет. Его не стало в Рождество. Трагедия, которой не должно происходить ни с одним родителем, все-таки случилась. Он был еще утром, когда я уходил, а вечером его уже не стало. И если на свете есть справедливость, то она в том, что я сказал, сказал ему на прощание, не подозревая, что вскоре случится; сказал, поправляя воротник пальто и прикрывая дверь: «Ну пока! Я люблю тебя, сын». А через несколько часов его не стало, и последние слова, которые он унес с собой в другой мир, были: «Я люблю тебя, сын». У иных нет и этого.

А самое страшное, что его можно было спасти. Если бы кто-то из прохожих вызвал «Скорую», как только произошла трагедия. Если бы кто-то присмотрелся и поспешил на помощь. Все проходили мимо и думали, наверное, что лежит пьяный. А мой сын лежал на снегу и умирал, пока мимо шли женщины и мужчины, чьи-то любовницы и мужья, матери и отцы, бабушки и дяди. Иногда человека еще можно спасти, а мы закрываем глаза, проходим стороной. Людское равнодушие – вот что по-настоящему убивает.

Сына больше нет, и он снова перекроил мою жизнь – своим отсутствием. Без него все не так. Зияющая рана отверзлой могилы на отчаянно белом снегу. Комья желтой глины, разбросанные вокруг, словно пятна от детских красок на этой белизне. Все это было только началом. Ужасающе пустая квартира без него – вот что на самом деле страшно. Ужасающе пустая жизнь без него.

Все не так. Нет больше вечерних разговоров о всяком – важном или смешном. Нет больше совместных поездок на рыбалку. Нет больше разбросанных вещей в его комнате – творческого беспорядка на столе, под столом, на подоконнике, на диване. В комнате все его вещи по своим местам, и я запретил их переставлять. Как будто он снова туда войдет и бросит футболку на спинку стула, нарушит этот неестественный страшный порядок.

Нет больше сына. И я не смог умереть.

Не потому что не хотел, а потому что понял, в последний раз глядя в его лицо перед тем, как навсегда захлопнулась крышка гроба: все во имя его. Он будет жив в наших сердцах, пока мы помним о нем. Были у него верные друзья, была и любимая девочка. Они стояли на похоронах сбившейся черно-серой стайкой, вытирая шарфами красные глаза. Друзья зашли пару раз после. Девочка ходила к нам дольше всех, смотрела альбомы, пила чай, плакала иногда, а через полгода вдруг исчезла. Стала обходить стороной наш дом. При встрече стыдливо прятала глаза или заблаговременно выбирала другой маршрут, завидев меня издали. Я увидел ее однажды, идущую за руку с другим юношей. Но даже я не стану ее винить: в восемнадцать лет она не должна себя хоронить вместе с первой любовью. Мой сын будет жив, пока помню я. Всегда.

Сначала, приходя на его могилу, я видел там свежие цветы, которые оставил кто-то еще. Потом цветы стали появляться лишь изредка. И, наконец, совсем исчезли. Друзья забыли про моего сына, и я не стану их винить: им восемнадцать, у них вся жизнь впереди.

Но я прихожу, чтобы поговорить с ним. «Сын, это я. Это папа». Я буду приходить столько, сколько смогу. Я буду жить столько, сколько смогу, чтобы помнить о тебе. Я люблю тебя, сын. Ты мой самый счастливый случай, помни об этом.

Письмо к сыну

И снова Рождество. Еще одно Рождество без тебя. Волшебный праздник, который обернулся для меня трагедией. И теперь каждый раз, когда все идут искать на небе первую звезду и садятся за стол, где бы ни был, я достаю твои старые фотографии, а щемящая боль в сердце тоже достает до меня, вцепляется что есть силы острыми коготками.

Светлый праздник, которому радуются люди во всем мире, стал мне почти что ненавистен. Хотя я и сам знаю, что праздник ни при чем. И тем более не виноваты те, для кого Рождество и Новый год продолжают оставаться лучшими днями в году. Они наряжают елки в витринах и украшают гирляндами улицы, поют веселые песни, дарят подарки и желают всем вокруг счастья в наступающем году. Конечно, я не сержусь на них… Но каждый раз, когда выпадает снег и наступает пора выбросить очередной календарь и сменить его новым, я ощущаю черную зияющую пустоту там, где, как утверждают медики и поэты, находится сердце. Наверное, из такой пустоты состоят черные дыры – она поглощает все вокруг, и мир теряет свои краски, ароматы, тепло. Все вокруг становится тусклым, холодным и бездушным. Хочется уехать куда-нибудь подальше – но от самого себя все равно не уедешь, а дороги к тебе я еще не знаю. Пока не знаю.

Я иду по улице, вижу молодые лица – и каждый раз ловлю себя на том, что ищу в них знакомые черты. То и дело в толпе слышится твой голос, чудится, что ты окликаешь меня. И всякий раз, когда в моей жизни случается что-то важное, я прежде всего вспоминаю о тебе. Представляю, как сяду с тобой рядом, возьму тебя за руку и расскажу тебе все-все, что произошло без тебя. И произнесу те слова, которые раньше мог, должен был говорить чаще, гораздо чаще. Но не говорил. Успел лишь в последний раз. А все остальное время был слишком занят мелочами, чтобы хоть на миг задуматься о главном. Но знаешь, что самое главное – то, что ты, именно ты мой счастливый шанс. Мой самый лучший подаренный Богом шанс. Так было, так есть и так будет. Навсегда. Спасибо тебе.

С Рождеством, сынок. Это папа. Я люблю тебя.

Татьяна Тронина

«На книжных полках и без меня много историй про то, как самые разные дядьки и тетьки маются от любовной лихорадки, – рассказывает Татьяна Тронина, автор более тридцати опубликованных книг. – Зачем мне увеличивать этот и без того гигантский холм с «лав стори»? Поэтому не тщеславие, но честолюбие заставляет меня писать о любви романы, которые, надеюсь, больше, чем просто «житейские истории». С другой стороны, я сознаю, что слишком уж выпендриваться автору нельзя – читатель сочувствует понятному, то есть тому, что может сам испытать в жизни. Смесь обыкновенного и необыкновенного – вот что есть мои романы».

Осенью

Было холодно, по ощущениям – около нуля или, скорее всего, даже меньше. Воздух – особенно прозрачный, чистый, какой бывает лишь поздней осенью и лишь в солнечный день. Через небольшой парк я направлялась к нашей районной поликлинике, а под моими ногами похрустывал тонкий ледок – как напоминание о недавних дождях. И этот парк, и вообще, окрестности – были знакомы мне много лет, привычны. И неизменны. Не буквально, конечно, а метафизически, что ли?..

Да, порой закрывались и открывались магазины и кафе на близлежащих улочках, строились и сносились отдельные дома неподалеку, но атмосфера, аура этого места всегда оставалась для меня все той же, знакомой с детства. Родные края!

Я, пока шла по парку, вертела головой, с жадностью разглядывая все подряд, словно вернулась в эти края после долгого отсутствия. На газоне – трава еще зеленая, но уже припорошена белым инеем. Вся листва опала с деревьев, ветер качает голые ветви – они словно приветственно машут мне как старые знакомые – здравствуй, опять ты с нами. А вон и пунцовые гроздья рябин веселят глаз!

Казалось бы – иди да радуйся, любуйся окрестностями. Я и радовалась, но в то же время мне было немного не по себе. Дело в том, что ко мне еще в слякотном октябре привязалась неприятная, тягостная простуда. Вот вроде бы ерундовая болезнь, знакомая каждому, эта респираторно-вирусная напасть, а сколь мучительно ее переносить порой… Она прочно засела в моем организме, где-то в легких, в носоглотке; это именно она отдавала слабостью в руках и ногах, она вызывала усталость, тоску, она тревожила меня беспокойными снами.

Сегодня вроде бы получше, кто знает, но что скажет мой доктор?

В поликлинике опять оказалось на удивление мало людей. Не было той толкучки и нервозной давки, которая наблюдалась здесь, в коридорах, несколько лет назад. Что, неужели, во благо все те реформы здравоохранения, которые ругали чуть не на каждом углу? Где все пациенты, куда они исчезли, ну не могло же так случиться, что население нашего района разом вдруг выздоровело, назло реформам? Или это только нашей, центральной поликлинике повезло, а на окраинах города по-прежнему творится непонятно что?

…Моя докторша, кажется, была совсем молоденькой девушкой, судя по ее огромным, ясным, спокойным, без единой морщинки вокруг глазам. Остального лица не видно. Снизу – специальная маска, а сверху – белая шапочка прикрывает лоб. Наверное, я даже не узнаю докторшу, если вдруг потом случайно встречу на улице. У девочки-докторши прекрасное имя – Надежда. Наверняка еще новенькая здесь, в этих стенах, только что после мединститута? Неопытная, самонадеянная, наверняка ничего не понимает еще…

Но докторша внимательно послушала, как дышат мои легкие, а потом вынула из ушей фонендоскоп и произнесла убежденно, с одобрением:

– Чудесно. Чудесно! Ни одного хрипа теперь не слышу.

