Юрий ЗАВРАЖНЫЙ

ТОТ САМЫЙ ОСТРОВ

Любителям тайн, искателям приключений, ...

И просто романтикам.

Моё имя – Уильям Кидд.

Рядом смерть со мной стоит,

Абордажный меч блестит.

Ставьте парус!

Дым от залпов, словно шлейф.

Я свищу: ложитесь в дрейф,

Открывайте сами сейф!

Ставьте парус!

Никнут вражьи вымпела.

Нас с купцами смерть свела –

В пасть акулам их тела!

Ставьте парус!

На добычу я лихой.

Льётся золото рекой –

Краше нет судьбы такой!

Ставьте парус! Ставьте парус!

Старинная пиратская песенка

ВСТУПЛЕНИЕ

Так же, как и многие другие мальчишки и девчонки на нашей планете, я прекрасно помню, как мне впервые прочитали вслух «Остров Сокровищ». Это было потрясение. Мир мгновенно превратился в один большой остров Кидда, напичканный тайнами и сулящий бесконечные приключения. С тех пор прошло уже много лет, но эта книга всегда со мной, и я выучил её едва ли не наизусть.

Мне всегда хотелось знать, что же стало дальше с этим островом и с остальными пиратскими кладами, которые так никто и не выкопал с того дня, как гружёная золотом Флинта «Испаньола» отплыла обратно в Бристоль. Мои друзья, которые тоже любят эту книгу Стивенсона, лишь пожимали плечами. Замечательные повести Делдерфилда и Джадда — «Приключения Бена Ганна» и «Приключения Долговязого Джона Сильвера» — ответа, увы, не давали, ибо они посвящены событиям, которые предшествовали захватывающим приключениям экипажа «Испаньолы» на острове Сокровищ, но никак не тому, что было потом. Да и где он вообще, этот остров? Тщательное изучение современных карт ничего не дало...

Но однажды обстоятельства сложились так, что я узнал продолжение этой таинственной истории. А поскольку компьютер был под рукой, мне ничего больше не оставалось, кроме как сесть и записать то, что я прочёл в дневниках Гейнца Биндача, и то, о чём мне поведал просолённый морской волк Седрик Мак-Кин. К своему рассказу я прикладываю и две карты. Говорят, мол, Стивенсон выдумал свой остров и своих героев. И сам в этом признался. Ну-ну. Мало ли в чём он там признался на потребу разношёрстной публике.

Признаюсь, ряд вопросов остался без ответа и после написания этой книги. К сожалению, сейчас у меня нет возможности оказаться на острове Кидда и самому разобраться во всём на месте. Однако я твёрдо знаю, что мечты, как правило, сбываются — особенно те, самые искренние, которые мы несём с собою всю жизнь с далёкого детства...

Кажется, попутный ветерок подул? Йо-хо!

Автор

~ 1 ~

EINS

24/VIII-1944

Сегодня я окончательно решил доверить свои мысли бумаге. Вернее, просто писать дневник. Проверяя школьные сочинения, старый учитель Лотар Хенке говорил, что во мне дремлет писатель. Очень даже возможно. Весь класс знал, что он любит запрещённого Генриха Гейне. Думаю, за это он и попал в гестапо, и что с ним стало дальше, я не знаю. Он был добрый человек, но я уверен, что долгожданную победу Рейху принесут не такие.

Два часа назад покинули Кристиансанд — это наша первая охота. Четыре месяца мы усиленно тренировались в Штеттине, 4-я учебная флотилия, где приняли U-925. 16 августа перешли на ней в Хортен, а оттуда в Норвегию. Этот первый поход заодно будет переходом в Брест, в знаменитую Первую флотилию, которая в самом начале войны ещё носила гордое имя «Веддиген». Мы спешно готовили лодку в наш первый патруль и даже не успели посмотреть город, который из-за забора базы вообще-то выглядит довольно хмуро. Пришлось довольствоваться рассказами более опытных товарищей с других лодок флотилии, которые побывали тут во всех барах. Многие из них даже успели обзавестись девушками — а вот наше время придёт после боевого похода, притом во Франции. Экипаж рвётся в бой. Томми и янки отбивают у нас позиции в Атлантике одну за другой, и мы, веря в скорый перелом в ходе военных действий, всё ждали, когда же нас, наконец, отправят в море. Парням не терпится показать себя. Да, потери наших лодок всё растут. Ну и что с того? Подводнику Третьего рейха надлежит думать о другом. Мы — элита Кригсмарине, «серые волки», мы просто честно делаем своё дело, невзирая ни на что. Когда-нибудь я напишу об этом подробно, а пока буду потихоньку записывать отдельные эпизоды для памяти, дабы чего-нибудь не забыть.

Утром 23 августа капитана вызвали в штаб, откуда он вернулся весьма довольный, хотя и сильно озабоченный. Примерно полчаса он о чём-то говорил на конце пирса с первым вахтенным офицером, который кивал и что-то помечал в блокноте.

Нашего капитана зовут Гельмут Кноке. Он родом из Трира, ему тридцать восемь, и экипаж видит в нём как бы старшего брата – каждому из нас чуть больше двадцати, а двоим и того меньше. Ему уже довелось повидать войну на U-50 и U-462, где он был первым вахтенным, а теперь к нему самому обращаются «Herr Kaleun», несмотря на то, что он пока что обер-лейтенант.

И он не единственный, кто успел вкусить настоящих боевых действий, среди нас есть и ещё несколько опытных парней. Инженер-механик, например. Или старший дизелист Кольб. А нашему штурману Эйхелькрауту и сам чёрт не брат.

Закончив беседу, капитан с первым помощником пролезли по всей лодке, от носа до кормы, после чего Кноке объявил, что сегодня же предстоит принять полный запас торпед и продовольствия, и что к 19.30 офицеры лодки приглашены к командиру базы на ужин. Всё стало понятно: завтра в море. Помню, обер-машинист Пфайффер прошептал при этом «ура», и мы весь вечер, обливаясь потом, таскали на лодку ящики с ананасовым соком и колбасу.

Сразу же после этого случился воздушный налёт. Сбито два «либерейтора», а всего их было больше двадцати. Одна бомба попала в недостроенный бетонный эллинг, где стоят две лодки, но обошлось. Говорили, много разрушений в городе, ещё несколько бомб взорвалось в бухте, и до нас докатилась только волна.

Никого из нас в город, понятно, не пустили: во-первых, было много работы, а во-вторых, под предлогом того, что Кристиансанд наводнён британскими шпионами. Это раньше выход лодки в море сопровождался оркестром (впрочем, как и приход), когда проводить подводников собиралась вся база, а дамочки кидали на палубу цветы. Мы не застали те времена. Сейчас война складывается не лучшим для Германии образом, но это временно, и волшебный меч Зигфрида себя ещё покажет. Мы до глубокой ночи грузили торпеды и провизию, а потому, закончив работу, свалились и уснули, как убитые. Меня и второго радиста, кроме того, ещё долго проверял офицер-связист из штаба. Он приволок новую «энигму», и нам пришлось впопыхах  сдавать зачёт вместе с вахтенными офицерами.

Моя милая Гретхен улыбается с фотографии каждому, кто заглядывает в радиорубку, и мне приятно, что все видят, какая она красавица.

Обязанностей у меня – куча: шифрование и отправка радиограмм, приём и дешифровка указаний штаба, контроль работы второго радиста и гидроакустиков... Я и сам акустик, но с приходом на лодку музыканта Йозефа эту заботу с меня сняли. К тому же есть ещё Алоиз Мюллер, тоже музыкант, и Йозеф его всё время учит. Из Алоиза непременно выйдет толк, а вот его брату-погодку Гансу в детстве медведь на ухо наступил.

Также в моём заведовании патефон, который я запускаю по приказу капитана. Список дней рождения тоже у меня, и я обязан каждое утро извещать Старшего брата, есть ли у нас сегодня очередной именинник. Ну и трансляция по отсекам тоже возложена на нас, радистов.

Ещё нам вменено обслуживать штурманский радиопеленгатор и «Тунис», который предупредит, если нас будет облучать вражеский радар. На учебной лодке была дурацкая деревянная антенна, «бискайский крест». Его надо было выносить и ставить на мостике вручную, а при погружении убирать, что было чертовски неудобно. А «Тунис» — это настоящая аппаратура! Радар нам пока не установили.

Мне нравится наш экипаж. Не знаю, как там на других лодках, но наш Старший брат сумел внушить парням простую истину: у нас нет людей важных и второстепенных. Каждый зависит от каждого, и только так. Единственный, кто стоит особняком — это капитан. Когда он только приоткрывает рот, все вокруг замолкают. Для нас совершенно неважно, что Старший брат ещё не утопил ни одного вражеского корабля и пока не стоит в одном ряду с Генрихом Либе и Виктором Шютце. Потому что время придёт — мы покажем себя, в этом нет сомнений. И вот оно пришло — об этом свидетельствовал также вечерний приезд на пирс целого гауптмана с прицепленным к запястью портфелем. Кноке получил из его рук пакеты, расписался и пошёл к себе.

Выспаться, конечно же, не дали. Среди ночи капитан поднял экипаж на ноги, и лодка начала готовиться к выходу — без излишней спешки, но поторапливаясь. Для нас главное — выскользнуть из базы, и ищи нас потом!

В пять утра отвалили от стенки эллинга. Нас провожал лично командир базы с тремя офицерами штаба.

— Хайль U-925, ребята, — сказал он, приложив ладонь к козырьку. — Ваш Лев просил передать: он верит в удачную охоту и готов менять тонны на кресты.

— Благодарим вас, — ответил за всех капитан. — Прошу передать Льву, что мы идём не за крестами. Но тонны мы ему подарим, это уж да! Отдать швартовы, оба мотора – малый назад. Убрать кнехты, очистить палубу. Счастливо оставаться! Хайль Гитлер!

Выходили под электромоторами, поскольку вчерашние «либерейторы», кроме бомб, накидали в бухте мин, возможно – акустических. Встали в кильватер дежурному эсминцу и за ним вышли в океан. Эсминец пожелал нам хорошей охоты и удачного возвращения, а мы ему, в свою очередь — спокойного дежурства. Всё это через меня, конечно.

Охота действительно обещает быть хорошей. Конвои союзников ползут в Британию из Америки одной длинной колбасой, точнее, длинной связкой вкусных сарделек — только выбирай цель пожирнее. Говорят, эскорт конвоев стал куда сильнее, чем раньше, но ведь и мы не из простачков. Каждый конвой будет кусать не одинокий волк, но целая стая. Топить всех! На дно! Фюрер и Германия! Германия и фюрер! Главное — проскочить в океан.

Мы будем драться не за кресты, но за великий Рейх — просто делать своё дело. Мы не подведём Льва. Он полгода учил нас подводной войне, и мы докажем, что недаром. А потом настанет день, и мы вернёмся в базу; мы войдём в гавань под ярким солнцем, а на приподнятых перископах будут развеваться треугольнички вымпелов — белые, жёлтые, красные — и на каждом будет написано «7000», «12000», «16000»... Вот они, тонны наших побед! На пирсе нас встретит командующий с оркестром и сотня красавиц — в Бресте, Лориане или Ля-Рошели, что, впрочем, всё равно. Нам вручат знаки «Боевой подводник», а кому-то и кресты. А ещё я отправлю Гретхен письмо, которого она так ждёт.

Жаль, что запретили эмблемы на лодках. Уж мы бы себе нарисовали... Наша лодка непременно станет настоящим «волком».

Судьба благосклонна к нам — океан чист. Старший брат ждёт радиограмму с уточнением района патрулирования, но её почему-то нет. Мы по очереди дежурим в радиорубке, и есть возможность выйти наверх на пару затяжек. Идём пока в надводном положении, не знаю куда.

Кноке в последнее время вообще выглядит подавленным: десять дней назад, едва мы вышли из Киля, он узнал о гибели капитана U-618 Эриха Фауста, который был ему то ли племянником, то ли ещё каким родственником, то ли просто хорошим приятелем. Лодку Фауста повредили эсминцы, а добил B-24 – это было где-то в Бискайском заливе.

В 17.10 замечен самолёт курсом на нас. Капитан успел погрузиться, и две бомбы взорвались далеко по корме. Первая бомбёжка. Хорст Эйхелькраут изрёк в пространство, что, мол, неплохо бы и обмыть это дело, но Кноке только показал штурману кулак. Через полчаса всплыли под перископ и выставили антенну – ждём радиограмму с указанием района патрулирования. Идём так, пока не подсядут батареи. С наступлением темноты, скорее всего, поднимем шнорхель и пойдём под дизелем.

19.25. Есть радиограмма, но совсем не то, чего мы ждали. Вариант номер три. Следовать по заранее определённому маршруту и каждые четыре часа передавать сводку погоды, контакта с противником избегать. И подпись: B.d.U.Op., что значит оперативный отдел штаба подводных сил. Я дал квитанцию, и мы изменили курс. Экипаж расстроился, потому что всем хотелось драться. Однако с командованием не спорят. Пути союзных конвоев зависят от погодных условий, и в штабе эта информация на вес золота. Старший брат объявил всё это весьма кислым тоном, но счёл необходимым добавить, что наша добыча никуда от нас не уйдёт, и что после выполнения основного задания мы вдоволь настреляемся и придём в Брест без единой торпеды.

Но досада всё равно осталась, особенно после прочтения оповещения о том, что в квадрате АМ 1800 через сутки ожидается крупный конвой. Радиограмму предваряли фамилии «волков», то есть капитанов лодок-охотников, которым надлежит идти на перехват, но нашего Кноке там не было. Да и далеко это, за сутки не успеть никак.

А ещё мы все понимаем, что выполнение роли лодки-метеоролога очень рискованное дело. Каждые четыре часа оповещать неприятеля о своём присутствии в такой-то точке... Мы, конечно, идём не напрямую, а хитрыми галсами, но враг-то ведь тоже не дурак. Шахматная партия в океане; стая гончих охотится за зайцем... можно придумать не одно подходящее сравнение.

Первый вахтенный офицер, который после выхода из базы всё ходил и плотоядно улыбался, сел в «кают-компании» и целых полчаса с унылым видом что-то рисовал. Потом чертыхнулся, оставил листок на столике и ушёл в носовое торпедное. Из интереса я не поленился и глянул. Ну, это, несомненно, портрет Черчилля, и снизу написано «жирный боров», но у него получилось больше похоже на рейхсмаршала Геринга. Наверное, поэтому во избежание недоразумений обер-лейтенант приписал снизу: «британский».

25/VIII-1944

Штормит. Очень низкие облака. Не хочу ничего писать. Настроение мерзкое. Еда в рот не лезет. Половину команды стравило до жвака-галса. Да, это не Балтика... Движемся к точке первого поворота. Секретный «Вариант № 3» уже проложен штурманом в виде генерального курса, и каждый может мимоходом заглянуть в карту. В сторону Англии, потом на норд и несколькими длинными зигзагами до широты Фарерских островов. После этого — прямо на вест, к острову Исландия.

Фельдшер (он же помощник боцмана Роге по кличке Инквизитор) шёл в кубрик с вахты, на качке не сумел разойтись с зенитным перископом, стукнулся об него и набил здоровенную шишку. Весь экипаж хихикает: шишка у фельдшера — добрый знак. Значит, будем здоровы.

ONE

14 августа 2003 года

Добро пожаловать на борт, сэр! Сдаётся мне, вам приглянулся мой парусник. Вы стоите здесь уже полчаса, я вас заметил через иллюминатор. Заходите в гости. Вы говорите по-английски? Прекрасно. В ваших глазах есть что-то такое… располагающее к интересной беседе. Меня зовут Седрик. Да, вот такое старинное имя… Седрик Джереми Мак-Кин. А? Очень приятно, сэр. У вас длинная и странная фамилия… Вы – русский? О! Встречался я и с русскими раньше… Забавно. Если у вас есть часок, мы можем посидеть на борту моего корвета…

Да-да, я называю его корветом – и не иначе. «Лодки», «яхты» – это вон там, видите? А у меня корвет. Я, знаете ли, к этим современным пластиковым мыльницам отношусь… э-э… как бы вам сказать… надеюсь, вы поняли. Это не то, что мне нужно. Вот раньше были деревянные. У них был дух. А какой же дух будет жить внутри фибергласса? Или с некоторых пор Господь начал сажать стеклопластиковые деревья? А вы, я вижу, разбираетесь в парусниках. Иначе вы бы не торчали возле «Отчаянного» битых полчаса и не разглядывали бы мою хитрую проводку шкотов. Нравится? Это я сам придумал. Я и Мэгги. Я плавал с Мэгги, но теперь я один…

М-да… А как насчёт рому, сэр? Я знаю, русские совсем не дураки выпить. Вот и прекрасно. Я буду рад, если мне удастся вам угодить. С некоторых пор я пью только ром. Дух добрых старых времён пиратства… романтика, хе-хе. В душе я флибустьер. Нет, конечно, никого за всю жизнь не ограбил. Времена, знаете ли, не те. Да и не это главное для флибустьера в моём понимании. Можно быть флибустьером, и ни разу никого не ограбить. Быть флибустьером значит быть свободным, это главнее всего. Свободным от всех — ну, кроме, наверно, самого себя. Вам сколько плеснуть? Ого! Приятно слышать. Конечно, что ж мы, краёв не видим? У вас, кстати, неплохое произношение. Поверьте, это не комплимент. Видно сразу, что вы не англичанин, но артикуляция вполне приличная… у вас были хорошие учителя. Итак! За встречу. Ну, что скажете? Ром плохим не бывает, это я вам точно говорю.

А что занесло вас на яхте сюда, в Скапа-Флоу? Россия-то — ух, далеко… На Исландию, вы говорите? И дальше в Рейкьявик и Галифакс? Маршрутом северных конвоев той страшной войны? Ого. Это похвально. Мой дед погиб в те годы… PQ-17, история известная… у бабки был большой счёт к адмиралтейским лордам. Правда, она так и не могла вспомнить, на каком судне плавал дед. Впрочем, какая разница… Давайте по второй. Чтоб ваш поход был удачным. Память — великая штука, сэр. Когда идёте дальше? Ну… значит, у нас есть время. Мне приятно с вами болтать. А вам? Такое впечатление, что мы и в прошлой жизни встречались. Вы не верите в такие штуки? Когда долго торчишь в океане один, в голову приходят неожиданные вещи. А я плаваю один — с тех пор, как Мэгги смыло за борт… это было у Южных Сэндвичевых... Она была француженка, её звали Манон, но я называл её Мэгги, потому что... кгм... просто потому что. Какая разница? Главное — мы с ней доказали всему миру, что англичане и французы могут, наконец, помириться, и даже любить друг друга… Ни с кем мне не было так хорошо плавать, как с Мэг. Она умница. Её заносило даже в Антарктику. Знаете Жерома Понсэ? Вот. И она никогда не привязывалась, даже в самый жуткий шторм… а однажды океан забрал её. Я так думаю, домой… Единственное, что меня в ней бесило, так это то, что она называла меня по инициалам на американский манер, но… дорого б я дал... эх, ладно.

А мой корвет — самый лучший. Времена дерева, пожалуй, прошли. Сталь — это да. Это «Робертс-532». Самый удачный кеч на свете. Сильный и упрямый. Любой шторм выдержит. И к ветру круто идёт. Штурвал можно хоть на час бросить — с курса не сбивается. Внутри, конечно, не роскошь, а она мне нужна? Я не баронет в десятом колене и зубы чищу забортной водой. Как вам мои зубки? Вот то-то.

Что? Где плавал? Да где я только ни плавал… Был у меня свой домик в Уэльсе — не смотрите, что фамилия шотландская, но однажды вот что-то потянуло в море. Я тогда был немножко моложе… Пару раз вышел с приятелем на прогулку в Канал, арендовали катер. Понравилось. Поехал и продал дом ко всем чертям. Купил лодку. Парусную. Поплавал, продал — это всё было не то... А теперь вот — «Отчаянный». Брожу по миру. Что? На Аляске-то? Конечно, был. И в Австралии. И на острове Питкэрн — а как же. А на Ваникоро… Боже, как же мы с Мэг там надрались, поминая Лаперуза! Это надо было видеть. И север, конечно. Как-то раз даже залезли в пролив Ланкастер, это выше семьдесят четвёртого градуса, но дальше не пустили льды. Я там ещё побываю. В общем, парусный цыган. Мир – он очень интересный, да вы и сами знаете. Он для того и создан, чтоб по нему бродить. А лучше парусника ещё ничего не придумали… Что? Э-э, сэр, а вот это вопрос некорректный. Да неважно откуда. Главное, что их хватает. Мне что — много нужно? Ром есть, трубка есть, табак есть, гитара. Подкрасить борта, залатать паруса, солярка для дизеля — на это несложно заработать в любой марине. А главное — встречаются интересные люди, которым есть что рассказать. Это — самое замечательное в этом мире. Не находите, сэр?

Вот вы мне скажите, что такое горизонт? Что? А вот и нет. Горизонт — это, конечно, линия, но суть его не в этом. Я вам открою маленький секрет. Горизонт – это направление. Направление, куда плыть. Понимаете?

А с русскими я встречался. Да. В первый раз на... не скажу, каком атолле – был там ваш один, примерно лет семь или восемь назад. Прятался от всех, а вы думали — он такой герой, рекордсмен, кругосветку мотает, один на борту... Я его сразу раскусил. Звали его Теодор, или что-то вроде. Я ему всего-то один вопрос задал и сразу всё понял, ха-ха. Говорят, у румын есть такая поговорка: «Путешественник-одиночка может рассказывать что угодно». Так что серьга в левом ухе ещё ни о чём не говорит.

Видели мы ваш «Апостол Андрей» у Кейптауна. Кажется, в девяносто шестом. Правда, издалека — но слышал, как они с берегом по радио говорили. Молодцы ребята. Плавают себе — и молодцы. Арктика и Антарктика — это здорово. А в Датч-Харборе познакомился с русским яхтсменом-художником, он в одиночку на маленькой парусной мыльнице дважды Тихий океан пересёк, с Камчатки до Сиэттла и обратно. Замечательный человек, зовут его Сергей, а фамилия совершенно невозможная, никак не могу запомнить. Па-си... нет... Па-сю... м-м... упс, бесполезно. А ещё я как-то раз беседовал с одним русским адмиралом. Было дело, не скажу где. Спустя полгода после того, как погибла ваша субмарина «Курск»... Ну, кому тайна, кому и не очень. Что? Нет, сэр, я сказал только то, что сказал. Просто некоторые американские моряки в свободное время тоже плавают по океану на яхтах и иногда ром пьют. И на соседние яхты в гости заходят. А мой ром кому хочешь язык развяжет. Вот так-то. Всегда уважал и буду уважать их — кто неделями в жестяной банке, да под водой. Я бы так не смог.

Говорят, что лучше всех на свете пьют русские и французы. Есть, знаете ли, такое мнение. А? Ну да, конечно. После тысяча восемьсот двенадцатого года, ага? Наверно, сильно разбавили французские гены... Мэгги любила водку, но пила её через трубочку. Говорила, что в этом есть особый шарм. Для меня это было непостижимо. Я пью ром, и только ром. Кубинский, ямайский — самые лучшие для меня. Но только не виски. Виски – дрянь. Согласитесь. У виски и бренди нет души. И быть не может.

Что? А-а… ну да, ха-ха! Вот все спрашивают одно и то же. Нет, сэр, ни в Бермудском треугольнике, которым всё пугают, ни у мыса Горн – а я там дважды был… Не видел я «Летучего голландца», увы. Пока не довелось... И, тем не менее, конечно, верю. Где-то плавает. Но пока не встречался. А вот Вилли де Роос его видел... Кто, я? Конечно, знаком. Вилли сам голландец и «Летучего голландца» видел. И Эрик Табарли видел. И ещё кое-кто… Давайте-ка ещё по одной. Честное слово, вы мне нравитесь. Можно будет потом посмотреть вашу яхту, с экипажем познакомиться? Спасибо! А Бермудский треугольник — болтовня и только. Ничего там такого нет. Нормальный океан, как везде. Ну, саргассы… да пошли они, эти писаки.

Океан-то, конечно… он ещё много тайн хранит… хм, даже не знаю… рассказать вам, что ли... Время есть. Я послезавтра уйду на Ирландию, оттуда на Азоры и потом в Бразилию. Вы будете смеяться, но я ещё не был в Рио. Вот не заносило пока. А вообще-то я много где был. И не хвастаюсь я, просто мне хочется поделиться с вами этим миром. Он мой, а ещё он ваш. И меня это весьма радует. Вас, как я понимаю, тоже.

Раньше ром запивали водой, но я считаю, что это идиотизм. Глупее этого может быть только виски с содовой. Я предлагаю вам вот этот сыр, настоящий, французский, попробуйте вот так, с местной колбасой. Здесь, в Скапа, можно купить отменную колбасу. Лучше баварской. А вот здешнее пиво я бы не рекомендовал. По секрету: отрава просто.

Да, сэр, конечно, все эти книги — мои. Не очень много, зато самые любимые. Всё про море, конечно, хотя затесался и Хайям. Люблю его пышную лаконичность. Хотя интересно, вот что бы он писал про красавиц и вино, окажись он где-нибудь посреди Атлантики? Ха-ха! А остальное — вот Мелвилл, Конрад… Стивенсон, конечно. Обожаю с детства, а вы? Вот «Приключения Бена Ганна», раз в полгода перечитываю, а всё как в первый раз. Здорово рассказано, и, может, даже лучше, чем «Остров Сокровищ». Есть ещё «Приключения Долговязого Джона Сильвера», это Дэнис Джадд написал. Для комплекта. Эти три книжки всегда со мной. А Делдерфилд, между нами, наврал только в одном. Не там этот остров находится. Почти, да не там. В другом месте. А? Ну… раз говорю, значит, так оно и есть, сэр… Да почему же, могу и рассказать. Что мне, жалко? Тут уж не до вранья — до сих пор волосы шевелятся, как вспомню некоторые эпизоды.

Дотянитесь-ка вон до той книжки. Нет, левее, следующая. Ага, спасибо. Видите, замусолена, зачитана до дыр. Ей лет сорок, наверно. Вот листок вложен, а на нём – карта. И ещё одна… Я потом специально сравнивал описание острова, всё точь-в-точь. А ещё мне интересно: вот между Стивенсоном и Делдерфилдом сколько времени, а они об одном и том же пишут. Как это может быть? Неужели оба там были? На том острове! Это ж уму непостижимо… Но сначала ещё по глоточку рома, и я буду как раз в нужной кондиции. Хорошо забирает. А в полярных морях ещё и греет. Там, знаете ли, не жарко — что в Чукотском море, что в Норвежском. Ну, кампай, как говорят в Японии. Ваше здоровье, сэр!

А дело было ровно три года назад. Считайте, что день в день. Ну, почти день в день.

Мы с Мэг шли с Ла-Тортуги на Гренадины…

~ 2 ~

ZWEI

27/VIII-1944

Вот интересно, сможет ли ещё кто-нибудь, кроме меня, прочесть мой дневник? У каждого стенографиста свои секреты…

Погода отличная, океан чист, идём на норд параллельно британскому берегу. До него всего полторы сотни миль.

Несмотря на постоянную вентиляцию лодки, дышать практически нечем. От запаха колбасы просто тошнит. Она развешена везде, даже между дизелями. Ходил в носовое торпедное отделение к Вернеру, у них там не лучше. В гальюн почти всегда очередь (мы называем его «каюта N»). Кормовой гальюн весь забит провизией, обходимся носовым. Но туда просто так не попадёшь. А что будет, когда нырнём? В учебных походах было по-другому.

Дописываю через час, потому что спрятали шнорхель и нырнули. Опять самолёт, и опять B-24. Бомбы не бросал — наверное, потерял нас. Старший брат злится: от «Туниса» толку никакого. Бестолковый прибор, ничего он не обнаруживает. Или самолёт увидел нас и без радара? А что, при такой ясной погоде — запросто... Или мы что-то включили не так?

В 15.40 радиограмма-циркуляр от BdU: 24 августа силы Вермахта оставили Париж, база Первой флотилии переводится из Бреста в Лориан. Старший брат прочитал и спрятал бумажку в карман. У двух членов экипажа в Париже семьи, и неизвестно, успели эвакуироваться или нет. Капитан велел пока молчать про радиограмму, даже вахтенным офицерам ни слова.

Ближе к сумеркам наполз реденький туман, и мы всплыли.

На сменившихся с верхней вахты страшно смотреть: глаза красные и сильно слезятся. Они всё время смотрят в бинокли, ни на секунду не отводя глаз от горизонта. От этих парней зависит, успеем мы нырнуть и спрятаться от атаки с воздуха или нет. Фельдшер что-то закапывает им в глаза. Наблюдатели ругаются, на чём свет стоит, потому что глаза щиплет, однако потом благодарят Инквизитора. Снова начинает штормить. Северное море — не подарок.

До самого вечера переносил в новую тетрадь всё написанное ранее, придумал себе новый шифр. Эту тетрадь в чёрном переплёте мне подарил Вернер. Он один знает, что я пишу дневник, даже второй радист Касс не в курсе. За такие вещи может здорово влететь, но я не хочу, чтобы что-то забылось. Мои записи, конечно, не могут претендовать на художественное повествование, но...

У самого Вернера, как он признался, смутное ощущение, что наш первый боевой поход будет и последним. Не понимаю, с чего он взял? Да, лодок теперь гибнет очень много — куда больше, чем год назад, но почему же именно мы? У нас отличный экипаж и бравый капитан – и недаром он единственный из нас, кто носит фуражку с белым верхом. Мы ещё намылим хвост этим ребятам с больших островов.

28/VIII-1944

Всю ночь шли в подводном положении. А дело было так. Часов в одиннадцать вечера Старший брат решил для пробы включить «Тунис», и он тут же противно запищал. Нас облучал вражеский радар!!! Не прошло и минуты, как верхняя вахта горохом посыпалась в командный пост, а последним вместе с парой тонн воды свалился капитан. Как он сказал, «задраил рубочный люк уже под водой». Оказалось, на нас налетел «веллингтон». Он осветил нас своим прожектором аж за целую милю, однако промахнулся с заходом и этим дал нам возможность нырнуть. Через час подвсплыли в позиционное положение, но «Тунис» опять запищал. И так всю ночь. Только утром нас оставили в покое. Ждём, что появятся наведённые самолётом эсминцы и фрегаты.

11.05. Радиограмма открытым текстом для BdU: «AN 6713 атакованы бомбами не можем погрузи...». Я был потрясён — не столько текстом и тем, что он даже не зашифрован, сколько мыслью о том, что, может, мне самому в один прекрасный день придётся передать подобную радиограмму, и что я могу вот так же не успеть передать номер лодки…

Ещё через полчаса, для BdU: большой конвой в квадрате AL 2370 курсом ост, скорость семь узлов, сильный эскорт, преследуем, прошу сообщить всем «волкам». Там было ещё что-то, но последние группы, в том числе и номер лодки, забились атмосферными помехами, я не смог расшифровать — а какая разница? Капитан угрюм. Ему хочется отомстить за Фауста, а как?

Чуть позже от BdU: волкам в радиусе ста миль от квадрата AL 3600 следовать на перехват конвоя, связь только на приём. Волкам — это двум лодкам, которым непосредственно адресована радиограмма. Вот если бы мы были там, и если б не эти дурацкие донесения о погоде… Но наша задача тоже важна!

Герхард Финцш – несостоявшийся учёный. Он второй помощник, или второй вахтенный офицер; он хотел стать физиком и двигать науку. Вместо этого он командует сигнальщиками, гоняет штурмана и нас, радистов, и вообще контролирует на лодке всех и вся, покуда идёт его вахта. Ещё он старший артиллерист и отвечает за зенитные автоматы, хотя говорит, что пушки не любит. Он перечитал уйму книг и знает такие вещи, от которых просто сворачиваются мозги. Тем не менее, он отличный парень, и с ним очень интересно беседовать. Он непременно заглядывает в радиорубку, когда моя вахта, и мы вместе ждём входящие радиограммы, коротая время за болтовнёй. Потом его зовёт капитан, и он снова склоняется над штурманским столом или поднимается наверх. А ещё он даже внутри лодки умудряется выглядеть щёгольски.

Мы вообще одеваемся совсем не так, как думают зрители кинохроники. Сразу после выхода в море команда напяливает, у кого что есть – рубашки, свитера, всякие цивильные куртки, шарфики... Иначе по возвращении нам будет просто не в чем принимать поздравления! Из формы остаются только фуражки, пилотки, форменные штаны и комбинезоны механиков, ну разве что ещё костюмы для верхней вахты. И капитан всегда в своей белой фуражке – но на то он и капитан.

Отметили день рождения Алоиза Мюллера, нашего ученика акустика. Алоиз – скрипач, они с братом Гансом из Тироля. Полчаса развлекали нас деревенской музыкой и солёными анекдотами не для дамских ушей. Хохотали до упаду.

Вечером опять радиограмма от BdU – на этот раз странная. Для нас. Кноке предписано следовать в квадрат AF 7300. Задание остаётся прежним.

Вышел из строя шнорхель: срезались шестерни механизма подъёма трубы, и он вообще чуть не упал. От него и так немного проку. Каждый раз, когда головку накрывает волна, поплавок перекрывает заслонку, и дизеля сосут воздух прямо из отсеков. Боль в ушах просто дикая, и дышать нечем, потому что в такие моменты выхлоп тоже идёт внутрь. Не экипаж, а компания чихающих трубочистов, проклинающих всё на свете. А теперь он ещё и сломался, так что для подзарядки придётся выставлять рубку из воды. Это очень опасно, но мороки стало куда меньше.

Было ещё несколько сообщений для других лодок: штаб выводит их на цели. Мы можем только представлять себе, какая драка развернётся завтра-послезавтра в океане к югу от Фарер, между Исландией и Ирландией. Увы, без нас...

30/VIII-1944

Весь день ползём по предписанному маршруту. На поверхности никого и ничего. Погода балует, очень тепло, и совсем нет ветра. Лодку плавно покачивает на лёгкой зыби, она скользит, сопровождаемая одинокой косаткой. Сейчас допишу и полезу спать. Только бы томми не нарушили идиллию. С другой стороны, всем нам хочется боя, но атаковать не разрешено, да и некого.

Капитан, обозлённый на штаб, устроил учения: сначала пожар в отделении электромоторов, потом срочное погружение на полсотни метров. Через час – снова, но теперь у нас «горело» носовое торпедное, притом под водой. Только после этого Старший брат успокоился, и по лодке объявили ужин.

Едва сели ужинать — два бомбардировщика с запада, от солнца. Полминуты — и мы уже под водой. Капитан приказал полный вперёд с уходом на глубину. Первый взрыв потряс нашу «лошадку» так, что попадало всё, что могло попадать. У меня лопнул плафон освещения. В момент взрыва мне показалось, что вместе с ним лопнули мои глаза, а также голова и живот. Сразу пропал свет, и несколько секунд кругом была полная темнота, пока не включилось аварийное. Я ничего не соображал до второго взрыва, но он был куда слабей. Мне было страшно.

Течь в корме. Где-то возле торпедного аппарата. Механик со своими ребятами уже третий час ковыряется. В девять вечера всплыли под перископ.

22.30. Новая радиограмма. Прочиталась лишь первая фраза: «Для офицера связи». Финцш сел за машинку, выставил своё сочетание дисков, потыкал пальцем, но добавил к тексту только «лично капитану», а дальше опять абракадабра. Что-то особо секретное, раз закрыто аж на три ключа. Старший брат забрал ящичек с «энигмой» и пошёл к себе расшифровывать.

Через полчаса Герхард шепнул, что капитан вскрыл особый пакет, и что идём в какую-то точку «Дигамма», квадрат AF 7282 – до неё миль тридцать – и что радиограмма от самого Льва, от гросс-адмирала лично. Ого! Идём на перископной глубине, опасаемся, что самолёты могли вызвать британские эсминцы, но акустик успокаивает, докладывая, что горизонт чист. В перископ тоже никого не видно – мы его высовываем, осматриваемся и снова прячем.

31/VIII-1944

Ночь провели под водой. По отсекам снова пошла вонь от колбасы и человеческих испарений. Однако терпимо. Лег в койку и пытался уснуть, но в голову лезли всякие дурацкие мысли.

Под утро сменил Вилли, и меня сморило, когда сквозь липкую дрёму услышал доклад акустика: «Шум винтов — подводная лодка справа на траверзе, пеленг не меняется. Похоже на тип IX, но какой-то приглушённый, мили три от нас». Капитан объявил боевую тревогу и приказал, чтоб по отсекам ни звука.

07.22. Радиограмма на средних волнах: Кноке всплыть в 08.00, время рандеву – тридцать минут. Подпись: Золотой лев. Сигнал был очень сильный.

Капитан только помотал головой, словно отгоняя навязчивый кошмар. Похоже, он ничего не понимал. Тем не менее, приказал поднять перископ и осмотреться. Наверху чисто, и мы точно в срок всплыли в позиционное положение. Кноке выгнал наверх вахту наблюдения, расчёты зенитных автоматов и вылез сам. Перед тем как подниматься, он внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Биндач, а ну-ка пойдёмте со мной.

Похоже, он решил, что я как радист что-то такое знаю. Мне и самому интересно что. Я поднялся на мостик следом за ним. Над океаном был уже почти день — впрочем, как и полагается летом в высоких широтах. Капитан закурил и, взяв бинокль, принялся смотреть в сторону правого траверза, бросив на меня быстрый и пронзительный взгляд. Я только пожал плечами и тоже закурил, испросив разрешение.

Прошло ещё десять минут, и сигнальщик громко доложил: «Перископ, справа по борту!».

Действительно, на глади воды появился небольшой бурун. Он быстро приближался, и Кноке опустил бинокль, снова резанув по мне взглядом. Но я в этот момент понимал не больше, чем он. Когда перископ приблизился на четверть кабельтова, вода забурлила, вспенилась, и из воды показалась, словно голова Левиафана, выкрашенная серыми и зелёными пятнами рубка странной подводной лодки.

Первое, что бросилось в глаза – это раскраска. Уверен, ни один из нас такого никогда не видел. На рубке и корпусе лодки были нарисованы чуть ли не отдельные листики и веточки. И в то же время общий узор составлял несколько больших неправильных пятен, в которых преобладали элементы одного цвета. Примерно такими пятнами томми размалёвывают свои боевые корабли (да и мы тоже), но чтоб изобразить каждую веточку… Зачем корабль расписывать под кусты? Странно.

Потом – сама лодка. С виду обычная «семёрка», с таким же корпусом и даже с носовыми пилами для резки противолодочных сетей, но совсем не то, что наша «рабочая лошадка». Во-первых, побольше, но не VIID. Водоизмещение — примерно тысячи две. Во-вторых, совершенно другая рубка, высокая и не удлинённая в корму, а почти что труба с небольшой кормовой площадкой. У неё не было палубного орудия — впрочем, как и у нас. На площадку вышел матрос в странной тёмно-синей форме и без пилотки, установил на турель поданный ему снизу ручной пулемёт, небрежно опёрся на леер и лениво закурил сигарету. На ограждении рубки спереди красовалась мрачная эмблема: чёрный бриг с разодранными в клочья парусами, этакий «Летучий голландец». Сбоку рубки торчала заваливающаяся штыревая антенна, совсем не такая, как у нас или на «девятках». Словом, лодка была непохожа ни на что. Какой-то единичный экземпляр.

На мостике вместе с бородатыми сигнальщиками-наблюдателями появились две такие же бородатые головы – в тёмно-синей фуражке и в белой. Тот, что в белой, поднёс ко рту рупор и хрипло прокричал в нашу сторону:

— Эгей, волки! Принимайте шлюпку! Вам приятные новости везут! — они оба засмеялись и закурили.

Такие же тёмно-синие матросы на палубе лодки уже спускали надутую резиновую шлюпку. Работа у них спорилась. Затем на мостике появились ещё два офицера, причём один из них также в белой фуражке. Они спустились на палубу, а затем в шлюпку, используя шпигаты как ступеньки, и вот она пошла к нашей лодке, которая уже всплыла полностью. Офицеры поднялись к нам на борт, а шлюпка повернула обратно к таинственной субмарине.

— Добрый день, — произнёс тот, что был в белой фуражке, и прищурился.

В этом прищуре было что-то от матёрого волка, от вожака. Наш капитан ответил на приветствие.

— Честь имею представиться: корветтен-капитан Пауль фон Рёйдлих. А это мой первый помощник, капитан-лейтенант Клаус Фогель.

С этими словами он распахнул видавшую виды серую непромокаемую куртку (при этом обнажился Рыцарский крест с листьями и мечами), полез в нагрудный карман и предъявил нашему Старшему брату небольшую золотую бляшку в виде вставшего на задние лапы льва. Я стоял в стороне, но видел очень хорошо.

— Предлагаю пройти вниз, Гельмут, у меня важная информация для всех нас, — сказал фон Рёйдлих; вышитые канителью эмблема и имперский орёл на его фуражке были не жёлтые, а потускневшие, почти коричневые.

Кноке кивнул, и они втроем спустились по трапу. Я решил воспользоваться отсутствием офицеров и выкурить вторую сигаретку на мостике. Когда ещё удастся?

Резиновая шлюпка совершила ещё один рейс — на этот раз она везла какие-то баулы. Мне подумалось, что это личные вещи вновь прибывших, и я не ошибся. Когда их подняли на палубу и через торпедопогрузочный люк спустили внутрь, весь экипаж, за исключением двух сигнальщиков и двух зенитчиков, был вызван вниз. Кроме баулов, внутрь лодки доставили ещё два странных серых цилиндра длиной с метр и диаметром в полметра. Цилиндры были лёгкие – я видел, как запросто матросы передавали их из рук в руки. На цилиндрах была маркировка чёрным цветом — то ли «666», то ли «999». Их положили в носу прямо на одну из запасных торпед, подложив ветошь и раскрепив линьком.

Офицеры (кроме капитана) и унтер-офицеры собрались в посту управления. Остальной экипаж находился на своих местах, кое-кто выглядывал в люки смежных отсеков. Наши гости чуть меньше четверти часа о чём-то говорили со Старшим братом в капитанской выгородке, а потом вышли к офицерам. Я смотрел и слушал, облокотившись на зенитный перископ; около меня стояли другие матросы и унтер-офицеры, расписанные в командном посту, а также особо любопытные, которые сумели найти причину оказаться здесь — ведь интересно же. Кок Риддер сопел мне прямо в ухо, и я несильно ткнул его локтём.

— Экипаж, — сказал Гельмут Кноке в боевую трансляцию и закашлялся. Он сильно волновался. — Друзья и соратники. Я сдаю лодку, — он осёкся, но тут же взял себя в руки и продолжил: — По приказу гросс-адмирала я передаю лодку корветтен-капитану Паулю фон Рёйдлиху и убываю в распоряжение штаба подводных сил. Со мной убывает и первый вахтенный офицер, обер-лейтенант Мюнке. Вместо него на лодку прибыл капитан-лейтенант Клаус Фогель. Мне было хорошо с вами, — видно было, что слова Старшему брату даются непросто. — Но судьба каждого из нас принадлежит Рейху. Я искренне верю, что особое задание, ради которого на лодку прибыл новый капитан, будет выполнено вами лучше, чем кем бы то ни было. Хайль Гитлер!

Я глазам и ушам своим не верил. Так не бывает! Смена капитана и первого помощника в боевом океанском походе – где ж такое видано? Однако это был не сон. По всему было видно, что фон Рёйдлих принял подлодку «как есть» за те десять минут, которые они совещались в капитанской «каюте». Затем слово взял новый капитан. С минуту он внимательно сверлил всех своим прищуренным взглядом, обводя глазами присутствующих, потом снял фуражку, пригладил жёсткую тёмно-рыжую шевелюру и потянулся к микрофонному пульту, заняв место Старшего брата.

— Внимание, парни, — проговорил он негромко; его скрипучий голос разнёсся из динамиков по всей лодке. — Кто меня плохо слышит в других отсеках — не беда. У нас впереди достаточно времени, чтобы познакомиться и поболтать о чём угодно. С этого момента лодкой командую я. Так распорядился лично папаша Дёниц, а я привык его приказания выполнять, не раздумывая и не останавливаясь ни перед чем.

Я онемел. Называть нашего гросс-адмирала, главного подводника Рейха, командующего Кригсмарине Львом или папой Дёницем — среди нас почти норма. Он, говорят, сам об этом знает и даже гордится. Но не при всех же! И не в первом же официальном обращении к экипажу… Нахальство какое-то. Однако фон Рёйдлих продолжал:

— Обер-лейтенант Гельмут Кноке – достойный капитан, точно так же, как и Карл-Гейнц Мюнке — отличный офицер-подводник. Гросс-адмирал забирает их к себе в штаб. А вы — прекрасный экипаж, вышедший в море на свою первую охоту, готовый драться и умирать во имя фюрера. Поэтому я выбрал вас. Умереть во имя фюрера — раз плюнуть. Гораздо труднее остаться в живых и сделать для великой Германии что-то ещё. Я здесь для того, чтобы вы имели такую возможность. Все вопросы — потом. Через десять минут погружение. Десять минут — это более чем достаточно, чтобы поблагодарить своего капитана за доставленное удовольствие тренировочных походов. Пожелайте же ему и обер-лейтенанту Мюнке удачи; кто знает — может, ещё встретитесь когда-нибудь. Время пошло.

Сказав так, новый капитан повесил микрофон, надел фуражку, глянул на часы и поднялся на мостик, за ним — и новый первый помощник.

Оказалось, обер-лейтенант Кноке уже собрал свои нехитрые пожитки и теперь он пошёл по отсекам прощаться с экипажем. Вместе с ним был и Мюнке — личность, в общем-то, серая, но во время тренировочных атак он не промазал торпедой ни разу.

Не знаю, что там говорили капитану на других постах, и что отвечал он, но когда очередь дошла до радиорубки, я сказал:

— Мне жаль, герр капитан.

Старший брат посмотрел мне прямо в глаза и спросил в упор:

— Скажите, Биндач, ведь вы знали?

— Никак нет, герр капитан. Откуда же я мог знать? — я пожал плечами.

И в самом деле — да, я старший радист. Ну и что?

— Пожалуй, ничего и не должны были… чёрт их разберёт. Всё это как-то странно… Ладно, — Кноке протянул мне ладонь. — Вы хороший человек и хороший моряк. Прошу вас, не подведите нового капитана.

— Яволь, герр капитан, — ответил я, встав «смирно». — До свидания, герр капитан.

— До свидания, Гейнц. Удачи.

А что я ещё мог сказать, кроме «яволь»?

Кноке и Мюнке поднялись на палубу, где их ждала надувная шлюпка. Потом (как рассказал сигнальщик Курт Шмюкинг) размалёванная подлодка прямо на месте погрузилась, будто её и не было, а перед погружением с неё пропели в рупор: «Auf Wiedersehen, meine Kleine, auf Wiedersehen!» — и засмеялись.

— Внимание, экипаж, — раздался из динамиков спокойный голос нового капитана. — В носовом торпедном отделении находится ценный груз. Он безопасен, но к нему не прикасаться. Никому и ни при каких условиях без моего разрешения. А теперь — ныряем. На глубину семьдесят, пока томми не налетели. Инженер-механик, оба мотора малый вперёд, спокойно, как на учениях. Смотреть в отсеках. После погружения офицерам, штурману и старшему радисту прибыть в каюту капитана.

TWO

…Ну, шли себе и шли. Определённой цели у нас не было – откуда ей быть у парусных цыган? Впрочем, стоп. Мы очень старались попасть в Клифтон к двадцатому июля, чтобы нежданно нагрянуть на день рождения к Хосе, нашему старому приятелю, с которым познакомились года за два до того. Хосе тогда здорово выручил нас с покраской днища, после чего мы с недельку бражничали в его марине. Он вправду замечательный человек, и поэтому мы сильно расстроились, попав в полосу мёртвого штиля. Дело в том, что наш старый дизель имел дурацкое обыкновение беспричинно бастовать — вот вроде всё в нём нормально, а не крутится. Подрынчит часок и стоп. Только и хватало — аккумуляторы подбить. Нашим другом был ветер, но ветра-то как раз и не было. До острова Юнион оставалось сто пять миль, это я помню очень хорошо, меньше суток хода при умеренном ветре, но тут мы завязли. На календаре было восемнадцатое.

Мы выкупались за бортом – по очереди, потому что пока один барахтается в лазурной воде, другой бдительно дежурит у лееров с винтовкой. Видите ли, мало приятного быть сожранным акулой вместо того, чтобы петь «Ла кукарачу» в компании с Хосе. Однако акул не было, и всё шло нормально, если не считать абсолютного безветрия. Мэг сварила лангуста, пойманного пару дней назад у Ла-Тортуги, и мы запили его: я ромом, а Мэгги — хорошим белым вином. После этого мы предались тому, чему предаются безгранично влюблённые друг в друга люди, оказавшись в открытом море в полосе полного штиля. Других дел не было — на дизель мы давно плюнули, его надо было просто менять.

Шторм налетел, как принято говорить, внезапно, но эти слова — просто ничто по сравнению с тем, что было. Скорее, шквал длиной в сутки — мощный, упругий и очень, очень сильный. Небо враз почернело, на яхту навалилась липкая мгла, из которой бичом хлестнул ливень. Ветер, которого мы так ждали, мигом заставил нас бросить любовные утехи и прямо нагишом кинуться к парусам: ведь в надежде на лёгкий бриз мы вывесили и грот, и бизань, и лёгкую геную. Её первым делом и убрали, иначе она бы просто порвалась в клочья. Затем принялись за грот, и здесь пришлось помучиться. Яхту сильно накренило, она развернулась, взрезала форштевнем быстро поднявшуюся волну и стремительно пошла с ветром на ост. Пока занимались с гротом, бизань только помахала нам своими ошмётками. Чёрт! Это был наш самый лучший парус, сработанный во Фримантле — единственный, с которым у нас никогда не было проблем. Кроме того, Мэгги сильно ушиблась, работая с лебёдкой грота. Когда, наконец, мы набили трисель и облегчённо вздохнули, нас волокло по ветру, как пустую сигаретную пачку. Ветер постоянно заходил — я смотрел по компасу — и становилось ясно, что «Отчаянного» тянет в глаз тайфуна. Ничего хорошего это не сулило, как вы понимаете. Но что мы могли поделать? Нас тащило чуть ли не боком. Вот это было да! Оставалось только вывалить с кормы плавучий якорь, который примерно через час оторвался к чертям, а другого у нас не было. Мы дрейфовали вместе с ураганом, и единственное, что могло хоть как-то порадовать – так это то, что почти прямёхонько к Гренадинам.

Вы не плавали в Карибском море? А-а, сэр, тогда вы не знаете, что там бывает вот так. Погода может смениться в считанные часы, а в нашем случае на это ушли минуты. Потом тайфун уходит столь же неожиданно, как и появился. Улетает дальше и крушит всё на своём пути, а потом быстро исчезает. Малой Антильской гряде везёт на такие события, так что островитяне привыкшие. Привязывают всё покрепче да прячутся… Уходить перед ураганом в море бесполезно: не успеваешь. Вас застаёт ещё за снятием со швартовов. По всему берегу потом яхты валяются.

Мэг колдовала на камбузе, пытаясь приготовить что-нибудь перекусить; мы подбадривали друг друга шутками и рассуждали о том, что неплохо бы всё же как-то вывалиться из круга урагана (а точнее – гигантской воронки), чтобы не напороться на берег вместе с ней. Рифам ведь всё едино — что мыльница, что деревянная яхта, что стальной корвет. Разобьёт, раскрошит, утопит — поминай, как звали… никакие якоря не помогут. Решили, что когда ветер немного ослабнет, нужно пытаться пробиваться на норд-вест. Уже будет не так сильно дуть, и можно будет идти хотя бы в полветра. Выскочим. Я был уверен, что циклон не очень обширный, хотя и глубокий — кстати, так оно потом и оказалось.

Всё это время мы были по-прежнему голые и мокрые, это добавляло ситуации остроты и, если хотите, пикантности. С Мэг можно было идти в любую бурю, и единственное, что огорчало меня в её внешности — это грубые мозолистые ладони и пальцы без малейших признаков маникюра. А мне так хотелось, чтобы у неё были красивые руки… И ещё её глаза — огромные, серые глаза с густыми и длинными от природы ресницами… да.

Навалившуюся ночь мы даже не заметили — из-за мглы, изрядно сдобрённой солёными брызгами. Нет, даже не так. Мы просто дышали этой солёной водяной взвесью. Было тепло. Мы по очереди ужинали, вываливая лапшу на грудь, живот и колени, потом по очереди и вдвоём стояли у штурвала, надеясь вывернуть на более удобный галс, но кроме полного бакштага ничего путного не выходило, и толку было — чуть. Постепенно мы свыклись со стихией — благо, «Отчаянный» переносил её удары весьма стойко. Ведь мало того, что сам проект я считаю очень удачным (в конторе «Брюс Робертс» сидят отличные ребята, совсем не дураки) — яхту-то мы строили сами и словно предвидели, что однажды попадём в такую вот переделку. Например, на три фута укоротили мачты. Если бы «Отчаянный» был классическим шлюпом, мы бы вряд ли сейчас сидели с вами в его каюте и коротали время за славным кубинским ромом… кстати, налить вам? Мы с «Отчаянным» пьём так: сначала глотну я, а теперь он – я ему плесну на пайолы. Вот так… будь здоров, старина. Мы ещё поплаваем.

Ну, и что дальше? А дальше нас нормально пронесло мимо Гренадин. В Клифтон к двадцатому мы не попали. «Отчаянного» затащило точнёхонько в пролив между островами Майро и Кануан, и были все основания ожидать скорой встречи с Барбадосом, однако ветер начал постепенно слабеть. К этому времени мы уже могли кое-как держать курс зюйд-вест — единственный галс, который нас хоть как-то устраивал из-за ветра и сумасшедших волн, левый бакштаг. Несмотря на достаточный опыт мореплавания, мы с Мэг основательно укачались, что, кстати, не особенно вредит моему самолюбию. Быть подверженным морской болезни – сэр, я расцениваю это как возможность хоть в чём-то походить на адмирала Нельсона. Покормить рыб во время шторма — что ж в том плохого? Рыбки-то ведь тоже кушать хотят…

Вот. То есть, удача, наконец, начала поворачиваться к нам лицом – по крайней мере, мы так думали... Знаете, бывает такая волна-убийца? Они возникают в океане каждые пять-шесть минут, то там, то здесь, где сильно штормит. Ни с того, ни с сего — вот такая гора пенной воды вдруг вырастает рядом с бортом и свинцовой грудой падает на вас сверху. Так оно и было. «Отчаянный» завалился на правый борт, мачты легли в воду. Ничего страшного не случилось — просто внутри всё полетело кувырком, в том числе и Мэг, а я был у штурвала, и если б не страховочный линь… Я тогда чуть не захлебнулся. Мэг разбила затылок об трап — я вообще от неё почти не слышал ругательств, но тут она выдала такое… Какой-нибудь пиратский боцман покраснел бы и стеснительно прикрыл рот ладошкой. Я удивился, а Мэг, торча в сдвижном люке, вся в крови, показала мне пальцами «о’кэй». Яхта уже была на ровном киле, если это можно сказать о паруснике в такой шторм. Хуже было другое — аккумуляторы вывалились из ящика, и из нескольких банок вытёк электролит. Впереди замаячила приятная перспектива остаться без электричества, а значит — вообще без дизеля, без освещения, связи и навигации. Оставшихся банок не хватало. Я сполоснул пайолы, собрал аккумуляторы обратно, но ток был просто тьфу. Всё, доплавались... В принципе, ничего страшного: место мы приблизительно знали, но нас тащило дальше. Мы кое-как держали зюйд-зюйд-вест, а ветер всё слабел и слабел. Часов через семь мы увидели солнце, и шторм уже был баллов шесть, а то и меньше. Волна пошла на убыль.

Потом — непонятно почему — ветер зашёл на норд-вест. Мэг встала за штурвал, а я сменил трисель на тяжёлый грот, зарифленный наглухо. Легли на двести семьдесят и, кое-как взбираясь на очередной гребень и стремительно скатываясь с него вниз, пошли острый бейдевинд обратно к Гренадинам — во всяком случае, мы были уверены, что они там. Вероятно, так оно и было, хотя «пошли» — это слишком громко сказано, ход был узла два, а ставить стаксель было пока опасно. Словом, ещё через сутки всё успокоилось, «Отчаянный» полетел на своих обычных семи узлах, и рано утром, едва рассвело, я увидел прямо по курсу парусную яхту.

~ 3 ~

DREI

Чтобы прибыть в «каюту» капитана из своей радиорубки, мне нужно было встать и сделать всего лишь два шага. Мне и так было видно капитанскую выгородку и фон Рёйдлиха, стоящего возле откидного столика-умывальника с листком бумаги в руке. На капитанской койке сидели новый первый помощник Фогель и наш лейтенант Финцш. Инженер-механик Дривер и штурман Хорст Эйхелькраут стояли, заполнив собой почти всё оставшееся место, и поэтому посторонились, пропуская меня к капитану. Он был уже без верхней куртки, но других наград, кроме Рыцарского креста, я на нём не увидел. Даже знака «Боевой подводник» — и того не было.

— Ваше имя? – строго спросил капитан, и я не мог оторвать взгляд от узких щёлок его глаз.

Похоже, у него была привычка вот так пристально прищуриваться — от такого взгляда мороз по коже. Я назвался, хотя что-то подсказало мне — он и без того прекрасно знает, как меня зовут.

— Замечательно, Гейнц Биндач. Слушайте внимательно. Мы меняем курс, но донесения о погоде должны уходить так, как будто мы продолжаем следовать предписанным маршрутом, только не каждые четыре часа, а раз в сутки. Пишите там что хотите… впрочем, нет. Берите данные у вахтенных офицеров, шифруйте и отправляйте. Прежний график движения получите у штурмана. (Хорст кивнул). И — как полагается, точь-в-точь и день в день… Мы не настолько отклоняемся от маршрута, что будет заметна разница в погоде. Кроме того, именно наши донесения штабом учитываться больше не будут.

Он выделил эти слова — «именно наши».

— Однако они должны поступать в срок. Теперь возьмите эту бумагу и будьте готовы передать в эфир. Но не прямо сейчас, а несколько позже.

Я взял обычный, растворимый в солёной воде жёлтый листок, на каких мы пишем радиограммы, и пробежал его глазами; заметив моё изумление, фон Рёйдлих пару раз подтвердил свои слова кивком головы.

— Текст пусть не удивляет вас. Главное: вы должны передать её без малейших изменений. Минута в минуту, по моей команде. (Я кивнул.) Вам не всё ясно, но со временем вы начнёте понимать, что же, в конце концов, происходит. Таким образом, по уровню знания ситуации вы становитесь почти равным второму помощнику — да не обидится на меня инженер-механик, — тут он указал глазами на Дривера. — Ваша ответственность повышается пропорционально осведомлённости. С составом трибунала можете ознакомиться прямо сию минуту, – фон Рёйдлих сделал жест в сторону сидящих. — Уверен, до этого не дойдёт. Теперь ваши вопросы.

Капитан говорил жёстко и серьёзно, но что-то подсказало мне, что он имеет понятие о чувстве юмора. К тому же есть у меня такой грешок — сказать, и только потом подумать. Когда-нибудь это точно выйдет мне боком.

— Герр капитан, а что это был за «Летучий голландец»? — я понимал, что наглею, но курок был уже спущен. — С чёрным парусником на рубке?

Сказал и понял свою оплошность: назвал корветтен-капитана просто капитаном... по привычке... Однако он сделал вид, что так и нужно.

— Вы сказали «Летучий голландец»? Хм, — он усмехнулся. — Вы не так уж далеки от истины. Да, это был именно «Летучий голландец». Фон Цвишен сейчас бы захохотал, — и капитан обменялся взглядами с капитан-лейтенантом Фогелем. — Это не тот вопрос, который вы должны были задать. Достаточно, Гейнц, пока хватит, вы свободны. Возьмите листок и идите к себе.

— Хайль Гитлер! — выкрикнул я и, насколько позволяло пространство, чётко повернулся кругом.

За спиной я услышал ворчание капитана: «Хайль Гитлер, хайль Гитлер… словно в Рейхстаге, а не на подводной лодке».

От этих слов я и вовсе обалдел.

Часом позже ко мне заглянул Герхард Финцш. Мимо нас с акустиком просто невозможно пройти, чтобы не заглянуть.

— Интересные дела, Гейнц? — спросил он, предварительно убедившись, что капитана нет в «каюте» и что он нас не слышит.

— Ага, — вполголоса протянул я. — «Летучий голландец». И вообще, уму непостижимо.

— Слушай, а может всё это быть заговором против фюрера? Я про такого подводника — Пауля фон Рёйдлиха — ничего не знаю. Ни разу не слышал. А ведь корветтен-капитан, дубы и мечи, и с самим Львом на одной ноге…

— С чего ты так решил? — спросил я.

Мы почти одногодки и земляки, плюс давние собеседники; у нас много общего, поэтому наедине я позволяю себе «тыкать» второму помощнику, и он не возражает.

— А ты что, не слышал, как он сказал — «папаша Дёниц»? Вот я, допустим, скажу: «дядюшка Гиммлер»…

— Тише ты!

— Вот-вот. Что-то тут не так, — задумчиво проговорил Герхард. — И совсем уж — «хайль Гитлер» ему не понравилось. Обалдеть... Провоцирует, что ли? Не понимаю.

— А куда он ведёт лодку? — спросил я.

— Не он ведёт, а мы все ведём, — поправил меня Герхард. — Куда и шли, в Атлантику, только не к Исландии, а напрямик между Фарерскими островами и Британией. Хорст уж и курс новый нарисовал.

— А этот Фогель?

— Чёрт его разберёт, Гейнц. Всё время молчит. И где это видано: первый вахтенный офицер — аж целый капитан-лейтенант. Не понимаю.

— Нет, Герхард, вряд ли это заговор против фюрера, — подумав, сказал я. — Как-то всё это… Да и Рыцарский крест...

— Значит, здесь что-то другое. Ладно, поживём — увидим, — и Герхард выскользнул из радиорубки. — Между прочим, мне приказано приглядывать за тобой, — ехидно сказал он, обернувшись.

— А ты что? — спросил я.

— Ты же видишь — приглядываю, — сказал Герхард с улыбкой и нырнул в переборочный люк командного поста.

Нет, всё-таки быть мне писателем. Перечитал — и почти ничего не надо поправлять. Пусть будет, как есть.

К вечеру всплыли на зарядку батарей. Всё тихо. Денёк выдался сумасшедший — сколько новостей — а вечер такой спокойный. Прикоснёмся к деревянному.

1/IX-1944

Шифром для BdU: BF 2437, повреждены глубинными бомбами, потеряли управление, тонем. Подпись: U-247. Стало интересно, где это. Посмотрел на секретной карте — юго-западная оконечность Англии, возле самого берега...

А мы как бы продвинулись ещё дальше на норд, в квадрат AF 4858, о чём я и сообщил в штаб подводных сил… и «сводку погоды» тоже.

3/IX-1944

Три дня ничего не писал. За эти три дня весь экипаж совершенно вымотался. Пока вышли на широту северных берегов Ирландии, нас трижды атаковали самолёты и один раз корабли. Всё это здорово замедлило наше продвижение, да и вообще, по большому счёту, нас уже должны были утопить. Но этот Змей — а именно так окрестили фон Рёйдлиха в экипаже — ухитрился вывести лодку из-под бомб томми. Второй помощник в тихой беседе только восхищённо цокал языком, наблюдая за манёврами нового капитана. Например, заслышав в писк «Туниса», он вовсе не поспешил погружаться, а напротив, дал самый полный. Потом стало понятно: погода ведь отличная, и на поверхности остаётся хорошо видимый с воздуха кильватерный след, точно показывающий курс нырнувшей лодки. Когда вдали показались самолёты, фон Рёйдлих скомандовал «оба стоп» и срочное погружение. Какое-то время мы скользили вперёд по инерции, пока переходили на электромоторы, но уже на перископной глубине Змей приказал дать самый полный назад. В итоге все четыре «либерейтора» отбомбились далеко вперёд по курсу, а мы спокойно подождали всплытия под перископ, чтобы убедиться, что они уже улетели, после чего продолжили поход.

В другой раз он врубил самый полный, но сразу же после погружения заложил крутую циркуляцию влево, и лётчики снова промахнулись. А в третий раз одинокий самолёт заходил с траверза, но капитан вообще не стал нырять. Это выглядело наглостью; было непонятно, на чём строился исходный расчёт, но под точным огнём наших зенитчиков «бофайтер», покачиваясь с крыла на крыло, просто не сумел зайти в атаку. С повреждённым правым мотором, выпуская полоску жидкого дыма, бомбардировщик убрался восвояси. А Змей спустился в командный пост, молча обвёл всех прищуренным взглядом и произнёс с ухмылкой: «Сейчас набегут, как на дармовую выпивку». И точно, через три часа подошла свора эсминцев и корветов — дымили и кидались глубинными бомбами далеко по корме.

С кораблями пришлось сложнее. Молчаливый Фогель ведёт тщательный подсчёт сброшенным бомбам, и за три дня их набралось восемьдесят шесть. Но, если не считать пары-тройки разбитых плафонов, лодка не получила ровным счётом никаких повреждений. Бомбили всё больше где-то в стороне. Импульсы британских эхолокаторов (по-ихнему «асдик») молотили по корпусу лодки со всех сторон, сверху доносилось хлопанье винтов — и взрывы, взрывы, взрывы… Как небольшие серии по две-три бомбы, так и массированные: у них теперь есть такие новые бомбомёты, которые не сбрасывают бомбы по одной, а выстреливают залпом, накрывая нас, как огромным лассо. Но всё равно тщетно. Герхард говорил даже, что это выглядело, как будто капитаны эсминцев, прежде чем устроить очередное бомбометание, каким-то образом советовались с фон Рёйдлихом: «Герр корветтен-капитан, вы не возражаете, если мы сделаем вот так и отбомбимся вот здесь?» Он словно знал, что произойдёт в следующие пятнадцать минут, ворочал вправо-влево, выстреливал патроны-имитаторы, менял глубину, и в итоге мы оба раза ушли невредимыми. Потому его так и прозвали – «Хитрый змей», или просто Змей.

Представляю, как томми бестолково топтались на поверхности — куда девалась подводная лодка, которая вроде бы вот только что была здесь. Какое-то время они продолжали искать нас гидролокатором, импульсы становились всё тише и тише, а потом и вовсе смолкали. Со Змеем мы как заколдованные. И это несмотря на малые глубины, ведь в тех местах хорошо, если сто метров под килём, прятаться совсем негде. К тому же, если кто думает, что подбить эсминец — это раз плюнуть, то пусть пойдёт и попробует. Они лёгкие, вёрткие, быстрые: укусят — и бежать, а потом снова и снова… И жалят смертельно, как шершни.

Но нам даже не пришлось применять «дохлую торпеду» — так мы нарекли самодельный контейнер со всяким мусором и тряпками, обильно залитыми отработанным маслом дизелей. «Дохлая торпеда» заряжена в кормовой торпедный аппарат на случай быстрой имитации нашей гибели. Вытащенная из аппарата «рыбка» лежит прямо на пайолах, а вокруг неё — ящики с провиантом, так что к аппарату можно пролезть только по торпеде, согнувшись в три погибели.

Змей рассказал, что как-то раз один британский эсминец подорвался на собственных бомбах: сбросил на малом ходу, а потом почему-то дал самый полный назад. И разлетелся в клочья. С одной стороны — да так им и надо, этим томми, но с другой — вот же глупая гибель…

А вчера мы среди бела дня улизнули от четырёх охотников прямо на перископной глубине, приклеились к поверхности моря снизу. Так он нас почти не слышат и эхолокатором не видят. Три с половиной часа ползли на самых малых оборотах, боясь поднять перископ. Они крутились позади нас; там вдалеке ухали разрывы глубинных бомб, а мы всё злились, что нам не загрузили ни одной акустической торпеды, которые сами наводятся на шум вражеских винтов. Мы здорово устали вчера.

Кроме того, Змей просто загонял экипаж, направляя на верхнюю вахту  не только тех, кому это обычно положено, но также парней из технического дивизиона, включая нас, радистов, и иногда даже кока. Он меняет расписание вахт, как ему в голову взбредёт, в зависимости от погоды и ситуации вообще, и даже сам стоит верхнюю вахту. Вообще-то, с точки зрения устава и всех неписаных морских законов, дёргать подвахтенных есть вопиющее безобразие (и уж тем более кока!), но зато люди перестали спускаться вниз с воспалёнными глазами. Я тоже торчал на мостике с биноклем, не отрывая взгляд от назначенного мне сектора горизонта. Не трогали только акустика Йозефа – он всё время был на своём посту. Таков оказался корветтен-капитан Пауль фон Рёйдлих. Сколько ему лет? На вид совершенно непонятно. Фогелю я бы дал тридцать три или тридцать пять, а этот... никак не угадаешь. Щёки и лоб в морщинах, но в серых глазах — озорной мальчишеский задор, какой-то бесовский огонёк. Жуткий прищур и открытая улыбка (а зубы у него кривые). Постоянно в белой фуражке, даже под водой, и никогда не снимает с шеи Рыцарский крест, хотя одет в ковбойку и подтяжки. Других крестов не носит, а ведь они, несомненно, должны у него быть. Себе на уме, но при этом прям, как черенок от лопаты. Ко всем, кроме первого помощника, обращается по имени и на «вы», а к Фогелю почему-то только по фамилии. Кто-то (уже после меня) в первый же день по инерции сказал ему «герр капитан» вместо «герр корветтен-капитан», а он не обиделся, принял доклад, да так дальше и поехало. Шутки у него — не поймёшь: то добрые и весёлые, то мрачнее некуда, то образец интеллигентности, то несусветная похабщина, но весь экипаж с готовностью ржёт. Решения принимает за считанные секунды, и какие решения! Сорвиголова, desperado – я бы так сказал – но у этого сорвиголовы, кроме прочего, опыт и точный расчёт. Это стало ясно после первого же погружения. Словом, флибустьер какой-то. Вообще-то, таких на флоте уважают — точнее, в таких капитанов экипажи просто влюбляются. Однако посмотрим, как оно будет дальше.

Что же до Фогеля, то он всё время ходит в толстом зелёном свитере и обычной матросской пилотке. И почти всё время молчит, только краткие команды, и всё. У него застаревший шрам на левой щеке и орлиный нос, как у индейца.

Странная радиограмма, написанная капитаном, лежит у меня в сейфе с шифровальными блокнотами. Она гласит: «Кноке BdU АL 7183 атакованы глубинными бомбами повреждён корпус всплыли противника не наблюдаем тонем U925». Остаётся только зашифровать её, добавить подписной номер и отправить в эфир, когда прикажет Змей — в обычном режиме и в сверхбыстром. Кроме того, он приказал не передавать повторно те радиограммы, на которые не получено квитанций из штаба. Просто молчим до очередного сеанса связи, и всё. Я ничего не понимаю, а Герхард только пожимает плечами.

Мы постоянно слушаем вражеское радио. Это не только не запрещено, но даже предписано. Янки трезвонят о том, что все базы подводных лодок во Франции блокированы с моря и с суши, вот-вот падут. Понятное дело, после этого настроение в отсеках упало, экипаж приумолк, шуточки стихли. Нет-нет, не может быть, это просто пропаганда, чтобы понизить наш боевой дух! Ведь наш штаб ничего подобного нам не говорит! А даже если и блокированы — разве мы не прорвёмся? Вот когда выполним задание, тогда и будем думать. Змей непременно найдёт выход из любого положения.

А пока что мы «идём курсом вест к Исландии, квадрат AE 6976».

Сегодня именинник Йозеф Вист, наш музыкант-акустик. Снова будет маленький скрипичный концерт с большой коробкой анекдотов.

THREE

Яхта стояла, покачиваясь на бирюзовых волнах (а ветер к тому времени упал баллов до трёх) и хода не имела. Это была «Beneteau», отличная французская мыльница-люкс, стоящая кучу денег. Что-то нехорошо трепыхнулось у меня в груди, но в первый момент я не понял, почему именно. Я крикнул Мэгги; она вышла наверх, уже выспавшаяся. В руке она держала расчёску — у неё были восхитительные тёмно-русые волосы почти до пояса.

И она сказала вполголоса:

— Смотри на паруса.

Действительно, с яхтой было не всё в порядке. Грот был спущен, но не просто спущен – он вывалился из лик-паза мачты и съехал с гика, накрыв собой рубку; незакреплённый фал болтался. Стаксель хлопал туда-сюда — яхту слегка дрейфовало. Это был шлюп (а они только шлюпы и делают); на корме наши глаза прочли его имя: «Пеламида». Чуть ближе мы поняли, почему грот свалился с гика на рубку — «лентяйки» левого борта были порваны, и ничем не поддерживаемый парус упал вбок. На палубе не было ни души. Мэг спустила стаксель, и под одним гротом мы аккуратно подошли лагом к неизвестной яхте с голым флагштоком. Кроме того, яхта ещё и сидела в воде чересчур уж глубоко. Мэг взволнованно тронула меня за руку:

— Кровь... — прошептала она, указав пальцем в сторону кокпита.

Вместо ответа я показал ей взглядом на шесть пулевых пробоин в левом борту. Кокпит и палуба возле него и впрямь были вымазаны кровью, словно там тащили за ноги тушу только что зарезанной свиньи. Стоя рядом с Мэг, я почувствовал, как она вздрогнула, сказав это слово — «кровь». Известно, что женщины больше боятся крови и ножа; на мужчин куда большее впечатление оказывает огнестрельное оружие. Поэтому я глядел на пробоины, как зачарованный, силясь понять, что же здесь могло произойти. Мэг пришла в себя раньше и полезла в форпик за кранцами.

— Возьми штурвал, — приказал я, когда мы вывалили кранцы по правому борту. — А я пойду и посмотрю.

Прежде всего, я быстро спустился в каюту за револьвером, который Мэгги отняла в Гонконге у незадачливого грабителя. Это было год назад, и с тех пор из него было сделано всего лишь два выстрела, когда Мэг опробовала свою добычу, бабахнув по унесённому с какого-то пляжа резиновому мячику. Тогда она утопила его со второго раза — не помню, говорил я вам, что она была ещё и отменным стрелком? Винтовка тоже была её — вполне легальная и с оптическим прицелом.

Прыгнув на палубу «Пеламиды», я тут же велел Мэг отойти на четверть кабельтова — мало ли что. Однако всё было тихо, и из открытого люка не доносилось ни звука. Взведя курок «кобры», я стоял на чуть согнутых ногах, выжидая долгую паузу. Потом приподнял парус, направив туда ствол, но под ним никого не было. Тогда я прошёл по левому борту на нос, где также ничего особенного не увидел, и по правому до кокпита, запачканного кровью. Пора было лезть внутрь, но я всё ещё не решался — как бы чувствовал, что там кто-то есть, и беспокоился, сумею ли я быстро и правильно среагировать, если произойдёт что-нибудь неожиданное. Мэг на «Отчаянном» стояла неподалеку, удерживая корвет в левентике. Наконец, я решился,вздохнул поглубже и нырнул в сдвинутый люк. И сразу же увидел живое существо.

Это был обыкновенный чёрно-серый спаниель с обвислыми ушами и куцым хвостиком. Он сидел на овальном обеденном столе красного дерева. Он не кинулся ко мне с лаем, не заскулил — вообще не пошевелился, если не считать того, что смотрел прямо на меня широко открытыми карими глазами. В этих глазах я прочитал безумную, просто непередаваемую тоску. С опаской (а вдруг цапнет?) я подвинулся к собаке, но перед этим внимательно оглядел ту часть салона, которая была доступна взору, помогая глазам револьверным стволом.

Салон был полон воды — наверно, на фут выше уровня пайол. «Пеламида», несомненно, имела течь, и никто не мог поручиться, что она не потонет в самое ближайшее время. Однако я решил, что минут пять или десять у меня ещё железно есть.

На спаниеле был коричневый кожаный ошейник с никелированной бирочкой. На бирочке я прочитал: «Данни». Тут я заметил, что собаку бьёт сильная дрожь. Спаниель смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то умоляющее.

— Как жаль, что ты не можешь говорить, Данни, — сказал я.

Пёс едва заметно шевельнул хвостом. Уши его тоже слегка дёрнулись, но не более того.

— Ты спасён, Данни, — продолжил я. — Всё о’кэй, ты пойдёшь со мной на «Отчаянный». Но сначала я посмотрю твою посудину. Ты один здесь, да? Что же у вас тут стряслось? Где твои хозяева?

Пёс, ясное дело, промолчал. Плюхая по воде, я прошёл через салон в носовые каюты, потом по левому борту через камбуз — в кормовую. Яхта была великолепно отделана красным деревом и выглядела совсем новой. На борту больше никого не было. Одна из пуль, пробивших борт, угробила дорогой плоский телевизор. Нигде ничего не разбросано, лишь камбуз завален немытой посудой. На диване с небесно-голубой обивкой лежала книга; я машинально глянул название: Норман Мэйлер, «Нагие и мёртвые». Я читал её, когда мне было лет двадцать. Рядом – ещё одна, «Путешествие в Икстлан» Кастанеды, вся засаленная и потрёпанная.

Напоследок я внимательно осмотрел штурманский стол (хотя, если по уму – с этого нужно было начинать). Аппаратура была выключена, никакого вахтенного журнала я не нашёл. Карты на столе также не было, зато лежал карманный приёмник GPS со вдавленным и треснутым серым дисплеем. Я озадаченно почесал затылок – кроме загадки продырявленной пулями яхты без экипажа оставался открытым вопрос, где же мы всё-таки находимся. Понятно, что где-то к востоку от Малых Антильских островов, но насколько далеко? Севернее широты Барбадоса или южнее? Идя на запад, можно узнать у встречного судна (вот идиотизм!). Или наткнуться на какой-либо остров и там спросить (ещё больший идиотизм). Но с таким же успехом можно и промахнуться мимо берега, снова оказавшись в Карибском море без навигационных приборов, или же не встретить никого – законы Мэрфи никто ещё не отменял. Значит, надо идти на вест длинными переменными галсами, только и всего.

Тут у меня проскочила умная мысль найти на «Пеламиде» недостающие аккумуляторы, но едва я тронулся в сторону дизельной выгородки, как услышал откуда-то снизу странное бульканье, а яхта, чуть вздрогнув, дала слабый дифферент на корму. Я сразу сообразил, что минуты «Пеламиды» сочтены, и, словно кенгуру, подскочил к столу, на котором по-прежнему в каменной позе сидел спаниель Данни.

— Ко мне, Данни, давай быстрей! — я запихал «кобру» в задний карман шорт, схватил пса на руки и развернулся к трапу. Данни не сопротивлялся, но и не цеплялся за меня – он словно находился в каком-то ступоре. Под пайолами что-то негромко забурлило, и дифферент увеличился. Я рванул на верхнюю палубу, там поставил Данни на лапы и, махая рукой, заорал в сторону «Отчаянного»:

— Мэг!!! Давай греби сюда скорее! Не видишь, что ли — она тонет!

И в этот момент «Пеламида» начала не спеша погружаться. Сердце у меня так и застучало. Я, конечно, прыгну в воду вместе с Данни, но... Но почему-то в этот момент мне показалось, что едва я окажусь в воде, на меня снизу нападёт какое-то неведомое зубастое чудовище. На самом же деле это был обыкновенный страх, чего там говорить.

Пока корвет подходил к гибнущей яхте, я лихорадочно осмотрелся вокруг, силясь среди всего, что вижу на верхней палубе, обнаружить хоть какой-то ключик к разгадке тайны «Пеламиды». Спутанные шкоты, сломанный раструб вентиляции, разбитый компас, сдвинутый с места спасательный плот… Стоп! Тузик! Где туз? С кормовой шлюпбалки свисали только срезанные тали. Тузика не было. Точно так же, как не было и спасательных кругов-«подков» в положенных местах на кормовом релинге. Выходило, что люди бросили яхту, ушли, и получилась очередная «Мэри Селест». Побросали в тузик спасательные круги, вахтенный журнал. Кто-то споткнулся, разбил нос, залил кровью весь кокпит, потом там что-то волочили — наверно, мешок с едой… Но почему? А собака? Её-то не взяли… И откуда пулевые дырки в борту? Вот сейчас она пойдёт на дно, сработает аварийный радиобуй, и скоро здесь будут спасатели. Тогда наша проблема определения места вообще отпадает — правда, на день рождения к Хосе мы всё равно безнадежно опоздали. Я поискал глазами аварийный радиобуй, а когда нашёл — обалдел.

Буй (типа «Дельфин») был расстрелян двумя выстрелами. Оценив величину дырок, я решил, что из пистолета или револьвера.

Мэгги подошла, когда мои ноги были уже по щиколотку в воде. Теперь «Пеламида» погружалась куда быстрее. Я передал ей Данни (пёс наконец-то издал что-то похожее на визг или вяканье), ухватился за фальшборт, подтянулся и, кряхтя, перелез на «Отчаянный». В этот момент «Пеламида» камнем пошла на дно, пуская пузыри. Когда топ мачты скрылся под водой, Данни вдруг завыл. Да как! Я ни разу не слышал, чтобы собака так выла. Мороз по коже. Мэгги тоже было не по себе. Зрелище погибающего корабля — вообще штука малоприятная. А тут ещё этот вой…

Мы спустились в салон. Я шумно выдохнул и сказал:

— Это пираты, Мэг. Пираты, понимаешь? Без вариантов. И они не так далеко…

Она перебила меня:

— Там никого не было? Ты уверен?

Хм, какой хороший вопрос, мадмуазель...

Данни полакал воды и отказался от сосиски. Потом он уселся у трапа на верхнюю палубу, словно часовой, тихо поскуливая. Мэгги наклонилась к нему, и пёс с благодарностью лизнул её в нос. Мэг чмокнула его в ответ и сказала:

— Ну, вот и слава Богу… Давай перекусим и пойдём дальше. Прямо на вест, длинными галсами. Всё будет хорошо, Си-Джей.

Конечно, будет. Шторм позади, а галсить по океану — дело привычное...

Мы глотнули рому и пошли поднимать стаксель. «Кобра» пока осталась на штурманском столе — так, на всякий случай.

Но когда мы вышли на верхнюю палубу, мы и думать забыли про стаксель...

~ 4 ~

VIER

5/IX-1944

Дописываю через два дня — когда всё закончилось, и я вновь обрёл способность держать в руках карандаш. По-прежнему держим курс зюйд-вест и одновременно «наблюдаем пасмурную погоду в квадрате AE 6763».

Итак, радиограмма куда как недвусмысленная. Из неё следует, что наша лодка геройски пойдёт на дно в Северной Атлантике. Где-то там, к норду от места нашей будущей «гибели», с неизвестным результатом закончилась драка наших «волков» с большим конвоем. Или должна была закончиться — мы не перехватили ни одного донесения, ни одного приказа Льва или штаба, вообще ничего. Конечно, мы часто и подолгу торчим под водой глубже двадцати метров, где уже нет приёма. Но выходит, что нам суждено погибнуть в этих водах. За нас уже всё решено… Кто решил так? И зачем? Наш фактический курс пролегает много восточнее района АL 7100 точно на зюйд-вест. После очередного погружения, вызванного появлением из тумана летающей лодки «сандерлэнд», мы ломали голову вместе с Герхардом, но так ни к чему и не пришли. За этим занятием нас и застал капитан в тот самый момент, когда из-за переборки прозвучал доклад акустика: «Герр капитан, шумы винтов! Эсминец и тихоходный фрахтер, пеленг четыре-восемь».

— Хватит шептаться, господа серые волки! А ну, по местам, — это в большей степени относилось ко второму помощнику, поскольку я и так находился на своём посту.

Йозеф продолжал докладывать: «Ещё фрахтер… три… эсминец… пеленг четыре-семь, меняется на нос… и ещё эсминец!». Капитан дал боевую тревогу и велел всплывать под перископ.

Стало ясно, что мы, сами того не желая, напоролись на солидный конвой. Я видел, как проходящий мимо торпедный механик Франк потирал руки — совсем, как муха перед кусочком сахара. Боцман (по нашему Первый номер) тоже оживился. Ему непосредственно управлять стрельбой торпедных аппаратов, вот он и суетится, проверяет всё, что можно — а вдруг? Мне же не давали покоя радиограммы.

Что было дальше — пишу больше по рассказу Герхарда, потому что из моей рубки командный пост не видно, только совсем чуть-чуть через переборочный люк, который почему-то оставался открытым. В те минуты я мог судить о происходящем только по долетающим до меня обрывкам команд и по докладам акустика.

По часам было 13.10. Капитан поднялся в рубку, глянул в боевой перископ и присвистнул. Через секунду он проорал так, что стало слышно всем в командном посту и даже нам с Йозефом.

— Боцмана ко мне, живо!!! Красный свет! Лодку к бою!

Стало ясно: что-то будет, ведь Хорст отвечает за работу «арифмометра» – вычислительного механизма торпедной стрельбы, да и команда «К бою» просто так не даётся. Включили красное освещение, положенное при торпедной атаке. Оказалось, по водной глади двумя колоннами растянулся караван из пяти фрахтеров плюс три жирных танкера. И всё это в охранении аж шести эсминцев и корветов. Наверно, это были остатки какого-то конвоя — если судить по соотношению количества судов и кораблей охранения. Причём, покуда «торгаши» под прикрытием лёгкого тумана не спеша ползли себе в сторону Ирландии, эскорт в полном составе уже летел прямо к нам на всех парах. Импульсы гидролокаторов хлестали снаружи по корпусу, их звук невозможно сравнить ни с чем, но хлестали как-то неравномерно, словно наугад. Всё было понятно: мы обнаружены, они лишь уточняют наше место, и жуткий подводный цирк начинается опять. Хорошо хоть погода у них там нелётная, а то могли бы ещё и с воздуха наброситься.

Экипаж ожидал, что Змей нырнёт поглубже и попытается всплыть в середине конвоя. Или атакует эсминцы (хотя разве это цель?). Или временно затаится на глубине, потому что с эсминцами лучше не связываться... но вместо этого капитан крикнул:

— Торпедная атака из подводного положения! Все носовые аппараты подключить и заполнить! Атакуем фрахтеры, держать пять узлов! «Угрям» глубина хода семь, скорость максимальная, взрыватель комбинированный! Скорость цели...

В командном посту все притихли, пока Змей определял параметры движения конвоя — судя по всему, на глаз:

— …Скорость цели семь! Ракурс цели красный-шесть-ноль, пеленг два-пять, дистанция двадцать три сотни! Длина цели сто тридцать пять! Полный залп веером, с первого по четвёртый, расхождение один градус, интервал — полсекунды! Второй и третий — «змейка» вправо двадцать соток! Хорст, крути там давай! Все передние крышки открыть! Есть данные? Ввести, жду готовности!

Из носового торпедного наверх в рубку:

— Аппараты один, два, три, четыре готовы! Параметры скорректированы и введены, стопора сняты!

И тут же долгожданное звонко-хриплое:

— Уточнение! Ракурс цели шесть-один, пеленг два-четыре, дистанция двадцать две! Ввести!

— Введено!

— Шпинделя убрать! Аппараты один-три-два-четыре… Лос!

Фогель отрепетовал команду, и они со штурманом одновременно щёлкнули секундомерами.

Корпус ощутимо вздрогнул четыре раза подряд, был слышен лязг и утробное шипение; ещё не вышел последний «угорь», как сверху в центральный свалился возбуждённый капитан в фуражке задом наперёд:

— Оба мотора вперёд самый полный! Механик, ныряй на A минус десять, убрать перископ, закрыть крышки! Принять во все цистерны, носовые на погружение двадцать пять, кормовые на всплытие двадцать! Всем в нос!!! Руль круто вправо, курс чистый вест! Корма, «дохляк» к выстрелу!

Поскольку при торпедной атаке из-под воды мне в радиорубке делать почти нечего (и вообще моё место в аварийной партии), я высунулся из своего закутка, и мне чуть не снесли башку: грохоча ботинками и вытаращив глаза, толкая и пиная друг друга, матросы по круто наклонившейся палубе горохом сыпались в носовое торпедное отделение. Стараясь уберечь голову, я изогнул спину и вытянул шею, заглянув в рубку акустика – он держал обе ладони на наушниках, готовый сдёрнуть их в мгновение ока. Глянув на меня выпученными глазами, Йозеф быстро сказал в переговорную трубу:

— Три эсминца курсом на нас!.. Со всех сторон!.. Четыре… и корвет, совсем рядом!

— Пеленг на корвет? — спросил Змей.

— Восемь-пять!

— На курс два-два-пять! Ишь, хитрецы, как обложили… Два «Больда» за борт!

При такой жуткой перекладке рулей на погружение, да ещё с такой скоростью, мы не кувырнулись через нос только потому, что стреляли залпом. Несмотря на то, что во время выстрела (точно по команде «лос») в две специальные цистерны принимается забортная вода, нос, облегчённый на вес аж четырёх торпед сразу, всё же задрался, и похоже, мостик на десяток секунд выставился из воды. Эскорту этого хватило — нас обстреляли из пушек почти в упор. Всю лодку трясло, гремел металл. Послышался умоляющий голос Герхарда: «Ну, давай же, давай!» — он упрашивал лодку. От толчка я чуть не улетел через проход в «каюту» капитана. Радиотелефон был прогрет и настроен на частоту, которой обычно пользуются конвои томми, и я уловил обрывок фразы: какой-то «хантер-три» обнаружил германскую субмарину и намеревался атаковать. Потом, видимо, наши антенны снова скрылись под водой.

И в ту же секунду страшный удар по корпусу раскидал людей в разные стороны. Палуба провалилась вниз и вбок, а всю лодку швырнуло, как будто её пнули гигантским сапогом. Я сильно стукнулся головой о переборку, перед глазами поплыли круги. Сквозь грохот, треск и скрежет, звон разбиваемых плафонов и шипение искрящей электропроводки, нарастающее хлопанье чужих винтов где-то там, наверху, топот ботинок людей, ещё бегущих в носовой отсек, и прочие звуки, присущие моменту, я услышал уверенный голос капитана:

— Руль в нейтраль! Оба мотора стоп! Горизонтальные рули наоборот, самый полный назад! Смотреть по отсекам! Кто там хотел драки? Получайте…

Всё это произошло куда быстрее, чем можно прочитать.

— Всплески! Глубинные бомбы! — заорал Йозеф, срывая с головы наушники.

Бухнуло два сильных взрыва — совсем рядом, но без особого вреда для нас, хотя лодку ощутимо встряхнуло и даже чуть толкнуло на правый борт. Звуки чужих винтов начали отдаляться. Ещё два взрыва. И ещё два, уже тише. Похоже, они не угадали с глубиной.

— Скорость ноль, глубина два-два, дифферент один-девять, лодка погружается, — доложил Дривер; внешне он был совершенно спокоен.

— Эсминец удаляется, корвет типа «Флауэр» на атакующем курсе, остальные стоят на месте!

— Оба малый назад! — крикнул Змей. — Йозеф, быстро, пеленг на последние взрывы?

— Три-два-ноль, примерно с кабельтов...

Змей крякнул, словно только что проглотил стаканчик хорошего шнапса, и ухмыльнулся:

— Проскочили вперёд. Ну и прекрасно. Этот тоже промахнётся, будьте уверены. Корма, ну-ка, давай «дохлую рыбку»! Прошу не беспокоиться, парни. Уйдём. Следить за глубиной. Оба мотора стоп... и самый малый вперёд. Тишина в отсеках!

От громкого треньканья асдика звенело в ушах. Я зажмурился, представив себе, что сейчас слышит в наушниках Йозеф. Ещё взрыв, сильный; судя по тому, как тряхнуло, довольно близко от нас.

Вышли из строя электроприводы горизонтальных рулей, и «кочегары» перешли на ручное. Лодка погружалась с сильным дифферентом на нос. На какое-то время всё словно остановилось, хотя с момента залпа прошло меньше двух минут.

— Мимо, — сказал Фогель; судя по тому, что он в этот момент смотрел на секундомер, это относилось к нашим торпедам, а не к глубинным бомбам. Но буквально через пять секунд где-то вдали поочерёдно раздались два долгих глухих взрыва, а чуть позже ещё один — и это, наверное, были наши «угри». Три попадания, да на такой дистанции! Интересно, в кого... А ведь Змей даже не озаботился вычислением противолодочного зигзага. Или угадал, куда они повернут? Стрелял по наитию? Электрическими торпедами! Вот это да... Снова мягко ухнула серия глубинных бомб, уже довольно далеко. Змей скомандовал:

— Левый стоп, правый самый малый вперёд, руль круто влево! На глубину A плюс тридцать! Малость промокнем, ну... ничего страшного, потом высохнем. Выше нос, волки!

Все, кто слышал, обалдели — сто десять метров; выдержит ли повреждённый корпус? Но никто не проронил ни слова. Ещё через минуту, сразу после серии из восьми взрывов Змей показал механику большой палец. Однако капитаны эсминцев, похоже, были не из простачков. Наверняка они знают про все эти трюки с «дохляками», к тому же их гидролокаторы продолжали показывать, что никуда мы не делись и висим в глубине, погружаясь совсем не так, как погружается тонущая подводная лодка. А «Больд»... ну, патрон-имитатор, химическая ложная цель — она ж всего десять минут испускает пузырьки, а потом всё...

— Оба стоп! Руль десять вправо!.. отлично... руль в нейтраль... тишина в отсеках!.. Браво, ребятки… а вот теперь красиво смываемся...

Однако началась длительная бомбёжка. Сколько Фогель насчитал бомб — я не спрашивал, а он не объявлял. Их было много. Мы слышали неописуемый жуткий скрежет, который издаёт тонущее большое судно, когда оно разваливается и раздавливается под водой. А потом взорвались его котлы... Что ж, один-то уж точно готов, но никто не аплодировал, все мысли были только об одном — уйти из-под бомб, выжить...

Змей, наверно, маневрировал на грани своего мастерства, потому что ни одна бомба не взорвалась непосредственно возле нас. Он крутил вправо и влево, увёл лодку на большую глубину, стараясь спрятаться под «жидким грунтом», но серии бомб продолжали рваться где-то неподалёку. Мы крались в толще воды под одним правым электромотором. Понятно, что Змей постарался изобразить нашу гибель и сбить томми с толку, а теперь пытается потихоньку улизнуть от голодных охотников подальше. Акустик уже не слышал их винты, только далёкие взрывы (наверно, из-за «жидкого грунта»), но кто мог поручиться, что в итоге мы не всплывём перед ними, как на тарелочке? А взрывы не прекращались, томми делали заход за заходом, так что интервалы между сериями составляли едва ли больше десяти минут. Однако они старательно бомбили место, где нас уже не было… Змей же работал электромоторами и рулями, как искусная вышивальщица.

Кроме того, мы маневрировали на опасной глубине – это уже на 2A плюс десять, сто семьдесят метров, почти у самого дна. Всего лишь одно более-менее точное попадание стало бы для нас фатальным. Мы ещё никогда так глубоко не ныряли. Никто не знал, сколько выдержит наш прочный корпус после артобстрела; плюс эсминец нас протаранил и, наверно, снёс мостик и половину ограждения рубки, но наша «лошадка» показала просто чудеса живучести. Она упорно не хотела тонуть и даже нигде толком не текла, хотя жутко скрипела; выглянув украдкой в командный пост, я видел, как механик озабоченно пощёлкивает ногтем по стеклу глубиномера и что-то вполголоса говорит Штюблингу, оператору клапанов балластных цистерн.

Также никто не знал точную глубину места, потому что плямкнуть эхолотом означало объявить на весь океан: «Мы тут». Но Змей с кривой улыбкой погрузил лодку ещё на десять метров…

Ещё одна напасть: ведь при быстром погружении очень хочется в гальюн, причём всему экипажу сразу. И так крепишься изо всех сил, а тут ещё эти взрывы, никак не способствующие терпению. Но глубже двадцати пяти метров гальюн прокачивать нельзя, поэтому всё дерьмо оставалось тут же, а многим приходилось справлять нужду прямо на боевых постах, в ведро, в консервные банки, да и просто под пайолы. По лодке поползла густая удушливая вонь. И так почти целые сутки!

Это было просто невыносимо.

Когда глухой грохот взрывов стал еле различим, а потом и вовсе прекратился, мы ещё часа два медленно продвигались вперёд, соблюдая полную тишину. Единственными звуками были тонкое жужжание электромотора и еле слышный шёпот команд в командном посту. Весь экипаж надел войлочные тапки и чуть ли не на цыпочках ходил по палубе, засыпанной битым стеклом и пробковой крошкой. Наконец, Змей решил, что пора потихоньку давать рули на всплытие. Указатели углекислоты подбирались к красной отметке, все сидели с дыхательными аппаратами и старались как можно меньше двигаться; аккумуляторы уже еле крутили винт. Если я когда-нибудь встречу того, кто придумал дыхательный аппарат, я просто возьму этот мерзкий резиновый загубник и засуну ему в рот — настолько у него отвратительный вкус. Но потом налью ему море шнапса за то, что я не задохнулся и остался жив...

— Горизонт чист, — ежеминутно докладывал Йозеф вполголоса, но ведь это могло быть и уловкой томми (или янки, кто там...). Что мешало эсминцам рассыпаться по морю, застопорить ход и преспокойно ждать, когда мы вынырнем наружу? Обнаружив нас радаром за десять миль, они тут же примчатся и расстреляют нас, как на учебном полигоне. А у нас сжатого воздуха на одно всплытие, и ток в батареях почти ноль… Погружение станет нашей гибелью. Им даже не нужно будет бомбить обречённую неподвижную лодку. Нам нечем будет продуть цистерны и нечем крутить винты…

Однако другого выхода у нас не было.