…Я вышла от молодой докторши более-менее успокоенная. Мысленно назвала себя ипоходриком.

Я ведь действительно чувствую себя сейчас хорошо. Рассеялся мрак, и после хмурого октября наступил звонкий, хрустящий, бодрый, румяный ноябрь. Наверное, скоро повалит снег, потом он опять растает, и небо затянет тяжелыми тучами, как часто бывает в преддверии настоящей зимы, но это все ерунда, все это можно пережить, если свободно дышится и легкие больше не отзываются кашлем при каждом вздохе.

Доктор по имени Надежда права, все чудесно – этот мир вокруг, люди, погода. И почему порой я так боюсь радоваться в полную силу, зачем одергиваю себя, все время сдерживаю восхищение, словно не верю в происходящее вокруг, ищу какой-нибудь подвох? Может, это возраст? Хоть обещает пословица, что в моем возрасте женщина должна чувствовать себя ягодкой, но кто нынче верит пословицам… Гм, а что я за ягодка, если подумать? Может быть, я – рябина в ноябре, только-только схваченная первыми морозами? Это первое, что пришло мне в голову.

Но дальше свою мысль развивать я не стала, поскольку мое внимание привлек большой стеклянный аквариум, находившийся в конце коридора. Вот новость, как же я его не заметила раньше? Или накануне его поставили? Я подошла ближе и невольно принялась наблюдать за рыбками. За толстым стеклом, в зеленоватой толще воды скользили туда-сюда разноцветные безмолвные создания, и их плавное мельтешение завораживало, успокаивало.

Мимо по коридору проходила какая-то дама, кажется, немолодая (судя по походке), тоже остановилась у аквариума. Почему дама? Строгая высокая прическа, строгий костюм – это то, что отразилось в стекле аквариума, потом – запах духов почувствовали мои ноздри – тоже строгий, почти мужской… Такую особу именно «дамой» и хотелось назвать.

И вдруг я заметила в отражении, что дама смотрит вовсе не на рыбок, а на меня.

– Тата? – услышала я рядом удивленный голос.

Забытое детское прозвище, производное от моего имени. Меня никто так не называл уже давно.

Я повернулась к даме, вздрогнула. Я ее узнала, хотя с тех пор, как мы с ней не виделись, прошло лет двадцать, точно. Даже двадцать пять. Имя ее я, правда, сразу не смогла вспомнить. Какое-то простое, вроде… Мария Петровна? Вера Ивановна?.. Вот прямо вертится где-то рядом…

– Анна Дмитриевна, – через несколько секунд, видя мое замешательство, – нетерпеливо подсказала дама.

– Ах, точно… Здравствуйте! – вежливо произнесла я, хотя эта встреча с самого начала совсем не показалась мне приятной. Анна Дмитриевна – последний человек на земле, с которым мне хотелось бы общаться. Может быть, соврать сейчас чего-нибудь, сказать, что у меня срочные дела, удрать отсюда поскорее… Дались мне эти рыбки! На миг я вновь почувствовала себя юной, глупой девчонкой. Словно и не было этих двадцати с лишним лет, что отделяли меня от прошлого, связанного с этой женщиной. Ну, и ее сыном, разумеется.

– Здравствуй, Таточка, – тем временем напористо продолжила дама. – Можно к тебе теперь так обращаться?

– Да, конечно.

«В сущности, чего я боюсь, какого подвоха от нее жду? Ведь сколько ей лет сейчас? Да уж под семьдесят… Или больше? Но она прекрасно выглядит! Кажется, даже совсем не изменилась… Словно средство Макропулоса сумела отыскать!»

Не стройная, но подтянутая (явно до сих пор делала зарядку, ну или, по крайне мере, не засиживалась в четырех стенах), с гладким лицом (правда, заметно, сколь тщательно наложен на него густой слой пудры), с аккуратно прокрашенными в благородный каштановый цвет густыми волосами – Анна Дмитриевна действительно выглядела гораздо моложе своего возраста.

– Вы прекрасно выглядите! – невольно вырвалось у меня. Потом добавила, не в силах сдержать искреннее удивление: – Кажется, совсем не изменились.

– И я тебя сразу узнала, Таточка. Тоже, все такая же… Джинсики, блузочка. У тебя запоминающаяся внешность, невозможно с кем-то перепутать. Ах, помоги-ка мне…

Анна Дмитриевна сделала несколько шагов к дивану, находящемуся неподалеку, протянула мне руку и с трудом села. Судя по всему, моей старой знакомой тяжело было сгибать ноги в коленях.

– А ты говоришь обо мне – не изменилась… Все-таки возраст дает о себе знать. Ты садись, если не торопишься. Поболтаем. – Женщина указала на место возле себя.

«А как она – обо мне – отозвалась? «Запоминающаяся внешность»? Что ж, вполне в ее духе комплимент…» И я, словно кролик под взглядом удава, присела рядом с Анной Дмитриевной.

– Ты-то что тут делаешь? – спросила она.

– Я? Бронхит лечила… – пожала я плечами.

– Ерунда какая… Я бы с таким даже к врачу не стала бы обращаться. Пора уже научиться самой справляться с простудой, а не бегать по поликлиникам, тут еще лишних вирусов можно нахватать, – с поучающей интонацией произнесла Анна Дмитриевна. Потом добавила, уже совсем другим тоном, добродушно: – А у меня суставы вот. Самой уж не справиться. Но ничего, это нормально, это вполне соответствует моему возрасту.

«Ну конечно. Она по-прежнему все-все знает и делает все правильно, а остальные люди – беспомощные, бестолковые глупцы…» – мысленно усмехнулась я, но ничего не сказала вслух. Моя собеседница тоже молчала, разглядывая меня своими крупными темно-карими, чуть навыкате глазами – словно сканировала.

Наверное, Анна Дмитриевна думала, что я сейчас начну задавать ей вопросы. Например, как Павел.

Да, в самом деле, как там поживает ее сын, в которого я была безрассудно влюблена когда-то? Неужели мне не все равно спустя столько лет? Нет, помнится, очень давно, он позвонил мне когда-то, единственный раз, и мы болтали тогда – довольно долго, словно старые знакомые или друзья детства… Да, тот телефонный разговор состоялся спустя несколько лет после нашего с ним расставания. Пустой разговор – как дела, что делаешь.

Я попыталась вспомнить, о чем мне тогда поведал Павел. А, он рассказал, что женился и у него есть сын. На момент этого разговора сыну исполнилось года два, три, что ли… Окончил ли Павел тот вуз, в который мечтал поступить когда-то, работал ли потом по своей специальности? Времена-то тогда были не самые легкие, страна в кризисе, инфляция, безработица. Нет, уже не помню этих подробностей… Ревновала ли в тот момент я Павла, было ли мне больно слушать истории о семейной жизни, о сыне, о жене? Тоже нет. Юношеская любовь, вернее даже – влюбленность, благополучно прошла, все слезы высохли давно. Вот странно – столько переживаний когда-то, а потом – даже сердце не дрогнуло.

Точно, точно – помню, слушала его, и мне хотелось поскорее положить трубку, словно я делала что-то совсем лишнее, ненужное…

И дело не в ревности – я на тот момент смогла распрощаться с прошлыми иллюзиями, сердечная боль после расставания с Павлом давно утихла. Дело в другом – не всем и не всегда хочется возвращаться в прошлое, интересоваться личной жизнью бывших возлюбленных. А зачем? Ненужные знания, ненужные эмоции, лишние мысли. Что потеряно, что ушло безвозвратно – к тому лучше и не возвращаться. Нечего переживать, нечего жалеть, в ту же реку второй раз не войдешь. Когда, позже, возникли социальные сети и появилась возможность найти практически любого человека из прошлого, даже тогда я никого не искала – ни бывших друзей, ни бывших возлюбленных. Впрочем, почему «не искала», я даже не потрудилась в этих сетях зарегистрироваться.

Помню, как удивлялись подруги, увлекшиеся виртуальным общением – «как, неужели тебе неинтересно разыскать тех, с кем развела тебя жизнь?! Да ты просто бесчувственная!» Тем не менее повальное увлечение, например, интернет-сообществами, в которые объединялись бывшие одноклассники, прошло мимо меня. Кстати, спустя лет десять все те же подруги, наоборот, восхищались моей дальновидностью: ах, ты такая молодец, что пропустила мимо себя всю эту шелуху, отнявшую столько времени и сил в бесплодных попытках вернуть прошлое.

И вот вдруг теперь у меня все-таки появилась возможность узнать о человеке, который когда-то очень много для меня значил. В реальности причем, из первых уст. Но я сидела напротив Анны Дмитриевны и упорно молчала.

– Как ты? – наконец не выдержала, разомкнула аккуратно накрашенные губы Анна Дмитриевна. – Замужем, дети есть?

Я кивнула.

– Счастлива? Муж один и тот же? До сих пор? – настойчиво выпытывала моя собеседница.

Я невольно улыбнулась.