Хуже всего то, что наша «лошадка» ослепла. Перископ остался в поднятом положении, и в него ничего не было видно даже когда мы почти достигли поверхности. Его и раньше, бывало, заедало при опускании — похоже, что так произошло и в этот раз, очень даже не вовремя. Слава Всевышнему, мы не оглохли, но — повторяю, тишина по горизонту ещё ни о чём не говорила. Капитан велел поднять зенитный перископ, на что ушло целых десять минут — его тоже клинило, но не так сильно. Не знаю, что он рассчитывал там увидеть — я никогда заглядывал в зенитный перископ и уверен, что он направлен только в небо (иначе с чего бы он назывался зенитным?) — но Змей удовлетворённо крякнул, отлепился от окуляра и сказал:

— Всплываем. Дуйте в среднюю. Убрать перископ, выровнять давление, дизеля к запуску.

FOUR

Ещё бы.

Это был купол. Понимаете? Купол.

Нет. Как бы вам объяснить-то… Ну, словом, купол. Полусфера, лежащая на поверхности океана. Прозрачная и не сделанная ни из чего. Как бы эфирная, что ли, но отчётливо видимая глазом, прямо перед форштевнем. Я вначале подумал, что это галлюцинация — всё-таки я, в отличие от Мэг, так и не успел выспаться — но она видела то же самое. Глаза у неё были круглые и огромные, как старинные дублоны. И рот открылся.

До «купола» было… непонятно сколько. Если он был близко, то он был не такой уж и большой. А если далеко, то просто огромный. Фокус в том, что на глаз определить дистанцию я не сумел, и когда потом «Отчаянный» вошёл в «купол», я понял, что до него было от силы полмили, даже меньше. Это было какое-то непонятное атмосферное явление, что ли. Не оптическая иллюзия, не мираж, нет. Я миражей насмотрелся вдоволь, сэр — и на севере, и на экваторе. Это было что-то, наверно, как-то связанное с земным магнетизмом, с земным электричеством. А может, с неземным. Не уверен, что кто-то видел что-либо подобное… хотя почему? Как минимум, полтора десятка людей видело, но они уже ничего не расскажут. Впрочем, я забегаю вперёд.

«Купол», повторяю, был прозрачный, и его поверхность словно переливалась, мерцала, что ли. Вообще-то, правильнее было бы сказать — «стенка», потому что в тот момент мы не сразу осознали его сферичность. Но раз уж я сказал — «купол», то пусть так и будет. Его диаметр был, думаю, миль десять или одиннадцать — раз уж остров поместился внутри него, а он имел в длину почти девять. Но остров мы заметили не сразу, снаружи «купола» он не был виден, хотя сам «купол» был, в сотый раз повторю, прозрачен. Его нижняя граница как бы касалась воды, и в то же время не касалась. Как это так? Не знаю, как объяснить. Я даже не уверен в том, что вы меня понимаете на все сто — английский язык для вас, как-никак, не родной. И всё же. Я даже так скажу: с расстояния в полмили «купол» уже вообще виден не будет. Он даже не видим в полном смысле этого слова, он как бы ощутим каким-то… э-э… сверхзрением, что ли, которое, я думаю, есть у каждого человека, и которым он по ненадобности просто не пользуется. Разучился. А тут вдруг пришлось.

Когда «Отчаянный» проходил сквозь эту прозрачную «стенку», я ощутил всей кожей странную вибрацию: буквально две секунды сквозь меня словно пробегал тонкий электрический разряд. Мэг чувствовала то же самое и тревожно смотрела на меня. А во мне сочеталось два совершенно противоположных желания — повернуть прочь и драпать от этого «купола» любым курсом на всех парусах, но в то же время хотелось непременно пройти сквозь него и посмотреть, что же там внутри. Интересно ведь. А уж когда мы увидели остров…

Вернее, остров мы увидели не сразу. Мы прошли сквозь странную, еле видимую прозрачную и как бы колеблющуюся стену. И первое, от чего можно было рехнуться — солнце пропало. Нет, сэр, было светло, но свет шёл словно отовсюду, и предметы перестали отбрасывать тени. Мачты, например. Или я сам. Да-да, как бы сверху, но ни с какой стороны конкретно. Потом этот странный штиль. Узкая, ярдов двадцать, полоса штиля, насколько об этом можно было судить по вдруг ставшей зеркальной воде, и в то же время лёгкий тёплый ветерок мягко двигал корвет вперёд. Картушка компаса дёрнулась раза два, совершила полный оборот и замерла в нерешительности, показывая курс зюйд, хотя до «купола» это был чистый вест. И остров, который словно материализовался из ниоткуда. Мы не приближались к нему постепенно, издалека. Мы оказались около него как-то сразу, внезапно, примерно в миле, он просто взял и возник. И тогда я вдруг заметил, что сверху снова светит солнце, вода покрыта нормальными волнами, и что нас несёт довольно неслабое течение. Это было похоже, как если бы у этой полусферы была некая оболочка, которую мы прошли, а теперь были уже внутри. Я повернул влево, машинально глянул на компас и с удовлетворением убедился, что он снова работает нормально. Корвет шёл на зюйд вместе с течением, и зелёные берега острова проплывали у нас по правому борту.

Какое-то смутное ощущение дежавю крутилось у меня в голове, но никак не могло оформиться даже в самую захудалую мысль. Сейчас-то я могу сказать, что это самое беспокойство возникло при виде трёх высоких холмов, почти гор, торчащих в глубине острова, а вот тогда… Словом, ещё не пришедшие в себя после «купола», мы тупо глядели на зелёные леса, бархатом покрывавшие берег.

Мэг спросила:

— Си-Джей, что это было?

Спросила этак очень-очень тихо.

Женщины вообще странные существа. Включая Мэг. А дьявол его знает, что это было. Исчерпывающий ответ? Она начала горячиться:

— На востоке от Малой гряды нет никаких островов! Только Барбадос, но это никак не Барбадос… или Барбадос в миниатюре.

Тут я согласен, никуда не денешься. Восточнее Малых Антильских островов плещется огромный Атлантический океан — и ни одного клочка суши. До самых Канар. Ни кораллового, ни песчаного, если не считать единственного, довольно большого острова Барбадос. Водица, и только. Океан со всеми его прелестями. Мы принялись гадать. Может, нас затащило далеко на норд-вест? Тогда где-то рядом… что может быть рядом? Гваделупа? Мартиника? Или вообще никуда нас не затащило… Наветренные острова — они ж по дуге… Или наоборот, на зюйд-вест? В таком случае, мы снова в Карибском море, если это не Тобаго. Мэг покачала головой: нет. Ну да, ещё бы. Она там полтора года туристов на яхте возила, там маленькие островки только к норду от Шарлоттевилля. Но это совсем не то!

Там, куда нас вынесло (вернее, могло вынести) штормом, насколько я понимаю, вообще глубины такие, что никаких... Я ещё вслух подумал: а может, лоцию полистать? И сам же ответил: замучаешься листать. Там этих островов...

Мэг решительно встала с банки и говорит:

— А знаешь что? Сейчас пойду и качну солнышко. Хоть широту знать будем.

Мысль, согласитесь, была неплоха. Секстан – штука надёжная, были бы светила. С долготой у нас всё равно ничего бы не вышло, потому что на борту не было ни одного положенного справочника по мореходной астрономии. Да и точное время у нас пропало, как только обесточился приёмник GPS. Часов ни я, ни Мэгги не носили из принципа: наручные часы на яхте долго не живут. А хронометр, висящий в салоне, — это никакой не хронометр, а просто старые морские часы середины прошлого века, как сказал продавец в Лиссабоне: они, мол, сняты с торпедированного английского эсминца и всё такое. Понятно, что врал, но вещь была красивая, тем более что время с точностью до секунды по этим часам никто засекать не собирался. Они и шли плюс-минус пять минут, повешенные на переборку, и сейчас идут, как видите. Короче, с долготой были проблемы. Широта — другое дело, тут много ума не надо. Даже если секстан висит на переборке чисто для антуража. Так что, по крайней мере, можно прикинуть, куда топать дальше.

Вы спрашиваете, сэр, почему у нас не было второго приёмника GPS. А кто вам сказал, что не было? Был. И очень даже неплохой, карманный, но он работал только от батареек. А вот батареек-то как раз и не было. Вернее, были, но — ха-ха, будьте внимательны, покупая что-либо у честных лавочников в Венесуэле…

Наверх вылезла Мэгги, вид у неё был озадаченный — не сказать «огорчённый». В руках она держала секстан — то, что от него осталось. Секстан, как я уже сказал, висел на переборке штурманского уголка. Когда нас положило набок, и всё внутри летало, он слетел с кронштейна и упал на пайолы за кресло, ещё и зацепив за что-то твёрдое. При этом треснуло и вылетело зеркало... Впопыхах повесили на место, не проверив; а хоть бы и проверили. Теперь его можно было с успехом использовать в любом качестве — хоть вместо лота, привязав длинный линёк, но только не для измерения высоты небесных светил или горизонтальных углов.

Новость была печальной. Мэг снова сделала удручённое лицо и скрылась в проёме люка. Я продолжал вести «Отчаянного» дальше вдоль острова, который никак не мог быть миражом: мираж не может находиться на расстоянии трёх кабельтовых и громко шуметь прибоем.

Старые военно-морские часы показывали без четверти два, и я решил, что пора озаботиться местом якорной стоянки. О том, чтобы пристать к берегу прямо здесь, нечего было и думать: с оста шла мощная океанская зыбь, ровным накатом накрывая береговую черту, не имевшую ни одной укромной бухточки. Впрочем, вскоре берег начал плавно поворачивать на запад, и мне ничего не оставалось, кроме как следовать за ним. Тем временем Мэгги состряпала отличный омлет с цыплячьими крылышками — она мастерица была, что у брашпиля, что на камбузе, моя милая Мэг…

Мы доедали омлет на верхней палубе (а Данни наконец-то слопал пяток сосисок), запивая его кислым уругвайским вином — совершенно невозможная вещь, но это был подарок, и выбрасывать за борт было жалко. Я вообще не люблю что-нибудь выбрасывать за борт. Не всякий мусор океану полезен… И вместе увидели, что ровная береговая черта, усыпанная валунами и круто взлетавшая вверх к лесу, превратилась в низкую и узкую косу, которая протянулась примерно на милю или чуть больше на зюйд-вест и почти упиралась в скалистый холм, торчавший прямо из воды. Это был небольшой выпуклый островок с парой здоровенных тёмных камней возле него, а что там за ним — пока не было видно. Мэг понесла вниз пустую посуду, а я быстро спустил бизань — на случай, если вдруг придётся неожиданно ворочать.

За островком открылся вход в бухту шириной пять или шесть кабельтовых; левый входной мыс выглядел как угрюмый бычий лоб, наклонившийся к самой воде, возле мыса в воде я заметил две округлых скалы, у которых бурлила пена. Там, несомненно, имелись подводные рифы. «Отчаянный» повернул строго на норд и с полветром шёл в бухту. Сильно мешало течение, которое теперь сносило нас влево. Однако ход был узла два, вода чистой и прозрачной, так что я не опасался с размаху сесть на мель, если таковая вдруг окажется впереди. Мэг с ручным лотом оседлала носовой релинг и периодически показывала мне сложенные в кольцо большой и указательный пальцы — мол, идём хорошо, всё о’кэй.

И снова — вот как ёкнуло что-то. Знаете, сэр, такое чувство, когда прыгаешь с парашютом, когда делаешь этот самый шаг в бездну? Вы прыгали с парашютом? Я тоже не прыгал. Но мне знакомо это ощущение… Вот и меня в тот раз — что-то сжало и тут же отпустило. Будто что-то давно знакомое, но забытое и потому непривычное. Новизна внешних ощущений мешает услышать внутреннее…

Мы сбросили стаксель, а потом и грот. Пока Мэг разбирала и укладывала шкоты, я отдал якорь. Под килём было две с половиной сажени, грунт — ил и белый песок. Я вытравил ещё пять саженей — и достаточно: в бухте было тихо, потому что коса почти полностью закрывала её от зыби. И островок торчал очень удачно. Это была просто идеальная якорная стоянка. Течение сюда не заходило, минуя бухту с юга; сама бухта казалась почти круглой, хотя я знаю, что так никогда не бывает. От левого входного мыса по всему берегу тянулся белый пляж шириной ярдов двадцать. Кое-где у самой воды виднелись солидной величины валуны. За пляжем начинался лес, а точнее — джунгли. Всё это было настолько натурально и соответствовало моим представлениям о полной идиллии, о райском уголке в бескрайнем океане, что на какое-то время я и думать забыл о «куполе», о таинственной яхте «Пеламида» и о том, что мы до сих пор не знаем, где же, в конце концов, находимся.

Данни сидел на верхней палубе и чутко ловил носом воздух неведомой земли, что подтверждало: никакой это не мираж.

~ 5 ~

FÜNF

Сразу открыли все три люка, чтобы провентилировать отсеки. Свежий воздух — это единственное, что нужно человеку. Больше ему, кажется, не требуется вообще ничего... По очереди полезли на верхнюю палубу — хоть на пять минут. Курильщики, в том числе и я, с наслаждением задымили сигаретами. Океан вокруг был чист, погода стояла просто идеальная. Спускался вечер.

На мостике (вернее, на том, что от него осталось) Хорст Бенс сказал восхищённо:

— Вот мы дали! А эти томми — бестолковые тюфяки, раз не сумели нас достать...

Змей (с солидным кровоподтёком на левой скуле — видно, тоже ударился обо что-то) резко остудил ухмыляющегося дизелиста:

— Не спешите с оценками, приятель. И не обзывайте англичан понапрасну. Они первоклассные моряки, у таких учиться надо, а не ехидничать. Или вы уже почувствовали себя морскими волками — вся корма в ракушках?

Хорст, у которого это первый поход, сконфуженно приумолк, а Змей добавил, прочищая свою трубку:

— Это вы, мальчики, ещё с русскими не встречались... те вообще сущие дьяволы. В Крыму их так и называли — «чёрная смерть»: сами подохнут, но и тебя с собой на дно утащат.

Тут же он приказал запустить оба дизеля и двигаться дальше на зюйд-вест. Включили «Тунис». Сразу начались работы по устранению повреждений.

А повреждений — о, мой Боже! Почти весь больверк ограждения рубки смят, еле люк открыли. Мы остались без антенн, включая оторванный носовой сетеотвод. Не знаю, сумеем ли мы вернуть лодке возможность радиосвязи.

Странно, но уцелел «Тунис» – работает, хотя штанга выдвинулась наполовину и наглухо застряла.

Печальное зрелище представляет боевой перископ. Он согнут ударом корпуса эсминца градусов под пятнадцать на нос, а верхней головки с линзами просто нет. Удивительно, что его вообще не снесло. Зенитных автоматов тоже больше нет – оба выломаны вместе со станинами, а площадка автоматов искорёжена, леера вырваны и причудливо загнуты. Конечно же, на мостике не осталось ни одного целого прибора. Один снаряд попал точно в ограждение рубки слева, там зияет большая дыра с почему-то выгнутыми наружу краями. Второй пришёлся почти туда же, только чуть к носу и справа. Ещё один разорвался прямо перед рубкой, немного повредив обтекатель магнитного компаса, и по всей носовой части следы от осколков. Корпус, слава Богу, цел, винты и рули тоже. Остаётся надеяться, что проехавшийся по нам эсминец или корвет тоже далеко не ушёл.

Нам ещё повезло — в сорок первом U-100 была протаранена почти так же; её капитан Йоахим Шепке находился в боевой рубке у перископа, и ударом корпуса эсминца его просто расплющило там, внутри. Спаслось всего шестеро или пятеро... томми взяли их в плен и трубили потом по радио, потому что Шепке был асом. В тот год мы потеряли лучших подводников — Шепке, Лемпа, Кречмера и Прина...

Кроме того, лопнул фундамент правого дизеля. Точнее, не лопнул, а треснул в одном месте. Это серьёзно, однако Дривер пообещал Змею, что починит. Не представляю себе, как это можно сделать в открытом океане, но нашему инженер-механику можно верить.

Озабоченный Змей заглянул ко мне в радиорубку, где мы с Кассом, чертыхаясь, разматывали и отмеряли провода:

— Гейнц, как будете готовы к сеансу связи, доложите.

— Яволь, герр капитан! – чётко ответил я, и мне показалось, что моя подчёркнутая дисциплинированность снова стала причиной еле заметной усмешки.

Однако ничего не вышло. Мы не успели натянуть антенны, потому что «Тунис» предупредил о появлении противника. Не дожидаясь, пока налетят самолёты, Змей скомандовал срочное погружение, хотя батарея ещё не зарядилась.

7/IX-1944

19.25. Эта катавасия, наверно, никогда не кончится. Мы каждый раз не успеваем полностью зарядить аккумуляторы. Всё повторяется, как на заезженной пластинке: два-три часа идём под дизелями, ремонтные работы на палубе и рубке, потом пищит «Тунис», мы ныряем на полсотни метров и ползём под водой. Аккумуляторы садятся до половины, лодка всплывает, мы бежим натягивать антенну, и когда уже почти всё готово — надо только закрепить — снова пищит умный прибор, и Змей командует погружение. Ах, если б не сломался шнорхель...

Но коротковолновую радиосвязь мы всё же настроили. Приём отвратительный, ужасные помехи. Фон Рёйдлих велел продолжать отправлять радиограммы о погоде. Отправил: мы якобы где-то в квадрате АЕ 8367. Квитанции нет. Получили её в штабе или не получили? Не терпится услышать объяснения капитана, но он упорно молчит, словно заразился немотой у своего первого помощника.

Оказывается, в зенитный перископ тоже видно горизонт! Надо же... Не такие уж мы и слепые, как выяснилось. Другое дело, что от того страшного удара там где-то сдвинулись призмы, поэтому изображение получается кривое и косое, как ни пытались исправить. И в торпедную атаку под ним не выйдешь — в отличие от сломанного боевого перископа, он не сопряжён со счётно-решающим механизмом торпедной стрельбы. В принципе, можно и без механизма, но для этого нужно рассчитать торпедный треугольник на бумаге. Герхард уже в сотый раз пообещал научить рассчитывать торпедные треугольники и вычислять гироскопический угол.

— Да там всё просто, Гейнц. Графическая задача. Карандаш, линейка... Торпеда и цель должны встретиться. Курсы, скорости, синусы-косинусы... векторная алгебра и немножко тригонометрии, как в школе. Ничего сложного, к тому же прибор сам всё это рассчитывает... Зачем оно тебе нужно? Хочешь стать старшим боцманом или первым вахтенным офицером?

Да нет, пока не хочу. Зачем, зачем... я и сам не знаю. Просто интересно, и всё.

8/IX-1944

Для штаба мы проходим между Исландией и Фарерами, АЕ 8553. На самом деле где-то очень далеко по левому борту Бискайский залив и Испания. В 13.20 на правой скуле из тумана показалась шхуна с убранными парусами, которая нахально тарахтела двигателем и шла курсом наперерез. На ней словно знали, что мы остались без артиллерии, а тратить на неё торпеду никто не станет. Шхуна пересекла наш курс в полутора кабельтовых, с её палубы на нас глазели. Флага на ней не было. Да и чёрт с ними, как сказал капитан, лишь бы самолёты не вызвали.

Туман рассосался. Наконец-то полностью зарядили батарею. И вовремя: на горизонте показались дымы. Похоже, идёт крупный конвой или эскадра. Змей погрузил лодку на сорок метров, отвернул вправо и сбавил ход: атаковать не имеет смысла — в надводном положении нас тут же изрешетят из пушек, ещё и авиацию наведут, а боевой перископ по-прежнему торчит над рубкой, словно коромысло.

18.20. Вот оно что! Оказалось, мы не атаковали конвой совсем по иной причине. По той же самой, по которой мы не будем прорываться в Лориан или Бордо. Капитан собрал всех свободных от вахты (насколько смогли вместиться в командном посту и смежных отсеках) и выдал примерно такую речь:

— Слушайте меня внимательно, ребята. Мы в открытом океане. На вашем счету как минимум один потопленный транспорт, а может, и больше. Но главное другое. По моей команде наши радисты передадут Льву радиограмму, которую радист Биндач сейчас зачтёт вслух.

Я произнёс текст, который к этому времени уже выучил наизусть. Экипаж ахнул.

— Эту радиограмму, Гейнц, после передачи можете оставить себе на память. Так что, друзья, с некоторого времени мы с вами станем покойниками. И неважно, примут её в штабе папаши Дёница или нет. Нас всё равно никто не будет искать, нас будут только оплакивать. Для всех мы пропадём в океане, как пропал экипаж Гюнтера Прина. Но, как вы сами видите, подводная лодка U-925 жива, продолжает следовать своим курсом. Экипаж будущих мертвецов также неплохо себя чувствует и через полчаса будет ужинать с хорошим красным вином.

Девятнадцатилетний Эрнст Хассе по прозвищу Непочатый громко всхлипнул, и все посмотрели на него.

— Йоханн, будьте так добры, вытрите ему сопельки, — жёстко сказал Змей старшему дизелисту. — Юноша, хотелось бы заметить, что вы не в яслях, а в Атлантическом океане на борту германской подводной лодки. Разрешите продолжить? Премного вам благодарен. Итак, мы не пойдём ни в Лориан, ни в Ля-Рошель, ни в Сен-Назер… ни в какую другую базу Европы. Там уже везде враг, и если что-то им ещё не захвачено, то, увы, будет захвачено в ближайшее время. Мы идём в Вест-Индию. Задание, которое поручено мне, и из-за которого я сменил капитана Кноке и первого вахтенного офицера Мюнке, имеет чрезвычайную важность и высокую секретность. Поэтому мы больше не будем топить никого. Эта драка с конвоем, из-за которой мы чуть не пошли на дно и остались без перископа, была случайной. Мы вывернулись, уползли, словно змеи…

Тут первый помощник Фогель усмехнулся краем рта, а за ним, несмотря на драматичность ситуации, прыснуло ещё несколько человек — капитан ведь не знал своего прозвища (или прикидывался, что не знает, ведь внутри подводной лодки трудно что-то утаить). Змей сделал вид, что не заметил хихиканья, и продолжил:

— …а сказать по правде, я просто не удержался от залпа. Ведь нас всё равно обнаружили и атаковали. Каюсь, захотелось разок стрельнуть, прежде чем смываться… В общем, мы идём на секретную базу, расположенную у Малых Антильских островов. Их ещё называют Наветренными островами; не думаю, что вам там не понравится. Это задание я получил лично от нашего Льва, гросс-адмирала Дёница, и пусть вас не удивляет, что я прилюдно называю его папашей. У меня, видите ли, есть для этого кое-какие персональные основания. И верю я только ему, а ещё я верю вам, потому что мы — один экипаж. Лодку, которая доставила меня и капитан-лейтенанта Фогеля, наш старший радист Биндач назвал «Летучим голландцем», назвал наобум, но попал в точку, сам того не зная. Так вот: мы тоже станем лодкой-призраком, однако мне всё же гораздо приятнее командовать кораблём с живыми людьми. Конечно, нас вычеркнут из состава Кригсмарине, ну и пусть. Как вам нравится название «Золотая рыбка»? Наш груз в виде двух серых цилиндров, которые лежат на запасных «угрях», просто не имеет цены, а ещё мы довольно неплохо плаваем — согласитесь, нас не так-то просто поймать и съесть. Если вы не против, нарисуем на остатках нашей рубки соответствующую эмблему, и плевать на то, что их запретили.

Все напряжённо молчали, ожидая, что он скажет дальше.

— Далее. Вас, несомненно, интересует моя личность, а также личность первого вахтенного офицера. Так вот: считайте, что у меня вообще нет никакого прошлого до той минуты, когда я взошёл на палубу U-925, и у капитан-лейтенанта Фогеля тоже. Какая вам разница, где и как мы плавали до вас, если у вас нет к нам претензий. Или есть? Прошу высказать, не надо стесняться, мы с вами не блаженные монашки. А?

Что да, то да. Претензий к фон Рёйдлиху, как и к Фогелю, ни у кого не было — если, конечно, не считать этой странной секретности. Моряки они оказались отменные. Пожалуй, даже лучше, чем Кноке и Мюнке (вот интересно, где они сейчас?).

Выдержав паузу, капитан ухмыльнулся:

– Ну, раз претензий нет, то и разговоры на эту тему будем считать излишними. Вопросы имеются?

— У меня вопрос, герр капитан, — сказал Кох, мой приятель-торпедист. — Мы что же, больше никогда не вернёмся в Германию?

— Не знаю, Вернер, — ответил Змей. — Вот честное слово, пока не знаю. Вообще-то, если вы думаете, что у нас с первым вахтенным нет семей, то глубоко заблуждаетесь. Мои живут в Дрездене, его семья — пока в Вильгельмсхафене, но планирует перебираться в Бремен. Ведь так, Фогель?

Тот кивнул.

— Вот видите. Война путает все карты, но, по-видимому, скоро она кончится. Причём, она запросто может кончиться и не победой той Германии, которую вы помните, и фюреру которой присягал каждый из нас…

«Вот! – насторожился я. – Вот он, заговор против фюрера!»

— …И не нужно, друзья, на меня так смотреть — как белошвейки на корабельную крысу. Я не шучу. Я люблю свой народ не меньше, чем вы — иначе я не выполнял бы сейчас секретную миссию, назначенную мне лично фюрером и нашим с вами «папашей». Произойдёт только то, что должно произойти, вот и всё. Что будет дальше — я и сам точно не знаю. Как видите, я с вами вполне откровенен. Не думаю, что после моих слов у кого-то из вас возникнет дурацкая мысль устроить бунт, захватить лодку и повернуть к Европе. Среди вас нет изменников, среди вас нет идиотов, я это знаю совершенно точно. Я доверяю каждому из вас, а более всего я склонен доверять нашим радистам, — и капитан в упор посмотрел на меня, отчего я вздрогнул. — Они единственные из нас, кто имеет связь с внешним миром, пусть и аховую. А теперь давайте поужинаем. С вином, как я и обещал. Кроме того, можно бы и день рождения чей-нибудь справить. Уважаемый Гельмут Штайн, позвольте вас поздравить… Гейнц, поставьте-ка для всех нас «Типперэри», а потом ту, которую потребует для себя именинник. Надеюсь, под неё будет приятно жевать.

Сказав это, капитан одарил всех своим жутким прищуром, зловеще улыбнулся, повернулся и отправился в свою «каюту».

Ужин был отличным. Хельмут провозгласил тост за «Золотую рыбку», а экипаж дружно крикнул «ура» и запел вместе с патефоном. Нам всем нравится эта задорная песенка, хоть и английская:

It’s a long way to Tipperary,

It’s a long way to go.

It’s a long way to Tipperary

To the sweetest girl I know.

Goodbye Piccadilly,

Farewell Leicester Square,

It’s a long long way to Tipperary,

But my heart lies there…

Змей рассказал, что русские подводники тоже слушают в море эту популярную песенку. Ну, и английские, конечно, и янки… Интересно получается. Выходит, что она — всеобщий марш моряков подводного флота всех стран. Ха-ха! Вот весело!

А потом мы наслаждались старыми вальсами Штрауса, но они только ещё больше заставляют думать о доме.

FIVE

Недолго думая, мы спустили тузик. Всё говорило о том, что остров необитаем: во-первых, на восточном берегу, вдоль которого мы шли, не было видно ни одного домика, а во-вторых, в противном случае такую идеальную якорную стоянку непременно оккупировала бы флотилия яхт, здесь была бы отличная марина со всей положенной инфраструктурой. Ничего этого не было, и по всему выходило, что мы с Мэг здесь одни. Ах, да, ещё Данни. Собаку мы посадили в тузик, вставили вёсла, и я погрёб прямиком к пляжу. За корвет мы не беспокоились — что с ним может произойти? Погода отличная, прилив-отлив невысокие, фута три, не больше — это легко вычислить, посмотрев на линию уреза воды и прибрежные скалы. Никуда «Отчаянный» не денется за ту пару часиков, которые мы посвятим осмотру прибрежного леса и… ну, может быть, ещё кое-чему. Неплохо было бы найти ручей, что-бы набрать пресной воды — и ручей тут же обнаружился, он впадал в бухту прямо на север от нас. Да и на вершину какую-нибудь залезть тоже не мешало бы —посмотреть на остров сверху и (желательно) заглянуть за горизонт. Если «купол» позволит… и тут я сразу вспомнил про «купол». Что же это за чертовщина такая, в конце концов, дьявол её раздери? Мэг сказала:

— Представляешь — выходим мы на берег, а там табличка: «Остров... э-э... Семи Черепов, Великобритания»...

—Ага, – говорю я, — и чуть ниже: «Вход — три фунта стерлингов», хе-хе.

Вода за бортом туза выглядела хрустальной — чистая, прозрачная, она прямо звала выкупаться. Мэгги зачерпнула ладонь и отёрла лицо, потом ещё раз — и брызнула на меня. Я бросил вёсла, и мы, выпрыгнув за борт, начали плескаться в трёх саженях от берега. Воды было по пояс; Данни оглушительно лаял с тузика и отчаянно вилял хвостом, а потом взвизгнул и прыгнул к нам, но поплыл мимо нас прямо к пляжу. Хохоча, я ухватил фалинь и потащил тузик вслед за псом. Мэг старательно мне мешала: ставила подножки, хватала за руки, цеплялась, брызгалась и всё такое. Было весело.

Едва Данни выскочил на песок, он побежал по пляжу вправо и принялся возбуждённо носиться по кругу, что-то старательно вынюхивая. Потом спаниель звонко залаял и рванул прямо в лес, как торпедный катер. Густая зелень тут же поглотила его. Мы с Мэг на секунду оторопели, но тут же решили, что пёс просто соскучился по живой природе и вернётся, когда набегается. Озорное настроение снова вернулось к нам. Мэг обняла меня, крепко поцеловала и подножкой повалила на песок. Не скажу, что я особенно сопротивлялся… в общем, о цели высадки на берег мы вспомнили, мягко скажем, не сразу. Мы валялись на горячем песке, потом рассматривали панцирь большой черепахи-логгерхэда — словом, наслаждались сушей, как это делает любой сошедший на берег моряк. И лишь через час спохватились, вспомнив, что открываем неведомый остров.

Оттащив тузик футов на десять от уреза воды, мы двинулись вслед за Данни. Мэг несколько раз громко звала пса, но безрезультатно. Мы пошли вдоль ручья — точнее, небольшой речушки. Заросли оказались не такими уж и густыми; мной снова овладело веселье, поэтому я, дурачась, вспомнил детство, в котором мечтал очутиться на необитаемом острове с пиратами, и громко заорал на весь лес:

Пятнадцать человек!!! На сундук мертвеца!!!

Йо-хо-хо!!! И бутылка рому!!!

Мэгги ошалело посмотрела на меня… и вдруг я остановился, как вкопанный. Всё неожиданно встало на свои места. Детство, книжки про индейцев и пиратов, это странное дежавю несколько раз подряд, три горы, торчащие из глубины острова, коса и островок в южной бухте… Нет! Не в южной бухте, а в Южной бухте!!! Я замер, вытаращив глаза в никуда. Я понял, что я спятил. Или только начинаю сходить с ума... Уставился на Мэг и говорю:

— Помоги мне. Ведь этого не может быть!

А до неё ещё не дошло:

— Чего не может быть, Си-Джей? Объясни!

Я помотал головой, словно это могло помочь сбросить узы обуявшего меня кошмара. Согласитесь, сэр, есть на свете вещи, которых не может быть в принципе. Ну, например… вот выходите вы из дома, а навстречу идёт… ну, допустим, король Лир. Тот самый. Живой. Литературный герой. Персонаж. Из книги! И — вот он, пожалуйста. Можно с ним поздороваться, корону потрогать, в паспорт заглянуть; можно пригласить его выпить по стаканчику… кстати, вы не возражаете? Я тоже. Как вы сказали? А что это значит — «по чуть-чуть»? М-м… ну, конечно. То есть не до самых краёв? Замечательно… уф. Ну так вот, и что вы тогда скажете? Вот и я — стою, а у меня всё плывёт перед глазами. Я и говорю тогда:

— Мэг, давай-ка вернёмся на корвет. Нам надо срочно кое-что серьёзно обсудить.

Мэг удивилась:

— На корвет? Зачем? А Данни?

Тут меня разозлило:

— Да никуда не денется твой Данни! Побегает и вернётся! Что он, дурак, что ли? Вот увидишь — жрать захочет и придёт на берег. Пошли.

И мы повернули назад к пляжу вдоль заболоченного берега речушки. Ну да, болото... Оно и должно здесь быть, всё правильно. Весь путь к корвету я молчал и только сопел в такт шагам. Я не глядел на Мэг, но чувствовал, что она поглядывает на меня тревожно. Единственное, что я сказал, было: «Подай мне вёсла». Мэг, конечно, ничего не понимала. Если честно, я сам — тоже.

В салоне я усадил Мэгги за стол и кинулся было к ноутбуку, но вспомнил, что мы остались без электричества, а батарея в нём давно села. Тогда я полез на книжную полку, вот сюда — я точно знал, что именно хочу найти. Я взял вот эту самую книжку и вынул из её страниц сложенный вчетверо лист бумаги. Вот этот. Да-да, отпечатано с плохим разрешением на струйном принтере — в каком-то Интернет-кафе примерно год назад. Кажется, в Сиднее или Окленде, не помню... Где-то там. Неважно.

Мэгги тупо уставилась на лист:

— Что это?

Я говорю:

— Карта, мадемуазель. Всего-навсего карта.

Она не поняла:

— Карта чего?

— Да острова же, медуза в глотку! Этого самого острова!!!

Я был просто возмущён её непонятливостью, но ещё больше меня бесил факт, что через полминуты мне придётся ей объяснять, как такое может быть, и я просто-напросто не сумею это сделать. Да и кто бы смог? Я ткнул пальцем в южную бухту острова:

— Видишь? Мы — здесь.

Она:

— Откуда это?

Я уже начал терять терпение:

— Нет, Мэгги, смотри внимательней. Вот три горы – Фок-мачта, Грот-мачта и Бизань-мачта…

— Здесь нет горы Грот-мачта.

— Да, правильно. Нет. Её другое название — Подзорная Труба. Видишь?

Мэг посмотрела мне прямо в глаза:

— Ты с ума сошёл...

Ну, вот и диагноз. Большое спасибо!

— А ты?

Мэг захлопала ресницами. Она тоже всё поняла — ведь это была и её любимая книга тоже. Ну… одна из самых любимых. Я изо всех сил постарался взять себя в руки и сказал как мог мягче (хотя сердце колотилось, как паровой молот):

— Давай вместе.

— Ну, давай…

— Смотри. Мы здесь. Это Южная бухта, хотя и не написано. Видишь, якорёк вверх ногами нарисован? Их раньше всегда рисовали вверх ногами. Глубины совпадают! Остров Скелета, коса, Белая скала... Теперь смотри: левый входной мыс, это Буксирная голова. Сверху — Северная бухта. Лесистый мыс. Пьяная бухта. Тебе не кажется, что ты где-то уже слышала эти названия? Или, может быть, читала? Я действительно схожу с ума, и ты вместе со мной.

Мэг через силу улыбнулась:

— Ну… если вместе, то не так страшно. Где ты взял это?

— Это? — вскричал я. — Да это любой дурак в полминуты может получить через Интернет! Это картинка, нарисованная Стивенсоном, самолично. По крайней мере, они так уверяют. С неё-то, собственно, «Остров Сокровищ» и начался. «Сильное течение», «сокровища здесь»… а в самой книжке указания, как бы написанные капитаном Флинтом на обороте. Про высокое дерево, плечо Подзорной Трубы и так далее. И подпись: «Дж. Ф.», а под ней выбленочный узел...

Она не поверила:

— Ты скачал это из Интернета?

А что такого? Оттуда всё что угодно скачать можно. Подумаешь, карта придуманного острова...

Я ведь с этой книжкой рос, я с ней спал, ел и на горшке сидел. А картинку нашёл через «Yahoo». Случайно. Нашёл, скачал и распечатал. Но вы подумали, это всё? Как бы не так. Я выудил из страниц книги второй сложенный листок и говорю:

— Вот только скажи, что это не один и тот же остров. А здесь прямо так и написано: «якорная стоянка капитана Кидда».

Мэг с полминуты смотрела на обе карты, потом пробормотала: «А ну-ка...», вскочила и легко взбежала по трапу, высунув голову наружу через сдвижной люк. Я продолжал сидеть, уныло подперев голову руками, когда она спустилась обратно в салон:

— Си-Джей, я бы сказала, что имеет смысл больше доверять второй карте. Но почему ты прятал это от меня?

Мне ничего не оставалось, кроме как пожать плечами:

— Да ничего я не прятал. Лежало тут, в шкафчике. Надо чаще классиков перелистывать... — я покачал головой. — Ты пойми, я этот остров сто... да тысячу раз во сне видел! Детские грёзы, мечты юности… Я ж его наизусть знаю! Но чтоб такое… Это же нонсенс!

Мэг рассмеялась и кокетливо наклонила голову:

— А почему, собственно, нонсенс?

Я удивленно посмотрел на неё. Лицо её было серьёзно, но глаза лукаво улыбались:

— Есть на свете остров, его описали в книге. Да притом не в одной — в двух. Два автора...

— Три, — мрачно сказал я. — В трёх книгах. Ещё Джадд.

— Тем более, — продолжала Мэг. — Описали в разное время. Ну и что ж в этом такого? Просто никто не знал, где он находится.

Ну-ну... Это в наш-то просвещённый век? Спутники, самолёты… и никто, ну абсолютно никто здесь двести лет не плавал и сверху не летал! Чёрт знает какая даль от ближайшей цивилизации! Ещё бы! Так, что ли?

На этот аргумент Мэг быстро нашла свой — не самый исчерпывающий, но зато самый убедительный:

— Ну и что? Значит, есть что-то такое… — она изящно покрутила в воздухе пальчиком. — Что-то такое, неизвестное. Непонятное. До поры, до времени. Что его прячет. Вот поэтому его ни со спутников не видели, ни с самолётов. И с кораблей. Чего уставился? Вспомни, как к острову подходили!

Действительно… «Купол» этот, что ли? Мэг права. Чёрт его знает, что это такое было. Чистый океан – и вдруг остров.

Я с сомнением почесал щетину на подбородке. Хм... ну да. Вон, например, остров Свейна, он же остров Дауэрти, к весту от пролива Дрэйка — до сих пор непонятно, то ли есть, то ли нет...

Мэг легонько, но увесисто стукнула кулаком по столу:

— В общем, так. Или мы во всём разберёмся, или никакой ты не флибустьер, а твоя яхта – не корвет. Понял?

Я усмехнулся.

— А ты — не моя возлюбленная, да?

Мэг тщательно надула губки:

— Дурак ты, Си-Джей. Я всегда твоя возлюбленная, вне зависимости от того, кто ты — флибустьер или половая тряпка. Но ведь ты же не половая тряпка, Си-Джей?

Знаете, что творилось в тот момент в моей душе, сэр? Однако я нашёл в себе силы кинуться к шкафчику, выхватил оттуда початую бутылку рома, зубами вырвал пробку, смочил язык, крякнул и заорал так, что задрожал подволок:

— Три тысячи чертей, отрыжка пьяного кашалота!!! Всех повесить на рее!!! Каррамба!!! Пресвятая дева Мария, помоги корсару, раздери меня акула!!! Подавиться мне дохлой каракатицей! — и, схватив гитару, завыл нашу любимую, «диснеевскую»:

Йо-хо, йо-хо, пиратство — ух, по мне!

Мы грабим, мы режем, стреляем и жжём —

Налей-ка рому! Йо-хо!

Похитим и свяжем, и глотку заткнём —

Налей-ка рому! Йо-хо!

Мы головорезы, отребье и сброд —

Налей-ка рому! Йо-хо!

Мы дьяволы моря, хозяева вод —

Налей-ка рому! Йо-хо!

Там дальше ещё такой проигрыш на пять аккордов; я крутанулся на ногах, тряхнул головой и стукнулся башкой о пиллерс, однако мужественно закончил:

Пусть каждый из нас негодяй и плут —

Налей-ка рому! Йо-хо!

Но папы и мамы нас любят и ждут —

Налей-ка рому! Йо-хо!

Йо-хо, йо-хо! Пиратская жизнь — по мне!

Глаза Мэг блестели восторгом, но она изобразила безразличие:

— Сойдёт. О’кэй, решено. Команду на бак, второй якорь к отдаче, минимум провизии и оружие с собой. «Весёлый Роджер» до места.

Встала и пошла к трапу. Я был просто восхищён. В прошлой жизни она была Энни Бонни, это я вам точно говорю. Или Мэри Рид. А кем был я? Чёрт его, то есть меня, знает.

~ 6 ~

SECHS

10/IX-1944

Коротковолновая эрзац-антенна, которую мы сотворили вместо сбитой англичанами, работает отвратительно. Приём очень слабый, помехи ну просто невозможные. Подозреваю, что посланное донесение о том, что мы якобы торчим где-то в квадрате АЕ 8791, никто не получил. Входящие радиограммы касаются кого угодно, только не нас.

Идём всё больше на глубине, всплываем в позиционное положение только для зарядки аккумуляторов. Перегрузили внутрь запасную торпеду из носового внешнего пенала. Кормовой пенал пуст; вообще-то мы и не должны были брать запасные торпеды, но почему-то нам одну всё же засунули. Я всё ломаю голову — почему Змей не выбрал себе другую лодку, побольше? Например, тип IX?

Во время ремонтных работ на верхней палубе молодой Вернер Фельтен поскользнулся и упал за борт. Когда лодка подошла к нему задним ходом, и его вытащили на палубу, Вернер оказался уже без ботинок: «Они на дно тянули!» А ещё он добавил тихо: «Я верил, что вы меня не бросите...» Совсем ещё мальчишка. По случаю спасения ему даже простили даже утопленную кувалду — а у нас их было всего две, осталась последняя.

На акустика Виста невозможно смотреть. Бедняга Йозеф выглядит, как сумасшедший. Он совершенно не спит, глаза ввалились, вокруг них серые круги. Он дико устал, но всё равно не снимает наушники, неотрывно слушая горизонт, или стоит над душой у Алоиза. Мы почти слепые, и в подводном положении вся надежда только на уши, которыми, собственно, и является Йозеф. У него фантастический слух, он играл в берлинском симфоническом оркестре, а потом попросился во флот. Он не отрывается от аппаратуры, ему даже еду прямо в закуток носят. Капитан приказал ему выспаться; Йозеф рухнул в койку и уснул как убитый, но уже через полчаса открыл безумные глаза, пришёл на пост и забрал у Алоиза наушники. Тогда Змей вызвал меня и совершенно серьёзно предупредил: не дай Бог, он увидит Йозефа бодрствующим более четырёх часов подряд.

Примерно то же можно сказать об инженер-механике, лейтенанте Дривере. Я поражаюсь, откуда в человеке столько энергии и трудолюбия? Присяга присягой, но ведь нужно и отдыхать. Однако по нему никогда не скажешь, что он устал. Он молчун и работяга, имеет Железный крест первого класса. Этот поход у него третий. Ненавидит тупиц, лентяев, евреев и алкоголь, хотя поговаривали, что наш шеф-мех был самым величайшим бабником во всей учебной флотилии. Он вечно чем-то занят, потому что на подводной лодке всегда найдётся куча работы. Формально он не помощник капитана, но все механизмы, которыми напичкана лодка, зависят исключительно от него и «кочегаров», как мы в шутку называем всех наших электриков и механиков. Интересно, что если из фамилии механика выкинуть первую букву «e» и прочитать её (то есть фамилию) по-английски, то лучшей характеристики ему и не сыщешь.

Сам капитан тоже спит очень мало и несёт верхнюю вахту наравне со своими помощниками — совсем не так, как у нас было заведено раньше. Даже когда он дремлет на своей койке за занавесочкой, он может неожиданно высунуться и что-нибудь каверзное спросить насчёт обстановки. Возле его «каюты» мы стараемся ходить на цыпочках, чтобы нечаянно не разбудить — он спит очень чутко, а иногда разговаривает во сне. То зовёт какую-то Эльзу, то что-то бормочет, а позавчера он выходил в торпедную атаку. Мы даже встрепенулись по «тревоге», а оказалось, это ему снится. Кажется, он даже кого-то там потопил.

Вообще на лодке многое стало по-другому, и все мы сильно изменились, если сравнивать с днём отхода из Кристиансанда. Все немытые, но от всех несёт одеколоном, причём от всех одним и тем же, знаменитым «4711». От которого теряют самообладание женщины, обожающие подводников, не зная, что сами подводники его ненавидят. Все мы усталые, хотя и не очень злые. У всех полезли бороды и усы. Борода Змея оказалась пепельно-рыжей, под стать шевелюре. Ни дать, ни взять — викинг. У Фогеля чёрная, как смоль, с редкими седыми волосками, у меня какая-то пегая. А у юного Эрнста Хассе вообще ничего не растёт, и над ним все подшучивают. Как-то он признался, что ещё ни разу не целовался с девушками. «В Вест-Индии возьмёшь своё, — сказал ему на это Генрих Майер. — Там горячие мулатки и метиски, живо из тебя мужчину сделают».

Змей сказал, что прорыв в открытый океан ещё ничего не значит. И действительно — нас постоянно облучают радарами, и мы вынуждены срочно нырять. За последние два дня трижды появлялись эсминцы и корветы, неизвестно чьи — британские, американские или канадские — но мы успевали спрятаться и сидели в толще воды, как мышки, а они если и искали кого-то эхолокатором, то как-то лениво и вдалеке.

Надо что-то делать с антенной. Почему же она так плохо работает, чёрт бы её подрал?

13/IX-1944

Три дня подряд – страшный шторм. Качает даже на глубине полсотни метров. Оно бы ничего, но для зарядки батарей всё равно приходится всплывать, и это невообразимое мучение. К соляро-колбасному смраду добавился кислый запах рвоты. Особенно мерзко торчать на верхней вахте, под солёным душем. Вода, вопреки ожиданиям, холодная, хотя мы уже почти в тропиках. Жуткий ветер. Вахтенный офицер — а это по очереди капитан, Фогель, Финцш и штурман — наступает ногой на рубочный люк и прикрывает его, когда на лодку наваливается волна. Когда не успевает — потоки льются внутрь. От плаща и зюйдвестки никакого проку. Они даже не успевают просохнуть, разложенные и развешанные в кормовом отсеке. Внизу всё незакреплённое летает и падает, экипаж в синяках и шишках. Спящие выпадают из коек и валятся на пайолы, а то и в койки противоположного борта. Механики и рулевые выбиваются из сил, стараясь держать лодку более-менее ровно. И всё-таки это не Северная Атлантика. Там, наверно, было бы совсем тяжко.

У нас беда. На очередной волне расплескало кипяток на камбузе. Кок Фридрих Риддер сильно обварил руки. Он кричал так, что слышали даже в самой корме. Сейчас сидит с забинтованными клешнями, насупленный, вместо него стряпает моторист Хоффманн.

Кроме этого, у нас что-то никак не получается заставить нормально работать коротковолновую антенну на вновь натянутом талрепами сетеотводе. Связь то есть, то нет. Однако я сумел отправить очередное донесение «из квадрата AL 2453». Это совсем близко к тому роковому месту, где наша лодка перестанет существовать. Всё сижу и думаю — а что, если U-47 Гюнтера Прина «пропала» точно так же, как и мы?

15/IX-1944

В довершение к трудностям с антенной у нас неисправности обеих коротковолновых радиостанций. Ковыряемся вместе со вторым радистом и инженер-механиком — оказалось, он здорово соображает не только в дизелях и электромоторах. Дымим паяльником; запах жжёной канифоли хоть немного глушит вонь пота, мочи, колбасы и плесени, густо замешанную на смраде одеколона — мы ведь умываемся забортной водой, а одеколоном смываем морскую соль. На постоянную сырость уже давно никто не обращает внимания, от неё никуда не денешься, мы пропитаны ею насквозь.

Герхард сказал, что, по словам капитана, мы следуем к точке рандеву, где пополним запасы от «дойной коровы». Кроме этого, у них специально для нас будет какой-то важный груз. Оказывается, это спланировано заранее, ещё когда мы плавали с Кноке и знать не знали ни о каком фон Рёйдлихе.

А мы уже «в квадрате AL 2737»… скоро «пойдём на дно». Кто сможет понять, насколько же мне тоскливо?! Но не следует раскисать, ни к чему это, надо брать себя в руки…

Интересная штука — океан. Вроде, погода одна и та же, но при каждом выходе на мостик он выглядит совершенно по-разному, точнее — не выглядит, а воспринимается. Когда тихо, он что-то шепчет себе под нос, а ещё я знаю, как он умеет ругаться и злиться. Кроме того, эти закаты сумасшедшей красоты... да на суше такую глубину красок не увидеть нипочём.