– А работаешь? Где, как? Или муж позволяет тебе не работать? Ты высшее образование-то сумела получить?

Я внезапно вспомнила – как же, как же, это пресловутое высшее образование… Когда Анна Дмитриевна отговаривала своего сына от брака со мной, то это обстоятельство явилось ее главным аргументом – у девочки (у меня, то есть) нет высшего образования. Анна Дмитриевна хотела видеть возле своего сына образцовую невесту – умненькую, перспективную, обязательно с дипломом.

Если ей сказать, что я окончила Литературный институт и пишу книги теперь? Наверняка она испытает шок. Побежит потом в ближайший книжный магазин, чтобы проверить, не придумала ли я все это…

Но зачем мне это? Зачем мне торжествовать, доказывая пожилой даме, насколько она во мне ошиблась когда-то?

Я вздохнула и… просто кивнула один раз – на все ее вопросы.

– Да, заметно, что ты живешь неплохо, – продолжая внимательно разглядывать меня, заключила Анна Дмитриевна. – Ты не выглядишь замученной жизнью. На свои годы смотришься вполне… Ну, лет на пять даже меньше тебе можно дать! – в порыве внезапного великодушия воскликнула она. – Я ведь, ты знаешь, обращаю внимание на всех ровесниц, ровесников Павлика. Тут что касается что женщин, что мужчин, идет значительное разделение. Одни становятся обрюзгшими, и тут даже не в полноте дело, а в общем тонусе, что ли? Зато другие – такие… подтянутые, собранные, что ли? Ах, поняла. Есть те, кого жизнь не била, и те, кому сильно досталось. Вот ты, Таточка, не смотришься битой.

Очередной сомнительный комплимент! Или, наоборот, высшее признание – от Анны-то Дмитриевны?

И вдруг я вспомнила кое-что. Один момент – во время того, единственного телефонного разговора с Павлом, много лет назад. Рассказывая о своем маленьком сынишке, он признался, что бьет ребенка. Не бьет, а как-то иначе, другое слово Павел употребил… Колотит или дубасит? «Я сына дубасить люблю. Он ревет, падает, убежать хочет, а я ему – стой, куда? Как грушу колочу… Не могу, он так смешно ревет в эти моменты!»

Вот как трактовать подобные признания своего собеседника? Либо мужчина хочет сообщить о том, что он играет со своим сынишкой – в шутливые кулачные бои, либо… либо это самый настоящий садизм со стороны взрослого. Да, точно, именно поэтому мне стало неприятно тогда, и я попыталась поскорее свернуть разговор с Павлом. Наверное, мне надо было расспросить его подробнее – и возможно, выяснилось бы, что его кулачные бои с сыном – не всерьез. Отец просто учит сына защищаться, учит приемам боя. Сейчас – я, теперешняя я, точно бы расспросила его, и, возможно, если бы мои опасения подтвердились – возмутилась бы, осудила Павла за подобное поведение. Да, я никогда не вмешиваюсь в чужую жизнь, лишнего ни у кого не спрошу, но проходить мимо ребенка, над которым издеваются, – нельзя.

Хотя бесполезно, наверное, отчитывать взрослого человека… А то Павел не понимал, что он творит? И вообще, а что тогда – мать ребенка, где она? Ее все устраивало в общении отца и сына? Уж она-то в первую очередь должна была побеспокоиться о малыше!

– …Ты уж прости, Таточка, но тогда ты, в юности, выглядела просто ужасно. Какая-то дикая прическа на голове, словно птичьи перья торчали, боевой раскрас на лице, ты напоминала вождя краснокожих! – тем временем вещала Анна Дмитриевна. Она, видимо не дождавшись вопросов от меня, решила сама взять слово. – А как ты одевалась?! Я думала, с таким гардеробом – тебе прямая дорога в ПТУ! А Павлик собирался в иняз, если ты помнишь, у меня была возможность туда его устроить. Это же мезальянс…

Она что, оправдывалась?

Хотя да, точно, краситься я тогда не умела – не умела в не том смысле, что делала это криво и неаккуратно, а просто я еще не знала, как правильно подбирать цвета и оттенки, учитывая особенности своего лица. Я просто рисовала у себя на лице шаблонный модный макияж. Фиолетовой помадой – губы, и густые тени а-ля бамбуковая панда – вокруг глаз… Смоки-айс времен девяностых. Смешно! Да, а модным тогда считалось окрашивание волос «перьями». От стеснительности я еще хохотала тогда, в юности, невпопад и окончательно добила Анну Дмитриевну тем, что пыталась курить какие-то коричневые длинные сигареты, теперь уже не помню их названия. Джинсы-«варенки» и черная кожаная куртка с непомерно длинными рукавами, из толстой свиной кожи, которая скрипела при каждом движении, – дополняли мой образ современной девушки тех лет… При моем невысоком росте эта куртка, явно не по размеру, смотрелась на мне весьма комично, я думаю.

Конечно, Анна Дмитриевна решительно воспротивилась, увидев такое «чудо» возле своего сына. Она, помнится, заявила тогда, что видит рядом с Павлом совсем другую невесту. И даже описала ее.

Это среднего роста (обязательно среднего, ибо коротышки, равно как и дылды, – не рассматривались даже) и гармоничного телосложения девушка. Без вредных привычек, скромная и тихая (которая не хохотала бы по поводу и без). Скромно и прилично одетая. Длинная юбка, аккуратная блузка. Волосы – не обезображены в парикмахерском салоне мелированием, а прилично уложены. В косу.

Вот такой Анна Дмитриевна представляла невесту своего сына Павла.

Когда мы пересекались – я, Павел и Анна Дмитриевна, – она без открытых оскорблений, но методично и подробно описывала мои недостатки. Я зачем-то спорила с ней, правда, стараясь быть максимально вежливой, Павел злился, повышал голос на мать…

Он вообще был очень несдержанным парнем, задиристым, способным завестись с полуоборота. Часто приходил на свидания то в синяках, то с рассеченной скулой. С возмущением рассказывал о дураках, которые повстречались у него на пути, и как ему пришлось «поучить» их жизни…

Со мной он вел себя галантно и подчеркнуто по-рыцарски. Но, возможно, это потому, что мы с ним не так долго встречались? Полгода всего лишь. Да и я не из тех, кто привык обострять отношения с окружающими. Такой характер, не конфликтный… Собственно, именно поэтому Павел и позвонил мне тогда, спустя несколько лет. Мы же не врагами расстались… Отчего не поболтать.

– Так Павел поступил в иняз? – все-таки не выдержала, спросила я.

– Что? Ты не знаешь? Поступил, конечно! И диплом переводчика получил, – нахмурилась Анна Дмитриевна. – Он же умный мальчишка был, хотя разгильдяй, конечно. Приходилось им руководить, а как иначе. Ты сама теперь мать, должна меня понимать.

– Понимаю. Но…

– Ты, судя по всему, на меня в обиде… – Анна Дмитриевна уж не слушала меня. – Да, я выдвинула ему тогда требование – либо ты женишься на этой своей Таточке, либо ты, мальчик мой, поступаешь в иняз. У меня ведь связи имелись в престижном вузе, если помнишь, а без связей в те времена – никак… Павлик понимал, что его будущее полностью зависит от меня. Он ведь мечтал уехать за границу или работать в какой-нибудь иностранной компании…

– Мечтал, да, – согласилась я. – А куда он устроился после института? У него все получилось?

– Ну… Не совсем. Ты же помнишь те ужасные времена. А он – такой открытый, честный, прямой мальчик. Что в голове, то на языке. Конечно, ему трудно было ужиться с этим вороватым хамьем в красных пиджаках!

«Теперь я бы сказала, что у Павла – трудности с коммуникацией. Неумение общаться с людьми. Вечно он со всеми ссорился, искал повод обидеться, вспылить… Привык бороться и спорить с матерью, и на окружающих это отношение перенес», – подумала я. Затем осторожно спросила:

– Но с его дипломом можно было еще заняться переводами книг, например, или репетиторствовать, самому преподавать язык.

– Репетитором работать, с его дипломом?! – возмутилась Анна Дмитриевна. – Ах не надо. Я потом устроила Павла к себе в министерство, хоть он и сопротивлялся. Правда, Алиночка, его жена, совершенно его не поддерживала… Не женщина, а самый настоящий кисель!

«Точно, Алина. Помню, Павел еще сказал, что с Алиной его познакомила мать. Познакомила и обещала, что подарит сыну квартиру, если он женится на этой девушке… Анне Дмитриевне, получается, удалось найти сыну идеальную невесту! Или хотя бы внешне – идеальную!»

– Но коса-то у нее имелась? – с интересом спросила я.

– Что? Какая коса? А да, коса у Алиночки была, потом состригла она ее, ну невозможно же с этой деревенской прической в наше время ходить! Кстати, после родов Алина растолстела и никак не могла в прежнюю форму вернуться. А Павел – красавец, если ты помнишь, на него всегда девушки внимание обращали… И вечно у нее депрессия, вечно она не в настроении, ей все плохо!