Змей накрыл меня с дневником! Он неожиданно просунул голову, глянул мне через плечо и коротко спросил: «Путевые заметочки?». Я похолодел от ужаса, выронил карандаш и ответил: «Так точно, герр капитан...», добавив в оправдание, что это особая стенограмма, мой личный шифр, который без меня не прочитает никто. Слабый аргумент, но, вопреки ожиданиям, Змей не отнял тетрадь и не пригрозил расстрелом — а ведь он должен был поступить именно так. Наоборот, капитан сказал с улыбкой:

— Ну, пишите, пишите. Главное, чтоб я тоже туда попал. После войны напечатаете мемуары, станете знаменитым. И я вместе с вами. Только пишите всё честно. Однако я вас умоляю, герр функмайстер-обер-гефрайтер, не забывайте также и про радиожурнал. Иначе мы серьёзно поссоримся, и вас придётся протянуть под килём.

Затем он спросил, когда же, наконец, будет нормальная связь. Иначе рандеву с «дойной коровой» может сорваться — мы просто не найдём друг друга в океане, тем более что опаздываем, как выяснилось, почти на сутки. Я ответил, что в СВ-диапазоне всё нормально, и мы услышим друг друга. Перед этим Вилли принял две радиограммы по СДВ, касающиеся действий других подводных лодок, но расшифровать их полностью не удалось из-за несусветных помех — в середине текста получается какая-то белиберда. Капитан махнул рукой и расписался в журнале, не вникая в обрывки текста.

А чуть позже Герхард объяснил мне, что значит «протянуть под килём». М-да... однако, капитан всегда прав, и в данном случае тоже.

16/IX-1944

08.50. Средние волны, радиограмма с двумя ключами. «Золотому льву»: ожидаем в назначенной точке рандеву в течение двух суток, просим подтвердить время прибытия. Подпись: U-474. Приём уверенный — кажется, мы с ребятами и Дривером победили упрямую рацию. Дал квитанцию «корове», причём Змей и велел подписаться «Золотым львом» и лично проследил, как Герхард её зашифровал. Второй радист Касс отстучал радиограмму на лодку-заправщик. Несмотря на то, что мы только что зарядили батарею и погрузились, капитан приказал всплыть и дать обоим дизелям самый полный вперёд.

Герхард сообщил, что до места встречи с «дойной коровой» осталось сто десять миль.

— Фогель будет внимательно смотреть, чтобы не передавали никаких писем или записок, — добавил он.

Жара. Дизеля постоянно перегреваются, идём попеременно то на левом, то на правом. Все ходят в трусах и майках с синими имперскими орлами, рассуждая о том, какое пиво лучше. Оставшаяся колбаса тухнет прямо на глазах. Вся еда пропитана прогорклым запахом соляра и плесени. Несусветная вонь, несмотря на полную вентиляцию в надводном положении — все три люка настежь.

На надводных кораблях почти всегда есть кошки или собаки. На подводных лодках — нет. Теперь я знаю почему. Надо быть конченым садистом, чтобы держать домашних животных в таких мерзких условиях. Люди — совсем другое дело. А у нас даже крысы перед выходом в море на берег бегут. Интересно, откуда они знают?

Герхард и артиллерист Кёлер намалевали на рубке золотую рыбку с хвостом-шлейфом, точнее, по одной рыбке с каждой стороны. Улыбка у рыбки получилась ехидная — словом, то, что надо. А обитатели носового торпедного, наши «законодатели мод и хозяева вод», немедленно принялись резать из жести маленьких рыбок и цеплять их на пилотки. Пустые консервные банки вмиг стали дефицитом.

Свободные от вахт режутся в шахматы. Ставки весьма высоки: проигравший стоит вахту за победителя. Однако мало кто спешит воспользоваться выигрышем, почти все идут на свою вахту сами.

Идём в надводном положении, и на палубу выпрыгивает множество летучих рыб. Не скажу, что они особо вкусные (хотя многие пищат от восторга), но всё равно разнообразят рацион. Кроме того, два закадычных приятеля, знаменитые на весь Киль своими береговыми похождениями — «Ангелочек» Бруно Вахтмайстер и Ганс Клепель по прозвищу Едкий натр (потому что обожает язвить по любому поводу) — поймали большущую рыбу и сами удивились, когда с трудом вытащили её на палубу. Герхард объяснил, что это тунец, и даже прочитал целую лекцию по ихтиологии. Будем лакомиться на ужин, огромной рыбины хватит на всю команду, и ещё останется. Вопреки установленному в Кригсмарине порядку, капитан распорядился ежедневно выдавать команде вино, по полстакана на человека, и это весьма подняло настроение экипажа. На какое-то время я даже позабыл о том, что идёт война.

Я буду писать о море. Не сейчас, а потом, после войны. Пойду плавать радистом на какое-нибудь судно, это непременно будет парусник. И стану описывать всё, что увижу в океане. Мне кажется, он живой и имеет разум. Он дышит. А иногда сердится на нас, обижается за то, что мы ныряем в него и вспарываем своим корпусом его поверхность. Я обязательно буду писать про море, про моряков. Когда кончится война. Когда не надо будет врать в эфире про погоду в квадрате AL 2964.

SIX

Уже на верхней палубе, когда мы отдали с носа второй якорь, поставив корвет «на гусёк», Мэг повернулась ко мне и ласково прошептала:

— Дурашка ты. Да я ж тебе просто завидую. У тебя с детства была мечта — побывать на острове Сокровищ с настоящими пиратами. Радуйся, мечта сбылась!

Хм… Ну, допустим. Я спросил:

— А твоя?

— Моя? — Мэг пожала плечами. — Моя — нет ещё.

Три океана прошла, в четвёртый заходила аж до семьдесят восьмого градуса, а всё кокетничает... Мне вдруг стало интересно:

— А какая она у тебя?

Мэг легонько щёлкнула меня пальцем по носу:

— Не скажу. Потом.

Ох, женщины, женщины...

Ладно. Ну, здравствуй, мой остров Сокровищ… мечта детства и юности! Если это действительно ты.

Пираты? Мы предположили, что других пиратов на острове, кроме нас, не было. «Весёлый Роджер» уже колыхался под левой краспицей. Точнее, это был не классический киношный череп с костями или со скрещёнными клинками. Наш пиратский флаг изображал бутылку (видимо, рома) и песочные часы. Ну, и череп посередине, само собой. Белое на чёрном. Песочные часы — старый символ флибустьеров, напоминающий всем, кто его видит, о скоротечности и весьма относительной ценности человеческой жизни. А бутылка — это, уж простите, сэр, моя отсебятина. Толкование флага гласило (да и сейчас гласит, флаг-то, вон он, свёрнутый лежит; если здесь и сейчас его поднять, то просто не поймут) — так вот, оно такое: «The Time flies by as Ye’re having Rum». Девиз, может быть, и спорный, но, во-первых, лично меня вполне устраивающий — это же всего лишь ирония! — а во-вторых, когда-то действительно был примерно такой девиз, только я не помню, какой капитан под ним плавал. Чёрная Борода, Робер Сюркуф, Инглэнд или Кавендиш — какая разница? Без рома в море непросто. Пусть там вякают с суши что угодно, сэр — а моряки всегда будут пить ром. Или что-то другое. О вкусах не спорят. Крепкий глоток, как и крепкое словцо, в океане здорово помогает. На парусниках уж во всяком случае, да если в хороший шторм...

Ну и мы не будем отдаляться от темы. Рому, да? Прекрасно. С ног не валит, а поддерживает такое настроение… и рассказчику, и слушателю… то, что надо. А я ещё и трубочку набью — не возражаете? Со вкусом вишни — они все хороши, сэр, что голландский, что английский… всё дело-то в трубке! Мне её подарил один такой же, как и я, бродяга-новозеландец.

Вот… стало быть, пошли мы с Мэг на берег. Взяли малый рюкзак, напихали туда чего перекусить да запить, ножи взяли, винтовку и револьвер (мало ли), пару перевязочных пакетов, кое-какие медикаменты, фонарик, бинокль… сунули моток фала и пару коротких линьков. Мэг предлагала захватить «уоки-токи» — в ней батарея была совсем не севшая — но я, болван, пожал плечами и спросил: «А зачем? С кем связываться-то?». И мы её оставили. Как позже выяснилось, совершенно необдуманно. Могла бы сгодиться, и ещё как.

Взяли с собой и обе карты — а то как же? Было ещё два источника сведений об острове — книжки Стивенсона и Делдерфилда — но я уже говорил, что знал (и знаю) их чуть ли не наизусть.

«Отчаянный» остался один на стоянке капитана Кидда и выглядел на фоне острова Скелета очень впечатляюще. Оглянувшись на него, я усмехнулся, подивившись превратностям человеческой судьбы — вот и я, как когда-то выдуманный капитан Смоллетт, привёл свой корабль к острову Сокровищ… надо же. Вот он, стоит под чёрным флагом… Мечтайте, друзья, мечтайте — и всё непременно сбудется. А благодарить судьбу потом или проклинать — это уже ваше дело. Впрочем, от одного до другого — один шаг, и бес его разберёт, за что надо благодарить, а за что действительно стоит сыпать проклятиями…

Тузик мы, как и в первый раз, оставили на пляже, просто оттащив его подальше от воды. Недолго посовещавшись, решили пойти вверх по течению ручья, но не от устья, а немного срезав — как раз через то место, где, как мне думается, долговязый Джон Сильвер своим костылём, а потом ножом коварно убил честного моряка по имени Том. Где-то вверху орали птицы, и светило солнце, но лишь редкие его лучи доставали сюда. Кроны деревьев создавали удушливую тень, дополняемую болотной вонью, хитросплетениями кустарников и лиан. Воздух звенел от обилия мошкары — хотя теперь я знаю, что на Аляске, например, её куда больше, а ещё мне рассказывали про вашу Сибирь. Короче, место и впрямь было гиблым, как когда-то сказал доктор Ливси, это болото… Слава Богу, в топь мы не влезли и прошли к тому месту, где я собрался лезть на холм, практически не замочив ног.

По дороге мы с Мэг, как водится, болтали как будто ни о чём, лишь пару раз заглянув в карту. Я сказал, что если это и впрямь остров Кидда, то на холме справа от речушки должен быть блокгауз или то, что от него осталось. Я, признаться, до сих пор окончательно не верил в то, что происходило. Вполне вероятно, рассуждал я, что остров действительно есть (раз уж я иду по нему своими собственными ногами) и похож на нарисованный Стивенсоном. Да, по какой-то непонятной причине (этот «купол», или что это там было?) он до сих пор не нанесён ни на одну карту, хотя кто-то когда-то его довольно обстоятельно зарисовал — по крайней мере, то, что мы уже видели: Южную бухту с косой, островом Скелета и Буксирной головой, речушку и болото. Но события! Ведь главное-то — не остров сам по себе, а то, что на нём происходило! Были ли тут пираты? Зарывали свои клады или нет? Сильвер, Трелони, Бен Ганн — это же литературные герои, а не живые люди! Сокровища, резня, пороховой дым, «Юнион Джек» над блокгаузом капитана Флинта, да и сам блокгауз — ну не укладывалось всё это у меня в голове, вот хоть ты тресни. Мэгги мурлыкала под нос песенку про маленького ослика, который хотел научиться плавать, в итоге попался на рыбацкую блесну и потом долго плакал на берегу. В этой грустной песенке были смешные слова, и я машинально улыбался.

Речушка (которая уже превратилась в ручей) тянулась вверх, туда, к склону самого большого холма — Грот-мачты, или Подзорной Трубы – а нам следовало повернуть на северо-восток и действительно лезть в гору. Честное слово, начну делать зарядку с приседаниями и бегом на месте, уговаривал я себя, обливаясь потом и тяжело дыша — в море ноги отвыкли от долгой ходьбы и заныли, едва мы начали подниматься. Примерно через пол-мили нас ждало более-менее плоское место, но не там, куда мы хотели попасть, а немного южнее, так что пришлось опять напрягать уставшие мышцы, да ещё и огибать небольшой овражек. Зато наши старания были вознаграждены: я с трудом подавил рвущийся наружу стон, увидев перед собой… блокгауз.

Нет, сэр, вы меня не так поняли. Вы думаете, это был тот самый старый блокгауз из «Острова Сокровищ»? И да, и нет. Давайте по порядку, о’кэй?

Прогалина на холме была весьма обширной — футов двести в диаметре, а то и больше. По-видимому, когда-то её старательно очищали от кустарника и деревьев, чтобы из-за частокола простреливать подступы, но это было давно. Теперь высокая трава и кусты росли здесь в изобилии; огибая их, мы шли по жёлтому песку и сухой глине. По пути мне под ноги попалась большая белая кость, похожая на бедренную кость человека, но я не уверен.

Никакого частокола не было. Блокгауз окружало кольцо в виде неровного приземистого вала или насыпи, густо поросшего травой. Поразмыслив, я решил, что это и есть остатки частокола, сгнившие брёвна, уже превратившиеся в почву и ставшие основой для растений. Но блокгауз был самый настоящий, срубленный из крепких брёвен, с бойницами и даже со старым кострищем у входа. Всё было натурально, и на торчавшем из крыши флагштоке не хватало только трёхцветного полосато-крестового английского флага. Или чёрно-белого пиратского… Мы с Мэг замерли; она вынула из кармана штанов револьвер, а я по возможности неслышно передёрнул затвор винтовки. Вокруг было тихо (если не считать птичьих пересвистов).

Где у нас тут норд? Ага... вон с той стороны шли в атаку разудалые молодцы капитана Сильвера...

Забыл вам сказать, что лес, больше похожий на джунгли, остался ниже, у воды и болота. Здесь, на холме и выше к северо-западу — на восточном склоне Подзорной Трубы — преобладал дубняк и крепкие высокие сосны. Конечно же, блокгауз был сложен именно из них.

Я глазами показал Мэг: мол, прикрой, а сам крадучись двинулся ко входу. Видите ли, мы, не сговариваясь, сообразили две очевидные вещи. Во-первых, блокгаузу было никак не больше тридцати-сорока лет, насколько я способен соображать и сравнивать. А это означало, что со времён Джима Хокинса и сквайра Трелони остров кто-то посещал, притом не так уж и давно. Во-вторых, отсутствие кого-либо в Южной бухте (кроме нас, конечно) всё же не было основанием предполагать, что и в других частях острова пусто. Знаете, мы с Мэг к тому моменту уже настолько окунулись в беспокойный дух тех, прошлых событий, что для нас подобная осторожность явилась чем-то совершенно естественным. Нам не нужно было больше ничего доказывать. Блокгауз — вот он, рядом, доплюнуть можно, а значит, где-то поблизости бродит пьяная шайка Сильвера или кого там ещё. Даже было удивительно, что не пахнет сгоревшим порохом.

Дверь блокгауза отсутствовала как таковая. Просто вырез в теневой северной стороне. Я осторожно вошёл внутрь, поводя стволом во все стороны, и убедился, что в помещении никого нет. Следом за мной вошла и Мэг — не спеша, левым боком, а револьвером она контролировала происходящее снаружи. Мы действовали прямо как заправские бойцы киношного отряда «Дельта».

В блокгаузе царил лёгкий полумрак, поскольку свет проникал только через бойницы и вход. Это было квадратное строение высотой в восемь или девять футов, с крепкими стенами и бревенчатым потолком — настоящая крепость. Против современной базуки она, конечно же, не устояла бы, а вот пулемёту, даже крупнокалиберному, с этими стенами так запросто не справиться. В стенах были прорезаны узкие бойницы, по четыре на каждой стороне, и через них отлично просматривались все подходы к крепости. Пол был засыпан всё тем же жёлто-серым песком пополам со старыми опилками — как вы думаете, сэр, сколько могут гнить опилки? А? Я вот не думаю, что столетиями. Выходило, что блокгауз явно был построен сумасшедшими и безвестными фанатами Стивенсона на острове, как две капли рома похожем на книжный остров Сокровищ.

Никакого родника ни в блокгаузе, ни возле него не оказалось. Ни даже следов — ямки, лотка для стока воды или вкопанного котла. Оно и понятно: вода не умеет течь вверх по холму.

В потолке блокгауза я заметил что-то похожее на дощатый люк, но никакого трапика не было. Тогда я предложил Мэгги забраться мне на плечи и попробовать нажать на люк снизу. С четвёртой попытки люк со скрипом поддался, и Мэг смогла сдвинуть его вбок. Падающая сверху труха набилась в нос и глаза. Мэг чихнула, и мы чуть не упали. Однако что там наверху?

— А ничего, Си-Джей! Только флагшток с уткой, и всё!

— Понятно, — процедил я, отплёвываясь. — Давай, слазь.

Мэгги спрыгнула, и мы принялись тереть глаза, чистить носы, уши и волосы от мелкого древесного мусора. Она сказала:

— Слушай, я видела наши мачты. Если бы встали на якорь чуть южнее, то заметили бы это всё прямо с борта. Странно, что мы не увидели блокгауз, когда входили в бухту.

Почему странно? Мэг влюблённо смотрела на лотлинь, а я столь же влюблённо на неё... Мы засмеялись.

Ну, кем бы ни был построен этот блокгауз, делать здесь больше было нечего. В пользу реальности острова Сокровищ говорил не столько сам блокгауз, сколько круглый земляной вал вокруг него — несомненно, когда-то он был частоколом, через который, кряхтя, перелезал Джон Сильвер, а потом сорванец по имени Джим.

И что дальше? Хм... дальше...

В моей голове неспешным речитативом нестройный мужской хор монотонно проговаривал «Пятнадцать человек на сундук мертвеца». Я помотал головой и сказал:

— Скоро закат. Есть два варианта. Первый: лезть на Подзорную Трубу сейчас и ошвартоваться где-то там. Второй: поспать здесь, а утром продолжить поиски.

Мэг сделала вид, что не поняла:

— Поиски чего?

Я пожал плечами:

— Как — чего? Сокровищ, конечно. Серебро и оружие до сих пор лежат в кладе, где-то на севере острова.

Мэг лукаво посмотрела на меня, и мы оба захохотали.

Нет, ну в самом деле. Вернёмся мы сейчас на корвет, а завтра снова переться через болото, потом сюда, потом на Подзорную Трубу… и всё в гору, в гору…

Мэг заявила, что ей не очень хочется ночевать в этой мышеловке. Не знаю почему, но мне тоже не хотелось, хотя — какая же мышеловка? Вполне себе уютный домик...

Короче, мы вышли из блокгауза и уже при свете солнца начали прикидывать с помощью карты, каким путём идти на холм Грот-мачта, больше известный как Подзорная Труба. Здесь нам здорово помог бинокль. Выходило, что нужно возвращаться вниз к ручью, только не прямо, а забирая слегка вправо, и закладывать галс вдоль всё того же ручейка на восточный склон горы, после чего траверсом пройти до южного склона, где и искать место, отмеченное главным крестиком. Был и другой путь — как там у Стивенсона? «Высокое дерево, плечо Подзорной Трубы, направление — румб к норду от норд-норд-оста; остров Скелета ост-зюйд-ост-тень-ост; десять футов».

Сильверу, например, этого вполне хватило, чтобы вывести отряд незадачливых искателей сокровищ прямо к яме, где они когда-то лежали. Но у меня всегда вставал вопрос: откуда измерять эти направления? Если от стоянки капитана Кидда (чтобы выйти к этому высокому дереву), то получалась полная чушь. Я сказал об этом вслух. Мэг ответила:

– А чего тут думать. Прежде всего, нужно на этом самом «плече» найти нужное дерево, оно там самое высокое или вообще единственное. Встать около него, отмерить румб к норду от норд-норд-оста, а потом идти в этом направлении до тех пор, пока остров Скелета не окажется по указанному пеленгу… вот и всё. Потом копай и на глубине десять футов забирай свои фунты-ливры-дублоны. Нет?

Умница, каких я только знал. Сколько лет я читал эту книжку, и никак не мог понять, откуда же отсчитывать эти курсы-пеленги. А она вот так вот сразу… Потому что нам, мужчинам, всегда нужна точка отсчёта, мы без неё никак. Женщины же умеют мыслить более абстрактно, образно… Это не я, это она так сказала.

Я чувствовал, что она устала, да и сам уже слегка вымотался — что эмоционально, что физически. Через восточный склон выходило как будто ближе (хотя на карте, конечно, не были указаны всякие буераки и овраги), но даже отсюда мы видели, что подниматься будет довольно круто, придётся попотеть. Другой путь получался чуть дольше, но через небольшую долину и выходил к «крестику» более полого. Мне было почти всё равно, однако Мэг напомнила про «указательную стрелку» капитана Флинта, и это всё решило.

Помните скелет Ника Аллардайса? Вот-вот…

И мы пошли, по дороге ехидничая, по чьей это вине мы не взяли палатку или хотя бы тент. Спуск до ручья был недолог, и примерно через полчаса мы очутились в лесистой долине. Вокруг снова росли пальмы, папоротники; воздух был пропитан пьянящим запахом орхидей и чего-то ещё. В какой-то момент мне подумалось, что сквозь чащу густых кустарников нам нипочём не пройти, но неожиданно мы наткнулись на тропу — основательно заросшую, но всё же достаточно различимую. Я сказал:

— Сколько нужно времени, чтобы тропа заросла совсем? Год, два, три?

Или за триста лет…

Мэгги покачала головой:

— Может, это козья тропа. Бен Ганн стрелял коз.

Коз? За эти полдня мы не видели ни одной. Если остров необитаем, то и козы должны быть непугаными. А где они? Алло, козы! Вы где?

Мэг начала рассуждать вслух:

— Козья тропа не может зарасти, пока есть козы. Если коз нет, то тропу протоптали — кто? — правильно, люди. Больше некому. Верно?

Верно. Но и люди ходили здесь довольно давно. Хотя всё же не триста же лет назад.

И мы, невольно приумолкнув, огляделись по сторонам. Однако всё было тихо — если не считать птичьих криков и писка редкой мошкары.

Стоять на месте было глупо, и я первым шагнул на тропу, которая прямиком вела к большой лощине, отделявшей южный склон Подзорной Трубы от невысокого плоскогорья, переходившего где-то там, судя по карте, в северный склон Бизань-мачты.

От Аллардайса, конечно же, ничего не осталось, думал я, нащупывая глазами и ногами ускользавшую тропинку. Ну сколько кости могут проваляться под открытым небом? Дожди, трава — да они наверняка скрыты слоем образовавшейся почвы. И тем не менее, в месте, где тропа вдруг разошлась на две, и мы решили повернуть на правую, моя нога едва не наступила на выбеленный временем человеческий череп. Будь это не на этом острове, а в каком другом месте… но здесь я громко вскрикнул и невольно отпрыгнул в ужасе. Мне и в самом деле стало жутко. Мэг по инерции ткнулась мне в спину.

Я указал ей на череп и снова невольно огляделся. Мне померещился какой-то далёкий голос — даже не голос, а… то ли крик, то ли стон…

Мэг поймала мою мысль:

— Аллардайс? Ты думаешь, это Аллардайс?

Я только пожал плечами. Понятно, что не эрцгерцог Фердинанд, но... всё это было уже как-то слишком.

Глянув на череп, я сразу заметил аккуратную круглую дырочку над переносицей. Насколько я помню «Приключения Бена Ганна», Ника Аллардайса убили никак не выстрелом в лоб. У Стивенсона на этот счёт ничего нет, однако дырочка была диаметром меньше трети дюйма и уж больно смахивала на отверстие от современной пули калибра .308 или около того. Поэтому я нагнулся, рассматривая череп, и сказал:

— Что-то мне не верится, что это была пуля из мушкета. Или бретерского пистолета. Калибр слегка не тот. Смотри сюда. Вот входное отверстие…

Мэг присела и перевернула череп:

— А вот и выходное.

Затылочной кости просто не было вообще — она была вырвана, выломана изнутри силой расплющенной лбом пули. Саму пулю мы не нашли. Я взял череп в ладонь и распрямился. Мэг не удержалась и прыснула:

— Прямо Гамлет.

Однако, если честно, было не до смеха. Мы попытались отыскать остальные кости, но на земле обнаружилось только два шейных позвонка. Отросток одного из них был сколот. И край тоже... Да ему, кажись, отрубили башку! Застрелили в лоб, а потом отрубили. Впрочем, понятно, что не наоборот... А где остальное? Остальное могло валяться где угодно – в кустах рядом или за пару миль отсюда.

Итак, что мы имеем?

Мэг старательно сморщила лоб и потёрла подбородок:

— Хм... Мы имеем вот что: затерявшийся во времени и пространстве остров, похожий на легендарный книжный. И на этом острове не более полусотни лет назад происходили некие трагические события. Так?

— Кровавые события, – добавил я.

Застрелить, отрубить голову и бросить на дороге… ну ладно, не на дороге. На тропе. Но кто? За что? Зачем?

Мы начали прикидывать, как он лежал, но, как ни крути, никакой символизм притянуть за уши не удалось. Дай-то Бог, чтобы всё это было только в прошлом.

Мы положили череп точно на то же место, где он был найден, и пошли вверх по тропе. Вскоре она круто свернула влево, потом вправо и вывела нас к массивной серой скале, вздымавшейся вверх саженей на десять. Здесь тропа неожиданно заканчивалась — эта широкая скала напрочь перекрывала нам путь. Мы решили посмотреть в разные стороны — я вправо, она влево, только чтоб не теряться из виду.

Мэгги повезло больше: менее чем в сотне футов от этого места она нашла узкую тёмную трещину, или расселину, которая вела почти в том же направлении, что и оборвавшаяся тропа. Мы переглянулись, взяли стволы наизготовку и почти уже нырнули вглубь скалы, как мне вновь почудился какой-то хриплый голос вдалеке и непонятно где. Мэг открыла было рот, но я зажал его ладонью. Мы замерли.

И в этой тишине, к своему ужасу, мы оба явственно услышали, как кто-то громко простонал, отчаянно хрипя и булькая горлом: «…Макгроу!.. Дарби Макгроу!.. Принеси рому, Дарби!…»

~ 7 ~

SIEBEN

17/IX-1944

Вчера вечером встретились с U-474. Клонившееся к закату солнце купало свои лучи в лёгкой ряби прозрачно-синей воды; лодки еле заметно приподнимались и опускались на почти незаметной мягкой океанской зыби.

— Последняя «дойная корова», —задумчиво сказал Змей, стоя на мостике и разглядывая лодку-заправщик, на палубе которой суетились люди. — Все остальные уже потоплены. Эта специально для нас. Впрочем, сдаётся мне, что где-то есть ещё. И никто про них не знает. Ну, спрашивайте, Гейнц — я вижу, у вас на языке висит вопрос.

Как всегда, он застал меня врасплох, и я промямлил первое, что пришло в голову:

— Герр капитан, а… а где они берут топливо для наших лодок?

— На нефтяных терминалах, Гейнц, где ж ещё, — усмехнулся он. — Но ведь вы не это хотели спросить, не так ли?

Я смутился и попросил разрешения покинуть мостик. У меня время очередного доклада «из квадрата AL 4500». Сразу после отправки донесения пошёл работать вместе со всеми на верхней палубе.

Всю ночь перекачивали топливо, перегружали торпеды и провизию. Мне подумалось, что этого нам хватит до Антарктиды. Хорошо, что у Германии нет базы в Антарктиде!

Важным грузом оказались шесть ящиков, таких же серых, как те два цилиндра в носовом торпедном, но эти были чуть меньше и тяжелее. Ящики распихали за электромоторами, а капитан счёл необходимым ещё раз предупредить об их ценности и о своём запрете к ним прикасаться. Из соображений скрытности следовало бы перекачивать топливо в подводном положении, но, во-первых, соответствующий шланг «коровы» оказался неисправен, а во-вторых, для сокращения процедуры мы всё принимали параллельно — и воду, и продовольствие, и торпеды, и соляр. Устали чертовски.

Утро выдалось тихое, океан был спокойным. В то же время ощущалось какое-то напряжение, будто эта тишина вот-вот лопнет, взорвётся тысячей тонн тротила.

И точно. Сразу после того, как Змей поблагодарил капитана «дойной коровы», откуда-то с запада появилась летающая лодка «каталина». Она выскочила из лёгкого тумана на совсем небольшой высоте, мы оказались перед ней, как на ладони. «Тунис» не предупредил — наверно, «каталина» обнаружила нас визуально безо всякого радара. Обе лодки ринулись под воду. И тут одно из двух: либо наш экипаж лучше отработан в смысле быстроты погружения, либо лётчики сразу выбрали пузатую U-474. Да и вообще — нам нужно всего двадцать пять секунд, чтобы нырнуть, а им вдвое больше. Мы уже полным ходом проваливались на глубину, как услышали два мощных взрыва; я привстал и заглянул к акустику. Йозеф сдвинул наушники на шею и проговорил в трубу, потрясённый:

— Она тонет… она тонет, герр капитан!..

Страшно думать об этом. Они только что разговаривали с нами во время перегрузки, шутили, работа у них спорилась… а теперь искорёженный корпус U-474 стал их общей стальной могилой в пучине океана. И об их судьбе не узнают… Почему? Да потому что не от кого! В отличие от нас, они погибли на самом деле. Мы слышали жуткий утробный треск, когда океан своей мощью раздавил её корпус... А мы... а нас тут вообще нет, мы в квадрате AL 4575.

Капитан ведёт лодку к неведомой базе. А у меня всё не выходит из головы U-474. У неё ведь даже торпедных аппаратов не было, простой грузовой корабль… Все молчат, словно разом онемели. Отводят друг от друга глаза, в которых стоит один и тот же вопрос: «Как же так?»

Змей вызвал к себе в «каюту»:

— Гейнц, я только что говорил с Кёлером. Он попросил, чтобы вы не включали музыку.

У Вернера Кёлера сегодня день рождения, но после того, что случи-

лось...

18/IX-1944

Сегодня в полдень подошли к острову. Издалека он выглядит как весёлый пятачок зелени в синем океане под ярким южным солнцем (правда, пятачок весьма внушительный), а из этого пятачка растут холмы. Вблизи же на нём не видно никаких построек — вообще никаких следов людей.

Перед этим Змей битых полчаса стоял у меня над душой, а я всё пытался связаться с базой. Позывной базы — «Кассандра». Рискуя быть запеленгованным, «Золотой лев» целый час вызывал эту «Кассандру» шифром и открытым текстом на четырёх оговорённых частотах и в двух диапазонах, но тщетно. База молчала. Может, янки уже захватили её? Тогда почему с берега не стреляют?

Мы дрейфовали в паре миль от острова, капитан внимательно осматривал берег в бинокль. Погода была великолепной, дул лёгкий тёплый ветерок. Змей вполголоса выругался, велел лечь на дно (глубина – тридцать два метра) и объявил по лодке обед.

Вид острова привнёс в экипаж заметные признаки ослабления дисциплины. Близость райского уголка земли зажгла страстное желание поскорее его достичь. За обедом пошли разговоры про валяние на песке и купание в лазурных волнах, про бананы и знойных островитянок. Действительно, почти месячное сидение в вонючей стальной трубе (да простит меня наша «Золотая рыбка»!) сожрало у нас, пропахших маслом, соляром и собственным потом, последнее терпение. Стук ложек прерывали нервные смешки и подковырки на грани дозволенного. Просто всем очень хотелось на берег, где можно хотя бы помыться, и каждый инстинктивно обвинял во всех этих трудностях и неудобствах кого угодно, только не себя самого. Все злые, но пока всё же находят силы улыбаться. Кажется, это ненадолго. Именины обер-машиниста Пфайффера только распалили желание людей поскорее оказаться на берегу.

После обеда ко мне зашёл Вернер, а потом и Герхард. Я писал дневник, уже ни от кого не таясь — после того, как о нём узнал капитан.

— Что нового? – спросил я у него.

— Змей решил подождать темноты, а ночью обойти остров в позиционном положении. Может, где-то увидим огни. Он не все свои идеи озвучивает.

Наверное, это мои последние донесения. AL 4482. Шестьдесят семь миль прямо на зюйд — квадрат AL 7100…

19/IX-1944

Обходить остров не пришлось. Едва свалились вечерние сумерки, мы всплыли в позиционное в полутора милях от берега, и сигнальщик Шиллис сразу увидел, что нам оттуда что-то пишут фонарём-ратьером. «Кассандра» сама вызвала «Золотого льва». Всё нормально, но теперь придётся ждать утра — Змей решил не рисковать и не лезть в незнакомую узкость по темноте.

Герхард видел у капитана карту острова. Мы войдём в узкий залив в северной его части. Там нас будут ждать прямо на пирсе. Снова погрузились (от греха подальше), ложусь спать.

08.15. Идём к острову. Вход в бухту хорошо виден. Все свободные от вахт торчат на верхней палубе. На поднятом зенитном перископе болтается белый треугольный флажок с надписью «7191» — гружёный пароход типа «либерти». Такова традиция. Погнутый боевой перископ не портит картину, а даже наоборот. Конечно, мы не знаем, кого мы там на самом деле потопили, но Змей решил считать по минимуму.

12.40. Прошли примерно половину залива, который больше похож на длинный узкий канал. Кругом джунгли, ветер доносит с берега пряные запахи. Где же база? Только деревянный пирс на песчаной косе, правда, пирс довольно большой. Справа от пирса у берега стоит парусное судно без реёв — то ли бриг, то ли шхуна. Кажется, оно на мели.

Капитан согнал вниз всех, кроме швартовой группы. Я успел заметить, что на пирсе нас встречают несколько человек, но рассмотреть не удалось.

Дописываю вечером перед сном. Произошло много всего. По порядку.

После швартовки капитан и второй помощник сошли на пирс (два других офицера и остальной экипаж оставались на борту). Через полчаса Змей и Герхард вернулись на лодку и собрали экипаж в носовом торпедном, куда с большим трудом набились все — вахту-то никто уже не стоял. В лодке была тишина, отключили даже трюмные помпы.

— Поздравляю экипаж с выполнением задания фюрера, — начал Змей. — Вернее, мы его почти выполнили. Нам остаётся передать груз. Потом — отдых. Три дня. Ночевать будем на лодке. По острову ходить только втроём, хотя он практически безопасен. Мало ли куда забредёте, поскользнётесь… чтобы рядом всегда была помощь. Первый помощник распишет вахты по-береговому. Треть экипажа всегда должна быть на борту или на берегу возле пирса. В северную часть острова и на самый большой холм никому не ходить. Это опасно для жизни.

Тут капитан сделал многозначительную паузу, и было непонятно — то ли там действительно что-то опасное и страшное, то ли там просто особая зона, например, могут пристрелить часовые или что-нибудь вроде того. После паузы он продолжил:

— Распорядок дня остаётся обычным: корабельные ремонтные работы, завтрак, обед, ужин, отдых. Хельмут и Фридрих, непременно включите в рацион фрукты. Под руководством первого помощника произвести ревизию всего продовольствия. Далее. Старший радист Биндач следует со мной. У базы трудности с радиостанцией, с топливом и провизией. Последнее судно было здесь четыре месяца назад. У меня всё, — закончил он. — Купайтесь, загорайте, отдыхайте. Вы заслужили. По форме одежды ограничений нет, но не забывайте, что вы военные моряки. Вечером — банкет, участвуют все, не только офицеры. Вопросы есть?

Вопросов была куча, но никто ничего не спросил. Гул одобрения наполнил отсек. Вперёд протиснулся машинист-маат Кляйнау.

— Герр капитан, можно я скажу несколько слов? Благодарю вас, герр капитан. Друзья! Я думаю, нам всем следует сказать спасибо нашему капитану. Мы живы, мы выполнили задание, мы прошли через тяжёлые…

— Оставьте, Хорст, — перебил его Змей, пожав плечами. — Каждый член экипажа выполнил свой долг, вот и всё. Ну, прогулялись по Атлантике... ничего особенного. Если вечером вам очень захочется провозгласить тост, экипаж с удовольствием предоставит вам слово. А сейчас никому не разбредаться, покуда не будет забран груз. Да, и ещё, чуть не забыл. Фогель, на пирсе возле лодки поставить часового с автоматом. На борт пускать только членов экипажа, больше никого, либо по моему личному приказанию. Всё, остальные вопросы потом. Старший радист и второй помощник – за мной.

И мы вышли на верхнюю палубу, а оттуда ступили на добротно сделанный пирс. «Золотая рыбка» стояла к нему правым бортом, почти упираясь носом в песчаную косу. От форштевня до берега было всего метра три.

Пирс закончился на косе. Песок имел приятный светло-серый цвет, почти белый, запах леса сразу закружил мне голову. Первое время ноги не слушались – отвыкли от ходьбы. Меня слегка качало — впрочем, так происходит всегда, когда сходишь на берег после моря. На косе нас ждали трое, если не считать двух здоровенных автоматчиков, стоявших поодаль. Форма у них была забавная — песочно-жёлтая. Брюки отрезаны и подшиты чуть ниже колен в виде длинных шорт, такого же цвета рубашки с закатанными рукавами, чёрным галстуком и всеми положенными на эсэсовском френче знаками различия и регалиями, на головах — пробковые шлемы (у автоматчиков — кепи), на ногах — коричневые ботинки и светло-серые гетры.

Один из трёх, толстый и с тремя подбородками, весь был увешан крестами — Испанский, оба Железных (почему-то и сами кресты, и ленточка), Немецкий в золоте, ещё какой-то… словом, все, кроме Рыцарского. Он имел петлицы штурмбаннфюрера СС, причём в правой, кроме рун «SS», поблёскивала эмблема «мёртвая голова». Второй имел чин унтерштурмфюрера. У обоих на поясе висели пистолетные кобуры, но у одного слева, а у другого — справа (когда мы потом здоровались за руку, я понял, что унтерштурмфюрер левша). Третий же выглядел сугубо штатским человеком, этаким типичным натуралистом-ботаником — всякие там тычинки, пестики... На нём колоколом висела выцветшая рубашка неопределённого цвета с закатанными рукавами, такие же потёртые шорты и пыльные коричневые сандалии на босу ногу. Голову венчал грязно-белый пробковый шлем, глубоко посаженные глаза смотрели сквозь круглые очки. Он был тщедушен и весь в морщинах. Все встречающие имели завидный загар.

Штурмбаннфюрер шагнул в нашу сторону и довольно развязно сказал:

— Этот, что ли, ваш радист, капитан? Пусть немедленно займётся нашей радиостанцией. Ганс, забирайте его и топайте в бункер.

Я не был готов к такому тону и остался стоять на месте, растерявшись.

— Вы не слышали приказания, матрозе? – с ноткой угрозы спросил толстый эсэсовец, посмотрев на меня в упор своими рачьими глазами.

— Идите с офицером, Гейнц, — сказал мне Змей, а когда мы с этим Гансом удалились на пару шагов, я услышал, как капитан проговорил вполголоса: — Хотелось бы заметить, штурмбаннфюрер, я не капитан, а корветтен-капитан. Это означает, что мы равные по чину. И Гейнц Биндач не матрозе, а функмайстер-обер-гефрайтер… цур-зее, – добавил он после краткой паузы, и в его голосе проскочила еле заметная нотка издёвки, — то есть почти унтер-офицер, причём морской. Кроме того, мои люди подчиняются мне, и только мне. Больше никому. Прошу вас иметь это в виду… — дальше я не слышал.

Ух ты… а наш-то капитан тоже не прочь поддеть пехтуру… «Цур-зее» — это ж только офицерам, а СС по сути та же пехота, «гуталин», вот как ни крути. И я был в куртке без погон... хе-хе. Ну и поделом ему.

SEVEN

Звук был как бы сверху и в то же время со всех сторон. Вот словно ты находишься в фокусе сразу десяти акустических колонок. И внутри, прямо в голове. Это жуткое ощущение, доложу я вам.

Я почувствовал, как встают дыбом волоски на теле — все до единого. Леденящий душу страх пронзил меня, и каким-то внутренним сознанием я вдруг понял, что по мне проходит точно такой же, похожий на электрический, разряд, какой я ощущал, когда «Отчаянный» только вошёл в «купол». Мэг била сильная дрожь, она смотрела на меня широко открытыми глазами, бледная, как полотно.

Она сделала движение, чтобы прижаться ко мне, но споткнулась обо что-то и нечаянно толкнула меня назад…

И голос смолк. Смолк вместе с исчезновением ощущения тончайшего покалывания и вибрации, пронизывавшего всё моё тело. Мэг прижалась ко мне из всех сил, но неожиданно повернула голову в сторону Южной бухты и внимательно прислушалась. Потом она снова взглянула на меня и медленно подалась назад, увлекая также и меня.

И снова — эта странная вибрация. И снова голос, но уже другой, причём не один. На этот раз это была песенка — до невозможности знакомая, но почему-то на немецком языке. Нестройный хор распевал ленивыми, словно пьяными, голосами:

Funfzehn Mann auf des toten Manns Kiste,

Ho ho ho und ’ne Buddel mit Rum!

Schnaps stand stehts auf der Hullenfahrtsliste

Ho ho ho und ’ne Buddel mit Rum!

Мы не двигались, дослушав зловещий куплет, после которого кто-то громко захохотал; к смеху присоединилось ещё несколько голосов, а потом один из них громко сказал: «Prosit!»

Мэг (её глаза блуждали) снова потянула меня — на этот раз на себя, и голоса смолкли вместе с пропавшей вибрацией. Ещё раз мы вместе передвинулись на прежнее место — и одновременно с покалыванием в теле услышали гулкую пулемётную очередь пополам со звоном стреляных гильз и пронзительными криками на неизвестном нам обоим языке.

Мэг ободряюще улыбнулась, увлекла меня в тень расселины и сказала шёпотом (что, в общем, не удивительно):

— Смотри! Первый голос — это капитан Флинт…

— Нет, — возразил я. — Это кричал Бен Ганн.

— Ну да, я неправильно выразилась, — поправилась Мэг. — Первый голос — это был голос Бена Ганна, когда он повторял слова капитана Флинта, сказанные в Саванне. Так? Так. Ведь, по книжке, это происходило как раз где-то здесь.

Она показала рукой, я кивнул. Она продолжала:

— Вот… Дай сообразить... И мы подвинулись вон туда, и всё смолкло… (Тут я снова кивнул). Потом мы встали здесь, точно посередине входа в трещину… и они пели «Пятнадцать человек» на немецком…

Я удивился:

— Вот уж никогда не думал, что ты знаешь немецкий.

Мэг пожала плечами:

— А я и не знаю. Просто немецкий ни с каким не спутаешь. Разве что с норвежским. Такое же гавканье, только звучит чуть по-другому. И это «Prosit»… Песенка — «Пятнадцать человек», я сразу поняла. Опять же, «Йо-хо-хо»…

Да, уж это точно. Мэг продолжала развивать свою мысль:

— Вот. Что дальше? Дальше мы снова сместились с оси… С какой оси?

Да вот с этой, — она показала. — Вправо-влево от этого места ничего не слышно, ведь так? И снова тишина; потом оба встали на неё и опять услышали нечто…

— Ну, допустим. Вывод, вывод-то какой?

Мэг сердито стрельнула глазами:

— А никакого. Пошли дальше, я спать хочу, но уже и не уверена, что усну. Ну и денёк…

Я чувствовал, что ответ где-то рядом, и не мог успокоиться:

— Ты хочешь сказать — слуховая иллюзия? А откуда? Почему? Из чего она возникает? Ты чувствовала эту вибрацию — как на границе «купола»? Или у нас с тобой массовая галлюцинация? Психоз?

— Тихо!!! — Мэг резко зажала мне рот ладонью.

Мы не стояли на «оси», но оба услышали какое-то странное повизгивание с той стороны, откуда пришли. Потом добавился шорох, шелест травы — и прямо на нас выскочил наш загулявший спаниель. Язык его висел набок, уши и бока в каких-то репьях, он выглядел ошалелым, но совершенно счастливым, и радостно бросился прямо на руки Мэг, которая присела на корточки.

— Данни! Малыш!.. Ха-ха! Ну как, набегался? Иди сюда, пёсик…

Пёс вылизал лицо Мэг и потянулся ко мне. Отказать ему было бы делом неэтичным, хотя я больше люблю котов и ром. Данни обслюнявил меня и снова принялся за Мэгги.

Неожиданно собачье веселье сменилось каким-то странным беспокойством. Он заскулил и начал скрести лапами, поэтому Мэг поставила его на землю. В тот же миг Данни бросился прямо в расселину, не оглядываясь. Тьфу ты... Вот же непоседа! Ну что, пойдём за ним? Пойдём. Других вариантов не оставалось.

Появление Данни смогло в полминуты снять это жуткое напряжение от слуховых галлюцинаций (а ведь это, несомненно, были галлюцинации, при чём тут какая-то ось?), и снова всё выглядело просто интересным приключением — захватывающим и почти не опасным. Почти.

Расселина, вся кривая и изломанная, оказалась совсем узкой — в некоторых местах мы могли двигаться только друг за другом. В ней был полумрак, пахло сыростью, под ногами порой чавкало. Данни убежал далеко вперёд, как заправский разведчик, и когда мы, наконец, вышли к свету заходящего солнца, он сидел у выхода, радостно стуча по земле купированным хвостом и высунув от старательности язык.

Мы очутились на плоской поляне, имевшей в ширину около сорока или пятидесяти саженей. Прямо перед нами возвышалась Подзорная Труба, но её верхушки видно не было – как и положено — ведь находясь на склоне, вы никогда не увидите вершину горы.

Отсюда, с этой поляны, в двух местах круто обрывавшейся в долину, была хорошо видна почти вся средняя и южная часть острова. Мы вынули обе карты и принялись их сравнивать.

Карты существенно разнились. Первая выглядела как старинная или стилизованная под старину; на ней было нанесено всё то же, что и на второй, а также направления на основные ориентиры — Подзорную Трубу и остров Скелета — если подходить к острову с норд-оста. Якорная стоянка капитана Кидда была нарисована неправильно: на самом деле она куда шире, я уже говорил про бухточку почти круглой формы. Северная оконечность острова отсюда была не видна, а вот Лесистый мыс выглядел совсем не таким, на второй карте он показан верно. Надписи красным цветом на первой карте, кроме крестиков, указывающих места кладов, гласили: «Остров Сокровищ, август 1750 г., Дж. Ф. (и незатянутый выбленочный узел)», «Составлено Дж. Ф. и мистером У. Бонсом, капитанами «Моржа», Саванна, двадцатое июля 1754 г., У. Б.» и чуть ниже другим почерком — «Копия карты. Широта и долгота убраны Дж. Хокинсом». На второй карте не было никаких надписей, кроме некоторых чисто навигационных (клады не в счёт), и выглядела она более современной — даже имела координатную сетку или её подобие… Впрочем, стоп, сэр! Почему я говорю о них в прошедшем времени? Вот же они, обе, пожалуйста, любуйтесь.

Из надписей на первой карте всё было понятно, но кто же составил вторую? Много позже я искал в Интернете, но так и не нашёл, откуда я тогда её скачал. Даже странно как-то — куда девалась?

Первая карта, как видите, особой точностью не отличается, это очевидно хотя бы из местоположения блокгауза. Если она действительно нарисована Стивенсоном, когда он писал «Остров Сокровищ», то явно с чужих слов. А вот автор второй карты, несомненно, посещал этот самый остров и бродил по его холмам. Но кто же он? Делдерфилд собственной персоной? Или какой-нибудь его знакомый, приятель-моряк?

Ха, вспоминаю, как когда-то в юности я пытался вычислить, где же находится этот остров Сокровищ. А вы не пробовали? Увлекательное занятие, знаете ли. Мне говорили — чего тут вычислять, мол, раз «стоянка капитана Кидда», значит, и остров в Индийском океане. А вот и нет. Я им на это отвечал, что принц Уэльский и лорд Барроу, например, никогда не бывали на Аляске. А королева Мод — она что, ходила в Арктику и Антарктику? Точно так же, как и королева Шарлотта, и лорд Сэндвич... Имя на карте ещё ничего не значит.

Нужно всего лишь внимательно перечитать книгу, сэр. Джим Хокинс у Стивенсона пишет, что «Испаньола» вышла из Бристоля в первых числах марта, а в конце августа они планировали вернуться. Приняв средний ход шхуны за четыре или пять узлов и сделав поправку на противные ветра (вы же знаете, что по закону подлости ветер дует «в морду» куда чаще, чем хочется), можно получить, что от Бристоля до острова что-то около четырёх с половиной тысяч миль. Так что Индийский океан отпадает, и Тихий тоже — слишком далеко. Да, капитан Кидд разбойничал в Индийском океане — до тех пор, пока его не поймали и не вздёрнули в Доке Казней. Наверно, кто-то из команды всё же сумел удрать на Карибы и назвал остров в честь любимого капитана. Впрочем, есть сведения, что Кидда заносило и на Наветренные, и на Подветренные острова.

Джим Хокинс упоминает и о том, что они достигли зоны пассатов, чтобы выйти на ветер к острову. Выходит, что Карибы, как тут ни крути… При этом Хокинс валит на сквайра и доктора Ливси, которые якобы запретили ему говорить точнее.

А Делдерфилд — так тот прямо сказал, где лежит остров Кидда. Почти верно указал, хоть и не уточнил. В то время я тоже решил для себя, что он входит в цепочку Наветренных островов или, на крайний случай, находится где-то у восточных берегов Бразилии (тогда и с пассатами кое-как сходится, хотя пиратам в тех местах жилось не жирно, ведь добычу было некуда сбывать — не то, что в Карибском море). Теперь-то местоположение острова для меня не вопрос... однако, сэр, с вашего разрешения я продолжу свой рассказ. Вам интересно вообще? Спасибо...

Итак, мы вышли на большой плоский пригорок. Пока что у нас не возникало сомнений, что это место и есть то самое «плечо Подзорной Трубы», но высоких деревьев тут было штук пять, и все в разных местах. Обойти всю поляну не представляло труда, и буквально через три минуты мы наткнулись на заросшее травой (как и вся поляна) углубление в земле. Оно походило на очень старую яму с обвалившимися краями, все неровности которых давно сгладило время. В полусотне футов южнее ямы из земли торчали остатки огромного пня, в своё время бывшие гигантским деревом; сейчас его даже нельзя было назвать пнём в полном понимании этого слова. Трухлявые развалины с торчащими ветками кустарника и травой — и только. По идее, рядом должен был лежать и полусгнивший ствол самого дерева, но его почему-то не было вообще. Встав ради эксперимента возле пня и пройдя до ямы (примерно по указанному в карте направлению), мы действительно обнаружили хорошо видимый остров Скелета примерно на ост-зюйд-ост. У нас не было карманного компаса, поэтому пеленг мы прикинули весьма приблизительно.

Что ж, вот и место, где когда-то было зарыто награбленное золото с «Моржа». Это было настолько удивительно ощущать себя внутри книжной пиратской истории, которая вдруг оказалась явью, что мы с Мэг молчали, и лишь великий восторг переполнял наши сердца. Да, именно здесь коварный Флинт расправился с пятью молодцами, помогавшими ему зарывать сокровища, а чуть погодя в долине убил врача-флибустьера Ника Аллардайса. Здесь нашёл свой бесславный конец желчный разбойник Джордж Мерри, который всё метил в капитаны… помните его возмущённый крик? «Две гинеи! Это, что ли, твои семьсот тысяч фунтов, да?! Ты же мастер сделок, не так ли? Тебе всё нипочём, деревянная твоя башка?» А Сильвер ему в ответ спокойно: «Копайте, ребята. Найдёте пару желудей, и я не удивлюсь»… М-да.

Мы стояли возле старой ямы и тупо смотрели в неё. Где-то там на её дне под слоем земли, наверно, до сих пор лежат остатки досок с выжженной надписью «Walrus»… Я столько раз присутствовал здесь мысленно — и вот теперь стою реально... Я вдруг почувствовал себя одновременно малым ребёнком, которому отец только что закончил чтение вслух «Острова Сокровищ», и в то же время безумным старцем, прожившим свою жизнь и больше не имеющим ни одной мечты. И я — верите ли, сэр — заплакал… Не зарыдал, конечно, не завыл. Нет. Просто сильно щипало в носу, слёзы катились и катились по моим пыльным щекам, оставляя на них блестящие солёные дорожки. Вытирать их у меня не поднималась рука. Мэг, заметив моё состояние, подошла, обняла и ласково сказала:

— Ты маленький мальчик, Си-Джей. Ты просто большой маленький мальчик. Мой любимый мальчик. Ты устал за сегодняшний день, и тебе пора спатеньки…

Она поцеловала меня и нежно погладила по голове, словно дитя, у которого только что сломалась любимая игрушка. А я чувствовал себя каким-то обессиленным, опустошённым, будто у меня что-то отняли и уже никогда не вернут. Ведь Легенды больше не было…

Мэг легонько потянула меня в сторону от бывшей ямы с бывшим кладом:

— Пойдём, Си-Джей. Ляжем под тем деревом. Ночь будет тёплой, а утром пойдём дальше.

Сумерки пали быстро — в считанные минуты. Мы глотнули чаю из термоса, загрызли его парой бутербродов с кислым венесуэльским сыром, обнялись и уснули прямо на земле, как убитые. Что? Змеи и пауки? Да ну, бросьте. Не смешите меня, сэр. Ещё скажите — львы, леопарды, пумы… я вас умоляю. Мы чувствовали себя в безопасности, и даже пираты были виртуальными, кроме, пожалуй, тех, что бросили тонуть ограбленную «Пеламиду». Но казалось маловероятным, что именно этой ночью они придут на плечо Подзорной Трубы с единственной целью накрыть нас, тёпленьких.

Я даже не помню, была ночь звёздной или нет.

~ 8 ~

ACHT

Мы вышли к ровной квадратной площадке с разборным дюралюминиевым ангаром, возле которого стояли бетономешалка, пирамида железных ящиков и штабеля стального проката. Вокруг зеленели пальмы и высокая трава. От площадки тянулась бетонная дорога, по которой унтерштурмфюрер Ганс повёл меня вглубь острова. По дороге он задал мне несколько простых вопросов вроде «как дошли?», «откуда вы родом?» и ещё спросил, не бывал ли я в Кёнигсберге. Мы разговорились — стало понятно, что он просто скучает по новым собеседникам. Я старался не задавать ему вопросов, касающихся базы, но он сам рассказал, что на острове построена особо секретная лаборатория, в которой распоряжается свихнутый доктор Абель Райнеке, что на самом деле никакой он не Райнеке, а Блюмштайн, самый настоящий еврей, но у него умная голова, и потому его сделали «не евреем», превратив в Райнеке, и отправили сюда проводить свои исследования. Штурмбаннфюрер СС Эрхардт фон Дитц — комендант базы, он обеспечивает её охрану и жизнедеятельность. Работы по строительству лаборатории, или как её здесь называют, «бункера», закончены месяц назад, предпоследних «работяг» (так выразился Ганс) исполнили прямо в лагере, который в северной части острова. Экипажам приходящих кораблей и судов проход туда строжайше запрещён — как, впрочем, и к холму с бункером. Раньше «работяг» исполняли в открытом море, и это было куда интересней. Остров называется «остров Кидда», так звали одного пирата много лет назад, вроде бы именно он открыл этот остров. На картах его, то есть острова, нет вообще. Сам же Ганс — помощник коменданта, ответственный за «работяг» и всё, что с ними связано.

Я был удивлён – чего это он так со мной разоткровенничался? Но, подумав, решил, что он, наверно, видит во мне не простого моряка, а лицо, приближённое к капитану. Кроме того, раз мы здесь, то мы и так узнаем обо всём этом, ведь ничего особо секретного Ганс мне не сказал...

Навстречу нам по дороге шла группа людей — измождённых, заросших, одетых в тряпьё. Ноги у них были скованы короткими цепями, и это мешало им катить большую железную телегу с автомобильными колёсами. Позади них следовали два эсэсманна с автоматами, тоже в шортах и высоких ботинках, но без гетр. Думаю, всё же в этих ботинках им было жарковато.

— Быстрее, быстрее ногами шевелить! — прикрикнул Ганс на «работяг» (а это, без сомнения, были «работяги»), после чего равнодушно сказал мне: — А-а, всё равно ни черта не понимают.

Я спросил его, откуда эти «работяги», и он ответил, что его это мало заботит.

— Отовсюду. Всё больше из Бразилии и Венесуэлы — индейцы, мулаты, всякий сброд. Это чернорабочие. Ещё были настоящие инженеры, их привозили из Европы. Евреи, французы, славяне… Они уже исполнены. Вот эти сейчас ваш груз в бункер отвезут — и их туда же. Последняя партия, сто девяносто голов. Они больше не нужны, да и кормить их уже нечем.

Только тут до меня дошло, что это значит — «исполнены», «исполнять». Это могло означать только одно: смерть. Не знаю, в каком виде, но смерть. Мне стало не по себе. Я решил сменить тему.

— Герр унтерштурмфюрер, что у вас случилось с радиостанцией? — спросил я.

— Не с радиостанцией, а с радистом, — поправил Ганс. — Шлялся по острову, свалился в овраг и шею сломал. Еле нашли. Пробовали включить сами — не работает. Один умник из эсэсманнов сказал, что вроде учился на радиста; полез посмотреть, она бабахнула, дым пошёл… словом, не работает.

— Неужели у вас всего один радист? – удивился я.

Ганс поморщился.

— Да нет… трое их было. Такая история — прямо «Тристан и Изольда». Между прочим, из ваших были, из флотских. Фельдфебель, радист и радистка. Стационарный узел связи, две рации. За два с половиной года у них тут любовный треугольник приключился, а потом и четырёхугольник, когда ещё и один из наших охранников в неё втюрился.

— А дальше?

— Дальше? Дальше всё, как в бульварном романе. Один другого ножом зарезал, она утопилась, причём к шее половину всех аккумуляторов привязала, охранника расстреляли по законам военного времени… в итоге один радист с одной рацией и остался. Сумасшедший дом… Это полгода назад было. Теперь вот этот идиот разбился. А с мая-месяца — ни одного корабля, ни одного самолёта.

Ганс вынул из кармана белоснежный носовой платок с вышивкой и тщательно промокнул виски.

— Как вам наша форма? — неожиданно спросил он.

Я замялся: сказать правду — ещё обидишь.

— Непривычно, да? Просто в длинных штанах совсем невозможно, — пояснил Ганс. — Жара ведь. Мы с комендантом сами придумали. Гетры рядовым эсэсманнам — только по особым торжествам.

Этот Ганс, наверно, лет на пять старше меня. Чувствуется, что ему здесь невыносимо скучно — в этом банановом и кокосовом раю. В отличие от меня.

Мы повернули направо и пошли чуть в гору. На обочине стоял чёрный легковой «хорьх» без номерного знака. Ганс показал на него пальцем и сказал:

— Бензина нет. У нас вообще с топливом тяжко. Почти ничего не осталось. Электростанция вот-вот встанет, но доктор обещал, что привезут топливо для «шатра», и во всём бункере электричество появится, — и тут Ганс прикусил язык, словно сболтнул лишнее. Он замолчал, сопя в такт шагам, а я не стал переспрашивать. У меня и так всё перепуталось в голове, плюс ещё эта жара…

В одном месте вправо от дороги отходило ответвление к пригорку под скалой удивительного чёрного цвета, где виднелись разукрашенные в маскировочный цвет, но всё равно хорошо заметные двери. На дверях был нарисован имперский орёл. Я подумал, что это и есть бункер, но мы прошли мимо и повернули налево, всё так же идя по бетонной дороге. Я совсем устал, ноги еле слушались.

Наконец, мы вышли к бетонированной площадке, устроенной на склоне большого холма, по-видимому, того самого, на который запрещается лазить. Дорога на площадке не заканчивалась, а уходила дальше вокруг холма со стороны, ближней к морю. На площадке приткнулись два крытых грузовика. Прямо в холме были устроены две двери — большая и обычная. Двери были стальные, покрашенные во всё те же маскировочные пятна и с нарисованными орлами. Ганс нажал комбинацию кнопок, и малая дверь лязгнула замком. Он начал вращать приделанный снаружи стальной штурвал, массивная створка открылась вовнутрь, и мы вошли в пахнущий сыростью коридор-потерну, освещённую редкими тусклыми лампочками. Интересно, что за всё время я не заметил ни одной предупреждающей либо запрещающей надписи, которые у нас так любят. Потерна закончилась серой стальной морской дверью, за которой оказались ещё три обычных деревянных. Мы вошли в крайнюю слева и оказались в довольно просторной радиорубке. Ганс включил свет.

— Вот, — сказал он и указал на новенький длинноволновый «телефункен».

Кроме радиостанции, в помещении находились двухъярусная койка, книжный шкаф, сейф, стол. В стене была ещё одна дверь — как сказал Ганс, в спальное помещение радистов. Я отметил про себя кавардак, за который мне, например, вмиг открутили бы голову. Впрочем, я прибыл сюда не порядок наводить...

Едва я вскрыл рацию, мне тут же стало ясно, что заработает она только в том случае, если ей заменить всё нутро. Она была просто-напросто сожжена. Мне очень захотелось взглянуть на того доморощенного радиста-недоучку. Возможно, она ещё могла бы работать на приём, если посидеть над ней с паяльником, но как передатчик она не представляла собой ничего.

Выгорели выходные каскады и блок питания, а запасные детали, которые есть у меня на лодке, к этой модели не подходят — совсем другая система. Мне оставалось только развести руками.

— Понятно, — процедил Ганс. — Пошли обратно.

На обратном пути нам встретилась та же самая группа «работяг» под охраной эсэсманнов. На телеге громоздился наш груз — серые цилиндры и ящики. Странно, подумал я, они же почти ничего не весят, особенно цилиндры. Зачем же телега?

Наш экипаж давно уже плескался в удивительно чистой воде залива. Тут и там на песке валялась грязная одежда, майки, ботинки, пилотки… Я со всех ног кинулся к берегу, раздеваясь на ходу. Кто оценит это блаженство? Только тот, кто месяц просидит немытым в чреве подводной лодки под британскими бомбами. Наплескавшись вдоволь, моряки на четвереньках выползали из воды, ложились под лучи солнца и тут же засыпали. Оказавшийся одним из них, первый помощник Фогель громко предупредил всех, чтоб не валялись на солнце больше получаса — иначе вся кожа слезет лохмотьями, и в экипаже не будет ни одного человека, способного надеть робу. Чуть поодаль устроили стирку, зная, что при умелом использовании морская вода стирает не хуже маминого мыла.

— Ну, что там? — спросил меня Фогель, имея в виду местную радиостанцию.

— Бесполезно, герр капитан-лейтенант, — ответил я. — Я ничего не смогу сделать.

Он кивнул и велел доложить капитану. Змей сидел у себя в «каюте» и что-то писал. Было очевидно, что он хочет в первую очередь закончить все формальности, и лишь потом отдаться блаженству. Я набрался наглости и обратился к нему как был — в одних трусах.

— Ну что ж, — сказал Змей, выслушав меня и не обращая внимания на мой вид. — Комендант будет весьма опечален. А что этот унтерштурмфюрер? Пойдёмте-ка на палубу, перекурим, и там расскажете.

Наверху я подробно доложил капитану обо всём, что увидел, включая «работяг».

— Я, как и вы, присягал фюреру и Германии, но… — медленно проговорил Змей после паузы. — Вы когда-нибудь слышали названия Заксенхаузен, Треблинка, Майданек? Или Бухенвальд?

Я признался, что не слышал. Капитан вздохнул.

— Я благодарен Богу за то, что попал во флот, а не в СС. После того, что я увидел в местах, о которых упомянул… мягко скажем, мне неприятно здороваться за руку с эсэсманнами. Вы даже не представляете, чем набит матрас, на котором вы спите. Или вот, например, у них здесь было сто с лишним заключённых-женщин, целая рота – сами понимаете зачем. Знаете, что они с ними сделали? У меня бы, например, просто фантазии не хватило.

Он глянул мне в глаза. Я выдержал взгляд — а что особенного? Капитан махнул рукой, помолчал и продолжил:

— Впрочем, чего ещё ждать от человека, у которого в послужном списке есть запись «SS-Totenkopfverbaende»? К счастью, вам это ни о чём не говорит… А мы с Фогелем подводники, и мы всегда вместе. Не спрашивайте пока ничего. Вы, я вижу, уже выкупались? Позвольте-ка, тоже пойду, окунусь… Смою с себя всё это. А наша «Рыбка» — молодец… — Капитан вздохнул, снял с головы белую фуражку и спрыгнул на пирс. — Да, кстати… сегодня можете ничего не отправлять про «погоду».

Он медленно побрёл на пляж, на ходу снимая куртку и майку. Я ещё не видел его таким — вдруг постаревшим и страшно усталым. А ещё: чего это он вдруг откровенничает с простым моряком, пусть даже и старшим радистом? Странно. Я слышал, что у каждого капитана лодки свой бзик, но у Пауля фон Рёйдлиха ещё ни одного бзика не замечал. Кроме сегодняшнего… да и то непонятно, в чём тут дело, и бзик ли это вообще.

Вечером действительно устроили банкет. Не было никаких столов, и тем более — официантов. Наши коки Хоффманн и Риддер (ему уже сняли бинты) наготовили нехитрой закуски, особенно надеясь порадовать островитян баварской и гамбургской колбасой (конечно, не той, что была у нас с Норвегии, а той, которую мы получили от U-474); накрыли прямо на песке. Точнее — на дюне, отгораживающей пляж косы от густых зарослей джунглей. Фогель выставил тридцать бутылок вина, да эсэсовцы прикатили на тачке солидную жестяную ёмкость, полную, как оказалось, настоящего шнапса. Фрукты тоже были в изобилии — я даже не знаю, как они называются, но очень вкусные и сочные. А главное – свежий хлеб, который пекут на базе. Я уже успел забыть, что такое нормальный хлеб — мы вот уже третью неделю счищали плесень с гниющих буханок и кое-как ели то, что оставалось внутри. По-нашему это называется «скушать белого кролика».

Хозяев острова было человек тридцать пять или сорок, включая коменданта фон Дитца, Ганса и доктора Райнеке. Эсэсовцы были при регалиях (офицеры даже с кортиками) и все в гетрах. Сразу бросилось в глаза, что они поглядывают на нас с высокомерием. Ну да, конечно — мы кто в чём, небритые, заросшие… Я тогда ещё подумал, что нам, наверно, будет тут жарковато. Тропическую форму мы не получали, потому что шли не в тропики, а в Северное море. Я её вообще ни разу в жизни не видел. И заранее позавидовал обитателям острова, несмотря на их комичный вид.

Пирующие расположились на травке и на песочке, зажгли большой костёр, не хватало только патефона и дам. Змей дал разрешение, и я притащил патефон. Над бухтой поплыли томные звуки аргентинского танго. Наполнили стаканы — кто чем.

Штурмбаннфюрер фон Дитц встал, поправил галстук, прикоснулся к Железному кресту, кашлянул и провозгласил, проявляя чудеса тавтологии:

— Господа! Солдаты великого фюрера! Сегодняшний день ещё более приблизил великую Германию к самой величайшей из её побед. У нас нет сведений о положении дел на Восточном фронте, но я уверен, что доблестные войска великого Вермахта сокрушат красную чуму и водрузят наши великие стяги над Кремлём. За наших гостей, военных моряков, великих подводников! — и заорал: — За победу!!! Хайль Гитлер!!!

Остальные эсэсовцы вскочили, вытянулись в струнку, вскинули свои правые руки и дружно прокричали «зиг хайль». Наши моряки тоже встали, но не так быстро, и к хору присоединились с запозданием. Капитан — так тот вообще не встал, и первый помощник тоже. Просто подняли стаканы и кивнули.

До фон Дитца не сразу дошло, что его пышный тост, мягко скажем, несколько проигнорирован. Он проглотил шнапс и замер с выпученными глазами. Змей не спеша поднялся, также со стаканом в руке, лицом к лицу с комендантом, и негромко, но внятно произнёс:

— За великий германский народ. Хайль!

И залпом выпил, даже не крякнув. Его поддержали и все те, кто ещё не успел влить в себя содержимое своих стаканов.

Фон Дитц побагровел, но возразить было нечего, и он ограничился тем, что недобро глянул на Змея, сел и принялся за большой бутерброд с колбасой.

Это был единственный момент, который чуть было не испортил вечеринку. Мы-то уже немного привыкли к нестандартности нашего капитана, и ещё мы знали, каков он в реальном бою. А вот напыщенная речь штурмбаннфюрера СС в коротких штанах, который последние полтора-два года уж точно пороху не нюхал (кроме «исполнений», конечно), выглядела показухой. Сидящие около меня Герхард, Вернер и Хорст Эйхелькраут тоже втихаря посмеивались.

Постепенно банкет вышел из-под контроля. Каждый пил сам по себе отдельно и малыми группами, тут и там звучали тосты, смех, болтовня. Тем не менее, штурмбаннфюрер Эрхардт фон Дитц ещё несколько раз выкрикнул «хайль Гитлер», но его поддержали только те, кто находился рядом с ним — несколько эсэсманнов и Ганс.

— Очень п-плохо, радист, очень плохо, — сказал мне комендант, спотыкаясь на слогах. — Вы… в-вы не п-проявили усердия. Вы заслуживаете... э-э... м-м… п-порицания.

— Несомненно, комендант, — сказал Змей, еле заметно улыбаясь. — Я его сегодня же примерно накажу. Не стоит беспокоиться. У вас столько дел…

— Да, чёрт побери! —заорал фон Дитц, багровея, хотя дальше уж некуда. — И хоть бы кто помог! Всё на мне! Вот на этой шее!.. держится!.. Я застрял здесь, как… как…

Змей строго посмотрел на нас, чтобы ни у кого изо рта ненароком не вылетело подходящее сравнение.

— …офиц-церы СС! И с-с-солдатами! Од-дни и те же... На этом чёрт… чёртовом острове! И что?! Ганс! Где Ганс?! Унтер… ик!.. штурфю... фюмер Цим… мель! К-ко мне!

— Я здесь, герр…

— Почему не долож… ик!.. жили об… ик!..

— Я докладывал, герр штурмбаннфюрер, — невозмутимо ответил Ганс. — Все исполнены ровно в полдень и в семнадцать ноль-ноль, двумя равными партиями. Рапорт, акты и ведомость расхода боеприпасов у вас на столе...

Было видно, что ему такое не впервой. Впрочем, он и сам уже покачивался. Он стоял и ждал распоряжений коменданта (а может, и просто членораздельную речь) но ответом ему была только мощная утробная икота. Я воспользовался спасительной паузой, отошёл к самой воде и закурил. Неожиданно кто-то тронул меня за локоть. Я обернулся и увидел возле себя полоумного (как назвал его Ганс) доктора, ради которого и выстроен этот бункер в холме.

— Скажите, радист… а, кстати, как вас зовут?

— Гейнц. Гейнц Биндач.

— Я Абель Райнеке. Не беспокойтесь, я не стану спрашивать, что там в Германии. Я знаю, она обречена… Нет, нет! Не надо. Мне ничего не будет, я тут ещё и не такое говорил. Ваш капитан сказал очень правильно — про германский народ. У меня там дочь, да. А я здесь. Завтра переломный момент. Или заработает, или нет. Вы привезли топливо и газ для накачки. Завтра будет включение.

— «Шатра»? — наугад спросил я.

— Да, «шатра», — доктор посмотрел на меня удивлённо. — Откуда вам известно?

— Нет, герр доктор, мне ничего не известно, — сказал я. — Просто унтерштурмфюрер сказал что-то на эту тему…

— А, ну да, конечно, — закивал головой доктор. — Ищут шпионов среди своих, а сами болтают перед первым встречным. Это не от большого ума. А вы как считаете?

Я неопределённо пожал плечами. Доктор достал носовой платок, протёр лицо и продолжил.

— А секрета, между тем, никакого и нет. Сама по себе работа интересная, потому что новые энергии, новые научные открытия, потрясающие перспективы… Но вы-то, военные, в первую очередь интересуетесь, как это всё можно применить для убиения себе подобных. Или для защиты от себе подобных. Разве не так? — доктор Райнеке, сам того не замечая, начал горячиться, но быстро угас. — В итоге я и угодил в концлагерь…

— Что такое «концлагерь»? — спросил я.

— О-о, молодой человек, можно подумать, вы не из Германии, а из какой-нибудь Австралии… впрочем, не знаете, что такое Равенсбрюк — и никогда бы вам этого не знать. Так вот. И представьте себе, когда выяснилось, над чем я раньше работал, из меня тут же сделали чуть ли не чистокровного арийца, повесили новую фамилию и отправили в лабораторию. А потом и сюда. Я хотел сделать аппарат для лечения заболеваний костного и спинного мозга. Совершенно новый принцип, новые энергии, сверхвысокая частота. Вы радист, вы можете хоть немного понять. А получилась «прозрачная сфера», «шапка-невидимка». Кому это больше всего интересно?

— Военным, конечно, — сказал я.

— Вы правы, вы правы, мой друг… вот я и здесь. У меня не было выхода, иначе — в печь. А дочка — там; они сказали, что пока я работаю, с ней ничего не будет. А откуда я знаю, что с ней всё хорошо? Я не верю… насмотрелся. Устал, — доктор грустно вздохнул.

Мой язык зачесался уточнить, что значит «в печь», однако я сдержался и спросил другое:

— Так эта «прозрачная сфера» и есть «шатёр», да?

— «Шатёр Фрейи», мы его так называем. Снаружи ничего не видно, словно под ним ничего нет. Он словно прозрачный, но он не прозрачный, он копирует то, на что опирается краями… Но ведь это тупик, согласитесь! Ничего не выйдет!

— Почему?

— Да сами подумайте — «шатёр Фрейи» будет работать только в море или в голой пустыне. Это же ясно, как день! Зачем они меня мучают…

— Но корабль? Корабль ведь можно сделать невидимым? — осенило меня.

Доктор посмотрел на меня с сожалением, как на дурачка.

— А излучатель? Глупышка! Куда вы поставите излучатель?

— Какой излучатель?

— Какой? Да огромный! — доктор обвёл руками вокруг себя. — Как он поместится на корабле? Тяжёлый сплав на иридиевой основе, сумасшедшие деньги… Юноша, он сорок три метра в длину! И два в ширину! А под излучателем ещё и сам хромосциллятор, он ведь тоже…

— Что-что, вы сказали?

Доктор махнул рукой.

— Это бесполезно, поверьте. Ну, хорошо, ладно. Вот вы привезли топливо и катализатор. В сущности, это даже не топливо, а инициирующий заряд вещества. Газ. Катализатор — тоже газ, вернее, газовая суспензия. Это и есть моё главное изобретение. Оно должно было лечить людей…

— Вы хотели что-то спросить, — сказал я.

И тут мы увидели, что к нам идёт унтерштурмфюрер Ганс в сопровождении эсэсманна с автоматом.

— Доктор, вам пора. Вы сами сказали, завтра в девять, — сказал Ганс, покачиваясь.

— До свидания, — грустно сказал мне доктор и ушёл в сумерки, сопровождаемый угрюмым автоматчиком в дурацких шортах.

Ганс внимательно посмотрел мне в глаза. На его щеках прыгали отсветы костра.

— Что он вам говорил? — строго спросил Ганс.

Рука его лежала на кобуре.

— Ничего не говорил, герр унтерштурмфюрер, — я пожал плечами. — Говорил я, он только спрашивал.

— Что именно?

— Ну… откуда я родом, где жил, где бывал… всякое. Спрашивал про переход сюда — словом, то же, что и вы. Виноват, герр унтерштурмфюрер!

— Ну-ну… функмайстер-цур-зее, – процедил Ганс многообещающе и отошёл.

А что такого? На военной службе главное — вовремя сказать «виноват». Шнапс и вино шумели в голове. Компания на берегу распевала песни — вразнобой и прерываясь для провозглашения тостов. Я выкурил ещё сигарету и пошёл на лодку спать. Не слишком ли много впечатлений за один день?

EIGHT

А утром мы проснулись одновременно – Данни вылизал нам лица, так что можно было не умываться, тем более что поблизости не было ни ручейка. Ночью пёс дрых у нас в ногах.

Наскоро позавтракав (Данни уплёл аж полпалки колбасы), мы принялись обсуждать наш дальнейший маршрут. «Отчаянный» с этого места не был виден — только верхняя часть острова Скелета и Буксирная голова со входом в Южную бухту — но мы знали, что ничего особенного с ним случиться не могло.

Немного покумекав над картой и осмотрев окрестности в бинокль, мы пришли к выводу, что, уж коль южная часть острова нами более-менее исследована, то имеет смысл заглянуть севернее. Карты обещали ещё одну бухту и два тайника с пиратскими кладами. Всякий, кто читал «Остров Сокровищ», помнит, что в одном из них оставались слитки серебра, в другом — склад оружия. И то, и другое представлялось заманчивым.

Самым простым было обойти Подзорную Трубу слева или справа с тем, чтобы выйти к текущему с её северного склона ручью. Нарисованный на второй карте, он вёл к Северной бухте, где мне ещё мерещилась встреча с останками французского пиратского корабля «Пава», о котором упоминал Делдерфилд. Ну и сокровища, конечно…

Видите ли, сэр, все мы в душе искатели приключений — в той или иной степени. Дух авантюризма присущ человеку; его манят тайны, перемены и впечатления. Кто-то не может удержаться (как я, например, или Мэг) и ищет их повсюду. Или вы думаете, для чего трижды уходил в океан Слокам? А кто-то тщательно давит в себе этот дух и сидит на суше, предаваясь спокойствию и прелестям земной жизни — в этом, несомненно, тоже что-то есть, просто каждый выбирает по себе. И для себя. И нет ничего хуже, чем боль человеческой души, которая уже выбрала что-то, но не имеет возможности реализовать свой выбор. К счастью, это не про меня, сэр. Мой океан всегда со мной.

Впрочем, настоящий искатель приключений и на суше может много чего найти — на свою радость или на свою голову, хе-хе. По себе знаю.

Таким образом, мы продолжили наше неожиданное приключение. Мы пошли вправо от плеча Подзорной Трубы, потому что это избавляло нас от необходимости форсировать холмистую гряду, идущую вдоль западного берега. Кроме того, утром подул прохладный ветерок с запада (а мы были одеты довольно легко), так что гора прикрывала бы нас от ветра, залезающего под одежду и разбегающегося по телу мурашками.

Можно было, конечно, вернуться на корвет и уже на нём обследовать северную часть острова. Но так уж вышло, что мы отправились пешком. Мэгги обнаружила ещё одну тропу, которая вела как раз туда, куда нам хотелось. И мы покинули плечо Подзорной Трубы, напоследок ещё раз заглянув в зловещую яму, где на глубине десяти футов когда-то лежали ящики с дублонами и пиастрами мрачного капитана Флинта.

Эта вторая тропа оказалась совсем нехоженой, и идти было куда как непросто. Хорошо ещё, что не требовалось забирать в гору: тропа обвивала холм с востока практически траверсом, и спустя полтора часа мы наткнулись на бегущий вниз ручеёк хрустальной воды. Пришла пора напиться и умыться по-человечески. Ручеёк был совсем тоненький, но, несомненно, он вёл точно к Северной бухте, которая уже была хорошо видна. В отличие от Южной, она выглядела длинным устьем того самого ручья, вдоль русла которого мы с Мэг сейчас спускались по пологому склону, испещрённому небольшими оврагами. Идти, в принципе, было несложно — заросли были не столь густыми, хотя кое-где приходилось прыгать с камня на камень, а порой и топать прямо по холодной воде. И во время этого спуска я увидел нечто, уткнувшееся в её северо-западный берег примерно на середине длины бухты. Я поднял бинокль к глазам и не поверил им: на песчаной отмели лежала подводная лодка какого-то старого типа. Тогда я не был силён в классах субмарин середины прошлого века (как, впрочем, и современных), другое дело — сейчас… Однако, сэр, давайте вместе с нами дойдём до того места хотя бы потому, что по пути было ещё одно немаловажное открытие.

Ручей был уже довольно полноводным, поскольку мы почти уже достигли бухты и того места, где нужно было свернуть на запад, чтобы попасть к месту, обозначенному на карте вторым крестиком как раз посередине между Подзорной Трубой и Фок-мачтой. Поиски сокровищ мы дружно решили отложить на потом, на обратный путь, поскольку присутствие тёмно-серой подводной лодки заинтересовало нас куда больше. Мы ускорили свой шаг и тут же наткнулись — нет, не на тропу, и даже не на дорожку! — мы вышли на самую настоящую бетонную дорогу, испещрённую трещинами, через которые буйно лезла трава. Дорога эта вела как раз куда-то в сторону второго крестика, а тянулась она по северо-западному берегу Северной бухты, примерно оттуда, где лежала (или стояла?) таинственная субмарина. Её, то есть субмарины, уже не было видно: мы шли почти по берегу, и зелень скрывала её вместе с бухтой. Старая дорога, построенная невесть кем, прорезала густой строй кустов и пальм; так вот, мы шли и вслух гадали, кто и когда её проложил, покуда не наткнулись сперва на сигаретный окурок (и довольно свежий!), а потом и на кучку из шести револьверных гильз — словно кто-то разом перезарядил свой кольт, вставив в барабан новые патроны взамен стреляных. Гильзы (конечно же, .357 Магнум) не блестели, как свеженькие, но всё же не выглядели предметами двадцатилетней давности. Хозяин револьвера бросил их тут не больше полугода назад — или я никогда в жизни не видел гильз, что старых, что новых. И ещё несколько окурков попалось нам, а также следы кроссовок и массивных военных башмаков, отпечатавшихся на серой дорожной пыли в одном месте, где бетон был выломан. Это ж не Долина Смерти, где дождей вообще не бывает, так что следы оставлены — ну… да не больше недели назад. На острове были люди! Или недавно бывали…

Весёлость с нас как ветром сдуло — лихой публики во всех местах хватает, а уж Карибское-то море в этом смысле никогда не было безопасней, скажем, вод Мадагаскара восемнадцатого века или Малаккского пролива во все времена.

Если вы не возражаете, я поджарю омлет. Ни разу не пробовали омлет по-флибустьерски? Пальчики оближете.

На чём я остановился? А, вспомнил. Так вот: то, что все мы видим в весёлом и увлекательном кино, сэр — это же просто детские шалости, сказки с голливудскими штучками. Ведь что такое пиратство по сути своей? Это вооружённый грабёж, сэр, обыкновенный бандитизм, только на море. Пуля в лоб, сталь под рёбра. Пленников — за борт. Делёж добычи — это сотня алчных взглядов, внимательно следящих, всё ли будет честно, и в то же время каждый мечтает, чтобы какое-нибудь колечко с изумрудиком незаметно закатилось в угол… Богатым и довольным пират может стать только на подвластных флибустьерскому братству островах, на подконтрольной территории, потому что вернуться богачом в отчий дом вряд ли удастся. Слухи об источниках богатства долетят до этого самого дома куда раньше, чем в него вернётся блудный сын. Впрочем, в те времена закон всё больше карал свободных разбойников, а не приватиров, которые щедро делились с казной... ну, и про себя не забывали.

Так что для большинства пиратов всегда было два выхода: погибнуть в очередной стычке или попасть под суд. Поначалу им просто рубили головы, потом изобрели виселицу, и незадачливые джентльмены удачи, как они сами выражались, «сушились на солнышке» в назидание другим. На табличках так и писали: «PIRATES YE BE WARNED», однако пиратство всё равно процветало. Повешенным связывали руки-ноги вместе, скрепляли суставы кожаными или стальными кольцами, дабы разлагающийся труп оставался висеть и не разваливался как можно дольше. Позже придумали и защиту от хищных птиц, растаскивавших казнённых по кусочкам — обыкновенные клетки на самом людном месте. Потом додумались сажать в них прямо живьём; человек умирал неделями, а потом ещё и гнил-вонял столько же — на радость зевакам. Если везло, и солнце было жарким, процесс был не очень долог. Народ глазел, причитал, возмущался… Это всё — тоже сторона пиратства. Обратная. Кроме того, сам образ жизни пирата как морского разбойника основательно выхолащивал душу, выскребал из человека всё человеческое, все остатки интеллекта. Знайте, сэр, когда поймали и судили капитана Уильяма Кидда (да-да, того самого, чьё имя носит якорная стоянка у острова Скелета!), судья так и сказал с разочарованием: «Я, конечно, знал, что он мерзавец, но никак не думал, что он ещё и неотёсанный болван». Так что такие сильные и умные личности, как Джон Сильвер, в пиратской среде — редкость, да и те отъявленные негодяи.

Прошу ещё раз заметить, сэр, что сейчас я говорю о разбойниках-флибустьерах, а не о корсарах-капёрах-приватирах, которые пиратствовали с высочайшего разрешения царственных особ и всегда имели в кармане соответствующую разрешительную грамоту. Впрочем, эти тоже грабили не только представителей враждебной стороны, а всех подряд, так что были немногим лучше (скорее всего, и не были). Да и кончили они печально: Кидда и Боннета повесили, сэр Генри Морган спился, д’Олоннэ сожран дикарями, сэр Уолтер Рэли помер в кутузке, сэр Дрэйк — от дизентерии... а при жизни — ну кто бы мог подумать? И все остальные — Николас Шарп, Калико Джек, Эдуард Тич (он же Чёрная Борода), Джон Чёрный Барт… впрочем, кое-кто сумел вовремя отойти от дел и осесть на берегу, за взятки выторговав спокойную жизнь.

Но почему же тогда — почему? — нас так тянет смотреть фильмы вроде «Острова головорезов»? Почему мы, медуза в глотку, затаив дыхание, следим за похождениями героев Сабатини, Марриэта и Джадда? Почему такой восторг охватывает нас, когда капитан Джек Воробей лихо уводит из-под носа англичан самый лучший бриг британской эскадры на виду всего Порт-Ройала? Почему веет такой сладкой романтикой от слов «Драй Тортуга», «пиастры» и вопля «Есть повесить не рее!»? Почему книга Эксквемелина «Пираты Америки» выдержала шестьдесят с лишним изданий немалыми тиражами, начиная с тысяча шестьсот семьдесят восьмого года, но её никогда не увидишь лежащей в книжном магазине и ждущей читателя?

Наверно, тут две причины, я так думаю. Во-первых (а для кого-то — во-вторых), эра паруса. Неужели есть на свете люди, чьё сердце не вздрогнет при виде красавицы-бригантины с наполненными ветром брамселями? Ведь паруса — это те же крылья, а разве не о крыльях тысячелетиями мечтает человек, даже к двадцать первому веку так и не научившийся летать самостоятельно? А во-вторых (или во-первых), пиратство до сих пор символизирует человеческую тягу к свободе от оков общества, большинство моральных заповедей которого всегда были и будут лживой химерой, торжеством лицемеров, ханжей и снобов.

Fly our flag, we teach them fear!

Capture them, the end is near!

Firing guns they shell burn!

Surrender or fight! There’s no return

Under Jolly Roger!

Да-да, сэр. Заповеди должны быть внутри у каждого человека — и только так! — но не у общества. Морали общества под благовидным предлогом придумывает верхушка общества, но она же сама их первая и нарушает, причём нагло. Потому и появляются капитаны Блады. Печально другое: кроме благородных Бладов и таких, как Энрике-Англичанин, также появляются отпетые вроде д’Олоннэ (которого вообще-то звали Жан-Давид Франсуа Но), всякие-разные морганы-кидды, которым закон не писан, и их куда больше. Вот тогда общество начинает вопить на все лады, а громче всех кто? — правильно, сэр, верхушка, которая сама же это всё и породила. И даже не пытайтесь убедить меня, сэр, что в наше время что-то изменилось.

Свобода плыть, куда хочу, вот что главное… Помните, у Джека Воробья был такой чёрный карманный компас, который упорно не показывал, где норд? «Ну и что? – пожал на это плечами его квотермастер. — Мы ж не на норд плывём». А в самом конце фильма капитан Воробей так и говорит: «Курс к горизонту». Это очень важная фраза, сэр, которая лично для меня очень много значит. Ну сами подумайте, ведь, казалось бы, горизонта нельзя достичь! Так зачем же к нему плыть? А? Вы-то наверняка знаете ответ, но ведь многие даже и не задумываются…

А потом капитан Воробей сказал: «Удача со мной… ля-ля, ля-ля… так выпьем же рому, йо-хо!». Йо-хо, сэр? Впрочем, во всём нужно знать меру. Чуть позже, ага? Я лучше продолжу. Вижу, вы не устали ещё.

Нет, сначала про кровь. О кровавой стороне дела мы, зрители и читатели, романтики и мечтатели, предпочитаем как-то не думать. Её и в кино-то начали показывать всего лет двадцать назад — для жаждущих «реального» зрелища. Но вид киношной крови может насладить только полного идиота, который просто не понимает, что такое кровь… либо конченого маньяка, либо того, кто её никогда в таких количествах вживую не видел. Это, знаете ли, страшная штука — лужа настоящей, тёмно-красной, дымящейся свежей крови, вытекающей из минуту назад перерезанной глотки... Она, кровь, кстати, ещё и жутко пахнет. Ну да ладно, а то я что-то совсем отвлёкся. Видите ли, пиратство — моя любимая тема, я могу не один час подряд рассуждать об этом, спорить и всё такое…

Короче, увидев на дороге гильзы, мы с Мэг снова вытащили стволы.

Ложиться на обратный курс не было смысла — ведь всё равно придётся идти по дорожке, и кто бы мог поручиться, что нас никто не ждёт как с одной стороны, так и с другой…

~ 9 ~

NEUN

20/IX-1944

Я помню, этот доктор обещал наутро какое-то включение. А, ну да...«шатёр Фрейи». Ну и пусть себе включают. Нам-то что? Ещё до завтрака отправил радиограмму якобы из квадрата AL 4746, подождал так и не пришедшую квитанцию, а теперь пойду гулять, смотреть остров. Со мной Хонцен, старший торпедист Вернер Кох, Отто Наст и Генрих Майер.

Хотели начать с бригантины (или шхуны?), но решили, что никуда она не денется, и просто отправились по дороге, которой я шёл с Гансом к бункеру. Среди пальм и прочих диковинных растений, которых я раньше никогда не видел, дошли до поворота направо, куда нельзя, и двинулись по не очень густым зарослям через русло ручья налево.

Я впервые в джунглях, но было не страшно, потому что вчера пьяный комендант не забыл о своих служебных обязанностях и тщательно проинструктировал всех наших, кто попался ему на глаза — насколько ему хватило сил, покуда не вырубился. В частности, Вернера, а я стоял за спиной коменданта и помирал со смеху. Комендант строго и серьёзно перечислил всех хищников, которые не водятся на этом острове: львы, волки, пантеры, тигры, леопарды, ягуары, бегемоты, слоны и носороги. На вопрос Вернера, а какие же водятся, фон Дитц с минуту смотрел на собеседника, а потом заорал: «Смирно!». Вернер изобразил дисциплинированного фельдфебеля и вытянулся, щёлкнув пятками. Комендант вальяжно сказал «вольно, разойдись» и отошёл в сторону, потеряв к Вернеру всякий интерес.

Мы обошли бухту (вернее, залив) с другой стороны почти до середины, там выкупались, пытались руками поймать каких-то больших и быстрых рыб. У нас не было никакой определённой цели — мы просто наслаждались сушей, зеленью, этими запахами; я чувствовал, как ноги снова обретают способность нормально ходить. Мне словно пришили новые лёгкие — настолько было мягко и приятно дышать.

Вернулись к обеду, потому что здорово проголодались (перезрелые бананы не в счёт), а на бетонной дороге встретили коменданта. Он нёс свой пробковый шлем на согнутом локте на манер лукошка, но в «лукошке» было пусто.

— Гуляем, морячки? — строго спросил он. — Где были? На холм не лазили?

— Никак нет, герр штурмбаннфюрер!

— Хорошо, — по всему было видно, что у него расчудесное настроение, к тому же от него за пять метров разило шнапсом. — У нас сегодня праздник.

— Какой? — заискивающе спросил Отто Наст, двухметровый белобрысый детина по прозвищу (ну, разумеется!) Мальчик-с-пальчик, наш эталон арийской расы.

— Не ваше дело, — довольно грубо ответил фон Дитц. — Главное, чтобы вы не шлялись где попало и не совали свой нос. Вон, есть бухта, вот ей и интересуйтесь, раз вы моряки.

— Герр штурмбаннфюрер, торпедо-механикер-обер-гефрайтер-цур-зее Кох! – выпалил Вернер и вытянулся в струнку. — Разрешите вопрос про бухту?

— Валяй, матросик цур-зее, — любезно разрешил тот.

— Герр штурмбаннфюрер, а что это за парусник такой недалеко от пирса?

— А-а… так это пираты на нас нападали, — ленивым, но самодовольным тоном ответил фон Дитц.

— Пираты? — удивился я. — В нынешнее время?

— А что такого, — комендант пожал плечами. — Пираты всегда бывают. Эти вот… год назад зашли в бухту на своём корыте, под парусами. Бросили якорь, спустили шлюпку. Сами с ружьишками. Какой-то сброд, всякие кукарачи, волосатые латиносы… песни распевали. Ну, мы поставили два пулемёта, подождали, пока поближе подойдут, да и выкосили всю эту шушеру к чертям собачьим, утопили вместе со шлюпкой, — он презрительно махнул рукой. — Ещё два ублюдка на верхнюю палубу выскочили, начали руки заламывать, кричать чего-то — и их туда же. Костяшки там до сих пор так на палубе и валяются.

— Бухту стерегут? — с подхалимской ноткой спросил Вернер.

— Во-во! Потом был шторм, его с якоря сорвало и вынесло на мель. Так и стоит. Ещё есть вопросы?

— Никак нет, герр штурмбаннфюрер! — за всех ответил Вернер.

— Ещё один старый корабль с другой стороны лежит, но от него уже ничего не осталось, — любезно сообщил комендант. — Больно старый. Сходите, посмотрите оба. И скелетики проведайте. Они там так красиво лежат. На борт очень легко залезть.

Мы поблагодарили коменданта за увлекательный рассказ и пошли на лодку.

После обеда я полулежал на дюне и рассматривал пиратский бриг. Мерещилась всякая ерунда. Лезть туда и смотреть чьи-то старые кости мне совершенно не хотелось. Рядом со мной присел капитан и закурил сигарету.

— Гейнц, скажите, наши коротковолновые радиостанции работают нормально?

— Виноват, не могу точно сказать, герр капитан. Приёма нет вообще... видимо, всё зависит от атмосферных явлений. Насчёт передачи я не уверен.

Ток антенны нормальный, но на последнюю исходящую квитанции не было, а больше мы не отправляли. И ни от кого ничего...

— Доктор сказал, что вчера разговаривал с вами, — после недолгого молчания сказал фон Рёйдлих, глядя на голубое зеркало бухты.

— Так точно.

— Вы ему чем-то понравились. «Шатёр Фрейи»… Сегодня он его запустил. Завтра выйдем в море и посмотрим снаружи. Теоретически, за пять миль мы уже не должны увидеть остров. Кстати, знаете, что это за остров?

— Унтерштурмфюрер сказал, что это остров Кидда.

Змей хмыкнул.

— А что ещё вы разузнали? В вас прямо умирает разведчик.

— Больше ничего, герр капитан.

— Кидд — это английский пират, — задумчиво произнёс Змей. — Знаменитый пират. Примерно конец семнадцатого века. Был послан громить пиратов, но сам стал пиратом, разбойничал, попался, был публично повешен. Но к этому острову он вряд ли имеет какое-то отношение.

— А почему ж тогда остров называется островом Кидда? — удивился я.

— А чёрт его знает. Кидд был легендарным пиратом. Он вообще-то больше известен по Индийскому океану — Мадагаскар, Бенгальский залив. Так что... — Змей пожал плечами.

— Я вспомнил, Ганс ещё сказал, что этого острова нет на картах!

— Верно, — согласился капитан. — На картах его нет. Ни на одной. А четыре года назад ещё был.

— Как это? — не понял я.

— Да очень просто, Гейнц. Как только его выбрали для проекта «Три девятки»... ну, для этой базы... наша агентура буквально в течение полугода вытерла его на всех картах мира, какие только нашли. Во всех мыслимых странах — и уж конечно во Франции, Англии, США, Канаде, России… Была проделана дьявольская работа — ну сами прикиньте, куда нужно было внедрить своих людей. Старые карты изымались под любыми предлогами, а на вновь напечатанных, в том числе и в школьных атласах, этого островка уже не было. Кто это заметил? Да никто. Он и раньше никому не был нужен... Зато и шляться здесь некому — он в стороне от морских путей. Глубины вокруг большие. Так что — был остров, и нету. Только океан. А сегодня он и вовсе должен был пропасть из виду. Что мы и должны завтра констатировать.

— Герр капитан, разрешите вопрос?

— Если про погоду в квадрате AL 4700, то ничего отправлять не надо, — ответил Змей.

— Я с утра уже отправил. Нет… Я хочу спросить, откуда вы всё это знаете? Про карты, про разведку, про пирата Кидда…

— Да уж знаю, — усмехнулся он. — Судьба такая. Вот обер-лейтенант Кноке не знал, потому и живёт себе сейчас где-нибудь в австрийских Альпах, подальше от подводных лодок. Чтоб никому на глаза не попался. И Мюнке тоже.

Вот это новость!

— А в довершение, — продолжал Змей, — я вам открою ещё одну штуку, не менее интересную. Вот вы в детстве читали книжки Роберта Стивенсона?

— Стивенсона? Нет, герр капитан… даже не слышал о таком.

— Жаль, — сказал Змей. — Вашему учителю литературы следовало бы надрать уши.

Мне стало обидно за старого Лотара Хенке.

— Ему уже надрали, — произнёс я почему-то хрипло. — В гестапо. За Генриха Гейне. Он нам его стихи и очерки вслух читал.

Змей посмотрел на меня внимательно, но ничего не ответил. С минуту мы молчали. Капитан прикурил новую сигарету от старой.

— М-да, — сказал он. — Ладно, что ж делать. В общем, был такой англичанин Стивенсон. Он написал, кроме прочего, «Остров Сокровищ». Эту книжку наряду с некоторыми другими должен прочитать каждый нормальный мужчина. Плевать, в каком возрасте. Я её читал, когда мне было лет двенадцать. Потом ещё раз, и ещё... Там пираты, остров. Остров Кидда. Я бредил этим островом с той самой минуты, когда перевернул последнюю страницу. Наверно, потому и во флот попал. Плавал в разных морях и на разных кораблях, скажем так. А как-то в Гамбурге познакомился с одним старым капитаном. Разговорились про море, про романтику, то да сё… и он мне за кружкой пива сказал, где на самом деле находится остров Кидда. Я проверил — и действительно… Уже тогда я был… э-э… как бы вам сказать… Ну, словом, выполнял некоторые деликатные поручения.