Я вдруг вспомнила очередной кусок нашего последнего разговора с Павлом. Он действительно что-то там рассказывал о работе в некоей государственной конторе. При этом, смеясь, все время упоминал о каких-то девицах, работающих рядом. Поведал о секретарше, бегающей за ним, затем о кладовщице молоденькой, что была от него без ума… Я его спросила еще: «Павел, разве тебя жена не ревнует?» А он ответил со смехом: «Еще как ревнует, но я же мужик…» Собственно, не от этого ли было все время плохое настроение у Алины, его жены? Потом Павел принялся рассказывать о сыне, о том, как он с ним обращается… Словом, на месте Алины любая женщина впала бы в депрессию!

– Они развелись? Алина и Павел? – спросила я.

– Вот, я же чувствую, что ты к нему до сих пор неравнодушна! – расцвела Анна Дмитриевна. – Конечно, развелись потом. Когда Владу было семь. Влад – внук. А потом что она сотворила, эта ужасная женщина… – Настроение у моей собеседницы резко сменилось, она помрачнела. – Хитростью, ты представляешь – хитростью – вывезла Влада из страны в Америку и пропала там с концами! Не звонит нам, не пишет, ни-че-го.

– А я слышала, что Павел бил сына. Это правда?

Анна Дмитриевна замолчала. Потом пожевала губами. Теперь она смотрела не на меня, а куда-то в сторону. «Значит, правда. Значит, мне не показалось тогда! – подумала я с отвращением, с тоской. – Бедный мальчишка этот Влад! И бедная неизвестная мне Алина с косой, которую пришлось состричь. Что же там такое происходило в их семье, что эта Алина сбежала с сыном в другую страну и до сих пор от нее ни слуху ни духу!»

– Ты людей-то не особо слушай… Все-то они переиначат, – наконец, скрипучим, совсем старческим, больным голосом произнесла моя собеседница. Потом продолжила опять бодро: – Ты, наверное, хочешь спросить, жалею ли я о том, что вас с Павлом развела? Жалею, да. Теперь понимаю, сколь ошиблась в тебе. Ты – себе на уме, я теперь вижу. Ты – как я, только похитрее. Вот ты – смогла бы взять Павла в оборот – незаметно так, по-умному. Наставила бы его на путь истинный. Не позволила бы ему шляться не пойми где. Сейчас ведь не работает он, опять живет у какой-то… Господи, да что я говорю! – вновь расстроилась она, достала платок из сумочки, промокнула им глаза. – Ладно, пойду я, чего рассиживаться. Нет, не надо, сама.

Анна Дмитриевна, держась за спинку кресла, встала на ноги, грузно зашагала по коридору прочь.

Я осталась сидеть на месте, пытаясь осмыслить то, что услышала только что.

Вот, оказывается, чем закончилась битва властной матери и ее непокорного сына (а Павла не нельзя было назвать в полной мере «маменькиным сыночком», подчиняющимся воле родительницы). Бедная безответная невестка, которая долго терпела мужа-садиста, изменяющего ей… Терпела до последнего, потом сбежала. И бедный мальчишка, которому доставались от отца тумаки…

Интересно, если бы Павел выбрал тогда меня, а не свой иняз – как сложилась бы наша с ним жизнь?

Да ужасно бы сложилась – тут же ответила себе я. Характеры-то не переделаешь. Из обидчивого задиры он не превратился бы в кроткого ангела. И я бы не стала терпеть мужа, который бы позволял себе подобные вещи… Я бы войну устроила, точно. Да я бы убила человека, который поднял бы руку на моего ребенка! Да я бы…

Хотя нет. Никого бы я не убила. И терпела бы. И надеялась бы переделать мужа. В те времена многие женщины готовы были терпеть подобное. Это сейчас мир изменился, сдвинулось что-то в головах у людей.

Это я, теперешняя, спустя много лет наконец научилась разбираться в людях, в отношениях. И поняла кое-что. Например, то, что счастье – это дар. Его не угадаешь, не вычислишь, его нельзя заслужить или вымолить… А вот несчастливую судьбу – пусть и не всегда, но предсказать можно.

Я повторила бы судьбу Алины, если бы осталась с Павлом. Это точно. И писательницей бы я тоже не стала, ведь профессия эта требует максимальной поддержки от близких. А какая поддержка от Павла, от властной свекрови? Да и не до творчества, когда выживать приходится.

Словом, свяжи тогда я свою судьбу с Павлом, стала бы я жизнью битой теткой, скучной и пустой, с выпотрошенной душой.

Но это я только сегодня поняла.

Я посмотрела Анне Дмитриевне вслед – женщина уже почти добрела до конца коридора. Еще миг – вот и она скрылась за поворотом.

Наверное, большинство юношеских увлечений похожи на болезнь. Которой обязательно надо переболеть. Чтобы потом, после всех мучений и слез, дышалось бы уже легко. Только, главное, не получить потом осложнений. Чтобы сердце, живое, не потеряло бы способности радоваться – каждой мелочи, самым обычным вещам… Останься я тогда с Павлом – то брела бы этим утром по парку, не замечая ни солнца, ни ярких гроздьев рябины, ни инея на траве.

Как же хорошо, что воля Анны Дмитриевны разлучила нас с Павлом. Все хорошо, все чудесно. Надо жить, и радоваться, и больше не искать нигде подвоха.

– Спасибо, – прошептала я в конец коридора. Туда, где только что исчезла за поворотом эта женщина.

И я вздохнула с облегчением.

Мария Метлицкая

Можно с уверенностью сказать, что все люди делятся на тех, кто любит и ждет книги Марии Метлицкой, и на тех, кто, по досадному недоразумению, о них пока не знает. Мария умеет видеть счастье в мелочах и донести до читателя это удивительное ощущение, которое способно помочь в тяжелый момент, прибавить нам сил и спасти от отчаяния.

Отец

У меня был замечательный отец. Лучший отец на свете. Все завидовали мне. Еще бы! Он был высок, широкоплеч и бесконечно красив.

Он был щедр и великодушен. Конечно, он был смел и справедлив. Умен и блестяще образован. Словом, он был прекрасен. О таком отце можно было только мечтать. Он был остроумен с моими подругами и приветлив с моими кавалерами. Он никогда не ругал меня – ни за ложь, ни за двойки. Просто спокойно объяснял, что к чему.

Ему нравились мои джинсы с бахромой и волосы, крашенные в ярко-рыжий, почти красный, цвет. Он с удовольствием слушал музыку, которую совсем не понимали взрослые и которую слушали мы, молодежь.

Летом он отпустил меня с компанией в Коктебель. Он безгранично доверял мне – впрочем, это он делал зря.

Когда он узнал, что я курю, он стал приносить мне американские сигареты. Доставал их по черт-те какой цене у спекулянтов. На день рождения купил мне за валюту зеленый том Булгакова. Утешал меня, когда я провалилась в институт, – и повел меня обедать в «Арагви». Словом, понятно – у меня был лучший отец на свете.

У меня никогда не было отца. То есть нет, конечно, он был – но я его совсем не помнила. Мать ушла от него, когда мне было полтора года. Ушла из-за такой любви, когда уходят не оглядываясь. Отчим был замечательным человеком – и я, естественно, не знала правды, считала, что он мой отец.

В одиннадцать лет дальняя родственница – мерзкое, надо сказать, создание – перебила мое щебетанье, где фигурировало слово «папа», и спросила:

– Какой?

– Что «какой»? – не поняла я.

– Ну, какой из отцов, у тебя же их два, – пояснила она.

Я сказала ей, что она дура, и почему-то расплакалась.

Через неделю рассказала обо всем маме. Она посоветовала не обращать внимания на сволочей. Мама посчитала, что этого объяснения мне вполне достаточно.

В пятнадцать лет я нарыла какие-то документы, вроде свидетельства о браке и моей метрики. И поняла, что та сволочь была права.

Состоялся трудный разговор с мамой. Отчима я, естественно, продолжала называть «папой».

В двадцать лет я разыскала «отца» через Мосгорсправку. Позвонила. Представилась. Он сказал, что очень занят и перезвонит мне завтра. Назавтра он мне не перезвонил. Он вообще мне не перезвонил – никогда.

Когда мне было лет сорок и я уже была почтенная мать двоих детей, от знакомых – а такие всегда находятся – я узнала, что отец тяжело болен.

Я набрала его телефонный номер.

Он сильно кашлял, и было понятно, что говорить ему тяжело.

Я сказала, что сейчас приеду.

От ответил, что нет, не надо. Он не хочет, чтобы я видела его в таком виде, и вообще, ему тяжело общаться с людьми. Я заплакала и положила трубку.

Он перезвонил вечером. Просил прощения, говорил, что так и не смог простить мою мать. Что она испортила ему всю жизнь. Что после нее он не мог жить ни с одной женщиной.

– А при чем тут я? – удивилась я.

– Ну, знаешь, все это я почему-то перевел и на тебя.

Потом он спросил, как я живу. Я ответила, что не без осадков, но в целом все нормально. Потом он узнал, как зовут его внуков. Я опять спросила, можно ли его навестить. Он объяснил, что завтра ложится в больницу, «а там посмотрим».