Я кивнул, но не потому, что понимал хоть что-то, а потому что не терпелось услышать нечто интересное. Мне всегда хотелось встречаться с интересными и загадочными людьми, и вот, кажется, наконец-то повезло. Змей же тем временем продолжал:

— Вот смотрите, есть в Германии великие подводники-асы, их все знают наперечёт — Райнхард Хардеген, Гюнтер Прин, Отто Кречмер, Топп, Лют, Леманн-Вилленброк… Они в основном — действительно герои, и про то, что Прин, этот весёлый и отчаянно смелый человек, например, пинал ногами кое-кого из своего экипажа, напишут ещё не скоро. Может, и кино снимут, какое-нибудь там «Das U-Boot» или «Die Helden der U-Boote»... Что вы на меня так смотрите, Гейнц? Асы — они ведь тоже люди, и все разные, — фон Рёйдлих помолчал. — Есть и менее известные подводники, их куда больше. А есть такие, о ком вообще знают лишь единицы. Например, знает фюрер. Или папаша Дёниц, он же Лев. И больше никто, кроме моряков их экипажей. Их лодок не найдёшь в составе Кригсмарине, их наград нет в официальных списках. Они вообще равнодушны к наградам...

Ну да, сказал я себе, я вполне понимаю, что настоящий солдат воюет вовсе не за награды. Но быть равнодушным к ним? Или награды — это такие как бы короткие штанишки, из которых потом вырастают? Тогда я, например, ещё не вырос. У меня их просто нет. Или – пока нет…

— ...одного из этих подводников вы видели на мостике «Летучего голландца», — продолжал капитан, — это фрегаттен-капитан Герхард фон Цвишен. «Auf Wiedersehen, meine Kleine...» — пропел он. — Такие подводники не топят корабли противника, у них совершенно другие задачи…

— Герр капитан, но почему… — начал было я взволнованно, но Змей перебил мой вопрос.

— Да потому что уже можно! Теперь уже можно, поскольку «Золотая рыбка» не вернётся в Германию. По крайней мере, в ближайшие год-два. Это надо понять и чётко усвоить. Почему, вы спросите? Да хотя бы потому, что просто не дойдёт. Противник блокировал Северную Атлантику... Я не хочу, чтобы томми или янки безнаказанно утопили в океане полсотни человек, за жизни которых я отвечаю. Можно бы аккуратненько сдаться в плен — ведь война фактически проиграна, Гейнц, смиритесь с этим. Только в плен я не сдамся. Я просто не смогу жить дальше с таким позором, а, кроме того, есть и ещё причины. Но я ведь Змей, не так ли? — Капитан посмотрел на меня лукаво. — А значит, я придумаю выход. Есть Бразилия, есть Аргентина, а потом будет и Германия. Новая Германия. Главное, чтобы люди мне верили. Вот так-то.

Я не стал ему говорить, что экипаж и так в него верит. Змей встал, щелчком выбросил окурок:

— При всём при этом, я никогда не состоял в партии. Точно так же, как и наш с вами папаша Дёниц, хотя фюрер и подарил ему «фазана» — знаете, такой золотой значок. Маленький, круглый. Гейнц, я знаю, о чём вы хотите меня спросить. Не сейчас, чуть позже.

Он по обыкновению сузил глаза, улыбнулся и пошёл к лодке.

Не уверен, но мне кажется, Змей исподволь готовит меня к какому-то очень серьёзному разговору...

Ни доктор, ни комендант вечером у нас не появились. Побродив у пирса, все отправились спать, кроме двух часовых — нашего и эсэсманна, торчавшего у дюралевого ангара. Завалились кто где — под пальмами, на пляже и на лодке, прямо на палубе.

NINE

Наконец, пройдя милю или полторы, мы вышли к заводи, плёс которой, несомненно, и был якорной стоянкой Северной бухты, а точнее — Северного залива, как это написано на карте. Подводная лодка была здесь — я отогнул рукой широкий зелёный лист и увидел её. От субмарины веяло какой-то страшной тайной.

Но прежде мы вышли на большую поляну, а вернее, ровную площадку, когда-то расчищенную от деревьев. Глазам предстала косо стоящая старая ржавая бетономешалка, груда таких же ржавых стальных ящиков, наваленных как попало, и всякий прочий металлолом. На северном краю площадки, чуть ближе к воде угадывались дюралевые остатки какого-то сооружения, что-то вроде сквозного ангара. Дорога шла прямо к берегу, но мы, повинуясь инстинкту самосохранения, сочли за благо двигаться по самому краю площадки, по южному, готовые чуть что смыться под защиту зарослей. Однако, кроме изматывающих воплей тропических птиц, ни одного подозрительного звука до нас не долетало. Не скажу также, что у меня было ощущение, будто за нами кто-то следит. Мы просто вышли к месту, где не то чтобы когда-то уже ступала нога человека, а где всемогущий homo sapiens успел отметиться во всей своей красе, а теперь всё основательно заросло.

Мэг вдруг тихо ойкнула и остановилась. Я подошёл к ней; она указала пальцем на три могилы, спрятавшиеся среди высокой травы. Мы нипочём бы их не заметили, если б не наткнулись. О том, что это могилы, красноречиво говорили три поржавевших приземистых креста, сваренные из стального швеллера и заполненные цементом с береговым песком (в бетоне хорошо были заметны осколки ракушек). На всех трёх крестах были вделаны потемневшие от времени дюралевые таблички с аккуратно вырезанными надписями; я хорошо запомнил лишь одну — ту, что была посередине:

GERCHARD FINTZSCH

Leutnant zur See

Это были германские моряки! Причём военные... и наверняка с подводной лодки, а значит, она германская. Я, помню, сразу подумал — а есть ли связь между этими могилами и песенкой про пятнадцать человек на немецком? Дату рождения этого Герхарда Финцша я не вспомню уже, кажется, июль 1921 года, а вот дата смерти была «24/IX, 1944». В память врезалась именно эта табличка, потому что — вот вы скажете «мистика», сэр, но точно так же зовут отличного парня в одной из Кильских марин. Он как-то раз зашивал нам дырявый стаксель. Кроме того, этот самый Финцш был офицер, а две остальные могилы принадлежали простым матросам… хотя, чего это я? Пред ликом океана, как и пред ликом смерти, все равны — что адмирал, что рядовой моряк. Национальность, как вы понимаете, тоже не очень сильно влияет.

Вот тебе раз, подумали мы с Мэг… отголосок той ужасной войны здесь, на краю Карибского бассейна... А вы тоже называете её Мировой, да? Уж это верно, воистину. У нас везде пишут, что её выиграли англичане и американцы; вы же думаете, что русские, потому что ваших погибло больше всех, и вы лучше воевали... Глупости, сэр. В ней выигравших нет. А проиграло в ней всё население планеты. Страшно проиграло...

Ну вот скажите мне, какие такие уроки человечество вынесло… вернее, могло вынести из той войны? Что восемьдесят миллионов жизней – это

слишком много? Что война — это плохо? Нет, вы скажите, сэр! Подумать только — ах, какое великое открытие! А что, до той бойни никто об этом не догадывался? Даже и предположить не мог? Ну ладно, ладно, меня заносит порой на разглагольствования — уж простите, издержки постоянного одиночного плаванья... я больше не буду.

Подводная лодка, ага... Вы не читали «Жестокое море» Монсеррата? После всей этой истории мне попалась ещё и «Das Boot», а потом «Железные гробы» Вернера — прямо, как по заказу. Я очень много думал об этом... но это было после, а пока что мы ломали головы — что делала на этом острове германская подводная лодка? Загадка на загадке...

В общем, постояв с минутку перед крестами, мы двинулись к берегу. Дорога вывела нас с площадки на песчаный выступ, уходивший в воду отмелью слева и приглубой лагуной справа. Так вот, справа, там, где джунгли почти вплотную подступали к воде, из прибрежного песка виднелась туша старого корабля. Я бы даже сказал — угадывалась. И не старого — старинного. Он настолько ушёл в песок и зарос нависающими на него лианами, что больше походил на гигантский округлый камень. Корабль несколько веков пролежал на боку, постепенно засасываемый песком и обрастающий зеленью, покуда не превратился вот в это. Однако ещё можно было различить остатки мощного княвдигеда и руслени, почему я и заключил, что это «Пава», или, по-французски, «La Paonne», соратница «Моржа» по ограблению испанской Санталены и ещё по некоторым проделкам у Подветренных островов. У Дэниса Джадда этот корабль почему-то называется «Жан Кальвин», и кто тут прав — пусть он сам разбирается с Делдерфилдом. Несомненно одно: это и есть тот самый французский пиратский корабль, на котором капитанил флибустьер Ле Бон, чья натура совсем не соответствовала фамилии.

Слева был ещё корабль, который наоборот, почти весь выдавался из воды и песка — правым бортом к берегу, он стоял почти на ровном киле. Дерево корпуса было выбелено временем и солнцем, оно постепенно ветшало и разваливалось. Две торчащие мачты уже не имели стеньг и реёв, бушприт — утлегаря. Нам очень хотелось узнать имя этой шхуны (или брига? бригантины?), но до неё пришлось бы топать полкабельтова через заросли, вплотную подходившие к воде, а подводная лодка была совсем рядом.

Она стояла у остатков деревянного пирса, которым, несомненно, когда-то являлись забитые в песок и торчащие из воды старые сваи в два ряда. Теперь-то я уже точно знаю, сэр, что это была германская субмарина типа VII, а тогда мы просто решили, что три могилы неподалеку рассеивают все сомнения в её принадлежности. Вид лодки навевал грусть, если не сказать — тоску. Когда-то серая, а теперь почти вся ржавая с жалкими остатками краски, она уныло торчала носом в песке, опёршись на носовые горизонтальные рули, а притопленной кормой уходила в бухту. На покорёженной рубке не было никакого номера, но ещё различались остатки эмблемы в виде стилизованной золотой рыбки. Сама рубка несла на себе следы попадания артиллерийских снарядов, как минимум, двух. Рубочные леера были смяты, пушки на ней и на палубе отсутствовали. Из рубки торчала погнутая труба перископа без объектива (или как он там называется); антенн не было вообще. Лодка замерла с заметным креном на левый борт и, казалось, устало спала после трудного похода — а поход, несомненно, выдался не из простых, ведь вон как ей досталось.

Любой нормальный авантюрист (кем, собственно, мы с Мэг и являлись), непременно тут же полез бы на палубу субмарины и попытался проникнуть внутрь. Разве нет? И мы почти было собрались, но нас охватило понятное беспокойство, когда мы увидели кое-какие следы недавнего пребывания людей прямо здесь, на этом самом месте. Попытаюсь перечислить: смятые сигаретные пачки, свежие окурки, россыпи стреляных гильз, картонные ящики из-под вина и прочих напитков, пустые пластиковые канистры. Одна канистра валялась в стороне, вся изрешёченная пулями. На пляже было много пустых бутылок, по большей части битых. Похоже, их тоже использовали для упражнений в стрельбе. Кроме того, на песке отпечаталось множество разнообразных следов, ещё не смытых дождём, и один из них выглядел, как будто что-то или кого-то волочили в направлении площадки.

У-у... если мы не хотим неприятностей, надо сматывать удочки, да побыстрее. Бояться и опасаться — это разные вещи. А где Данни?!

Мы сразу увидели его, сидящего у чего-то сине-белого. Подбежав, я обнаружил, что это лёгкие спортивные тапочки, белые с синими носками и пятками, небольшого размера, с крупным рифлёным узором на резиновой подошве. Данни сидел возле тапочек, недвижный, как статуя, и тихо-тихо скулил. В глазах его застыла неописуемая тоска. Рядом в траве лежала пластиковая карточка — водительские права на имя какой-то Сьюзен Руж, жительницы Сарасоты, штат Флорида. Заглянув в них, мы с Мэг сразу всё поняли.

На произнесённые вслух имя и фамилию пёс никак не реагировал, но, едва заслышав слово «Сюзи», оглушительно залаял. Возникла идея осмотреть всё вокруг — ведь может оказаться, что она где-то рядом. Но тогда Данни уже давно нашёл бы её.

В принципе, ничего страшного с нами пока не произошло, но чувствовалось, что, как говорится, тучи сгущаются. пора было возвращаться — путь всё же неблизкий. Я предложил Мэг попутно поискать тайник с серебром, но много времени на это не тратить и постоянно наблюдать с горки за Северной бухтой. Как только на акватории появится что-нибудь или кто-нибудь, следует немедленно драпать к Южной бухте и вообще с острова. Нечего искушать судьбу. Печальная участь «Пеламиды» — это вовсе не то, чего бы мне так сильно хотелось для «Отчаянного» и его экипажа. Как известно, все самые крупные неприятности приключаются с моряком именно на суше. Ведь вы, сэр, не станете это отрицать?

Однако Данни упорно не желал следовать за нами, как мы его ни звали. Он продолжал сидеть, как приклеенный, и печально скулить. Пришлось взять тапочки с собой, положив их в рюкзак. Документ этой Сьюзен Руж я также положил в верхний кармашек рюкзака, где лежали моя трубка, зажигалка и табак. Только после этого Данни нехотя поплёлся вместе с нами обратно к устью ручья — мимо развалин ангара и старой бетономешалки.

До устья ручья мы шли почти молча. Не то чтобы говорить было не о чем, вовсе нет. Мы знали, что выговоримся потом, на борту корвета, когда останемся одни, вне этого острова, который из детской мечты вдруг превратился в пугающий кошмар. Мы молчали, потому что всё время вслушивались — не треснет ли где ветка? Не слышны ли за нами тяжёлые шаги и учащённое дыхание нескольких до зубов вооружённых людей? А чего это вдруг замолчали птицы? Нет, нет… вот они снова загалдели, засвистели, всё нормально…

Мы были очень напряжены. Данни трусил впереди, словно знал дорогу.

Романтика пиратства развеялась, словно жидкий дым. По крайней мере, на какое-то время. Когда приключения начинают попахивать кровью, становится как-то не до романтики. Но…

В общем, идём мы, и уже подходим к ручью, где дорога, как вы помните, поворачивает направо, как Мэг мне и говорит:

— Послушай, Си-Джей, а зачем нам туда?

Я чуть не сел от такого вопроса. Как это — «что»? Тайну, конечно. Вернее, разгадку тайны. Это что, плохое желание?

Оказалось, она подумала, что я скажу «сокровища». Да! Сокровища — тоже! А как же? Денег у нас с Мэг было ровно столько, сколько требовалось для нашего стиля жизни. Ну... может, чуть меньше. Найти способ заработать эту малую разницу — невелика проблема. Безо всяких сокровищ. Так что: сокровища мне не нужны. Но я за ними иду… Почему? Зачем?

А из принципа. Исключительно из принципа. Потому что в душе я флибустьер и корсар. Вот и всё.

Мэг засмеялась:

— Потому что ты добрый корсар. Злые корсары умудрялись награбить больше, чем могли прокутить, и поэтому закапывали свои клады.

Ну да. А добрые, вроде меня, их откапывают… хотя они и не особо нужны. Совершенно верно. Получается замкнутый круг, притом весьма интересный.

Вот так мы и пришли к ручью, после чего, не говоря лишних слов, повернули вместе с дорогой направо к холму, который на обороте карты капитана Флинта почему-то назван «восточной горкой».

В самом деле: почему же восточной, когда к ней надо поворачивать на запад? Странно.

Что вы говорите? Пираты? Ну, им же до нас было далеко. И они не знали о нашем существовании. По крайней мере, мы так думали.

Чёрную скалу мы увидели издалека. Там есть такое место, что сквозь широкий просвет в листве виден весь южный склон холма, и чёрная скала буквально блеснула на ярком солнце. Да и дорога не дала бы заблудиться — она, словно фарватер, вела прямиком туда, куда надо, и это заставило нас вновь насторожиться.

~ 10 ~

ZEHN

21/IX-1944

10.00. Яркое солнце, полный штиль. Снялись со швартовов, отошли от пирса. На мостике капитан, второй вахтенный офицер, двое сигнальщиков и я. Зачем Змей пригласил меня — не совсем понятно, но какой же дурак откажется? Убрали кранцы.

11.25. Берег в миле по корме. Ход — семь узлов, идём под левым дизелем. Странное покалывание в руках и ногах, воздух как будто вибрирует. На секунду вдруг всё поплыло перед глазами и тут же перестало. Через переговорную трубу снизу позвали второго вахтенного офицера и доложили: «Магнитный компас взбесился!». Герхард непонимающе уставился на картушку гирокомпаса.

И тут же — Оскар Виртмюллер, испуганно:

— Остров пропал!.. Герр капитан!

А все и так увидели, потому что смотрели назад — вслед за капитанским взглядом. Зелёные заросли, белая линия прибоя... всё исчезло мгновенно вместе со странным ощущением вибрации. Растворилось, расплылось, растаяло. Осталась только океанская вода. И больше ничего.

— Герр капитан, гирокомпас в норме, а магнитный... — Герхард посмотрел туда же, куда и все. — А где остров?!

На месте острова колыхались волны и синело небо...

Змей — второму вахтенному, возбуждённо:

— На румбе?

Герхард снова глянул на репитер гирокомпаса и крикнул в переговорную трубу:

— Штурман! Быстро курс по магнитному!

— Семь-шесть с половиной, — ответил Хорст снизу.

— Яволь, — Финцш кивнул, поймав взгляд капитана. — Семь-шесть, герр капитан, курс соответствует... но...

— «Месяц ладьи, круглый кров, заслонит нас от Эгдира, рвущего раны», — нараспев продекламировал Змей и криво усмехнулся: — Руль лево пятнадцать градусов, ложимся на два-пять-шесть. Смотреть внимательно по носу.

Описав циркуляцию, лодка пошла обратно — туда, где десять минут назад лежал остров, и где теперь не было ничего, кроме океана с ровной, почти зеркальной гладью воды. Вид у всех, кроме капитана, был ошарашенный. У меня, наверное, тоже, хотя я и знал кое-что.

Вновь возникло это непонятное ощущение, словно по телу идёт слабый электрический ток. Я поймал встревоженный взгляд Виртмюллера и второго наблюдателя Райманна. Воздух перед глазами ожил и смялся, словно по нему пробежала редкая рябь. И… перед нами появился остров! Он стал видимым плавно, постепенно, как на фотографии во время проявления, только фотографии цветной и очень быстро. Это было непостижимо.

— Ну что ж, — вздохнув, подытожил Змей. — Констатируем факт: действительно работает.

— Кто работает? — не понял Герхард.

«Шатёр Фрейи!» — чуть было не выкрикнул я.

— Система маскировки базы, — ответил фон Рёйдлих. — Заметим: остров стал невидим уже с одной мили, а не с пяти, как предполагалось. Прекрасный результат.

Себе под нос он тихо, еле слышно, добавил: «Только кому он теперь нужен?» и искоса посмотрел на меня. Я сделал вид, что не слышал последней фразы.

— Вот вам и остров Кидда, — негромко сказал капитан, чуть придвинувшись ко мне. — В своё время я его предложил папаше, так что имею право.

Он спустился вниз, вызвав на мостик первого помощника Фогеля. Через час началась обычная процедура швартовки, и я тоже пошёл к себе в радиорубку. Мельком глянув в капитанскую выгородку, я увидел капитана, сидящего на койке и задумчиво глядящего на приколотую к переборке фотографию старого бородатого человека в мятой чёрной морской фуражке и с трубкой в зубах. На столике-умывальнике перед капитаном стоял пустой стакан.

Вечером снова состоялся банкет, а попросту говоря — пьянка. Один мордатый эсэсманн похвастался, что на острове огромные запасы шнапса, и по нему видно, что комендант выпивку не зажимает. Да и сам комендант убеждённым трезвенником, мягко говоря, не выглядит.

На банкете чествовали доктора, но комендант упорно тянул одеяло на себя. Он произносил бесчисленные здравицы фюреру и СС, пока не свалился под пальмой, потеряв галстук с золотой заколкой в виде мёртвой головы.

Я снова поговорил с доктором Райнеке, когда он зачем-то пришёл к пирсу.

— Вот, — сказал доктор. — Всё у меня получилось. Расскажите, как выглядит остров снаружи и как происходит его исчезновение. Я уже знаю со слов капитана, но всё же.

Я рассказал. Доктор внимательно слушал меня и кивал. Эпизод с пересечением границы «шатра», когда мы чувствовали как бы текущий электрический разряд, заинтересовал его больше всего. Нет, неправильно: я же не знаю, что именно чувствовали остальные, но я отметил, что мои ощущения были вот такие-то и такие-то. Доктор выслушал меня и сказал:

— Надо бы замерить некоторые параметры на границе... Я хочу поговорить с капитаном фон Рёйдлихом, необходимо ещё раз выйти в море. Вообще-то, шлюпка у нас есть, но в неё просто не поместится моя измерительная аппаратура.

Я спросил, что будет, когда кончится топливо для «шатра», которое мы привезли. Доктор улыбнулся и сказал:

— А оно уже кончилось. Первые сутки ещё оставался запас катализатора для поддержания реакции и общего контроля. Теперь всё работает само — это самое замечательное. И будет работать, пока убраны экраны-поглотители, ещё и снабжать электричеством всю базу. Вы спросите про закон сохранения энергии, да?

Я неопределённо пожал плечами и кивнул. Доктор наставительно поднял указательный палец:

— Ничего никуда не исчезает, и ниоткуда не берётся. Школьная аксиома! А энергия выходит из земли. Долго объяснять… Короче: земная гравитация, земной магнетизм, земное электричество. Силовое поле планеты можно фокусировать и перераспределять, поляризовать и накладывать, так получаются локальные узлы... ну ладно, не буду. Словом, пять лет работы — и вот вам результат. Теперь комендант базы ломает голову, как ему доложить в Берлин. Радиостанция ведь не работает, и ваша тоже, — он улыбнулся.

На самом деле фон Дитц голову не ломал, а просто дрых на травке, широко раскинув волосатые ноги в серых гетрах.

Вернер рассказал, что он с группой других матросов и механиком ходил на прогулку в южную часть острова. Потратили почти полдня, обнаружили довольно мерзкое болото и ещё одну бухту с небольшим островком. Сильно устали от путешествия, а поэтому, не дожидаясь даже середины вечеринки, половина экипажа отправилась спать.

Ганс с прочими эсэсовцами устроил импровизированные танцы, благо пластинок к патефону навалом. Они выглядели весьма занятно в своих шортах и гетрах, танцуя весёлые деревенские пляски, особенно тирольские. Кое-кто из наших тоже принял участие, но большинство из тех, кто не пошёл спать, сидели вокруг капитана и первого помощника. Змей о чём-то рассказывал, и временами компания громко хохотала.

После танцев ко мне опять подошёл унтерштурмфюрер Циммель и битых полчаса пытал меня, о чём это я опять говорил с доктором. Пришлось плести ему всякую чушь и щёлкать каблуками, изображать служаку... и это при том, что существует приказ, согласно которому при появлении в общественном месте моряка-подводника — любого, от простого матрозе до капитана-цур-зее — его надлежит приветствовать стоя. И не только равным по чину, а вообще всем. Всем до единого! Неисполнение чревато близким знакомством с гестапо: «А почему это вы не уважаете наших подводников?» Я, помню, ещё представлял, как оно будет: вот заявляемся мы с Гретхен субботним вечером в ресторан на Зееландштрассе, а гауптманны Вермахта и майоры Люфтваффе при моём появлении дружно встают и приветствуют меня с бокалами в руках: «Heil der U-Boot Mann!»

Смешно... однако на глубине под бомбами было не до смеха. Интересно, это только у нас так? Вот как, например, относятся к подводникам в Британии и Америке? А в Советской России? Что-то я не о том думаю…

Перед сном долго сидел в радиорубке и смотрел на фотографию. Милая моя Гретхен! Когда же я тебя увижу? Столько мыслей, но ни одну из них я не доверю бумаге. Нет, нет, всё будет хорошо. Мы будем вместе, я обязательно вернусь, рано или поздно!

От этих мыслей меня отвлёк Герхард. Он пришёл весьма подшофе и с места в карьер спросил, покачиваясь и держась за переборку:

— Гейнц, вот ты ответь мне, откуда берутся войны?

Не скажу, чтобы я был готов к такому вопросу, я даже опешил, но быстро нашёлся.

— А мне, Герхард, всё равно, откуда они берутся. Но раз я воюю, то буду драться за ту сторону, которой присягал.

— Даже если вдруг узнаешь, что она неправа? — хитро сощурился Финцш.

Я на время замялся. Честное слово, если бы этот вопрос был задан кем другим, то... Но ведь я солдат! Солдат не имеет права раздумывать, кто прав, а кто нет. Иначе какой с него толк? И вообще, к чему это он?

— А-а, Гейнц, я уже вижу, что ты меня неправильно понял, — сказал Герхард. — Я просто хочу порассуждать о причинах.

— А я не хочу, — отрезал я. — У нас сосед в тридцать девятом году на эту тему очень много рассуждал. А знаешь, почему мы не попали в гестапо? Потому что отец сам пошёл к ним и рассказал. Иначе и нас бы забрали, всю семью. Так что...

— Как скажешь, — довольно холодно произнёс Герхард. — Просто я хочу понять. Ведь мозги для того, чтобы думать! Все войны — не из-за политики, а из-за денег, понял? Из-за больших денег! Вот и всё. Спокойной ночи, Гейнц…

Герхард обиженно икнул и прошёл в офицерский кубрик, а я подумал: это что же, выходит, Германия крупно задолжала Британии, раз томми объявили нам войну? Но тогда может быть и по-другому — допустим, наглая Британия сама не хотела отдавать большой долг. Или мы вообще воюем из-за денег какой-то третьей страны. Франции, например. Причём с самой Францией. Или нет, Испании. Ирану. Сирии, Турции... Так, что ли? Да ну, всё это ерунда. Если бы корни войны росли из финансов, то об этом все бы знали из газет. Газеты и радио говорят о политике, а не о финансах — по крайней мере, говорили до того момента, как мы ушли в поход. Значит, всё дело в политике. При чём же тут деньги? Томми захапали себе полмира, и лягушатники тоже. А на востоке коммунисты наползают, всем известно, что у них в планах завоевать всю Европу. Как же против них не драться?

Всё, пора спать. Голова гудит.

22/IX-1944

С утра появился Ганс Циммель и предложил капитану устроить спартакиаду. Как он выразился, «наши против ваших». Змей согласился, и до обеда в одних трусах гоняли по площадке мяч. Я футбол не люблю — мне нравятся лыжи, плавание, паруса, волейбол. Даже не стал болеть. Пошёл на лодку и пытался наладить радиостанцию, попутно прослушивая эфир. Мне думалось, что так или иначе придётся этим заняться, тем более что коменданту не терпится доложить о результатах включения «шатра». Всё равно ведь заставят, так лучше сделать раньше. И погода не самая лучшая — пасмурно. Сидел, крутил верньер и смотрел на фотографию Гретхен.

На наших частотах вообще ничего, только ровный шум эфира. На других тоже. Странно. Впрочем, непохоже, чтобы капитан ждал какую-то срочную радиограмму. Передавать тоже пока нечего. Беспокойства, что янки могут запеленговать нас во время передачи, у меня нет — донесения о погоде очень короткие. К тому же Змей приказал больше ничего пока не передавать.

Капитан вообще стал задумчивым. На его лице больше нет волчьего прищура, он становится, я бы даже сказал, флегматичным. Но возможно, что это только маска.

Кто такая Фрейя? Я не помню. В мифологии викингов была Фрида, а вот Фрейя? Мне кажется, доктор сумеет объяснить, но доктора нет, я его вообще видел всего лишь три раза.

Ещё мне хочется сделать две вещи, которые запрещено. Во-первых, залезть на холм, в котором бункер. По рассказу доктора, там должна быть иридиевая труба, которую снизу не видно. А ещё меня очень тянет посмотреть, какая такая тайна находится в северной части острова.

TEN

Дорога вывела нас прямо к скале, причём по пути нам попались лежащие на обочине ветхие останки легкового автомобиля. Это-то откуда здесь? Впрочем, мы решили, что раз есть дорога, то почему бы не быть и автомобилю.

Всё соответствовало скачанной из Интернета карте — с одним лишь уточнением. Нам не пришлось вставать лицом к скале, отсчитывать от неё десять саженей и копать яму, обливаясь солёным потом.

Мы вообще забыли про то, что здесь можно что-нибудь интересное выкопать. Потому что дорога тянулась дальше в лес по направлению к северному склоны Подзорной Трубы, а её ответвление подходило вплотную к чёрной скале сбоку и обрывалось перед облупленными стальными дверями какого-то мрачного сооружения, врытого прямо в холм. Вот уж такого мы точно не ожидали. На массивной железной двери унылым ржавым рельефом красовался надменный нацистский орёл, сжимающий в когтях венок со свастикой. Дверь и бетонные оголовки сооружения когда-то были окрашены в непонятный цвет — скорее всего, в пятна камуфляжной расцветки — но от краски почти не осталось и следа, сплошная ржавчина. С узкого козырька свисали стебли травы; перед дверями валялись пустые бутылки, смятые упаковки и множество окурков. На двери имелась приваренная ручка, а также некое приспособление вроде штурвальчика или маховика, которое, повидимому, нужно было вращать.

«Господи, да сколько же ещё сюрпризов преподнесёт этот остров?» — думал я, оторопело глядя на дверь. Выходило, что подводная лодка оказалась здесь далеко не случайно. И остров этот пиратский на карте не обозначен... Мэг взволнованно сопела рядом. Время, однако, шло, и надо было что-то делать. Я вопросительно посмотрел на Мэг и Данни:

— Войдём?

Мэг кивнула, Данни смотрел на меня, как мне показалось, с сожалением. Я бросил взгляд на бухту — она была почти как на ладони, кроме ближнего к нам берега, скрытого зарослями, — и шагнул к двери.

Попытка покрутить штурвальчик ничего не дала: он напрочь заржавел и даже не шелохнулся. Тогда я просто с силой потянул створку двери на себя — она со скрипом и лязгом отошла, обнажив тёмный вход, из которого пахнуло прохладной плесенью. Сняв винтовку с предохранителя, я втиснулся в проём и осторожно заглянул в сооружение, оказавшееся чем-то вроде заброшенного капонира или склада. Пока глаза привыкали к темноте, у меня, помню, промелькнула мысль, что если бы внутри кто-то недружелюбный и сидел, то он давно бы превратил меня в решето. Тогда я немного осмелел и вошёл.

Бетонированный пол капонира был весь заплёван и затоптан. Тут и там валялись окурки и обёртки от жвачки, пустые консервные банки и бутылки, какие-то картонные и фанерные упаковки всевозможных фасонов и расцветок. Притом современные!.. это уже совсем не германцы той войны! Капонир имел футов пятнадцать в высоту и, наверно, около сотни в глубину, а сам он был построен в виде арки, то есть как половинка цилиндра, положенного на бок. С потолка свисали лохмотья отставшей краски и электропроводка с разбитыми лампочками, а что было в глубине, я не сумел увидеть, даже когда Мэг открыла дверь пошире. Пришлось выйти и смастерить пару факелов из веток, сухой травы и старых тряпок, которых в капонире была куча прямо у входа.

С освещением дело пошло веселей. Пламя бросало неверные отсветы на унылые серые рёбра бетонного мешка, и треск факелов громким эхом блуждал в полумраке. Разбитый прожектор, какие-то трубы, грубый деревянный стеллаж, электрощит, пара низких трёхколёсных тележек; письменный стол, а на нём коробки, замусоленные порнографические журналы и какой-то свёрток; большой помятый алюминиевый бидон, полусгнивший резиновый водолазный скафандр и валяющийся в стороне зелёный медный шлем от него, допотопный патефон с трубой и…

И?..

Мэг только тихо присвистнула:

— Ох, ничего ж себе!.. У-ла-ла...

Я невольно пошарил рукой позади себя, потому что мне срочно понадобилось на что-то сесть.

Сокровища. Груды сокровищ, штабеля!!!

Отдельно золотые слитки – как явно старинные, неправильной формы, так и со всем известным клеймом Федеральной Резервной Системы США, и вообще не клеймёные, и просто куски золота, этакий лом, причём в некоторых обломках угадывались фрагменты каких-то старинных изделий, всякие блюда, канделябры и прочее. Отдельно на деревянной подставке стояло шесть или семь золотых божков — индейских идолов, а также почти метровой высоты шестирукий Шива со вставленными во все три глаза драгоценными камнями — алыми, зелёными, бирюзовыми и ярко-синими. Увидев всё это, я просто обалдел.

Однако было непонятно — ведь, согласно Стивенсону, всё золото капитана Флинта было вывезено отсюда на «Испаньоле»! Выходит, не всё? Или это совсем другие сокровища? Действительно, Шива-то откуда? Значит, они награблены вовсе не экипажем «Моржа», а кем-то ещё. Кем же? Пиратов на Карибах всегда хватало... опять же — вон современное золото... Я посветил факелом чуть правее.

Точно так же штабелем было сложено серебро в слитках, и ещё какой-то металл — подозреваю, что платина (я её никогда в жизни не видел, поэтому могу ошибиться). Я только собирался приступить к осмотру ровных рядов картонных коробок, как почувствовал прикосновение Мэг:

— Вот он, твой пиратский остров! Принимай поздравления!

Спасибо, конечно... однако что же теперь со всем этим делать?

Мэг словно брызнула на меня холодной водой:

— Погоди, Си-Джей, мы ведь совсем забыли наблюдать за бухтой.

Взяв у меня бинокль, она со своим факелом вышла наружу, лязгнув дверью. Я остался в сокровищнице один. Могу себе представить, как дурацки я выглядел сбоку.

Картонные коробочки были наполнены драгоценными камнями — всякими изумрудами-аметистами, рубинами и прочими топазами. Я вообще их различаю только по цвету. Уже огранённые и необработанные — всё отдельно. Отличить при свете факела алмазы от стекляшек я бы не взялся, но почему-то думаю, что две коробки содержали в себе именно алмазы и готовые бриллианты, разложенные по маленьким полиэтиленовым пакетикам с бирками. Всё это размещалось у левой стены.

У правой же стояло четыре небольших, тёмных старинных сундучка с окованными углами и боковыми ручками для переноски. Я поочерёдно приоткрыл все четыре — они почти до краёв были набиты золотыми и серебряными монетами, разнообразными украшениями — кольцами, цепочками и подвесками, жемчугом и всё теми же драгоценными камнями россыпью. Вид этих несметных богатств смутил: я всегда находил себя совершенно равнодушным к деньгам и драгоценностям, поскольку считал (и считаю), что их роль в системе человеческих ценностей — быть бесстрастным посредником между людьми для того, чтобы они могли обретать полезные для себя вещи, знания и умения. В то же время я отдаю себе отчёт в том, что для этого деньги и драгоценности должны сами по себе иметь свою цену, то есть нравиться кому-то и быть для кого-то очень даже нужными. Здесь мои логические выкладки на эту тему и заканчиваются, потому что восторга по поводу золота как сокровища я не разделяю. Всё это — вопросы философии, и я лучше семь раз возьму рифы на гроте в хороший шторм, чем полезу в дебри рассуждений о том, хорошо иметь много денег или нет. То есть я хочу сказать, что для меня деньги — это всего лишь инструмент, такой же, как молоток, паяльник и пассатижи. Скажите, станет нормальный человек сидеть и восторгаться, вылупившись на пассатижи? Но пассатижами можно сделать что-нибудь полезное; молотком и зубилом можно вырубить из куска гранита Венеру Милосскую, например… Это же совсем другое дело! А золото как таковое для меня всегда было просто пшик. Кстати, викинги называли его слезами Фрейи. Заметьте, слезами, не чем-нибудь!

Поэтому я бросил рассматривать все эти слитки и монеты — я не археолог и не нумизмат. Для меня что дублон, что ливр... Но, шагнув дальше, я опять наткнулся на деньги, на этот раз самые что ни на есть современные, в которых я хоть немножко, да разбираюсь. Аккуратно упакованные в небольшие полиэтиленовые пачки, они стояли в четыре ряда и три яруса. Доллары — американские, канадские, австралийские. Франки, фунты, кроны, йены, песеты, лиры... Ну, евро, конечно. Что? Рубли? Это что, российская валюта такая? Хм, не знаю. Может, и были. Я ваши рубли никогда не видел вообще, не знаю, как они выглядят и сколько стоят…

А ещё я подумал — ведь всё это не заработано честным трудом, а награблено, украдено, отнято, всё это запачкано кровью… и вот так лежит без дела. Сэр, не верьте в сказки про Робин Гуда! Разбойник — даже самый справедливый из разбойников — никогда не ощипывает одних лишь только богатых. Разбойник всегда грабит всех подряд и тащит всё, что плохо лежит. Деньги-то, как известно, не пахнут.

Дальше было сложено оружие. Не знаю, было ли это оружие из тайника у северного подножия Фок-мачты или нет — забегая вперёд, скажу, что до того места мы так и не добрались. Старинное у левой стены и современное у правой. Старинное было просто свалено в длинную кучу — ох, сэр, какой-нибудь директор музея здесь в два счёта получил бы инфаркт. Мушкеты, аркебузы; мальтийские, итальянские и испанские мечи; шпаги и рапиры; широкие индийские нимчи и талвары; кривые турецкие ятаганы; изящная японская катана и тяжёлые абордажные сабли с мощными гардами; кинжалы и байонеты; пистолеты всех мастей — двух-, трёх- и четырёхствольные; какие-то странные боевые когти и топоры — всего этого хватило бы осчастливить не один, а добрый десяток музеев. Многое, если не всё, было безнадёжно ржавым, но вот, посмотрите, этот клинок, называется «килидж» — он словно вчера сошёл с наковальни мастера, я храню его и из ножен вынимаю очень редко… это не единственное, что я взял в той сокровищнице. В этой куче совершенно дико смотрелся германский пистолет-пулемёт Фольмера, потому что современное оружие находилось отдельно. У противоположной стены в ящиках и просто так лежали всевозможные пулемёты, автоматические винтовки, «стерлинги» и «гаранды», всякие ваши «калаши», а ещё пистолеты, патроны, гранаты… Несколько «стингеров» в ящиках с соответствующей надписью, а на них сверху навалены старые израильские «узи» (говорят, весьма ненадёжная машинка, но скорострельность просто бешеная). Так вот, приоткрыв первый же небольшой ящик, я наткнулся на десяток новеньких револьверов «кольт-питон»; разумеется, не удержался и стянул один из них. Не забыл и патроны, пять упаковок взял. Я как раз складывал их в рюкзак и чертыхался, что для любой мало-мальски серьёзной работы нужно иметь третью руку (факел же надо было как-то держать), и даже подумывал, что прихвачу пригоршню-другую из тех сундуков или немножко алмазов, как вдруг дверь снова лязгнула, и Мэг громко позвала меня. Схватив рюкзак, факел, винтовку и «килидж», я поспешил к ней. По пути мой взгляд упал на стол и на свёрток, который оказался полиэтиленовым пакетом. Сам не знаю, почему я притормозил и развернул его. Внутри оказалась старая толстая тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте, исписанная от корки до корки; язык оказался мне не знаком. «Потом разберёмся», — вслух подумал я, сунул тетрадь в рюкзак и выскочил наружу. Мэг ткнула пальцем в сторону бухты и взволнованно выпалила:

— Си-Джей, аврал! В бухту заходит катер!

— Прекрасно, — пробормотал я.

Мэг возмутилась:

— Что ж прекрасного? Подумай, сколько надо времени, чтоб добраться до корвета! На, посмотри сам.

Что да, то да. Я взял бинокль и навёл его на Северную бухту. Белый катер уже подходил к субмарине — точнее, куда-то туда, где мы были совсем недавно. Это был даже не катер, а отличная моторная яхта — что-то вроде «Princess» или «Majesty», длиной не менее шестидесяти футов. Такая посудина может шутя дать тридцать узлов, не особенно напрягаясь, и уходить от неё на «Отчаянном» — это всё равно что удирать в ластах от голодной тигровой акулы. Если это и впрямь пираты, то пора было давать стрекача. Я так и чувствовал на своей коже что-то липкое и противное, источаемое этими тоннами разномастных сокровищ. Я словно испачкался в них, в этом запахе затхлости и плесени, мне очень хотелось почесаться, отряхнуться и помыться. Данни, который даже близко не подошёл к капониру, обнюхал меня и отбежал, недовольный. Я ещё раз глянул на моторную яхту и обнаружил стоящего на баке вооружённого человека. Ну и кем они могли быть, если не пиратами? Сколько их там? Человек двадцать в такой яхте разместятся с комфортом, а при желании и все пятьдесят...

Исходя из худшего, следовало предположить, что они тут же кинутся нас ловить. Расклад мог оказаться совсем неутешительным, но ведь и остров большой! Лес, джунгли, холмы, болота… Пока что у нас была фора — мы-то их уже заметили — но кто бы мог поручиться, что на острове нет ещё целого батальона пиратов? Ведь, судя по всему, у них тут база. Было самое время зарядить свой новый «кольт-питон», что я и сделал.

Последние сомнения давно уже отпали: поздравим себя, ибо вот они, самые настоящие пираты, флибустьеры, гроза морей, которые предпочитают закон пули, клинка и золота. Свободные в своём узурпированном праве творить, что захочется, они не остановятся ни перед чем. Устраивать перестрелку с шайкой вооружённых головорезов, к тому же наверняка профессионалов — не самое лучшее времяпровождение, даже в райском уголке вроде этого тропического острова, и претендовать на победу не приходилось, а потому мы стремглав выскочили на дорожку и быстрым шагом направились к ручью, держа револьверы наготове. Уж как хотелось посмотреть, чем кончается эта дорога у Подзорной Трубы (если она там кончается), но приходилось считаться со страстным желанием ещё немного пожить на этом свете. Мэг несла винтовку, повесив её поперёк груди, а «килидж» я приторочил вертикально к рюкзаку. Кстати, Мэг, вообще весьма неравнодушная ко всему, что рубит и режет, лишь мельком бросила взгляд на саблю и ничего не сказала — значит, и впрямь была очень взволнована. Ну и ладно, подумал я, потом будет время — успокоится и непременно оценит.

~ 11 ~

ELF

Герхард показал карту, которую ему дал капитан. Карта секретная, экземпляр номер два, довольно потёртая. Оказалось, на острове три больших холма, которые называются точно так же, как три мачты парусного корабля. Островок в южной бухте — это остров Скелетов. Или Скелета? Не помню. В северной части острова вроде бы ничего особенного нет, там вокруг холма ровная местность, покрытая лесом, и ещё один небольшой холмик. Решил, что всё равно улучу момент и посмотрю. Когда? Да хотя бы во время очередной пьянки. Эсэсовцы налакаются, будут плясать и петь, а мы с Герхардом и Вернером потихоньку сходим и вернёмся до темноты. Если там окажется вооружённая охрана, то, конечно, не полезем.

Футбол закончился вничью — 26 : 26. Измождённые игроки полезли в бухту купаться. Через сорок минут обед.

Как и ожидалось, появился штурмбаннфюрер фон Дитц и потребовал у капитана предоставить ему связь. Змей пожал плечами и отправил коменданта ко мне. Я перекуривал на мостике лодки. На вопросительный взгляд часового Змей кивнул, и фон Дитц взошёл на борт. Своим обычным высокомерным (не сказать – хамским) тоном, от которого я уже сильно отвык на нашей подводной лодке, он приказал мне организовать сеанс связи и отправить в эфир радиограмму, зашифрованную им лично. Глянув в листок, я забеспокоился: радиограмма состояла аж из пяти колонок по восемь групп букв в каждой, не считая адресной группы и подписного номера. Мне очень хотелось, чтобы рядом оказался капитан, но его не было, а фон Дитц торопил: «Работайте, унтер-офицер!».

Нужный корреспондент не ответил, хотя я и перепробовал все три частоты, названные мне комендантом. Он устал раньше меня, сказал с ненавистью: «Как вы только сидите в этой консервной банке!» и пошёл, как он думал, наверх. Я не стал его удерживать, когда он отправился к носовым торпедным аппаратам вместо того, чтобы пройти пять шагов назад через люк до вертикального трапа. Заблудиться, впервые оказавшись на подводной лодке — раз плюнуть. Через минуту он вернулся и ошеломлённо спросил, как отсюда выйти. Я показал, и фон Дитц покинул лодку, высыпав на прощание увесистый пакет ругательств. После него внутри остался сильный запах перегара.

После обеда я выкупался и решил поспать на песке, но кто-то присел рядом, и я открыл глаза. Это был капитан. Остальной экипаж разбрёлся кто куда, а несколько матросов сидели неподалеку и обсуждали чудесный «шатёр Фрейи» — он уже не был секретом (если не вдаваться в то, как он работает). Мы беседовали с капитаном; попутно он рассказал о конфузе, который произошёл с Отто Кречмером — как-то раз, ещё до войны с Советами, он по ошибке двумя торпедами атаковал торчащую из моря скалу. Потом разобрался, посмеялся — а уж Кречмер знал толк в юморе — и послал Льву: «Торпедировал скалу, не тонет». Кто-то (то ли шифровальщики-радисты, то ли штабные писаки) решили, что произошла ошибка при приёме радиограммы, ведь не мог же он действительно воевать против скал. Покумекали, да и написали не «Felsen», а «Nelson» — у англичан есть такой линкор, названный в честь великого адмирала. Папаша Дёниц обрадовался и уже было собрался дуть в трубы, да вовремя разобрались и приумолкли, причём в кулуарах гросс-адмирал с досадой сказал: «А назавтра он мне что, Монблан торпедирует?» Конечно же, про это нигде не сообщалось.

Насладившись моим смехом, Змей сказал:

— Комендант сообщил мне, что сеанс связи не состоялся.

— Так точно, герр капитан, — ответил я. — Осмелюсь доложить, у него в радиограмме было больше сорока групп.

— Ого! Ну, сейчас снова припрётся, вот увидите. Сказал, что у него есть другая мысль.

И точно, фон Дитц появился через полчаса. Я разлёгся в кустах и писал дневник на свежем воздухе, видя перед собой берег бухты сквозь листву, как вдруг передо мной появились фигуры нашего капитана и коменданта базы. Поминутно останавливаясь, они шли по песку вдоль берега в сторону старого разбитого корабля. На удивление, комендант был не в гетрах, а в плетёных сандалиях на босу ногу, но, как обычно, при всех своих крестах. Он энергично жестикулировал и говорил тоном, не терпящим возражений:

— …и вы должны, вы просто обязаны доставить меня в Бразилию! Слышите? В Ресифи! Немедленно! Я вам приказываю!

— По какому это праву? — поинтересовался Змей.

— По праву старшего на этой базе!

— Это несерьёзный разговор, Дитц…

— Фон Дитц!

— Хорошо. Фон Дитц. Так вот: я не думаю, что вы берётесь отменять или изменять приказание гросс-адмирала Карла Дёница. Знаете такого?

— Слыхал, чёрт подери! И каково же это приказание? Говорите немедленно!

Змей невозмутимо ответил:

— Прошу меня извинить, не знал, что вы из гестапо. Это ведь допрос, да?

Фон Дитц взорвался:

— Я доложу рейхсфюреру!!! А ваши матросы поют английские песни!

Это он про «Типперэри»?

— Лучше уж напрямую фюреру, — ухмыльнулся Змей. — Чего уж там. Кстати, очень интересно узнать, как вы это собираетесь сделать.

— Неважно! Не сейчас! — комендант вдруг неожиданно сменил тон на просительный. — Корветтен-капитан, всё-таки, почему мы не сможем отправиться в Бразилию?

— Ну, во-первых, хотя бы потому, что мы с лета сорок второго года находимся с Бразилией в состоянии войны. Вы в курсе вообще? И вы хотите, чтобы я вот так запросто взял и ошвартовался в Ресифи, да ещё попросил у тамошних шипшандлеров пресной водички, кофе и дрянного бразильского вина. Я вас правильно понял?

— Не надо передёргивать, — поморщился комендант. — У нас в Бразилии много друзей, меня можно высадить прямо на пустынном берегу.

— А во-вторых, — продолжал Змей, — потому что у меня приказ: доставить груз на базу «Три девятки» и ждать распоряжений. Распоряжений пока нет.

Фон Дитц опять рассвирепел:

— Так вы и не ждёте их! Если б ждали, ваш радист не валялся бы на песке с какой-то дурацкой тетрадкой, а дежурил бы у рации! Где ваш радист? А?

Я невольно вздрогнул, потому что при желании он мог бы до меня дотянуться, если б знал, что я со своей тетрадкой сижу здесь, в кустах.

— Вы мало беседовали с доктором, комендант, — сказал Змей. — «Шатёр» гасит любую внешнюю радиосвязь. Я не знаю, чем вы думали раньше.

Ой… А я-то, дурень, просидел столько времени у радиостанции, пытаясь хоть что-то услышать. Конечно же, «шатёр»... как я сразу не догадался?

— А почему бы вам не выйти за «шатёр» и не послать радиограмму?