Он умер в больнице через три дня. Я его не хоронила – свалилась с сезонным гриппом.

В общем, я его простила. Почти. Как можно простить человека, который отнимает у тебя последний шанс.

Да и вообще, видимо, великодушие не является нашей наследственной чертой. Надо в этом признаться. Но я благодарна судьбе, что у меня был лучший отец на свете.

Ирина Щеглова

В детстве хотела стать космонавтом – бороздить Вселенную и рассказывать людям о своих открытиях. Смотрела на звезды и писала стихи! В юности мечтала о филфаке, но родители убеждали в необходимости иметь «нормальную» профессию. Поддалась и получила диплом инженера-механика. Так что на вопрос:

«Чем занимаешься?» – шучу: «Я инженер-механик человеческих душ». Я по-прежнему смотрю на звезды и записываю истории. И еще я уверенна, наши мечты имеют обыкновение сбываться. Мир полон чудес и совсем не так прост и понятен, как написано в школьных учебниках.

Все бросить – и в Братск!

На кой хрен мне все это надо?!

Я вызвала такси по общажному автомату и страдала, не опоздает ли…

До отлета два часа!

И что я должна сказать родителям?

«Здравствуйте, мама, папа, я беременна, и мы собираемся расписаться с Вадиком, да, с тем самым, который вам так не нравится…»

Желтая разваливающаяся «Волга» с шашечками осторожно подкатила к общежитию.

Как бы не укачало на ледяных колдобинах. Я мысленно застонала, садясь на заднее сиденье такси. Уже тошнит.

Вадик, гад, не соизволил проводить. Мне сто лет не упали его проводы, но хотя бы из вежливости.

– Куда летим? – весело спрашивает водитель.

– В Африку, – бурчу невежливо. Охота ему разговаривать, на дорогу бы смотрел.

– Строгая! – хвалит неунывающий таксист. – Отличница?

– Боевой и политической подготовки…

Хорошо, зимнюю сессию сдала, хвостов нет, весеннюю еще успею, а дальше как? Академический брать? Как жить, где? С его родителями? Застрелиться!

Водитель демонстративно прибавил звук радио.

А если я умру при родах?!

Блин, как же тошнит…

– Приехали!

Так, теперь морду кирпичом и вперед на регистрацию и посадку.

Я смирилась с тем, что ни один перелет не обходится без приключений: если не попутчики достанут, то в аэропорту кто-нибудь неприятный привяжется.

Мне нравится путешествовать, если бы не люди…

«Не трогайте мине, и беда вас мине». Ощетинилась, закрылась панцирем, ушла в себя. В мысленном коконе, как в броне, поднялась на борт «Як-40», бесстрастная стюардесса напутствовала «занимайте места согласно купленным билетам».

Подошла к своему ряду, специально попросила в кассе, чтоб место у прохода, так проще не обращать внимание на соседа. У своего кресла натыкаюсь на кого-то высокого и замшевого – молодой человек в коричневой дубленке нараспашку укладывает сумку на полку.

– Ой, извините, – бормочу, абсолютно уверенная, что он сидит впереди, мне так повезти не могло – уж очень симпатичный, лет двадцати пяти, лицо такое тонкое, правильное, глаза замечательные, карие, бархатные, у Вадика почти такие же…

И вдруг слышу радостный возглас:

– Добрый вечер! Это ваше место? Прошу прощения, я сейчас – он в мгновение ока затолкал сумку и, сияя улыбкой, предложил мне кресло у иллюминатора.

Я вежливо отказалась, он помог мне снять пальто, мы начали расшаркиваться друг перед другом, создав небольшой затор в проходе. Стюардесса прикрикнула. Попутчик виновато пожал плечами и уселся на свое место.

Я осторожно присела рядом.

Назовите мне хоть одного человека, который сказал бы: «Мне всегда везет с попутчиками».

И даже если таковой найдется, я ему не поверю.

Потому что существует такой подлый вселенский закон – как только ты садишься в самолет или вагон поезда (но о поездах отдельно, это особая форма путешествий и особый характер спутников), то рядом с тобой оказывается полубезумная мамаша с младенцем или бабушка с орущим неуправляемым внуком, который всю дорогу будет поливать тебя липким соком, вытирать шоколадные пальцы, бить ногами и требовать твоего внимания.

Если не бабка и не «прелестный ребенок», то похотливый старичок-эротоман с явными признаками психического отклонения, возникшими на почве угасания потенции. Этот будет лапать тебя за коленки и срывающимся шепотом предлагать ехать с ним куда-нибудь «в номера»…

Но из правила бывают исключения…

Пока самолет включал двигатели, ехал по полосе, взлетал, мы молчали, изредка смущенно переглядываясь.

Первым не выдержал сосед:

– Увидел вас и обрадовался. – Он улыбнулся так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ, а он продолжил: – Нет, думаю, невозможно, прелестная девушка исчезнет, а со мной рядом усядется занудный толстяк со стойким перегаром или…

– Мамаша с ребенком? – подхватила я, думая про себя, вот и я тоже скоро буду такой мамашей, раздражающей свободных красивых молодых людей.

– Мне никогда не везет с попутчиками. – Он пожал плечами.

– Такая же беда. – Он нравился мне все сильнее, я даже на миг забыла о своей беременности и предстоящей свадьбе… да какая к черту свадьба, если имя жениха почти полностью выветрилось из моей памяти…

Он представился Игорем, рассказал о том, что сам из Воронежа, навещал родителей, а теперь летит в Братск. «Вы ведь знаете такой город»? – уточнил.

Я слушала и кивала, «разумеется знаю», где-то далеко есть такой город, там еще Братская ГЭС, кто же не знает…

Кажется, я спутала его с Кузнецком, о котором писал Маяковский:

По небу тучи бегают,

Дождями сумрак сжат,

Под старою телегою

Рабочие лежат.

И слышит шепот гордый

вода и под и над:

«Через четыре года

здесь будет город-сад!»

– Вы совсем не похожи на промокшего рабочего из-под телеги, – пошутила я.

Он рассмеялся и начал рассказывать о городе.

Братск представлялся мне пятиэтажным, с промышленными зонами, тяжелыми грузовиками на дорогах, гулким, трудящимся, современным. Мои родители жили в таком. Города новостройки пятидесятых годов, много таких появилось по всей стране, поворачивающей реки вспять, взрывающей недра, двигающей горы, не ждущей милостей от природы.

– Давно вы там живете? – спросила я.

– Нет, недавно, я по распределению попал…

Выяснилось, что мы с ним из одного вуза, только мне еще два года учиться, а он специалист, работает на серьезном производстве.

– Как говорится, денег нет – иди в пед, стыда нет – иди в мед, у кого ни тех, ни тех – поступайте в политех! – последнюю строчку мы произнесли хором и рассмеялись.

– На каникулы? – спросил он и пропел шутливо: – От сессии до сессии живут студенты весело, а сессии всего два раза в год.

– Да, к родителям, в Казахстан.

– Далеко забрались, – уважительно кивнул Игорь.

– Так же как и вы по распределению после института попали на металлургический комбинат, да так и остались. А вы скучаете по дому?

– Скучаю, – признался он, – но если вы спросите, хочу ли я вернуться, не знаю. Там перспективы, карьера, там жизнь кипит. А дома – налаженный быт и сто сорок рублей до пенсии в должности рядового инженера.

Я кивнула. Мне тоже захотелось кипения жизни, карьерного роста, туманных вершин и манящих далей.

Игорь прямо-таки лучился счастьем. И я рядом с ним потихоньку отогрелась и оттаяла.

– На каком же вы факультете? Наверняка у нас есть общие знакомые. Вот повезло мне встретить вас! Как же здорово!

– Механизации и автоматизации машиностроения.

– Да мы с вами можно сказать, коллеги! Я тоже с мехтеха! – Он сделал серьезное лицо и пропел на мотив «Раскинулось море широко»: Сумей теорему Коши доказать, иль будешь с мехтеха уволен!

Я подхватила:

– С экзамена вышел, сознанья уж нет, в глазах у него помутилось, мелькнул перед ним стипендии свет и сердце к нулю закатилось.

– Смена растет!

– Спрашиваете! Я еще на абитуре ее выучила. А насчет теоремы Коши, дифференциальные уравнения – мой конек. – Мне захотелось похвастаться: – Редькин единственной со всего курса по вышке отлично поставил! Он у вас вел?

– Знаменитый профессор Редькин? Да, конечно! – подхватил Игорь. – А термех, Гольник?

– Он! А вы Пачевского знаете?

– Роботизируя ха́оc, мы получаем ха́ос роботизированный! – Игорь очень похоже передразнил преподавателя по спецтехнологии.

Из динамиков донеслось: «Уважаемые пассажиры, наш самолет начал снижение…»

Мы замолчали, глядя друг на друга. Я первая опомнилась, виновато отвела глаза, пристегивала ремень, суетилась. Я почти влюбилась в него, такой он был хороший, свой, что если бы… но, нет, нельзя.