— Рано, — коротко ответил капитан. — У меня ещё не вышли сроки.

— Рано?! Сроки?! Строительство причалов и эллингов уже сорвалось —а по чьей вине? Уж не по моей, смею вас уверить! Материалов нет, рабов нужной квалификации нет, точных планов и директив нет, связи нет, топлива тоже нет. Только бункер, «шатёр» и всё! А кто будет отвечать? У нас скоро кончится провизия! Мы и так перестреляли всех диких коз на острове! — почти кричал фон Дитц.

— Потому что вы болваны, — усмехнулся капитан. — Коз надо было разводить, а не стрелять и уплетать под шнапс. Есть и ещё одна причина, по которой я предлагаю вам и не мечтать о Бразилии. Может быть, даже важнее, чем первая, — добавил Змей.

— Какая? — комендант даже не заметил, что его назвали болваном.

— Простая. У нас недостаточно топлива.

— Вы лжёте! Вы не первая лодка, которая сюда приходит! Предыдущий капитан не только привёз груз, но ещё и охранял нас! Он даже утопил возле острова американский корабль! И его заправляли в море! Скажете, у вас не было дозаправки?

— Да, была: провизией, пресной водой, торпедами. Но не топливом. Времена, извините, не те. Знаете, что в мире творится? Впрочем, можете пойти и проверить цистерны. Найдёте сами или показать?

Капитан, конечно, лукавил, но Дитц растерялся.

— И что вы предлагаете? — спросил он.

— А ничего, —Змей пожал плечами. — Лично мне по душе этот остров. Я б тут жил и жил…

— Без еды? — съехидничал комендант. — Будь рядом острова с туземцами, можно было бы у них менять шнапс на еду. Но ведь и шнапс когда-нибудь кончится, Рёйдлих.

— Фон Рёйдлих, если позволите, —сказал капитан с ударением на «фон» и поправил на шее ленточку с Рыцарским крестом. — Да, шнапс кончится. Причём, с вашими аппетитами — даже раньше, чем вы думаете. Оставьте меня в покое. Я, между прочим, тоже ещё не доложил о выполнении задания. Всё жду, когда комендант базы соизволит сообразить и предоставить некоторые отчёты контролирующему лицу.

— Что-о?! — задохнулся Дитц. — Вы здесь… меня? Офицера СС?!

— Угу, — просто ответил Змей. — Я же не просто капитан U-925, я ещё и… — и он вынул из нагрудного кармана золотого льва. — Позывной – это всего лишь позывной, не больше. Лучше гляньте, какая интересная штуковина. Нравится? Их всего лишь три во всём мире, и я помню вашу роспись в ознакомлении с инструкцией.

А вот это надо было видеть. С Дитца всю спесь как ветром сдуло, и он пролепетал, заикаясь:

— Ви... виноват, корве... герр корветтен-капитан…

ELEVEN

Было что-то около четырёх пополудни, когда мы, здорово устав и даже чуть не заблудившись, вышли к ручью, который течёт по болоту в Южную бухту. По пути я подробно рассказал Мэг обо всём, что увидел в сокровищнице и о своих мыслях внутри неё, на что Мэг сказала, пожав плечами:

— А я и так была уверена, что ты не поведёшь себя, как братик Али-Бабы…

Данни вёл себя странновато — выглядел обеспокоенным и взволнованно потягивал носом воздух. Мы этому значения не придали и даже убрали револьверы в карманы, а зря. Я предложил передохнуть и доесть остатки бутербродов перед последним этапом перехода, и мы только собрались присесть, как вдруг увидели, что нас держат на мушке.

Прямо перед нами стоял совершенно не интеллигентного вида патлатый и загорелый молодой человек европейской наружности, а в руках он держал короткоствольный автоматический карабин M4, направленный точно на нас. Детина был одет в протёртые до дыр джинсы, обрезанные ниже колен, серые кроссовки и красную футболку с портретом Че Гевары. На голове у него топорщилась синяя флотская кепка с золотистым якорем, дубовыми листьями и надписью — вот как сейчас помню — «CVN65 Enterprise», а на поясе висели мачете в ножнах и рация. Выражение небритой лиловой физиономии не оставляло никаких сомнений в профессии её хозяина. Уверен, что именно такие рожи были у галерных каторжников. Он меланхолично двигал челюстями, перемалывая жвачку, и презрительно смотрел на нас.

Дистанция была футов пятнадцать.

— Ни с места, — лениво проговорил пират по-английски, на время фразы прекратив жевать. — Ствол на землю, лапки вверх, мордами друг к другу, ножки пошире.

Секунды три я лихорадочно прикидывал, что можно сделать.

— Оглохли? — деловито спросил детина, и тут я услышал шорох за спиной и чуть справа; я понял, что нас взяли в клещи, и попробовал боковым зрением увидеть, что там, но пират пообещал: — Ещё раз своей башкой крутанёшь — отстрелю к чертям свинячьим. Ствол сюда, я сказал!

Вот как бы вы поступили на моём месте? Ага! Револьвер в кармане, его ещё надо успеть вытащить, да и стрелять — исключительно самовзводом, и это при том, что счёт идёт на доли секунды. Пиратский плен — хуже смерти, а в итоге всё равно прирежут, церемониться не станут... А Мэг? Что будет с Мэг?! Надо действовать... Как это делается, я сто раз видел в кино, однако это было уже не кино. К тому же я не Чак Норрис... это так, между прочим.

Мэг начала снимать винтовку с шеи, я же продолжал стоять, как столп.

Пират между тем сделал зачем-то шаг вперёд и приподнял ствол карабина чуть вверх; теперь он держал его только правой рукой, а левой потянулся почесать ляжку. Морда у него была весьма довольная.

Дальнейшее произошло куда быстрее, чем я смогу рассказать.

На пирата с грозным лаем бросился Данни. Тот неуклюже отмахнулся от него правой ногой, совсем задрав ствол кверху; как раз в этот момент Мэг неуловимо скользнула вперёд, бросив пирату в лицо свою винтовку, и без замаха влепила ему ногой в пах. Я тоже бросился к нему; пинок-шлепок Мэг, однако, не достиг цели, и синерожий разбойник ударом карабина легко свалил её с ног. В это время я вцепился в его оружие правой рукой, а левой попытался обхватить его голову, нащупывая глаза или рот. Мне хотелось запустить в него свои пальцы, как когти, и рвануть — рвануть изо всех сил!

Краем глаза я успел увидеть поднявшегося из высокой травы второго пирата и понял, почему он не стреляет: не хочет попасть в своего. Мэг между тем отфыркивалась и кое-как пробовала привстать, она была как раз между мной и вторым. Первый дико взревел и свободной рукой ударил меня в нос. В глазах всё поплыло, голова зазвенела, я ослабил хватку и понял, что всё, это конец. И тут раздался выстрел. Я закрыл глаза...

Замечу: он легко мог зацепить своего.

Тем не менее, он выстрелил.

Более того: он попал.

Не в Мэг, не в меня. В своего напарника. Точно в левый бок, в рёбра.

Синерожий словно одеревенел в своём последнем движении, упёршись взглядом прямо в меня — эти ужасные глаза с болезненно-жёлтыми белками навыкате... И начал падать — точнее, медленно сползать по мне, роняя карабин. А дальше...

А дальше я увидел то, чего менее всего ожидал увидеть.

Второй пират, вместо чтобы стрелять по нам, не спеша положил свой «калаш» перед собой, спокойно поднял руки, встал в полный рост и сделал пару шагов назад.

Мэг поднялась на ноги; на её левой скуле набухал солидный фингал. Синерожий пират лежал у моих ног и не двигался. Я же при каждом вдохе носом хлюпал кровью, а голова гудела, как... как... в общем, гудела. В тот момент я ровным счётом ничего не понимал. Машинально я вытащил из кармана револьвер (наконец-то), и только тут до меня дошло, что он вряд ли нужен, поскольку второй пират вёл себя как-то уж совсем не по-пиратски. Не опуская рук, он вполголоса проговорил — также на английском, но на ломаном и с сильным непонятным акцентом:

— Пожалуйста, вы, не стрелять. Я ваш.

Ситуация, сами понимаете, была абсурдная. Мы стояли друг против друга; Мэг тоже вытащила свою «кобру» (однако не целясь в пирата), я шмыгал окровавленным носом, а пират стоял и дружелюбно улыбался.

Впрочем, слово «дружелюбно» здесь можно было бы заменить на «зловеще». Мне показалось, что это какая-то жуткая игра, и что из кустов на нас глядит, как минимум, ещё пять голодных стволов. Я машинально оглянулся — насколько мог быстро — но увидел только недвижно лежащего синерожего и его карабин.

Второй пират, словно поймав мои мысли, негромко повторил всё с тем же странным акцентом:

— Не надо стрелять, пожалуйста. Я ваш. Больше нет никого.

Тогда я сказал ему, хотя по-прежнему ничего не понимал:

— Ещё три шага назад. Руки выше и смотреть только вверх. Опустишь голову — стреляю. Всё ясно?

Пират с готовностью кивнул, отшагнул и спокойно задрал голову к небесам.

Теперь можно было рассмотреть его — а там было на что посмотреть. Он был черноволос и бородат, больше сажени ростом и представлял собой сплошное нагромождение мускулов. В то же время он не производил впечатления перекачанного культуриста, а был настолько гармонично сложен, что я даже смутился, заметив, что Мэгги тоже с интересом его разглядывает. Он был одет в камуфляжные штаны с боковыми карманами и когда-то белые кроссовки. Больше на нём не было ничего, если не считать толстой золотой цепи на буйно заросшей чёрным мхом могучей груди и ленты зелёного атласа, которой были перевязаны чёрные, как воронье крыло, длинные курчавые волосы. Всё так же, глядя в небеса, он хрипло сообщил:

— Марио не повезло. А вы мой единственный шанс, поэтому я ваш.

Вот как бы вы поняли это слово «ваш», сказанное за последние полторы минуты уже в третий раз?

Мэг вытащила платочек и принялась вытирать мне физиономию. Она тяжело дышала. Её фингал обещал быть знатным — почти на половину лица.

Она сказала удручённо:

— М-да. Годзю-рю не помогло. Всё же надо иногда тренироваться.

На всякий случай я всё же держал пирата на мушке револьвера. Его поведение выглядело более чем странным, но прежде чем разбираться в сложившейся ситуации, следовало максимально себя обезопасить. Потому я, не спуская с него глаз, подошёл и забрал лежащий на земле потёртый автомат со складным прикладом. Слыхал я про эти штучки — ножи, приклеенные лейкопластырем к спине, и тому подобное… Однако пират не двигался, и мы с Мэг отошли чуть-чуть назад. Я сказал пирату:

— Держи руки вверх и можешь опустить голову. Повернись кругом… (На спине у него ничего не было, а вот на поясном ремне висел продолговатый кожаный футляр). Хорошо. Медленно садись на задницу, ноги раздвинь в стороны, руки не опускай. Отлично.

Чёрт! Теперь надо бы его обыскать, но как это сделать, я пока не придумал. Пират же, словно услышав мою мысль, проговорил всё с тем же незнакомым акцентом, слегка коверкая слова и фразы:

— Два сюрикэн сзади на поясе, больше нет ничего, только документы, правый карман. И аптечка, левый. Вы можете связывать мои руки, и тогда мы будем говорить. О’кэй?

Ну, о’кэй так о’кэй — быстро связали ему кисти рук линьком, что был в рюкзаке. Он с шумом выдохнул, криво улыбнулся, затем вновь сделался серьёзным и сказал:

— Спрашивайте свои вопросы.

~ 12 ~

ZWÖLF

23/IX-1944

Сразу после завтрака на лодку заявился вдрызг пьяный комендант. Он уговорил капитана выйти на пирс и долго его там о чём-то упрашивал. Мимо проходили члены экипажа — кто на борт, кто на берег, а он воровато озирался, пытался брать Змея под руку и старательно заглядывал ему в глаза. В конце концов, капитан громко сказал ему «да», притом несколько раз, но добавил, что не раньше, чем тот проспится. Штурмбаннфюрер расплылся в улыбке, ещё раз нервно оглянулся, сказал «яволь» и «хайль Гитлер», после чего заплетающейся походкой отправился по дороге в джунгли. Было очевидно, что начинающаяся жара по пути развезёт его ещё больше, и что трезветь ему предстоит где-нибудь под кустом или на обочине.

Змей, брезгливо отряхнув рукав, подозвал своих помощников, штурмана, боцмана и меня.

— А где шеф-механик? – спросил он.

— Гейнц в дизельном отделении, герр капитан.

Наш инженер-механик Дривер действительно все эти дни не столько времени провёл на пляже, сколько внутри лодки. Он очень любит её и всегда находит для себя какую-нибудь работу. В итоге мы стоим, готовые к выходу в море в любую минуту: батарея заряжена, дизеля в отменном состоянии. Он очень переживает за капитанский перископ, но сделать ничего не может. В работе ему всегда помогают машинист-мааты и кто-нибудь из матросов.

— Ладно. Знаете, что он мне предлагал за рейс в Бразилию? Я имею в виду этого Дитца. Ни за что не угадаете. Сокровища.

— Сокровища? — удивился Первый номер.

— Ага. Золото, серебро… Мол, давайте отплывём немедленно в Бразилию или Венесуэлу — ему, дескать, всё равно, а за это он сделает меня миллионером. И экипажу, сказал, достанется.

— Клад капитана Флинта, — вставил Герхард, выпучив глаза.

Флинта? А кто такой Флинт? Все засмеялись, а Змей покрутил пальцем у виска:

— По-моему, он просто допился. Что скажете?

— Похоже на то, капитан, — сказал Фогель. — А по мне так пусть и дальше пьёт. Раньше сдохнет. Свою миссию он выполнил. Командование над эсэсовцами примет Циммель, он, кажется, не совсем ещё конченый.

— Согласен, Клаус.

Я впервые услышал, чтобы Змей обращался к первому помощнику по имени.

Герхард Финцш спросил:

— А что дальше, герр капитан?

— А ничего. «Шатёр» запущен день в день. Через пять суток после запуска сюда прибудет летающая лодка. Но ведь о запуске нужно доложить. А это мы можем сделать, только находясь снаружи «шатра». Поэтому завтра выходим в море и отправляем радиограмму — ту самую, про квадрат AL 7183. Заодно убедимся, что «шатёр» по-прежнему работает. Или не работает. Что будет дальше — пока секрет.

Вот как? А «шатёр»? Он же не даст...

— Разрешите вопрос, герр капитан? Но как же самолёт найдёт остров, если он не виден снаружи? — спросил я.

— Ну… — Змей сделал рукой неопределённый жест. — Во-первых, у этого лётчика есть точные координаты, — он выделил слово «этого». — Он знает, как попасть прямо в «шатёр». А во-вторых, об этом должен был позаботиться не я, и не вы, а координатор проекта.

— А кто координатор проекта? — поинтересовался Герхард.

— Не скрою, — ответил Змей. — Скажу. Вы спрашиваете — кто? Ответ: кто надо.

Мы опять засмеялись, в том числе и всегда невозмутимый Фогель.

— Нужно вечером обеспечить присутствие всего экипажа на борту, чтоб никто не заночевал где-нибудь на острове, — сказал капитан. — Выйдем, дадим радиограмму, примем ответ. Потом вернёмся к доктору и дальше действуем по указаниям. А скорее — по обстоятельствам.

— А сокровища? — напомнил Финтцш.

Капитан только рассмеялся.

— Успокойтесь, Герхард. Какие сокровища? Вы мало видали в жизни горьких пьяниц? Это же бред конченого алкоголика. Спросите у Ганса, вон он идёт.

— А что я у него спрошу? Мол, так и так, унтерштурмфюрер, позвольте поинтересоваться, вот ваш комендант хочет уплыть с острова и расплатиться за это сокровищами, скажите, пожалуйста, врёт он или нет? Так, что ли?

Мы все захохотали.

— С сокровищами разберёмся после, господа серые волки. Равно как и с нашей дальнейшей судьбой. Мы до сих пор не знаем, что творится с миром и с Германией — что же мы можем определённого сказать о себе?

При этих словах все сразу сделались серьёзными.

Про себя я решил, что именно сегодня наведаюсь в северную часть острова. Вдруг завтра мы уйдём и больше не вернёмся? Мне очень хочется прикоснуться к кусочку тайны.

Ганс пришёл с очередной дурацкой идеей: соревнования по стрельбе в зачёт всё той же спартакиады между «вашими» и «нашими».

— ...или по плаванию, если вы боитесь проиграть и думаете, что это нечестно. Наши парни и впрямь здорово стреляют — они будут охранять пловцов от акул!

Капитан сказал ему, что экипажу необходимо готовиться к выходу в море, и Ганс ушёл, разочарованный. По пути он дважды выстрелил из парабеллума в какую-то пичужку на ветке, но промазал. И вообще — какие соревнования, по какой, к чёрту, стрельбе, когда у них у всех руки от пьянства трясутся?

Герхард увёл меня к старому разбитому кораблю, который почти наполовину засосало в песок. Мы остановились у растрескавшихся и позеленевших шканцев, над нами громоздилась густая листва деревьев со свисающими лианами. Птицы орали, не переставая, тёплый ветерок гнал по зеркалу воды лёгкую рябь. Обернувшись по сторонам и как бы убедившись, что нас никто не слышит, Герхард спросил:

— Гейнц, ты веришь нашему капитану?

При этом он прищурился — ну почти совсем как Змей.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился я.

— А то, что он, несомненно, ведёт двойную игру. Не понимаешь?

Он словно ковырнул мои сокровенные мысли, которым не нашлось места даже в дневнике.

— Помнишь, мы гадали о заговоре против фюрера? Так вот: Змей выполняет здесь задание фюрера, но, несомненно, и что-то ещё. То ли он действует сам, то ли за ним ещё кто-то стоит — неважно. Главное, что он думает о новой Германии.

— А что ты понимаешь под новой Германией? — спросил я. — Нового фюрера и Четвёртый вечный рейх? Он с тобой уже говорил?

— Да, — ответил Герхард. — Говорил. Я пойду с ним.

— Против кого? Против фюрера?

— Не «против кого», а «за кого», — терпеливо объяснил Герхард. — В новой Германии я, как и фон Рёйдлих, вижу, прежде всего, германский народ.

— А фюрер? — я хитро прищурился.

—Знаешь, Гейнц, я нашёл для себя хорошее оправдание. Сказать? (Я кивнул). Так вот: я присягал не фюреру, а германскому народу и Германии. Да, в лице фюрера, но ведь так принято — присягать тому, кто в данный момент возглавляет нацию, всё просто. Однако мой отец и моя мать мне куда ближе, чем мой фюрер, вот честно тебе скажу, ты уж прости. А Германия состоит из таких вот отцов и матерей, а также из их детей — из нас с тобой.

Понимаешь?

С минуту мы смотрели прямо друг другу в глаза. Молчание нарушил Герхард.

— С ним Фогель, как ты сам догадываешься. Теперь ещё и я. Мне хочется, чтоб ты тоже был на нашей стороне, где все офицеры экипажа. Тогда и штурман, и боцман…

— А инженер-механик? – перебил я.

Кажется, я понимаю, почему Змей так много разговаривал со мной. И Герхард завёл этот диалог не просто так…

— Не знаю, — чистосердечно признался Герхард. — Но уверен, что он тоже. Лейтенант Дривер вообще один из самых честных людей, каких я только видел. Просто он любит свою лодку, наверно, больше Германии, и уж конечно, больше фюрера.

Тут Финцш широко улыбнулся. От этого мне сразу стало легче на душе, хотя от всего сказанного Герхардом сильно попахивало крамолой и государственной изменой.

— И что дальше? — снова спросил я.

— Пока не знаю, Гейнц. Но скажи, ты веришь капитану? Ты веришь ему как моряку и как человеку?

Это был самый простой вопрос из всех заданных. Я даже не сразу сообразил, что именно с него Герхард и начал.

— Да, — ответил я. — Верю.

— Ну, вот и поговорили, — облегчённо произнес Герхард. — Такие, как Змей, как раз и есть элита Кригсмарине. И это не заговор, я тебе точно говорю. Это другое. Пошли на пирс. Мы хотели ещё прогуляться к северному берегу, не забыл?

Пишу поздно вечером. Никуда мы не пошли. Страшно болит голова, не пойму отчего. Лягу спать.

TWELVE

Секунд пять я рассматривал его лицо, обрамлённое чёрной кучерявой шевелюрой. В нём было одновременно что-то хищное, жуткое, дьявольское, и в то же время он был странно обаятелен. От него веяло первобытной силой. Я подумал, что такому ничего не стоит зарезать человека, но его слово может стоить куда больше, чем напыщенные фразы какого-нибудь рафинированного краснобая. Бывают на свете люди, в которых вот этот самый внутренний стержень виден очень хорошо. И я начал.

Начал с обычного французского паспорта, который вытащил из его кармана. Помню, я тогда ещё удивился: надо же, на заброшенном острове пират носит в кармане документы, аккуратно завёрнутые в полиэтилен…

Паспорт настоящий? Фальшивый, но все визы подлинные. На кого выписан? Руслан Дароев. Имя настоящее? Да. Болгарин? Югослав? Нет. Русский? И да, и нет; он нохчо. Что значит «нохчо»? Это Чечня, маленькая республика в России. Это где теперь война? Это где всегда война. Хм… Как попали сюда? Долгий рассказ... А вкратце так: в Чечне воевал за нохчи, против русской армии. Отряд был разбит, их осталось двое. Ушли через Грузию в Турцию; потом Иран, потом Саудовская Аравия. Долго скитались. Удачно перебирался в Венесуэлу. Был грузчиком, вышибалой, охранником в частной фирме… Потом в драке убил какого-то негодяя (это он так сказал), прятался. Эти люди сами нашли его. Им нужны такие.

— Какие? — спросил я.

— Умелые воины. Универсалы, — ответил он.

— А вы умелый воин?

Спросил и тут же подумал — хм, а ведь, пожалуй, да. Этот парень действительно умеет обращаться с оружием, он это доказал. И они взяли бы нас без особых проблем, если бы он не повёл себя столь странно. Вопрос, конечно, был лишним. Отвечая на него, он сказал:

— Да. Я нохчо. Воевать умею, больше ничего не умею. Поколение такое. Читать не уметь, взрывать уметь что угодно, из автомата попадать десять из десяти.

Я удивился — как это так? Он почесал щёку связанными руками:

– Долго объяснять, вы не понимать. Большие деньги… одни платить, другим воевать. Всё запутано… Спрашивайте другое.

Далее выяснилось, что на острове базируется отряд. Или банда, кому как нравится. Во главе стоит некая синьора Лаура, девственница сорока с чем-то лет. Этот Руслан её никогда её не видел. А на острове командует отпетый разбойник по имени Жан-Люк, кличка — «Кулак».

Тут Мэг не могла не влезть:

— Вы убивали людей?

— Здесь, на острове? — спросил Руслан.

— Да, здесь, на острове.

Он немного помолчал, пожевал губами и коротко ответил:

— Да.

Если Мэг больше интересовала этическая сторона дела, то меня — практическая. Поэтому я кинул на неё косой взгляд, чтобы она перестала встревать. Револьвер она не спрятала и держала в руках, изредка зачем-то проворачивая барабан.

Из последующего допроса стало ясно: обыкновенные пираты, разбойничают на море, нападают на всех подряд, кто слабее. На катера, яхты, небольшие суда, а однажды был захвачен, ограблен и утоплен целый гидросамолёт на поплавках. У них существует что-то вроде штаба, на каких-то островах – это солидные люди, у них бизнес. Они отмывают деньги, и где-то там прячется синьора Лаура.

Тут мне стало интересно, и я спросил про склад золота, серебра и денег в капонире под чёрной скалой. Бровь Руслана поднялась, затем опустилась:

— Вы там были? А, ну да... сабля, вижу. Вас уже ищут. Вы взяли там ещё что-нибудь, да?

Я сердито ответил:

— А как же. И что, нас давно ищут?

Оказалось, что с десяти утра, и наша яхта уже захвачена. Вот как? Мы с Мэг переглянулись. Этого ещё не хватало… Я спросил:

– И где она теперь?

– Там же, в бухте. Двое с автоматами на ней, ждут вас. Мы с Марио искали ваши следы в южной части острова. Остальные…

Я перебил:

— Сколько вас всего?

— Со мной — шестнадцать.

Значит, уже пятнадцать: Марио валялся в траве с продырявленной грудью. Сам не знаю зачем, я спросил, как называется их моторная яхта. Ответ нас ошарашил: «Золотая лань». Ни больше, ни меньше… Я хмыкнул:

— Книжек о Дрэйке начитались?

Он слегка сконфузился и сказал, что не знает, кто такой Дрэйк. И пояснил, что у них в Чечне целое поколение вообще никаких книжек не видало.

— Кошмар… — сказала Мэг.

Тут я согласен: действительно, кошмар — дети, не читающие книг... Ладно, пора было переходить к прояснению ситуации. Начиная с момента, как он нам сдался. Пират аж вспыхнул и чуть не вскочил:

— Кто сдался? Я сдался?! Нохчи не сдаются! Я перешёл. Вы нужны мне, я нужен вам. Точный расчёт. Вместе мы можем уходить с острова. Потом высадите меня где угодно, вот и всё. Дальше мы друг друга не видели, ничего не знаем. Без меня вам не уйти.

Мне стало интересно, почему он хочет выйти из их игры. Он ответил:

— Мне не нравятся некоторые правила. Я воин, я не разбойник и убийца. Я согласен убивать вооружённого врага для большой идеи, но не мирных людей за деньги.

Мэг снова не выдержала:

— А можно так, чтобы вообще не убивать?

— Можно, — согласился он. — Но кто-то имеет большие идеи, большие деньги и своё мнение на этот счёт.

— Вы считаете, это правильно?

Руслан пожал плечами:

— Синьорита, какая вам разница, что я считаю? Я вам нужный попутчик. Вы мне тоже. Потом дороги расходятся. Мне от вас больше ничего не надо. Если вы не верить мне, вам крышка.

Оставался ещё один вопрос, требующий хотя бы каких-то пояснений. Вернее, два. Выяснили, что «купол» они называют «зонтиком», или «крышей». Что это такое, он не знает. «Зонтик» накрывает остров и невидим, а источник его находится в центральном холме. Там на вершине торчит какая-то непонятная труба. В самом холме есть шесть стальных дверей, и он одну из них видел лично. Они ржавые, не открываются. А «зонтик» работает всё время. Сам.

Вы что-нибудь поняли? Я в тот момент тоже. «Труба в вершине». Что это? Руслан просто пожал плечами:

— Я там не был. Мануэль был. Он говорил: там труба, два метра диаметр, серебристый такой металл, вертикально вниз, в холм. Был у нас Малыш Родриго, приятель Мануэля. Он заглянул туда.

— И что? — спросил я.

— А ничего, — ответил он. — Сошёл с ума. Хохотал и плакал, потом Кулак пристрелил его. В эту трубу кидали гранаты — ай, даже взрыва не слышно. А на самой вершине ничего не растёт. Голая вершина.

Тут я сразу подумал — а не связано ли это с подводной лодкой? Руслан удивлённо поднял обе брови:

— Конечно. Подводная лодка германская. А на большой двери, которую я видел — фашистский орёл и свастика. Я ненавижу германцев. За моего деда. За мой народ.

Я покачал головой:

— Нынешние германцы не виноваты. Сколько времени прошло!

Руслан вздохнул.

— Я понимаю… Я не так сказал. Простите меня. Вы германцы, да?

— Я англичанин, она француженка. Война была давно, хватит уже валить на германцев.

Наш собеседник вздохнул и вновь попытался почесать ухо связанными руками. Ему понадобилось с полминуты, чтобы подумать и сформулировать свою мысль:

— Понимаете, Россия слишком большая страна. Резать её на много кусков жалко, а управлять такой, какая есть, мозгов не хватает. Правительство жадное, чиновники жадные, а народ — как баран, сам не знает, чего хочет. Там плохо, неправильно... Но кто-то делает на этом очень большие деньги, а поэтому ничего не меняется. Послушайте, мы теряем время.

И тут он, пожалуй, был прав. Тогда я задал последний вопрос. Может, самый интересный:

— Где находится этот остров?

— В Атлантическом океане. Я думал, вы знаете.

М-да. Что да, то да. Знаем.

В этот момент рация на поясе у мёртвого Марио неожиданно ожила (я даже вздрогнул) и заговорила по-английски:

— «Текила», здесь Кулак. На связь, приём.

Руслан кивнул в сторону трупа Марио и сказал:

— Жан-Люк вызывает. Возьмите «уоки-токи», несите сюда.

Рация между тем продолжала вызывать какую-то «Текилу», а когда та, наконец, ответила, разорвалась руганью:

— Вы что там, дрыхнете все?! Шкуру спущу! Что там у вас?

— У нас всё нормально, — ответила «Текила». — Марио с Акбаром на берегу, ищут, где указано.

— Долго ищут, лентяи! Эй, Марио! Слышишь меня? Ответь Кулаку!

Тут Руслан чуть ли не заорал:

— Да быстрее, шайтан вас раздери!

Я метнулся к Марио и снял с его пояса маленькую чёрную «моторолу» в водозащитном исполнении — мечту любого яхтсмена; поднёс её к лицу Руслана и приготовился нажать на тангенту: «Только без фокусов». В другой руке у меня был «кольт-питон». Руслан только глянул мне в глаза и покачал головой, что, наверно, должно было означать: «Боже мой, вот идиоты!». Продолжая смотреть мне в глаза, он сказал в рацию:

— Здесь Акбар.

— Где вас дьявол носит?

Руслан секунду помедлил и ответил, изображая одышку:

— Спускаюсь с центрального холма по ручью. Марио вывихнул ногу. Я вколол ему промедол. Иду медленно, он очень тяжёлый. Приём.

Рация чертыхнулась:

— Вот дерьмо... Кого-нибудь видели? Отвечай!

— Нет, — спокойно ответил Руслан. — Никаких следов. Были возле деревянной крепости, на втором кладбище, в долине и на южном мысу. Всё чисто. Приём.

Примерно с полминуты в эфире не было ничего. Пару раз кто-то включался на передачу, но ничего не говорил. Затем снова раздался зловещий голос Кулака:

— Хорошо. У нас тоже пока ничего. Эти люди были в хранилище. Может, что-то взяли с собой, проверим после. Их двое, мужчина и женщина. Возможно, вооружены. У них маленькая собака, имейте там в виду. Если что-то будет не так, то радуйтесь, если просто останетесь без премиальных. Как поняли?

Акбар и «Текила» дружно заверили, что поняли.

— Всё. Действуйте. Мы идём в вашу сторону. Куда им деваться, ха-ха!

Руслан многозначительно посмотрел на меня, потом на Мэг. Мы с ней тоже переглянулись; Мэг кивнула, я вынул нож и перерезал узел, которым были связаны руки пирата (двойной констриктор развязывать бесполезно). Руслан тут же вскочил, в глазах его мелькнул жуткий огонёк:

— Будем делать так. «Текила» стоит у борта вашей яхты…

— А что такое «Текила»? — спросила Мэг.

— Это второй катер, втрое меньше «Золотой лани». Ещё там надувная лодка с мотором. Рябой Джек отвёз меня и Марио на берег, а Кастет оставался на вашей яхте. Если Рябой Джек всё ещё на берегу, то задача будет проще. Вы вернёте мне мой автомат?

Помедлив пару секунд, я протянул Руслану его оружие, после чего счёл нужным представиться:

— Меня зовут Седрик. А это Манон, но привыкла к имени Мэг.

Руслан не произнёс обычной положенной фразы вроде «очень приятно», а только кивнул.

— Верьте мне, — твёрдо сказал он. — Нохчо не сдаёт того, кого он объявил своим. Я мог придушить Марио и раньше, но вы бы не поверили. А кроме того, хотел посмотреть, кто вы такие, убедиться…

— Убедился? — спросил я.

— Убедился, — с усмешкой ответил Руслан. — Возьми у Марио тесак,  руби вон то маленькое дерево. Без веток.

Я не понял. В самом деле, зачем?

— Выиграем время. Мы потеряем десять минут, они — полчаса, а может, и больше. Давайте быстрее. Он всё равно был уже покойник — крупно проиграл Крюгеру, послал его к чёрту при всех, а Крюгер такие вещи не прощает.

Мачете оказался острым, как бритва, и через пару минут мы с Русланом просунули срубленный ствол через джинсы и футболку Марио. Потом мы подняли холодеющий труп вертикально и воткнули заострённый низ палки в землю, забив его на пару футов. Скажу честно — я с превеликим трудом заставил себя прикоснуться к этому покойнику. Руслан, напротив, действовал быстро и деловито. Он держал своего давешнего напарника, а я вколачивал кол прикладом карабина. Наконец Марио встал среди травы, чуть подогнув колени и неловко свесив голову набок. В его боку красовалась дырка от пули и расплылось большое бордовое пятно, не очень заметное на фоне красной футболки с Че Геварой. Чучело получилось не очень устойчивое, но большего и не требовалось.

— Ай, хорошо, — сказал Руслан, любуясь результатом. — Теперь вешай на него карабин.

Я повесил, и даже всунул палец правой руки в спусковую скобу. Руслан потребовал ещё десять-пятнадцать метров верёвки. Мэг достала из рюкзака свёрнутый в бухту линь, полсотни футов. Руслан удовлетворённо крякнул, размотал линь и разрезал его пополам. Оба конца он привязал к ногам Марио.

Мэг пробормотала:

— Ничего ж себе, шуточки. В духе капитана Флинта… Зачем всё это?

Руслан словно не замечал её реплик:

— Тяни верёвку туда. Привяжи там где-нибудь. Верёвку хорошо маскируй. Будто минировать. Здесь к бухте только одна тропа, хорошее место.

Сам он взял второй кусок линя и протащил его в противоположную сторону. Всё заняло минут пятнадцать. Я отёр пот со лба — до этого раза я в жизни никогда ничего не минировал, и уж тем более трупы, и надеюсь, больше не буду. Торчащий из травы Марио выглядел довольно уныло. Руслан срезал веточку, сломал её пополам и обломками, как распорками, подпёр подбородок мёртвого пирата. Теперь его лиловая голова стояла почти прямо. Остекленевшие глаза Марио были широко открыты, нижняя челюсть выпячена. Зрелище было ещё то. Я представил, как погоня наткнётся на это чучело в траве и офонареет. Я б на их месте, наверно, сразу заработал себе пожизненную диарею — это уж как минимум. Глядя на опухшую физиономию Мэг, Руслан объяснил:

— Сначала они будут смотреть издалека. Потом будут звать… Потом подойдут; сообразят; потом будут искать растяжки, потом только поймут… А скоро уже стемнеет. Дика![1]

Я так и не понял, что такое растяжки, и что значит «дика». Спрашивать было некогда, Руслан махнул рукой — мол, пошли. Проходя мимо меня, он бросил взгляд на притороченный к рюкзаку «килидж» и еле заметно усмехнулся. Мы пошли к бухте вдоль ручья. На ходу я спросил:

— Что ты предлагаешь?

Руслан пожал плечами и ответил:

— Да самое простое. Выманим на берег и прихлопнем.

Выманим? Интересно, как. Руслан улыбнулся:

— Можно связать вас, будто я вас поймал. Но ведь вы же не дадите себя связать. Или дадите?

Конечно, не дадим. А вы бы дали, сэр? Вот-вот. Поэтому я почесал подбородок и пробурчал что-то невнятное. Руслан прищурился:

— Значит, сделаем по-другому. Какая разница?.. «Текила», «Текила», здесь Акбар, — позвал он в микрофон, одновременно изображая одышку.

— Здесь «Текила», — отозвалась рация.

— Я иду к вам. Где Джек?

— Джек на берегу, ждёт в лодке.

— О’кэй, – сказал Руслан, «переводя дух». — Меняю Марио на Джека. Мы нашли след, они где-то на восточном берегу.

— Нет, Акбар! — запротестовала рация. — Вместо Джека пойду я!

— Ха, Кастет! Премиальных захотелось? — усмехнулся Руслан.

— Не твоё дело! — окрысилась «Текила».

Мы слушали всё это, не переставая двигать ногами. Данни держался возле Мэг и, казалось, полностью игнорировал Руслана как нового члена нашей компании.

Тут опять рация зарычала — конечно, голосом Кулака:

— Эй, «Текила», Акбар! Я вам, болванам, сейчас как выкачу премиальные! Что ты мелешь?! На кой чёрт им идти к восточному берегу?

Руслан неопределённо пожал плечами, словно Жан-Люк мог его видеть:

— Не знаю, Кулак. Мы нашли след, вот и всё. Приём.

— «Текила»! — рявкнул Кулак. — Марио — на борт, пусть пока сидит там, а вы оба — на берег к Акбару. Идите к Белой скале, мы — с трёх сторон по прямой. Обнаружите — не трогать, доложить, наблюдать, ждать нас. Всё, до связи.

На «Текиле» заверили, что поняли, и тут же спросили Акбара, сколько ему осталось до берега. Старательно задыхаясь, Руслан ответил: «Пятнадцать минут», и в этот момент мы достигли Южной бухты, оказавшись в зарослях прямо у пляжа.

~ 13 ~

DREIZEHN

24/IX-1944

Это ужасный день. Страшный. Не знаю даже, как описать. Руки дрожат.

Капитан назначил выход в море на полдень. Для меня же всё началось с того, что после завтрака я улегся под своим любимым кустом записать то, что было вчера. И едва закончил и пошёл к лодке, как увидел следующее.

На пирсе собралась большая часть экипажа с офицерами, я не заметил только капитана и инженер-механика. Люди стояли между лодкой и как всегда пьяным комендантом острова. В правой руке у штурмбаннфюрера был автомат с откинутым прикладом, в левой – автоматный магазин. За его спиной стояли ещё три эсэсманна, тоже с автоматами. Дитц тряс красным лицом, брызгал слюной и орал:

— Измена!!! Предательство!!! Именем фюрера!!! Разойтись!

Он, как выяснилось, рвался к капитану. Часовой же, имея строгие инструкции насчёт доступа на лодку посторонних, не пускал. Дитц отпихнул было его в сторону и двинулся к трапу, но наткнулся на молчаливое противостояние экипажа, который, не сговариваясь, перекрыл проход на палубу. Рассвирепевший комендант начал прокладывать себе дорогу стволом автомата, тыча им прямо в людей, но у него ничего не вышло. Это был открытый акт неповиновения офицеру, притом офицеру СС, но, повторяю, комендант был кривой, как саксофон, а во-вторых, дело происходило не на площади в Мюнхене, а на далёком острове в океане. В-третьих, мы — экипаж подводной лодки. Поэтому вся команда дружно обступила часового и заняла трап — единственный путь на палубу. В этот момент на остатках мостика появился Змей. Он быстро спустился на палубу; команда тут же расступилась, и он сошёл на пирс.

— В чём дело, штурмбаннфюрер? — спросил капитан, как мог дружелюбно.

— Этот ваш идиот доктор!!! Он заперся в бункере! Один! Он снял коды!!! Дверь не открывается!!! А я знаю! Вы с ним... вчера... вы! О чём вы с ним ше... шептались?! Британские шпионы! Чёрт подери! Единственный еврей на острове, и тот шпион! А я когда ещё предупреждал!..

— Штурмбаннфюрер, вчера я не виделся с доктором. К тому же он ваш, а не наш. И вообще! Вам не кажется, что вы забываетесь?! — капитан повысил голос, но эта попытка была ничем по сравнению с истеричными воплями коменданта. Пробковый шлем упал с головы Дитца, обнажив мокрую от пота лысину, но он не заметил и даже мимоходом пнул его ботинком.

— Разойдись!!! А ну, в сторону!!! — продолжал вопить комендант.

При этом он покачивался. Казалось, что голова его вот-вот лопнет, такая она была красная, а выпученные глаза были готовы выскочить из орбит.

— Разойдись, я сказал! Освободить проход к лодке! Капитан! Мы уходим в море! В Бразилию! Доложить рейхсфюреру! Арестовать их всех! Повесить! Расстрелять!!! Шпионы! Неподчинение офицеру СС?!

И с этими словами он начал вставлять магазин в автомат. Руки не слушались, однако он всё же сумел это сделать. Видя действия своего начальника, эсэсманны изготовили автоматы; он оттянул затвор — и они тоже…

Наш часовой — а это был Эрих Райманн — также был вооружён автоматом, но он был отгорожен от распоясавшегося (а точнее — свихнувшегося) эсэсовца живой стеной членов экипажа, и прежде всего — капитаном. К тому же, никто и предположить не мог, что произойдёт дальше.

Дитц отшагнул назад, повёл стволом и полоснул короткой очередью в сторону капитана. В тот же миг первый помощник Фогель стремглав бросился к нему, поднырнув под ствол, ударил по руке и ловким движением отбил автомат. Опешившие эсэсманны запоздали со стрельбой, но один из них всё же успел сделать три или четыре выстрела по Фогелю, попав также и в коменданта базы. Над всем этим прозвучали длинная очередь в воздух, выпущенная нашим часовым, и громовой голос Змея:

— Отставить!!! Не стрелять!!!

На несколько секунд наступила почти полная тишина. Её нарушили только звуки падения четырёх тел — Фогеля, Герхарда, маата Тробиша и коменданта. Вальтер Махемель, перехватив автомат часового, дал очередь по эсэсманнам. Автоматчики в песочных шортах и рубашках повалились на землю.

— Не стрелять!!! — изо всех сил заорал капитан, но было поздно.

Все бросились к упавшим, и только кок Риддер, сообразив, кинулся к лодке — как он потом сам сказал, за бинтами. Но не успел он даже прыгнуть на палубу, как остановился и замер, а потом отчаянно крикнул:

— Лодка горит!!!

Все обернулись и увидели, что из рубки, а также из открытого носового торпедопогрузочного люка ползёт сизый дым. На какое-то время все оторопели, и первым опомнился Змей. Я плохо помню последовательность дальнейших событий — всё просто смешалось. Лодка действительно горела. Дривер оставался внутри неё; с ним, кажется, был ещё кто-то, и что там произошло, никто не знает до сих пор. Тушить пожар было решительно нечем — воды полная бухта, но ни вёдер, ни помп со шлангами на берегу не было; дыхательные аппараты, конечно, находились в лодке. Кто-то кинулся к рубке, за ним ещё двое, остальные оставались на месте, потому что понимали, что ничего не смогут сделать. Все отдавали себе отчёт, что самое страшное будет, когда рванут аккумуляторы и торпеды, но ещё раньше рванёт артиллерийский боезапас. А заодно и топливо в цистернах. Но стояли, как вкопанные, и я в том числе.

Инквизитор замотал лицо мокрой тряпкой, прыгнул на палубу и нырнул в носовой торпедопогрузочный люк, ещё кто-то в кормовой, кто-то полез на рубку… Капитан крикнул: «Роге! Назад, к раненым!», однако тот уже скрылся внутри. За ними бросилось ещё несколько человек, и даже сам капитан рванулся было к лодке, но повернулся к лежащим телам.

Дитц получил пулю в шею и корчился в агонии; ещё один эсэсманн лежал с продырявленной грудью и не дышал. Фогель был ранен в живот, но, тем не менее, он пытался встать. Тробиш был убит прямо в сердце. Два эсэсманна полулежали на досках пирса, зажимая льющуюся кровь. И хуже всего — был застрелен наповал второй помощник Герхард Финцш… Он лежал на пирсе лицом вверх, раскинув руки и уставившись в небо остекленевшим взглядом голубых глаз. Единственная аккуратная дырочка была у него во лбу над левым глазом, а под затылком растеклась тёмно-красная лужица. Он успел заслонить капитана от пули, выпущенной Дитцем.

— Герхард, Герхард... — наклонившись, тихо прошептал, почти простонал Змей и закрыл ему глаза; в ту же секунду он распрямился и заорал: — Немедленно все с пирса! К ангару! Несите раненого!

Часть экипажа, в том числе капитан и я, осталась на пирсе возле лодки. На Змея было страшно смотреть. Он смотрел на свой корабль, сжав кулаки и стиснув зубы, словно испытывал невыносимую боль, правая щека нервно подёргивалась. Мы услышали, как свистит и шипит воздух, выходя из клапанов вентиляции балластных цистерн – кто-то открыл их, и лодка начала понемногу проседать в воде. Едва Фогеля оттащили подальше, как из камбузного люка, весь в саже, вылез Эрвин Штанцель. Обессиленный, он, словно куль, рухнул на палубу лодки ничком, неуклюже подвернув руки. Мальчик-с-пальчик бросился к нему, но было уже поздно — Эрвин умер. За ним из люка показался такой же чумазый Вернер Кох (это он вытолкал Эрвина наверх), затем отплёвывающийся Инквизитор. С трудом перебравшись на пирс, Вернер слабеющим голосом доложил капитану: лодку обесточили, тушили пожар всем, что подвернулось под руки, но победить огонь не удалось. Опасаясь взрыва, тут же приняли решение притопить корабль. Кроме клапанов вентиляции, они открыли кингстоны средней группы и трюмные, чтобы «Золотая рыбка» села килём на грунт. Вода пошла в трюм, она успеет затопить отсеки, так что взрыва снарядов, батарей, торпед и топлива, похоже, не будет... Сообщив это, Вернер потерял сознание, ноги подкосились, и он упал бы, если б его не подхватили на руки.

Ещё двое бросились на палубу, но тут из люков чуть ли не клубами повалил чёрный дым. Еле успели вынести наверх ещё двоих погибших — инженер-механика Дривера и старшего рулевого Циммерманна, у них были сильно обожжены руки и лица. Похоже, что они задохнулись и обгорели уже потом. Их положили около ангара и прикрыли брезентом. Теперь внутри лодки не было никого…

— Лейтенант-инженер всегда хотел, чтобы его похоронили в море, — с трудом проговорил перемазанный копотью обер-машинист Якоб, кашляя и комкая пилотку.

— Циммерманн тоже, — угрюмо добавил кто-то сзади.

—Что ж… — тяжело вздохнул фон Рёйдлих, надевая фуражку, — значит, так тому и быть. Пока же займёмся лодкой… и этими.

К нему подвели раненых эсэсманнов, они были уже разоружены. Капитан внимательно посмотрел на них и жёстко скомандовал:

— Заткнуть свои дырки — чем хотите — и бегом марш к себе в бункер или куда там ещё! Лейтенанту… вернее, унтерштурмфюреру этому вашему сию минуту прибыть ко мне, и без фокусов. На будущее же... — Змей тоскливо вздохнул и процедил с досадой: — А-а… ну вас к чёрту. Пошли вон оба!!!

Скорее всего, пожар начался в дизельном отделении, после чего перекинулся на кубрик и пошёл дальше в нос. А может, и наоборот... Моя радиорубка и «каюта» капитана, как рассказал Инквизитор, выгорели полностью.

Похоже, мой дневник будет единственным докумен… [фраза не закончена]

Лодка прочно села на грунт, слегка накренившись на левый борт, с сильным дифферентом на корму. Глубины у пирса очень маленькие, чуть больше осадки «Золотой рыбки», но она погрузилась чуть ли не по верхнюю палубу, а корма почти вся в воде. Лёгкий серый дым ещё сочится из верхнего рубочного люка, но это был уже не пожар. Чёрная от сажи и масла вода с плавающими кусками обгорелой пробки сейчас стоит чуть ниже горловины носового торпедопогрузочного люка.

Это всё, это конец. Нашего корабля больше нет. Даже если нырнуть и закрыть все кингстоны и клапана, воду придётся вычерпывать вёдрами — если мы их найдём — сколько это займёт времени и сил? Морская вода успеет убить все механизмы. Без аккумуляторов лодка вообще мертва, электромоторы и генераторы тоже не восстановить; а чего будет стоить перебрать дизеля? И где взять соляр? Нет. Это бесполезно. Сердце сжимается от боли, но на «Золотой рыбке» в условиях этого заброшенного острова можно смело ставить крест…

Что же там произошло? Гадаем всем экипажем. Предположения самые разные, но бесспорно одно: лейтенант Дривер в случившемся не мог быть виноват. Определённо, не мог! Не такой он был человек, а ещё он отлично знал своё дело. Он, скорее всего, что-то ремонтировал, как обычно. Вероятно, где-то проскочила искра… что-то замкнуло, вспыхнуло, он принялся гасить пламя, доложить наверх не успел… Всем известно, что бывает ещё и не так. Циммерманн смело бросился на помощь одним из первых — и погиб героем. Потом Штанцель… С другой стороны, почему оказались открытыми сразу все люки и двери — и наружные, и переборочные? За такое положено под трибунал! Но кого? Дривера? Фогеля? Капитана? Или всю команду сразу? На подводной лодке за ошибку одного всегда платят все вместе…

К пирсу прибыл Ганс с десятком угрюмых эсэсманнов. Кроме двух легкораненых, все они были с оружием, но вели себя смирно и стояли в сторонке. Ганс о чём-то переговорил с капитаном, а в конце громко сказал: «Яволь, герр корветтен-капитан!»