Самолет приземлился. Нас пригласили к выходу. Игорь подал мне пальто. Мы все так же молчали, продвигаясь к выходу.

На улице было морозно, по гололедице мела поземка. Я поскользнулась. Игорь осторожно взял меня под локоть и довел до автобуса.

Нас повезли к зданию аэровокзала, мы стояли очень близко, он продолжал придерживать меня.

И вдруг наклонился и предложил:

– Полетели со мной в Братск!

Ошеломленная, подняла на него глаза:

– Шутите?

Он отрицательно качнул головой:

– Нет, абсолютно серьезно! Я не хочу с вами расставаться!

Эх, Игорь, знал бы ты…

– Я понимаю, вы думаете, что это безрассудство, а я думаю, что нас судьба свела! Ну, решайтесь же!

Автобус остановился.

Он по-прежнему держал меня под локоть, он нес мою сумку до остановки и уговаривал, уговаривал… А я семенила рядом и изнывала от невозможности бросить все и улететь с ним в Братск, или Комсомольск, или к черту на кулички…

Три дня в деканате покойник лежал,

В штаны Пифагора одетый,

В руках он зачетную книжку держал,

А рядом клочок от билета.

Я заметила под парами последний автобус в Домодедово, вот-вот отойдет, и бросилась к нему. Игорь побежал за мной, когда я уже вскочила в салон и обернулась, подал сумку, глядя снизу вверх так, будто пытался впитать и запомнить.

Мы расстались скомканно, сумбурно, не обменявшись адресами. Ни он, ни я не узнали друг у друга фамилий.

Разлетелись в разные концы необъятной родины.

Не знаю, искал ли он. Я – нет. Не до него было.

Марксист свое веское слово сказал:

Материя не исчезает.

Загнется студент, на могиле его

Огромный лопух вырастает.

Я потеряла ребенка, и с замужеством ничего не вышло, мы разбежались.

Тридцать лет миновало с той поры, а я нет-нет да и вспомню со щемящей благодарностью о моем попутчике.

Вспомню и подумаю:

Как сложилась бы моя жизнь, брось я все тогда и улети с ним…

Мне очень хочется сказать спасибо моей несостоявшейся любви.

Лишь синуса график волна за волной

По оси абсцисс пробегает…

Елена Крюкова

Сначала музыкант (Московская консерватория, фортепиано и орган), потом поэт – собственная тайная музыка; потом прозаик – роман как любимая крупная форма, рядом с симфонией и фреской. Пространство-время, огромность и трагедийность мира оправданы и освящены любовью – и это лейтмотив всех книг Елены.

«Быть художником – большое счастье», – говорит Елена и всей своей жизнью доказывает это.

Поздно

Памяти Елены Образцовой

Как просто зажечь свечу.

Сейчас не жгут свечи. Сейчас лампочки везде. Весь двадцатый век лампочки, и двадцать первый начался, все лампы, лампы, и мертвый дневной свет, и похоронен свет живой. Окинуть взглядом ноты и книги так просто. Провести зрачками вниз-вверх, быстро обнять, ты каждый корешок наизусть знаешь, ты все арии молча твердишь. Пламя взлетает светом суровым! У любви, как у пташки, крылья, ее нельзя никак поймать! Maledizione, maledizione! Все арии и все романсы. Все кантаты и все канцоны. Метель за окном, она сейчас пробьет окно, пробьет мне ребра навылет и выйдет в другом времени, в другой ночи. Там, где меня уже нет. И не будет никогда. Как это, как это я сама сказала? А? Не помнишь? Горбатый странник на земле, нога от странствия тверда. Пишу я звездами во мгле: МЕНЯ НЕ БУДЕТ НИКОГДА. Что-то в этом роде, да. Губы, раскрывайтесь! А голоса нет. Вы не знаете, как это – петь молча? А я знаю. Я часто так сама себе пою. Пою, а голос внутри звучит. Тьма обнимает, а в ней голос, знаете, светится. И тьма перестает быть тьмой. Она переливается внутри. Так переливается чей-то красивый, веселый косящий глаз. Это женский глаз, я знаю. Женщина, чуть склонив голову, исподлобья глядит на меня. У нее пышные золотые волосы, золотой пеной встают надо лбом, за ушами, сама смуглая, на юге загорела, что ли, а глаз, я так ясно вижу его, серый, прозрачный. Вспыхивает, как австралийский опал, если вертеть его в руках. В сморщенных старых пальцах.

Я знаю, как зовут эту женщину. Это великая певица. Это такая большая певица, большая, тяжелая, весомая, широкая, грандиозная, что ее голосу всей земли будет мало. Да и было мало. Один потрясенный ее пением дирижер, знаменитое имя, подписал ей однажды свою фотографию, начирикал на обратной стороне портрета: «Великой сумасшедшей». Сумасшедшей, вы поняли? Приличные людишки никогда не делали большого, крепкого искусства. Тяжелого, как чугун. Весящего столько же, сколько весит земля, да что там – земли тяжелее. Певицы больше нет на свете. Певица умерла. А я еще не умерла. И я жгу свечу, пытаюсь глядеть на пламя, а глаза слезятся, или я просто плачу, простыми и тяжелыми слезами, они текут по щекам и повисают на подбородке и, тяжелые, не капают, все не падают мне на грудь, на колени. Я вытираю их ладонью, и спина дрожит. Я не люблю тех, кто рыдает. Знаете, что сказал Бетховен? Художники пламенны, они не плачут. Плачут только слезливые бабы. И мужики, когда их уж слишком больно прижжет.

Тьма стучится в окна, тьма лижет крестовидные рамы, отталкивая от расписных серебряных стекол мороз, тьма наседает, а я вспоминаю. Вспоминать – не еду стряпать, с воспоминаний сыт не будешь! А я бываю. Я вижу все и слышу, и я уже сыта и пьяна. И нос в табаке. Кармен вон работала на табачной фабрике, и нос у ней был весь в табаке. Меццо-сопрано! Величайшее на земле! Вы только представьте, до чего крохотная у нас планетка, если эта великая моя певица, эта роскошная златовласка, облазила, облетала ее всю – вдоль и поперек. Какие залы ей рукоплескали! Какой обед нам подавали, каким вином нас угощали… уж я пила, пила, пила… и до того теперь дошла… что даже готова… готова…

Но тсс… об этом – ни слова…

Гляжу вниз, под стол, на свои ноги. Старые дырявые тапки. Завтра я их выброшу. А сегодня жалко. Потому что я в них ходила, шлепала я в них, когда хоронили мою великую певицу.

Тщетны были бы все усилья! Но крыльев ей… нам не связать…

Все напрасно, мольбы и слезы… и красноречье, и томный вид…

А вы знаете о том, что эта певица, эта красота неописуемая, это жидкое тяжелое золото голоса, он все льется и льется, льется и льется дождем на черную нищую землю, эта гордая женщина с летящей походкой и высокой грудью, воительница, богиня, Афина Паллада и Сивилла Дельфийская, когда-то давно, в темных годах, в мертвых веках, помогла мне?

И чем, спросите, помогла? Свеча горит и чуть трещит. Я сую пальцы в огонь и снимаю нагар. Пламя не жжет. Говорят, Благодатный огонь в храме Гроба Господня, перед Пасхой, не жжет ничуточки; я верю в это. Я тоже могу сейчас умыться огнем, как там, на Святой земле. Я приходила к этой женщине домой. Я снимала грязные боты у ее порога и надевала домашние тапки. Ее тапки, мягкие, ласковые, разношенные. Я робко, дрожа от восторга, по коридору и анфиладе комнат ее особняка шла к ее роялю. А впереди шла моя подруга. Подруга училась у великой певицы. Она училась у нее петь? О нет. Так думаю – не петь. Гореть; пылать; плакать; плыть; умирать.

А потом снова жить.

Великая певица выходила к нам из ванной. Ну и что тут такого, разве великие певицы не принимают ванну? Ее золотая голова была обмотана махровым полотенцем, как тюрбаном. Она туже стягивала пояс шелкового халата, и я помню рисунок на шелке: парчовые разводы, красные молнии и золотые турецкие огурцы. Было ощущение, что дерзкий огонь разожгли на блестящем, как леденец, паркете. От певицы пахло дивным парфюмом. Она жестом царицы или полководца в бою указывала: вперед!

Подруга вставала к роялю. Заслоняла рояль спиной, как амбразуру дзота. И верно, звуки рвались вон из золотого, медного рояльного нутра, из сплетения хитрых жестких струн убийственным огнем; летели пули звуков, рвали на кровавые клочки грудь моей подруги, и осколки от взрыва летели мне в лицо. Летела в глаза и лоб мне черная, взорванная земля. Я жмурилась. Пальцы вслепую нашаривали клавиши, вгрызались в них, отчаянно ударяли по ним. А потом гладили их – так плоть гладит чужую плоть в любви. А певица стояла у рояля, с другой его стороны, она плыла в горячей волне музыки и высовывалась из-за колышущегося борта черной лаковой лодки, расставляла руки, будто шла по узкой жердочке и изо всех сил сохраняла равновесие, и кричала, просто орала, надрывалась, не стесняясь ора своего, торжествующего, зычного, как у мужика: «Люда! Шире! Шире пасть!! Ори! Вопи!! Да вопи же ты, не тушуйся, шире пасть разевай! Еще шире! еще! еще! Бурный поток, чаща лесов!» – «Голые ска-а-а-алы, мой прию-у-у-ут!» – обреченно орала в ответ певице моя подруга, и тут певица подходила к ней ближе, подскакивала как-то хитро, боком, и вдруг совала руку ей в рот, и, боже, что это?! Я щурилась из-за пюпитра, из-за старинных, шуршащих мышиной изгрызенной, легче пыли и пыльцы, желтой бумагой, пахнущих воском нот, что это там у них происходит?! Что это у подруги моей во рту такое торчит?! Что…

А ничего. Певица быстро и коварно вставляла подруге в рот, между передних зубов, щепочку. Да, щепку, тонкую палочку такую. А чтобы подруга не могла закрыть рот. А только, распялив глотку, пела, пела, кричала, орала. Звала на помощь. Возносила хвалу. Плакала и рыдала. Проклинала. Благословляла. Благословляю вас, леса, долины, реки, горы, воды!

Так со щепкой стояла и пела.

Косноязычно. Мучительно. Слезы блестели на румяных щеках.

А я играла. Так играла, будто огонь из пожарной трубы заливала! А получалось так – огонь полыхал еще пуще. Пот бежал по спине. Певица сдергивала с головы мокрое полотенце, швыряла его на паркет. Встряхивала головой, как собака, и с мокрых волос разлетались капли мелким грибным дождем. «Хорошо! Хорошо! Но мне не хватает груди! Живота, живота не хватает! Матки! Маткой пой! Вот отсюда! Отсюда!» И опять подскакивала к моей подруге и клала ладонь ей на низ живота. И надавливала. А я колотила по клавишам нещадно, пугаясь – а вдруг и пианистка тоже должна играть маткой!

…Да. Именно так. Играть надо всем существом. Петь надо всею собой. Жить надо всем телом и всем сердцем, и всей душой, и всем духом, а если ты живешь вполовину, то ты и не живешь. А так, делаешь вид. Сам себя успокаиваешь, что – живешь.

Бедный конь в поле пал! Я стрелой добежал. Вот и наш посад!

Я оглядываюсь кругом. Это мой посад. Я посажена в этот дом навечно, и это мой дворец, моя тюрьма, моя оперная сцена – все что угодно, любое пространство, воображай не хочу. Тьма обнимает. Я еще светлая. И меня еще освещает свеча. Меня. А великой певицы больше нет. Той, что стояла у роскошного рояля в огромном пустом репетиционном зале на фоне собственного портрета – и живописец изобразил ее точно такой, какой она и была: златовласой, с улыбкой, как слепящий в солнечный день снег, с пылающими щеками, с глазами, что то вспыхивают, то гаснут лукаво, и потом опять царски горят подо лбом прозрачные серые кабошоны, – да, точно такой, как в жизни, только – мертвой. Вся живопись мертва перед ней. Все красивости. Все краски. Голос – это не краски. Голос это вихрь, это поток. Бурный поток! чаща лесов! голые скалы…

Мой… приют…

Я сидела за роялем, а певица подходила ко мне, она ходила широкими шагами, она была царственно неприличной, она не стеснялась никого и ничего. Клала тяжелые руки мне на плечи. «Запомни, девочка, запомни навек! Искусство не терпит гладкописи. Гладкой игры, гладенького пенья. Искусство не терпит комильфо! В искусстве лучше передать, чем недодать. Пожадничать. Или испугаться. Лучше пережать, чем недожать! Слышишь?! Не робей, воробей! Тебя будут за это бить. И больно бить! Еще как лупить! Но высшее счастье, девчонки, это быть самою собой. Быть собой! И переселяться в кого хочешь! В Азучену! В Ульрику! В принцессу Эболи! В Марфу Посадницу! Ты, – она сильнее, больнее нажимает ладонями мне на плечи, – помнишь Марфу?» Я киваю. А что мне еще остается делать?

И тогда она видит, что я вру. Что я ничего не помню. И, усмехнувшись углом красивого крупного рта, она раздувает львиные ноздри, втягивает воздух, и из ее необъятных, как небо с облаками, всесильных легких вырывается это, могучее, страшное.

Силы потайныя! Силы великия! Души, отбывшия в мир неведомый, к вам взываю!

Я вбираю голову в плечи. Мне страшно. Страшно мне! Подруга моя прижимает руки ко рту. В этом голосе, как в небе, можно падать бесконечно, и все-таки упасть, и все-таки разбиться. Разбиться в прах, вдребезги, так и не узнав, не поняв, что же такое эта проклятая смерть.

Души утопшия, души погибшия, тайны познавшия мира подводнаго! Здесь ли вы?!

Я протягиваю руки. Куда? Зачем? Там, куда я их тяну, никого нет. Нет великой певицы. Пустота. И черная земля. Она навек сомкнулась над ее красивым певчим ртом. Над ее золотыми пышными, пшеничными волосами. В ее волосах могли гудеть пчелы и ночевать махаоны. В ее глазах плескались моря. Моря слез. Сантуцца! Туридду убили! Туридду убили! Надо плакать. Надо рыдать и кричать! Кричи! Кричи, разевай рот шире! Сердце шире раскрывай! Так сердце свое раскрой, чтобы оно всю землю вместило, всех людей! Горе их и радости их! Только тогда ты будешь петь! Ты слышишь?! Слышишь?!

Боже мой. Боже. Да, слышу. Слышу, конечно. Я не могу сейчас встать перед тобой на колени. И взять твою руку в свои не могу, и поцеловать ее не могу. Стоя на коленях, целовать твою руку и бормотать: великая, безумная, прекрасная, все небо, все облака. Ты говорила мне все верно. Я дышу твоим голосом, как ветром. Я ловлю его губами, зубами. Душой ловлю, а он вырывается и улетает. Искусство – не точка, а объем. Как ты говорила: все делай, что хочешь, только сильнее в сто раз! Как ты ворковала: не бойся, не бойся женскости, она твоя сила, но в этой силе будь сильнее любого мужчины. Как ты кричала: ложь! Если раз соврешь – будешь в искусстве врать всегда! Беги, убегай ото лжи, она гибель и ужас! Только правда живет! А если выдумка?! Да выдумай так, чтобы тебе поверили, как самой настоящей, великой правде! Великой правде, слышишь?!

Внезапно плечам моим легко. Это ты отняла от них ладони свои. Это ты подняла руки свои. Подняла и стоишь, как Оранта на фреске. На древней иконе. Ты сошла к нам с иконы – и в нее же вошла. Вернулась. А мы смотрим тебе вслед и думаем с содроганием: неужели и мы… и мы все, тоже, скоро…

Великая, тяжелая, воздушная, золотая. Сумасшедшая и мудрая. Спасибо. Спасибо тебе, что ты у меня была. У меня, девчонки. Спасибо, что допустила к своему гудящему, как оркестр, громадному роялю; допустила до себя; впустила в скинию свою, в святая святых. И там, в рабочем, дымящемся храме своем, голом, как каменистая пустыня, где сам навощенный паркет светился кварцевым горьким песком, ты, во влажном халате, только что из-под воды, из-под душа? – нет, из-под струй дождя, из-под хлещущего наотмашь ветра и снега, вытирая мокрое от пения, все в соленом поту, жаркое лицо, ловя воздух ртом, задыхаясь, смеясь, и вот уже плача, и вот уже шепча и молясь, заклиная, прося, – давала нам знать, двум молоденьким курицам, двум котятам приблудным, двум пацанкам, что вознамерились посвятить себя Великой Музыке – и посвятили! добились своего! – на зуб давала нам распробовать Правду: горечь и лютость, силу и негу, снега и вьюги, и такие объятия, что сродни глубокой, в грудь, ножевой ране, сродни всему, что не вернешь. Я не верну тебя! Никто на свете не вернет тебя! Даже Бог! А что Ему возвращать тебя, ты же к нему ушла! Ты у Него – поющим, летящим ангелом стала!

…Тьма. Горит свеча. Уже догорает. Пахнет нагаром. Мерцают грязные, после скудного одинокого ужина, тарелки. Светится старым серебром вилка, рядом с ней молчит нож. Это не нож Ромео. Это просто старый столовый нож. Он никого не убьет. Я, знаете, не очень-то люблю мыть посуду. Иной раз оставляю в раковине: до утра. Ложусь, натягиваю простыню до подбородка, а сама горько и весело думаю: а может, утра-то не будет. Метель бесится за окном. Метель, косматая Азучена. Метель, безумная Сантуцца над мертвым телом Туридду. Я боюсь того неотвратимого мига, когда свеча затрещит, ярко вспыхнет и сгаснет. Но я не протягиваю руку к лампе. Я не хочу мертвого света. Я хочу света живого. Только – живого. Всегда – живого. Хочу боли. Хочу любви. Хочу правды.

Безответная на угрозы… куда ей вздумалось, летит…

…спасибо! ты у меня была…

…поздно.

Владимир Вишневский

Возможно, я двинулся в направлении стихосл\О\У\жения, когда сделал первый комплимент женщине. Мне было три с половиной года, и произошло это на чужой даче. На вопрос: «Вовочка, хочешь еще тортика?» – я ответствовал: «Нет, тетя Клава, но из ваших учек…» И даже этот обрыв-многоточие вместо слов пообещал некий очень свой, фирменный и выстраданный жанр. …Я считаю, что Удача – родиться именно у своих родителей и успеть чем-то их порадовать. А базовая удача – это как бы первотолчок для гарантированного Счастья.

#БЛАГОДАРНОСТЬ# для пользователей

Эпиграфы на ваш выбор.

(Внимание, повышенная патетическая опасность!..)

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

Большой Бродский

Не частя, но – стоит повторять,

и без обязательства острить:

даже если нечего терять,

есть всегда кого благодарить.

От Автора

Спасибо, что уже читаете меня, этот текст. (Ну и здравствуйте, кстати, – такой порядок слов я еще оправдаю.) Все, что я успею сказать ниже, вовсе не о том, какой я хороший, – и вы мне поверите. Нет же, я, скорее, наоборот… И если не закоренело «плохой», то уж точно всяко несовершенен, недореализован (а как был задуман!), недостаточно жертвенен, альтруистичен и щедр, малодушно-слаб… Возможно, даже тайно порочен, чем не бравирую. Да, я клубок недостатков… лишь один у меня гарантированно отсутствует – и я в этом нескромно уверен: я – благодарный, патологически благодарный человек. Это не великая добродетель, тем более мне с нею жить проще, чем без…

Даже в начале биографии, если бы не «мама-папа», то самым употребляемым по частотности у меня было слово «спасибо». Да, если бы не мама с папой… Это, конечно, от них, Евгении Яковлевны Вишневской и Петра Моисеевича Гехта досталось мне такое жизненно важное неумение – не сказать «спасибо». Для меня это ключевое слово, кодовое, если угодно… Я с ним – наперевес, в рукаве и за пазухой, и за душой/в душе, точнее, – иду, как умею, по жизни, вооружен, но не очень опасен… Благодарение есть мой способ жить (а не выживать).

Самое пошлое, по мне, это неблагодарность. Писатель и диссидент своего времени Андрей Синявский говорил, что с советской властью у него стилистические разногласия – у меня более чем таковые с неблагодарными людьми. С теми, кто на добро ответит асимметрично – лучше наплюет в душу, лишь бы не быть во власти этого тягостного чувства, не носить этого креста – благодарности… («…Нет, на такую пошлость в моем исполнении даже не надейтесь…») Примеров чего у каждого из нас хватает с лихвой.

Невысказанная или недонесенная благодарность может тяготить, донимать и – вдруг оказаться движущей силой для поступков и деяний. Но пора произнести это назревшее «Однажды…».

Однажды, и не так уж давно, в одной из ситуаций большого города я резко окоротил женщину, которая, как я был убежден, хотела меня, что называется, построить принародно и почти по-советски поставить на место. Детали этой мизансцены не так важны, да и приводить мне их неловко. Главное же то, что очень скоро я, похолодев, понял, что она, по сути, хотела уберечь и уберегла меня от несознаваемой опасности, чем и руководствовалась в доступной ей форме… Обойдусь без штампа «с этого момента я потерял покой», но я решил ее найти во что бы то ни стало. А во что это могло «встать» уже в смысле времязатрат я себе и представить не мог, хотя и сознавал, что зацепки-ниточки были мизерно-призрачными… Но помочь мне призван был личный опыт – богатые наработки охотничьей юности, переходящей в зрелость мужчины в свободном поиске, когда так называемое уличное знакомство было не роскошью, а средством передвижения по городу.

Тогда я буквально жил в режиме непрерывного выбора, освоения, а значит, отлова сексуальных объектов, движущихся и весьма турбулентно, так, что упустить ничего не стоит – и законтачить не успеешь… Так вот, я в свое время преуспел не только в искусстве того, что ныне продвинуто именуют «пикап», но и в умении найти и как минимум увидев на «бис» ту самую упущенную незнакомку, создать себе реальный шанс для покорения отдельно взятой вершины. Вычислив-просчитав, где учится-работает, где может появиться, из какого выхода в город появится (ко второй паре), какая, согласно культовой песне, «заводская проходная» выведет ее не столько в люди, сколько непосредственно на меня… О, этот момент истины – появления – О! НА!шел!.. Получилось!.. – по остроте ощущений был, возможно, не менее силен, чем то, ради которого, собственно, все и предпринималось. Теперь все мои испытанные навыки и «ноу-хау» предстояло применить, чтобы отыскать женщину очень средних лет – и покаянно ее поблагодарить за спасение…

По ходу длительных поисков было много чего хорошего: я раздарил с десяток своих книг («с автографом!»), взбодрив, повысил многим настроение. Правда, невольно испортил отношения, с одной давней, но дальней знакомой, которая, несмотря на то что я объяснил ей суть дела, все-таки по-женски не смогла смириться с тем, что я через нее ищу совсем другую… И! Я нашел ее!.. С помощью девятой надписанной книги при необходимой идентификации моей недомедийной личности удалось проникнуть на территорию полурежимного предприятия – уже именно туда, куда надо… Тут я чуть ли не коленопреклоненно и в присутствии сослуживцев-товарок поблагодарил, не уставая извиняться, Женщину – и подарил ей не только книгу. А если бы ОНА – Ольга Федоровна (и.о. не изменены) тогда не воспрепятствовала бы мне оказаться там, куда я так шумно рвался, то, не исключено, что сегодня я не смог бы об этом тут вспоминать…

Конечно, для нее это был шок… Сегодня вообще выражение благодарности сквозь годы, как отложенный приз (а не штраф, что куда чаще), может весьма шокировать современников. А силу благодарности за это «спасибо» иногда, как они говорят в своих докладах, «трудно переоценить»…

Пришла пора сказать внеочередное «Слава Богу!» и Спасибо Мирозданию за то, что в моей все еще недолгой и далеко не всегда яркой жизни я чувствовал себя в основном сносно, что физическая боль не доминировала, не отвлекала от Работы и высокого раздолбайства… Но – внимание! – я с определенного момента, практически всегда, успевал это сознавать и – ценить, ценить! И вот тут уже тихое спасибо себе.

…И подумалось – без пафоса и фанаберии: при «всех кудрявых составляющих» жизни собственной, при всех комплексах и бешеном недовольстве собой, – мы – благодарные судьбе – еще счастливые люди по сравнению с теми, кто нас сурово и неподкупно критикует…

В благодарность за то, что дочитали – два авторских эпилога вам на выбор:

Все же мне легко, как мне ни трудно,

Жить и не сбиваться на «хрю-хрю».

Выдалась свободная секунда –

И молюсь я, и благодарю.

* * *

…Ни церковь, ни синагога…

В иные вхожи калитки

кто верит если не в Бога,

то – в необходимость молитвы.

О, наши благодаренья –

за то, что не вышло хуже…

не отняли, не лишили…

И – живы, хотя бы как жили.

Спасибо, ни тени укора,

за все, что уже немало,

что роды прошли не по «скорой»,

что молоко не пропало…

За то, что я дожил, – не умер,

не самый тяжелый мой случай, –

я высказал Богу: «Ты супер!»

я Бога заверил: «Ты – лучший!..»

(Прости уж мое Богохвальство).

Сноски

1

Из стихотворения Нестора Махно «Проклинайте меня». Текст по изданию «Воспоминания. Махно Н. И.» Издательство Республика, 1992.

2

Поговорим по-испански (исп.).

3

Спасибо за все, учитель! (исп.).

Content

Олег Рой, Людмила Петрушевская, Сергей Петров, Татьяна Тронина, Антон Чиж, Елена Нестерина, Ирина Щеглова, Андрей Кузечкин, Мария Метлицкая, Елена Крюкова, Улья Нова, Владимир Вишневский, Лариса Райт, Валерий Бочков, Максим Лаврентьев, Берта Ландау
Спасибо! Посвящается тем, кто изменил наши жизни

Людмила Петрушевская

Никогда не забуду

Антон Чиж

Котя-мотя

Андрей Кузечкин

Аня

Максим Лаврентьев

Сальери в пионерлагере

Валерий Бочков

Хрустальный глаз

Берта Ландау

…И назовем эту книгу «не помню!»

Улья Нова

Синяя лампа

Елена Нестерина

Черный чекист

Лариса Райт

Абламос эспаньол

Сергей Петров

Поводырь

Олег Рой

Сын

Письмо к сыну

Татьяна Тронина

Осенью

Мария Метлицкая

Отец

Ирина Щеглова

Все бросить – и в Братск!

Елена Крюкова

Поздно

Владимир Вишневский

#БЛАГОДАРНОСТЬ# для пользователей

Сноски