После обеда эсэсманны закопали Дитца и автоматчика Вилли Шверина за ангаром. Герхарда Финцша, Эрвина Штанцеля и Гюнтера Тробиша мы похоронили возле леса, на краю площадки. Гейнца Дривера и Райнхольда Циммерманна, завёрнутых в куски брезента, вывезли на шлюпке в бухту, и после короткой погребальной речи капитана их тела предали пучине. На берегу дали прощальный салют из автоматов.

Вот прямо сейчас два матроса делают кресты на могилы, а третий выцарапывает надписи на дюралюминиевых табличках — пытается сделать подобие гравировки.

Больше не хочу сегодня ничего писать. Не могу.

THIRTEEN

На песке в лучах только начавшего пылать заката, примерно в полутора сотнях футов от нас, в надувной лодке с поднятым мотором сидел человек с автоматической винтовкой. Голова его была повязана красным платком — ну настоящий флибустьер. Запрокинув голову назад, он отхлёбывал прямо из бутылки — и уж наверное, не пепси-колу. «Отчаянный» стоял на своём месте, как ни в чём ни бывало, но лагом к нему был ошвартован небольшой быстроходный катер. Они неплохо смотрелись парочкой — тёмно-синий корпус нашего корвета и белоснежный катерок с надписью «Tequila» на скуле. На палубе катерка появилась фигура, и до нас донёсся свист. Рябой Джек с сожалением оторвался от горлышка и посмотрел в сторону якорной стоянки. Фигура на палубе призывно махнула рукой — мол, греби сюда. Джек бросил винтовку в лодку и, шлёпая по воде ногами, столкнул лодку в бухту. Взревел мотор, и она помчалась к яхте с катером. Мы залегли у самого пляжа.

— У него что, рации нет? — спросил я.

— Он немой, — отозвался Руслан. — Зато отменный снайпер. Американец. Где-то в джунглях воевал. Отличный парень.

— Руслан, — позвала Мэг. — А куда ты потом?

— Домой, — твёрдо сказал Руслан. — Хватит воевать, хочу профессию менять. Жить заново. Убивать неинтересно — что за Аллаха, что за доллары. Лучше дома строить. Учиться буду. Денег хватит.

— А деньги-то в хранилище, — напомнил я.

— Нет, — возразил Руслан. — У нас у каждого есть секретный депозит. Но из шайки так просто не смоешься. Каждый следит за каждым и за всеми. Надоело.

— А сколько ты уже здесь? — спросил я.

— Год. Хватит, потом поговорим.

Жужжа мотором, лодка с двумя пиратами пошла обратно. Руслан выплюнул соломинку, которую жевал, и произнёс, не отрывая взгляда от лодки:

— Валим обоих одновременно на берегу, по моей команде.

Пока лодка шла к берегу, Мэг воспользовалась паузой и спросила Руслана, что такое «шайтан». Он зловеще улыбнулся и объяснил, что это такой чёрт, который живёт в горах и пугает молодых джигитов. Спросить, кто такие джигиты, мы уже не успели, потому что Руслан жестом остановил поток вопросов:

— Всё, приготовьтесь. Я делаю Рябого Джека, вы вдвоём — Кастета, как только отойдут от лодки. Не мазать! Джек снайпер, бьёт на свет и на звук. Да и Кастет тоже хорошо стреляет. Бывший чемпион Кубы. Всё, тишина.

Мотор смолк, и лодка, шурша, выехала на песок футах в ста от нас. Пираты выскочили из неё, подхватили за леера и поволокли на пляж. Рябой Джек в красной косынке наклонился завязать шнурок на армейском ботинке. Второй разбойник, совсем лысый и с «калашом» за спиной, присел, оглядывая заросли, и поднёс к губам «уоки-токи»:

— Акбар, здесь Кастет. Какой тропой идёшь?

Они стояли точно между нами и лодкой. Руслан с досадой сплюнул и негромко сказал в рацию, прикрыв её ладонью:

— Иди прямо в лес, я вас уже вижу.

И — нам, шёпотом:

— Готовы?

Но тут Данни чуть не спутал все карты! Едва заслышав долетевшие до нас голоса пиратов, он с отчаянным лаем кинулся в их сторону. Те на пару секунд оторопели, но они уже сделали три шага к зарослям, и Руслан негромко скомандовал:

— Огонь!

Три почти одновременных выстрела распороли тишину бухты. Туча орущих чаек взвилась в небо. Пираты свалились, как подкошенные. Кто из нас двоих попал в Кастета, я не знаю до сих пор. Думаю, что Мэгги — всё же она стреляла куда лучше меня, тем более что у неё была винтовка, а у меня всего лишь «кольт-питон». Мы оба впервые стреляли в живого человека, но не скажу, что при этом я испытывал какие-либо чувства, кроме сильного желания поразить цель. Я понимаю, сэр, что это ненормально, но на кону стояли наши жизни. В конце концов, не мы эту кровавую игру начали. Я словно видел со стороны своё лицо, перекошенное жутким звериным оскалом... Руслан вскочил и побежал. Мы рванули за ним.

Данни стоял возле тела Кастета и остервенело на него лаял. Мы с Мэг быстро переглянулись. Руслан забрал у Кастета «калаш» и два автоматных магазина; мельком оценил состояние обоих пиратов и кивнул. Без лишних слов мы зашвырнули подальше в воду винтовку Рябого Джека, и оттащили тела в кусты, после чего бросились к лодке. Втроём мы быстро спихнули её в воду; мотор завёлся с половины рывка. Взволнованный Данни уселся на самом носу — его еле оторвали от Кастета, ноги которого ещё подрагивали. Мэг села за руль к приборному щитку, а мы с Русланом — на банку ближе к корме.

Полдела было сделано! Руслан хищно осклабился, обнажив белоснежные зубы, и довольным голосом произнёс:

— Уф! Дика!

Мэг, перекрикивая мотор, прокричала через плечо:

— Я думаю, Кастет был одним из тех, кто напал на «Пеламиду»!

— Какую «Пеламиду»? — не понял Руслан.

Я в двух словах рассказал ему про то, как мы наткнулись на ограбленную яхту, и спросил, что он знает об этом. Он сказал, что почти ничего, потому что двое суток отсыпался в хижине и в море не ходил. Марио вроде что-то там говорил про очередную яхту каких-то богатеев. Обычное дело… Но куда же делись пленники? Оказалось, пленников просто продают. На плантации коки или куда-то ещё. Руслан сказал, что это в его обязанности не входит.

Да-да, вот так — обычное дело! Именно так он и сказал, и помню, я поразился безразличному тону этих слов… Чтобы скрыть своё возмущение, я зачерпнул забортной воды и ополоснул лицо. Только сейчас я обратил внимание на то, что весь перемазан кровью, словно мясник. Своей, конечно.

Мы подлетели к «Отчаянному» и ухватились за фальшборт. Представляете, как мы радовались тому, что путь к спасению был практически свободен?

~ 14 ~

VIERZEHN

25/IX-1944

Ночевать пришлось под открытым небом — благо, что очень тепло.

Вчера после обеда унтерштурмфюрер Ганс привёл всех оставшихся эсэсманнов. Он ещё раз выразил сожаление по поводу случившегося и сказал, что теперь, очевидно, нам всем придётся жить в палатках, поскольку жилые помещения бункера по странной прихоти доктора стали недоступны. Доктор Райнеке и в самом деле закрылся на все замки, отключив кодовые кнопки. Теперь можно ожидать чего угодно — никто не знает, как поведёт себя этот дурацкий «шатёр», если доктору взбредёт в голову что-нибудь там переключить не туда. В том, что учёный был немного не в себе, уже никто не сомневался.

Пока мы перетаскивали остатки наших вещей к площадке, эсэсманны привезли на телеге пять больших брезентовых палаток. В двух разместились они, в трёх — наш экипаж. Всех раненых положили вместе, и ими занялись наш Роге-Инквизитор и пожилой гауптшарфюрер в пенсне — как оказалось, медик, служивший ещё кайзеру. Больше всего он опасается за Фогеля. Другой бы уже помер, однако капитан-лейтенант чудом держится. Всё время просит пить, но ему не дают. Нормально перевязать раненых удалось только после того, как один из эсэсманнов откуда-то принёс перевязочные пакеты и несколько пузырьков с дежурными лекарствами.

Ганс сообщил, что снял все посты на острове, раз уж такое дело. Я решил этим воспользоваться и всё же сходить туда, куда давно уже собирался. Пойду сегодня после обеда, один. Развеюсь. Тяжело смотреть на всё это.

Перед обедом ко мне подошёл капитан.

— Крепитесь, Гейнц, — сказал он, положив руку мне на плечо. — Я знаю, вам трудно. Всем трудно. И мне тоже.

Тут я понял, что самое время задать вопрос, который мучит меня уже давно. Я облизал пересохшие губы.

— Герр капитан... — начал было я, но Змей сам прервал меня:

— Гейнц, дело в том, что я знаю про вас почти всё. Может, даже то, чего вы и сами не знаете. Вы думаете, я выбирал лодку просто так? Нет. Мы с Клаусом переворошили кучу досье, не спали ночами и спорили до хрипоты, перебирая варианты, пока не остановили свой выбор на U-925. В том числе и по причине личности первого радиста. Я вам скажу так: в выборе участвовал представитель СД, целый штандартенфюрер, но он имел лишь право совещательного голоса. Вы часто говорите «хайль Гитлер», как всех нас учили, но не знаете, что ваша кандидатура утверждена лично фюрером.

Я смотрел в его усталые глаза, совершенно обалдевший и окончательно сбитый с толку. Капитан же, сделав паузу, негромко продолжал:

— Я не собирался открывать карты, зная, что это преждевременно. Впрочем, Клаус и сейчас так полагает. Однако он пока выведен из строя. Обстоятельства оказались сильнее нас. Ну... что ж. Значит, будем считать, время пришло. Кое-что я вам расскажу. Пойдёмте-ка, присядем на песочке.

Мы отошли к пляжной дюне и сели, предварительно убедившись, что рядом в зарослях никого нет. Я вынул помятую пачку с последней остававшейся в ней сигаретой, а Змей положил возле себя белую фуражку и достал тёмную пузатую трубку, вырезанную на голландский манер.

— Когда-нибудь я поведаю вам об интересной судьбе этой трубки. Вы даже не представляете, кто её курил до меня, — он несколько раз пыхнул сладковатым дымком, улыбнулся и заглянул мне прямо в глаза. — Слушайте меня внимательно, Гейнц. Наше задание — доставка особо ценного груза на базу «Три девятки». Мы его выполнили. Что дальше? А дальше пока ничего. Мы остались без корабля, а я остался без офицеров. Корабль у нас будет, но чуть позже. Клауса и Герхарда замените вы с Хорстом, это решено. Я ведь и в самом деле очень много знаю о вас, поверьте. Кстати, вовсе не обязательно делиться нашим разговором с друзьями. Пока что.

Видя, что я хочу перебить его и не решаюсь, Змей жестом остановил мой вопрос.

— «Шатёр» — это всего лишь полдела. Даже меньше. Видите ли, до Нью-Йорка гораздо ближе отсюда, чем от европейских баз. Вы, Гейнц, несомненно, имеете понятие, что такое ракета. Так?

— Да, герр капитан. Ракеты бывают сигнальные, осветительные...

— Вот-вот. Теперь представьте: большая ракета с мощным вышибным зарядом. Вместо сигнальной пиросмеси — полтонны тротила… или ещё кое-что… а вместо ракетницы — подводная лодка. По бокам у ракеты крылья. Такой вот самолёт-снаряд. Цель — Нью-Йорк, Лондон... И не просто так, а с вежливым уведомлением томми и янки о предстоящем обстреле, чтоб заранее дрожали.

— А лётчик? — спросил я.

—Можно и без лётчика, — ответил капитан. — Вместо него хитроумные приборы. Это оружие...

— Чудо-оружие, — хрипло вставил я. — Волшебный меч Зигфрида... Это оно, герр капитан?

Змей несколько раз медленно кивнул, и по всему было видно, что он предвидел мой вопрос.

— И оно тоже. А дальше вы и сами всё понимаете. База ракетных подводных лодок – это база «Три девятки». Но пирсы для лодок и погрузочную площадку построить не успели, хотя хранилища ракет давно готовы; доставить сюда ракеты уже не удастся — битву за Атлантику мы, пардон, продули. Сами видите, во что превратилась война в Европе из-за дурацкого решения фюрера напасть на СССР. Впрочем, у него не было другого выхода. Иначе напали бы они, и в полмесяца завоевали бы всё от Дании до Португалии. И везде насадили бы свой коммунизм, ещё похлеще, чем наш.

Не понимаю — разве в Германии что-то было не так? Разве у нас тоже был коммунизм, как у Советов? Однако… И почему «дурацкого»?

— Герр капитан, — нетерпеливо спросил я, — выходит, атаки Нью-Йорка этими самыми ракетами уже не будет?

Вопросы путались в моём мозгу, насаживаясь один на другой.

— Может, и будет, — Змей неопределённо пожал плечами. — Есть ещё особая база во Франции. Однако что толку? Думайте что хотите, но мы проигрываем войну… Вся Германия сбилась с курса и выскочила на рифы. Тому много причин, а главная — это клиническая паранойя нашего непогрешимого вождя, которому миллионы до сих пор кричат «хайль». Он просто совершенно не разбирается в людях, а потому окружил себя зажравшимися идиотами.

Я слушал всё это, разинув рот.

— Так что в итоге возле фюрера осталось только двое, которые ещё способны мыслить: Борман и наш с вами папаша Дёниц. Кстати, не уверен, что они до сих пор поддерживают фюрера во всём, что он вытворяет. Но это так... не более чем размышления некоего капитана одной подводной лодки. И, прошу вас, не делайте такое лицо. В общем, есть такой остров — Оук. Это в Новой Шотландии, Америка. Когда-то давно на нём были зарыты огромные сокровища, просто несметные. У этих сокровищ, как и полагается, весьма кровавая история; это не пиратский клад, а… Ну, неважно. Потом расскажу. Главное в том, что их там не много, а очень много. Деньги нужны любой стране, а воюющей — тем более. Вот их и ищут везде, где они могут быть. Есть специальные секретные службы, про которые не пишут в газетах. В общем, в сороковом году мы с Клаусом оказались под водой у Новой Шотландии. Задача была не ахти какой сложной: принять с берега нашего секретного агента. Шли в паре с U-113, дублировали друг друга — чтоб если не один, так другой... Агент — а это была молодая и весьма симпатичная фройляйн — имела при себе ценнейшую информацию по острову Оук. Нас обнаружили ещё до того, как мы взяли её на борт. Лысому Ульриху не повезло: их лодку накрыл канадский бомбардировщик, и с повреждённым корпусом они затонули недалеко от берега. Потом я узнал, что кое-кто из экипажа всё же спасся, однако местные жители постреляли их на берегу. Нас тоже бомбили, но повезло, удалось смыться и дойти до Бордо. Девушка-агент оказалась двойной шпионкой, и пришлось всё перепроверять чуть ли не три года, но зато через неё сумели сыграть в такую игру, что м-м-м… Одну минуточку...

Змей долго вытряхивал пепел, уминал табак и снова раскуривал свою трубку, а я тупо смотрел на него и вспоминал слова бедняги Герхарда, откуда берутся войны.

— Вот… на чём мы остановились?

— На острове Оук, — неуверенно сказал я.

— Да, Оук, — Змей с наслаждением втянул ароматный дым. — И очень даже неплохо, что герр Адольф ибн Алоиз давно забыл о нём.

От такого пассажа я едва в обморок не упал, а Змей сделал вид, что не заметил:

— Во всяком случае, я знаю точно, что папаша переиграл и нашего самого главного партайгеноссе, и его фюрера. Им уже ничто не поможет, даже если их вдруг озарит вспышка невиданной гениальности. Они уже начали размышлять, как спасти свою шкуру. Через полгода или, самое большее, через год вопрос встанет ребром.

Я всё никак не привыкну к чересчур уж фривольному обращению с именами гросс-адмирала и прочих первых людей Рейха — а уж тем более фюрера… но сегодняшние словесные фортели Змея не ложатся ни в какие рамки. И вообще я с трудом успеваю за его мыслями.

— Таким образом, Гейнц, всё достоверное, что касается этого острова, теперь находится только в голове гросс-адмирала Дёница. И немножко в моей. Ну, и Фогеля, конечно. Это наша игра, да; и вот вам выпал весёлый шанс в ней поучаствовать. Справедливости ради следует признать, что у нас с вами достойные противники, но, как показала жизнь, они вот уже сто пятьдесят лет никак не могут найти то, что лежит у них под самым носом. А мы сможем. В общем, прелюдия закончена, — Змей пронзил меня взглядом своих хищно прищуренных глаз. — Начинается собственно симфония. Наша симфония, Гейнц!

— Остров Оук?! — вопрос вырвался у меня сам собой.

Змей несколько раз медленно кивнул, потом аккуратно надел фуражку и встал, сунув незатушенную трубку в карман — так делают только настоящие морские волки.

— Пойдёмте обедать, Гейнц. До него, до острова Оук, ещё добраться надо, так что нам нужна новая «Золотая рыбка». Тип IX, а лучше XXI. Не всё так просто, как вы сами понимаете. Только бы Клаус выдержал... И ещё: для папаши и фюрера мы, конечно, пока не погибли, но вот об этой части задания не знает даже фюрер. А кое о чём пока что не знает и папаша Дёниц. (Тут у меня снова челюсть отвисла). После обеда посидите, поразмышляйте об этом. Мы ещё прогуляемся по Атлантике и кое-что натворим. А уж только потом нас ждут Аргентина, Уругвай… Гейнц, нас ждёт весь мир, вплоть до самой Антарктиды. И никаких фюреров. Всё, хватит.

И эта фраза окончательно меня доконала. Я вспомнил свои мысли, пришедшие в голову во время дозаправки с U-474. Вот тебе и раз... И что такое XXI? Подводная лодка новейшей конструкции, что ли?

— Герр капитан, — спросил я ему в спину. — А что стало с той девушкой? Ну, которая…

Он остановился, обернулся и пожал плечами:

— А чёрт её знает. Повесили, наверное.

FOURTEEN

Однако слабый ветерок, который лениво ворошил воду бухты, вечерним бризом назвать было нельзя. При таком «ветре» корвет будет иметь максимум два узла, и нас неминуемо накроют огнём прямо с берега. Мэг предложила оттащить яхту в океан катером, а уж там должно подуть… Руслан молча пожал плечами: мол, решайте сами, моё дело сделано, а в море я не дока.

Тогда я решил: снимем аккумулятор с катера и уходим под дизелем. Должен завестись!

Это было рискованно, но буксировать катерком наш корвет было бы ещё рискованней. Встав в цепочку, мы в пять минут передали на «Отчаянный» аккумуляторы с «Текилы». Ещё через пять наш видавший виды дизель старательно затарахтел.

— Ну, милый, не подведи! — сказала Мэгги дизелю.

Мы вышли на верхнюю палубу. Руслан указал пальцем на пиратскую моторку и спросил, нужна ли она нам. Нет, не нужна, ответила Мэг, у нас же есть свой туз, и тут мы с досадой вспомнили, что тузик остался на берегу возле речушки. И чёрт с ним — времени нет, а эта лодка слишком большая.

Руслан молча взял мачете, автомат и прыгнул на палубу «Текилы». Мы услышали, как он полоснул лезвием по лодке — и она с шипением выпустила воздух, затем он снова появился на палубе и спустился внутрь катера. Глухо простучала короткая очередь, после чего Руслан вылез наружу. Он перебрался к нам, перерубил оба швартова, связывавших нас с катером, и лаконично сообщил:

— Сам утонет.

Солнце почти село, а сумерки на Карибах совсем короткие. Где-то там, в лесу, пираты, наверно, сейчас «разминировали» Марио. А может, и нет.

Come sing along with the pirate song!

Hail to the wind, hooray to the glory!

We’re gonna fight ’til the battle’s won

On the raging sea!

Мы чересчур долго снимались с якоря, потому что он был отдан «гуськом». Мэг дала ход, я сменил её за штурвалом, и корвет, развернувшись, пошёл на выход из Южной бухты. Я понял, почему Руслан выманивал молодцов Кулака на восточный берег острова: выйдя из бухты, мы пойдём на запад по течению, это добавит нам козырей, а вот пока они поймут, что их надули, пока ножками доберутся до Северной бухты, чтобы сесть на свою «Золотую лань», пока выйдут в океан, пока обогнут остров… Мы прекрасно понимали, что ничего ещё не кончилось, а может быть, всё только начинается. Имея четырёхкратное превосходство в скорости и нормальный радар, «Золотая лань» может настичь нас в два счёта. Тогда придётся дать морской бой, в результате которого мы неминуемо отправимся к Дэви Джонсу — учитывая количественное и огневое превосходство противника. Однако выбирать было не из чего, сами понимаете.

Неожиданно захрипела рация — Кулак вызывал Акбара и «Текилу»:

— Где вы, чёрт подери?! Мы на восточном берегу, идём к югу, а вот где

вы, а?

Руслан нагло соврал в эфир, что его группа идёт по нашим следам уже обратно — к деревянной крепости (надо думать, к блокгаузу), и что мы их обнаружили, потому что у нас собака. На это Кулак пообещал Акбару нарезать из его шкуры ремней, если впоследствии выяснится, что он навешал начальству лапшу. Потом рация молчала секунд двадцать (видимо, Кулак что-то напряжённо обдумывал), и вдруг неожиданно потребовала Кастета. Мы переглянулись. Руслан, понятно, в ответ молчал — а что тут скажешь? — и тогда стало ясно: всё, нас раскусили.

Мы вышли из бухты в океан, где ощущалась ровная зыбь. Течение тут же подхватило корвет. Настало время решать, куда же всё-таки идти. Ясно, что спасение только на западе. Мэг проверила GPS, он пока был бесполезен.

Наверное, воздействие «купола»… Но компас-то работает! А потом мы выйдем из-под «купола». Интересно, есть ли у пиратов на острове радар? Если есть, то самое интересное ещё впереди. Однако Руслан заверил, что радар есть только на «Золотой лани». Это была приятная новость, потому что холмы нас прикроют, а пока они обогнут остров, мы постараемся уйти подальше.

И тут у меня возникла идея. Вы говорите – спасение на западе? Вот и прекрасно. Там они и будут нас ловить. А мы пойдём на ост, в океан. Но сначала к зюйду, потому что пока течение мешает. Пробежим миль пятнадцать, а потом скрутим поворот. Сделаем большой крюк, ничего страшного. Главное, чтобы они прочёсывали океан в другом месте, пока всё топливо не сожгут.

Не меняя курса, «Отчаянный» пошёл прямо на зюйд, прочь от острова.

Ну в самом деле – какая дальность может быть у их радара? Надёжное обнаружение — миль двадцать, не больше. Радиолокационный отражатель мы уже сняли. Пиратам придётся ходить на максимальной скорости туда-сюда, чтобы найти нас; двадцать миль — это не так уж и много. Сколько у них может быть в запасе топлива? Вряд ли полные баки… Задул ровный океанский ветер, и мы подняли все паруса, включая старую, видавшую виды бизань. Корвет полетел под девять узлов.

И тут снова взорвалась воплями рация. Кулак обзывал Акбара русской собакой, куском дерьма и покойником. Из этого потока обильной и замысловатой ругани стало ясно, что ему очень хочется получить развёрнутый ответ на вопросы, куда делась «Текила» и кто посадил Марио на кол. Кроме прочего, Кулак сообщил Акбару, что тот — вонючая тварь, и что он на него будет ловить лангустов, что кинет голым в трубу… ну и так далее.

Руслан терпеливо подождал, пока Жан-Люк выдохнется, а потом сказал наставительно-язвительным тоном:

— Для Марио это было очень полезно, Кулак. А «Текила»… — его вдруг осенило, и он озорно подмигнул нам с Мэг. — Ай, мой дорогой, я на «Текиле» еду полным ходом, сейчас выскочу из-под «зонтика», через сутки буду там, где надо, так что бай-бай! А эти пошли куда-то на Тобаго. Или на Тринидад. Кто тебе больше нужен — выбирай, лови. Но я не собака, и уж тем более не русская! — и с этими словами он в сердцах швырнул рацию за борт, она только булькнула.

Ай-яй-яй! Зачем? Такая хорошая «уоки-токи»... увы, была. Руслан виновато развёл руками:

— Вай, простите. Горячий я. Всегда сначала делаю, потом думаю, — и он вдруг растянул рот в открытой и доброй улыбке, которую мы от него ну никак не ожидали.

…Ночь навалилась на яхту, и чёрная полоса острова Сокровищ быстро растаяла за кормой. Напоследок в той стороне вспыхнула и повисла осветительная ракета, потом ещё одна. Йо-хо! Ищи-свищи. Спустя четверть часа я чётко ощутил знакомую вибрацию в теле и понял, что корвет выходит из-под «купола». Я кликнул Мэг, чтобы она проверила GPS и дала мне место.

Через пару минут она показалась в открытом сдвижном люке:

– Есть место, мой шкипер. Всё, как мы и думали, только ещё на полсотни миль к осту. Я забила в память точку — «О.С.». Всё нормально, четыре спутника уверенно...

И только теперь мы поняли, как страшно вымотались и проголодались. Мэг поспешила на камбуз, а мы с Русланом остались в кокпите у штурвала. Можно было рулить изнутри, вторым штурвалом, из рубки, но не хотелось уходить от волшебного запаха океана. Разрезаемая форштевнем вода шелестела и плескала за бортом. Штормгласс в компании с барометром обещали назавтра солнечную погоду с ровным норд-остом. Я решил расспросить Руслана об острове, и как пиратская шайка нашла его. Он сказал, что не знает, и добавил:

— Из тех, кто был с самого начала, только лысый Мануэль остался. Говорил, что наткнулись случайно — драпали от морской полиции. И поняли, что этот остров — просто подарок. Его ж не видно, только когда совсем рядом. Глядишь — ничего нет. А тут остров...

Уже потом пираты наткнулись на все эти штуки — бетонные дороги, труба в центральном холме, стальные двери, сокровища… Руслан рассказал про огромную свалку старых костей, про подводную лодку и оба старых парусника, про грузовики и склады стройматериалов, про деревянную крепость и разрушенную электростанцию, про несколько кладбищ… Этот остров видел много смертей.

Конечно, они пробовали открыть эти двери. Сто раз пробовали. Однако ничего не вышло: двери очень прочные, и даже базука их не берёт. Там есть ещё вентиляционные шахты. Года три назад один разбойник из любопытства полез посмотреть, что там — и в итоге получили труп на верёвке. Он сперва завопил, как резаный, потом его вытащили, глядят — а он и в самом деле резаный, обо что-то живот распорол, все кишки наружу и вывалились…

А ещё я его про слуховые галлюцинации спросил. Ну, когда слышишь то, чего нет. Оказалось, что не только слуховые, но и зрительные. И даже очень часто. Руслан задумчиво смотрел вперёд и вспоминал:

— У меня вот однажды было, как наяву: идёт волосатый бородатый мужик, в тряпки одетый, глаза безумные, сопит... под нос бормочет что-то, в руках слиток золота несёт. И пиратов видели настоящих — с саблями, с ружьями старинными, в треугольных шляпах. Они то ром пили, то дрались, то шли куда-то. Мы эту песню все наизусть знали, про пятнадцать человек и сундук. И даже сами пели, когда напивались. Ещё фашистов видели — тоже бородатые, в рваной форме с погонами, с автоматами. Какие-то тюки, свёртки несли. Один был такой рыжий-рыжий. Всякое видели и слышали. И стрельбу, и взрывы, и вопли, и просто болтовню. Поначалу страшно было, потом привыкли. Оно же так не везде, а только в долине — там, к югу от центрального холма. Появятся — и растворятся в воздухе. Проклятое место. А уж как новеньких пугали…

Ещё бы, хмыкнул я про себя, ведь натуральная чертовщина… а Руслан продолжал:

— И как тут слугой шайтана не стать? Только выпивкой и спасались. За наркотики у нас сразу стреляли, без разговоров, а пить разрешали сколько влезет, хотя, по-моему, разницы никакой. Ай, не по мне всё это. Ну, ничего. Теперь документы справил, полечу в Джорджию, границу перейду, паспорт российский куплю и стану жить, как все.

Я сначала с удивлением подумал — если в Штаты собирается, в Джорджию, то при чём тут российский паспорт? И лишь потом до меня дошло, что он имеет в виду Грузию, которая на Кавказе.

Руслану между тем захотелось выговориться. Он рассказывал про свою землю, какая она красивая, да только пожгли там всё, порушили. И русская армия, и они же сами. Сказал, что никто там ни за какого Аллаха не воевал — ну, разве что поначалу. А потом только за деньги, неизвестно чьи. Русские солдаты — так и вообще непонятно за что. И ещё добавил, что русские их не любят. Разные они с ними. Мол, и те хорошие, и те — но разные. Дед Руслана, по его словам, в ту войну три германских танка гранатами сжёг, вынес на себе из боя командира полка, был тяжело ранен… Ему обещали дать звезду Героя — это что-то вроде французского Ордена Почётного Легиона, да? И вот семья ждала три года, а вместо этого их выселили куда-то в холодную Сибирь, на чужую землю. Теперь в Чечне свистят пули, а народ — не то партизаны, не то бандиты, смотря с какой стороны посмотреть, да и то не разберёшь...

И Руслан надолго замолчал. Я не стал лезть к нему в душу. Раскурил трубку, предложил ему, но он отказался и просто сидел на банке, глядя в во влажную океанскую ночь.

А я держал курс и размышлял — вот почему так? Нам, англичанам, французы — старые враги, столько веков воевали, но ведь умеем жить дружно. Если захотим. Вон, взять хотя бы меня и Мэг...

Мы шли в кромешную темноту, и наши паруса, слегка похлопывая в упругих струях тёплого ветра, подбадривали нас.

~ 15 ~

FÜNFZEHN

…Дописываю вечером, по часам 20.00. До сих пор не могу прийти в себя – во-первых, после вчерашнего, во-вторых, после сегодняшнего. На обратном пути я долго сидел на могиле Герхарда и плакал. Мне было жалко себя, жалко тех, с кем я столько пережил на борту U-925, жалко Гретхен и не знаю кого ещё. Мне было очень плохо. Что-то в этом мире не так. Ведь мы же люди! Или нет?

Было ещё светло; я добрался до дальнего подножия северного холма довольно быстро и без приключений. Туда ведёт не бетонная дорога, а как бы широкая и хорошо натоптанная тропа. Там и в самом деле ничего интересного и захватывающего, никакой романтики. Нет. Там просто ужас. Там три линии хлипких дощатых бараков, вокруг них два ряда колючей проволоки и низкие вышки для часовых, с пулемётами и прожекторами. На вышках не было никого, из угрюмых бараков не доносилось ни звука. Но я даже не дошёл до них. То, что я увидел слева от дороги, заставило меня остолбенеть.

Там яма, огромная-преогромная яма, полная мертвецов. Скелеты, полуразложившиеся трупы и люди, застреленные всего несколько дней назад, одетые в тряпки и совсем голые — все они свалены в яму кучей. Их там сотни, а может, и больше тысячи. И поодаль — восемь столбов с перекладинами. Там на верёвках ещё что-то висело – то, что когда-то было людьми...

И невыразимая вонь. Душная упругая волна тёплой вони. Комендант говорил, что здесь нет хищников. Верно. Зато есть хищные птицы. Их не видно в других частях острова, ведь им там просто нечего делать! А здесь у них стол. Их тут много. Очень много! И они даже головы ко мне не повернули, они были заняты неимоверной грудой протухлого человеческого мяса. Я зажал нос, повернулся и побежал назад, что было сил, но метров через сто упал, и меня вывернуло.

Да будь он проклят, этот остров! Проклят во веки веков!!!

Уже глубокая ночь, я сильно пьян. Я не могу уснуть. Я пишу, лежа у костра. У меня голова пухнет от жутких мыслей и видений. Я буду писать, пока не выключусь.

Кто же мы на белом свете? Экипаж... Полсотни вчерашних мальчишек из «Гитлерюгенда», ну просто сопляков, которые, в сущности, ничего собой не представляют без твёрдой руки таких, как Змей и Фогель... или же нет? А Герхард? А Дривер, Штанцель? Мы подводники Рейха, серые волки, оплот германского духа [далее целая строчка жирно зачёркнута] победа и самопожертвование во имя во имя чего? Герои? Или в самом деле стадо, которое можно заставить делать что угодно? А был бы вместо Змея какой-нибудь Дитц? А вся Германия и её фюрер [фраза не закончена] Но, в конечном итоге — какова всё-таки цель Змея? Какой-то остров с сокровищами, весь мир до Антарктиды (о, мой Бог!), а что потом? И ради чего? Неужели его задача такая же [фраза не закончена] ведь он офицер Кригсмарине, но просто не любит марать руки? Да, мы военные моряки, нам положено топить корабли, но на кораблях-то ведь тоже люди [далее два слова жирно зачёркнуты], почему я не думал об этом раньше? Зачем Бог сделал человека таким, что он всегда прозревает слишком поздно? А кто-то и вообще не прозревает... я не хочу быть похожим на этих эсэсманнов. Но я, Гейнц Биндач [зачёркнутое слово], мы все тут, на этом страшном острове. И что же дальше??? Я люблю тебя, Океан. Я ненавижу войну. Я больше не хочу воевать. И я скажу об этом Змею. Решено. Меня расстреляют. Он обязан меня расстрелять. Пусть. Плевать [далее около десяти слов неразборчиво]

FIFTEEN

За ночь мы отмахали пятнадцать миль на зюйд, повернули на ост и прошли ещё тридцать пять. Выходило, что сейчас мы действительно находимся в ста семидесяти милях к ост-зюйд-осту от Гренадин. Поразмыслив немного, мы решили пройти ещё миль пятнадцать-двадцать на ост, а потом ворочать влево на норд, и так ещё миль двадцать, и дальше прямиком на Барбадос. Если пираты не совсем дураки, то они должны будут заниматься поисками не Руслана, а тихоходной парусной яхты, поймать которую куда как проще. Маленький катерок типа «Текилы» имеет чрезвычайно мало шансов добраться до Барбадоса из-за слишком малого запаса топлива, а в первую очередь — по причине неопытности «капитана», да ещё при возможном ухудшении погоды. На месте Жана-Люка я бы тут же решил, что Акбар на прыгающей по волнам «Текиле» всё равно обречён, океан неминуемо убьёт его — а это значит, что не стоит тратить на него драгоценное время и топливо. Поэтому пираты непременно пойдут в сторону Тобаго, то есть на зюйд-вест.

Скажите, мы всё рассчитали правильно? Вот-вот. Но только логика Жана-Люка по кличке Кулак работала в совершенно непостижимом для меня направлении.

Часов в десять утра, когда мы не только позавтракали, но и сделали на палубе мокрую приборку, меня громко позвала наверх Мэг. Голос у неё был просто упавший:

— Си-Джей, за нами погоня…

Я посмотрел за корму, потом взял бинокль и обмер. Догоняя нас, по океанским волнам скакала «Золотая лань». При разнице в ходе около пятнадцати или двадцати узлов они настигнут нас меньше, чем в полчаса. Морской бой, которого так хотелось избежать, был неминуем.

Руслан, который тоже вышел наверх, не выглядел испуганным. Сказал, что будем отбиваться. Не совсем понятный оптимизм, но он тут же пояснил:

— Одна пуля в топливную систему — и йок. Остановятся. А разве дырка в парусе остановит вашу яхту? К тому же она у вас стальная, а там пластик. Пусть стреляют.

Я вслух подумал про базуку, но Руслан показал на волны: мол, качка, не попадут.

И полез в салон за оружием. Нам ничего не оставалось, кроме как принять бой. Выбора не было. А дальше — либо с нами будет то, что страшно даже представить, либо… либо случится чудо. Третьего не дано: у нас два автомата с четырьмя магазинами (причём один из них не полон), примерно сорок патронов к винтовке и два револьвера, чтобы застрелиться и не даться живыми.

Я позвал Мэг и приказал ей не высовываться на палубу, когда начнётся стрельба. Управлять рулём и дизелем можно и из рубки.

Руслан подал наверх автоматы, винтовку и патроны. «Золотая лань» неумолимо приближалась, разбрасывая в обе стороны от форштевня клочья белой пены. Руслан осмотрел палубу, кокпит, почесал бороду и выбрал для себя место, откуда ему было бы удобнее стрелять. Я постарался сделать то же самое, устроившись под бизань-мачтой.

Вверх по флагштоку пиратской яхты поползло что-то тёмное. Я глянул в бинокль и обалдел: чёрный флаг с черепом и костями. «Весёлый Роджер»! Машинально я оглянулся на нашу грот-мачту. Наш флаг с бутылкой и песочными часами продолжал трепыхаться под краспицей. С ума сойти! Как в интересном кино. Корсары гонятся за флибустьерами… или наоборот… Всё перепуталось в Карибском море.

Skull & Bones on the horizon!

Skull & Bones flying high!

Skull & Bones, storm is rising!

Skull & Bones, lead will fly!

Руслан жестом показал мне: не стреляй, ещё далеко. Мы ждали — сам не знаю чего. Когда до чуть сбросившей ход «Лани» оставалось меньше кабельтова, и в оптический прицел я уже прекрасно различал плечи и голову патлатого рулевого за ветровым стеклом (и всё же никак не мог толком прицелиться), слева от меня прогрохотала короткая очередь, и звякнули гильзы. Я услышал, как Руслан что-то негромко сказал на незнакомом мне языке — похоже, выругался. На верхнем мостике яхты появились два пирата с автоматическими винтовками. Они начали изготавливаться к стрельбе, а потом вылез ещё один, притом с тем, чего я так опасался — с базукой. «Лань» смещалась вправо относительно моего взгляда. Я понял, что они собираются обойти нас с левого борта и, очевидно, расстрелять в упор, потом — на абордаж. Я даже представил себе, как с неё в нашу сторону летят старинные абордажные кошки, как к нам на борт прыгают отчаянно вопящие головорезы с абордажными саблями и топорами... Снова грохот автомата, снова звон гильз и лёгкий запах пороховой гари, мгновенно уносимый ветром.

Я решил, что Руслан пытается нащупать топливные баки и двигатель «Лани». В ту же секунду третий пират поднял базуку на плечо, прицелился и выстрелил. Я инстинктивно зажмурился и услышал, как что-то громко прошипело над головой. Граната не попала в нас и ушла вперёд по курсу, взорвалась где-то в волнах. Я закусил губу и начал прицеливаться в пиратского рулевого. Это было трудно. На мостике «Лани» появился четвёртый и принялся рассматривать нас в бинокль, положив его на кромку ограждения мостика. «Это Кулак!» — крикнул мне Руслан. Стрельнуть по нему было очень заманчиво, но я просто не попал бы, потому что видел только верхнюю половину его головы, а корвет основательно качало. Поэтому я снова перевёл прицел на рулевого и, выждав момент, когда корвет находился на гребне волны, выдохнул и нажал на спуск. Пуля разбила ветровой щиток и, наверно, попала в рулевого — во всяком случае, он отшатнулся назад, взмахнул рукой и исчез за ограждением. Но его место тут же занял другой, в чёрном берете. Тогда я решил стрелять по гранатомётчику. Сзади раздался крик Мэг:

— Они вызывают нас на шестнадцатом! Предлагают перейти на семь-один!

Ха! Что они могут нам предложить? Сдаться? И что потом? Я крикнул:

— Спроси, чего они хотят!

Какая разница, что они ответят? Лишь бы Мэг спряталась вниз и не высовывалась. Однако через полминуты она выглянула опять и показала пиратам средний палец:

— Си-Джей! Они предлагают переговоры! Я их послала подальше!

Я не выдержал и заорал:

— Марш вниз, кому говорю!!!

Ага, переговоры... как же. Так мы и поверили. А в продолжение переговоров — прогулка по доске, это как минимум. Не дождётесь. Правильно сделала, что послала. Всё равно обратной дороги нет. Понятно, что им хочется взять нас живьём и поразвлечься. Я снова выстрелил по рулевому и промазал.

Руслан дал ещё одну очередь, на этот раз куда удачнее — разлетелся бортовой иллюминатор, один из стрелков пропал вообще, а откуда-то из кормы «Лани» вырвалась ленточка белого дыма. Ободрённый своей удачей, Руслан выпустил ещё очередь, и ещё. Наконец, нас тоже обстреляли, и довольно метко: пули щёлкали по корпусу и по надстройке, со звоном рикошетили от бизань-мачты. Я больше всего волновался за Мэг, но скосил взгляд налево. Руслан, что-то бормоча, отстёгивал магазин автомата, а правое плечо у него было всё в крови. Тогда я снова припал к окуляру и начал лихорадочно палить по стрелкам, чтобы не давать возможность им нормально прицелиться. Между нашими корпусами было уже меньше двухсот футов. К чёрту винтовку! Я схватил свой «калаш» и увидел, что окровавленный Руслан лежит, неуклюже выбросив руку из кокпита, и не двигается. Тогда я встал на колено и принялся стрелять по «Лани» — одиночными — покуда не кончился магазин.

Пираты не спеша обходили нас по левому борту, и я понял, что сейчас будет абордаж. Вот уж дудки! Я вам не испанский галеон, к которому можно пристать, как к Королевской набережной! Мы ещё посмотрим!

Вы скажете, это был азарт? Может быть. Сейчас я думаю, что мне было просто наплевать на всё, кроме продолжения драки. Я сменил магазин, дал пару коротких очередей, потом подобрал запасной магазин Руслана и стремглав кинулся в рубку. Возле меня просвистели пули. Каюсь, я даже не посмотрел, жив он или нет. Не до того было…

В рубке я увидел, что Мэг сидит, вцепившись в штурвал и втянув голову в плечи. Я проорал ей: «Держись, Франция!» и глянул на сектор газа — он был сдвинут вперёд до упора. Обзора из рубки не было никакого, только через иллюминаторы, поэтому я чуть высунул голову в люк. «Лань» была совсем рядом, футов тридцать, её ход почти сравнялся с нашим. Отлично! Я крикнул Мэг: «Право руля!», и корвет послушно повернулся к пиратам кормой. Теперь они были видны через проём брандер-люка — на бак «Лани» уже вылезли две вооружённые фигуры. Я дал по ним очередь; один повалился назад, а второй мгновенно упал на палубу, скрывшись от моих пуль. Прекрасно! Ещё вправо… а теперь лево на борт!!! Та-ак… А теперь опять круто вправо! Мэг послушно крутила штурвал, а я одиночными выстрелами отвечал на стрельбу пиратов.

Нет, парни, не дам я вам прыгнуть к себе на борт, не дам! А ну-ка! Кто попробует? Давай, я жду! Прыгнуть с борта на борт, да на хорошем ходу, да на зыби, на волне — это вовсе не так просто, как кому-то может показаться…

Да, конечно, всё это время с мостика «Лани» стреляли, но единственное, о чём я в тот момент беспокоился — это Мэг. Лишь бы они не попали в Мэг! Пули дырявили рубку; что-то зазвенело, треснуло и упало… За целостность бортов и дизель я не особо беспокоился: мы строили не просто яхту, а КОРВЕТ – всё же стальной корпус толщиной в сантиметр, ведь мы ходили на нём в Арктику и собирались в Антарктиду. Но рубка-то стеклопластиковая…

Пираты увеличили ход и вновь начали обходить нас – теперь по правому борту. Я понял, что сейчас будет страшная стрельба, и чуть ли не руками выдернул Мэг из кресла. «Вниз, в салон!» – закричал я, а сам чуть ли не распластался по палубе. И в самом деле, едва «Лань» поравнялась с нами, рубку распороли десятки пуль. На меня посыпались осколки иллюминаторов и щепки внутренней обшивки, свалился сбитый с кронштейна индикатор радара… Высунуться не было никакой возможности.

И вот тут они сделали глупость, ну просто невозможную глупость.

Они подставили нам свой левый борт.

Наверное, чтобы остановить нас.

Нас – то есть стальной корвет, прущий вперёд на восьми узлах!

«Лань» сбросила ход и резко вильнула влево, но я этого не видел. Я это ощутил. Мощный удар!!! Грохот!!! В салоне что-то упало и разбилось, послышался страшный крик Мэг, который разбудил во мне яростного зверя. Я схватил автомат и вскочил; я был готов прожечь в них дыру своими очередями!!!

Дыру, однако, проделал не я, а бушприт-площадка «Отчаянного» вместе с торчащим под ней якорем. Притом не просто дыру, а дыру здоровенную. Мы носом проломили борт «Лани»; корабли сцепились, нас потащило за ними влево и немедленно накренило корвет на левый борт. Через разбитый носовой иллюминатор я увидел, как к нам на бак спрыгнул здоровенный иссиня-чёрный эфиоп в красном спасательном жилете, с пистолетом и огромным кукри в руках. Я рванул рычаг газа на «полный назад» и дал по эфиопу короткую очередь. По инерции он пробежал пару шагов, врезался лбом в грот-мачту и упал. Следующий пират уже приготовился было прыгать, но «Отчаянный» уже выпростался из дыры, пробитой в борту пиратов, крен выровнялся, и он не решился. Оно и понятно: промахнуться, не допрыгнуть и упасть в океан — раз плюнуть. Или искалечиться об леерные стойки, об искорёженный и выдранный «с мясом» носовой релинг… В общем, он замешкался, и я срезал его короткой очередью. В этот момент пуля обожгла мне левое плечо — вот, шрам остался... Через секунду снизу из салона показалось лицо Мэг, и я чуть не завопил от радости, что она жива.

Да, джентльмены удачи двадцать первого века! Да!!! Ваша супер-яхта чуть ли не вдвое больше нашей! Но откуда ж вам было знать, что наш якорь окажется прочнее вашего борта? А теперь полный вперёд! Право руля! Побыстрее проскочить их корму!..

Ох, веер пуль! Пригнуться… Уй, как больно!.. Мелькнула мысль: идиотская конструкция штурманского стола… или головы? Однако уходим… эх, надолго ли?

«Лань» тоже дала ход, но я успел высунуться в брандер-люк и влепить ей в правый борт длинную очередь — всё, что оставалось в предпоследнем магазине. Меняя магазин, я спрятался, а когда выглянул, увидел, что из неё, из «Лани», опять пополз лёгкий белый дымок. Ветер подхватывал его и уносил прочь...

Теперь они снова обходили нас по левому борту, но высовываться не спешили — на мостике не было вообще никого, кроме пригнувшегося рулевого. Тогда я осмелел, стволом «калаша» выбил остатки иллюминатора, высунулся, упёрся как следует… и стрелял в борт пиратского корабля до тех пор, покуда раскалённый автомат не замолчал, выплюнув последнюю гильзу. Всё. Отбиваться, по большому счёту, больше было нечем…

И тут я заметил, что «Отчаянный» почему-то идёт быстрее «Лани». Пираты начали отставать, и вот они уже слева по корме. Я лихорадочно пытался сообразить, в чём подвох и чего от них ждать, как вдруг пиратская яхта раскрылась, распустилась огромным белым цветком, а из её нутра вырвался яркий сноп оранжевого пламени пополам с густыми чёрными клубами. Во все стороны разлетелись куски белого пластика. Страшный взрыв разорвал моторную яхту «Золотая лань» в клочья.

Я даже не сразу сообразил, что это победа, а дизель выключил чисто машинально.

Вот оно, чудо! И я заорал «Йо-хо!» на весь Атлантический океан. Я и сейчас могу так заорать… Похоже, в ту минуту я даже вылетел в астрал, и лишь руки Мэг вернули меня обратно. Я повернулся к ней; какое-то время мы молча смотрели друг на друга, чумазые и измученные, а потом бросились обниматься, чуть не плача от счастья.

Вдруг глаза Мэг округлились, она крикнула: «Руслан!», и мы бросились на верхнюю палубу.

Он полулежал, бессильно уронив голову на ограждение кокпита и неловко выставив левую руку. Автомат свалился к фальшборту. Под Русланом всё было залито кровью. Не надеясь на лучшее, я потрогал его шею и — ура! — ощутил хоть и слабый, но всё же пульс.

— Мэгги, яхту в дрейф, неси аптечку! — крикнул я, отшвырнув подвернувшуюся под ноги винтовку и одновременно сбрасывая шлаги с лебёдки бизань-гика-шкота.

Мэг раздёрнула грот и стаксель, нырнула в салон за аптечкой. Я с трудом перевернул тяжеленное тело Руслана и постарался уложить его поудобнее на банку кокпита. Сразу было видно, что он получил две пули — одну в мякоть правого плеча, навылет, а вторую — под левую ключицу. Артерии не задеты, а то бы... Ладно, главное — жив... Перевяжем, уколем и будем вызывать помощь. Чем? Да чем угодно, хоть аварийным буем! Я спросил Мэг: может, ему рому дать, когда очнётся? Мэг только постучала пальцем по лбу.

Что? Моё плечо? Да пустяки, кожу содрало, и всё. Не считается. Главное, что мы живы и, кажется, выпутались, притом довольно успешно и с минимальными потерями.

Мэг вколола Руслану противошоковое, и мы вдвоём начали перевязывать огромное мускулистое тело, вдруг ставшее таким тяжёлым и безжизненным. Морока была ещё та. Приходилось одновременно его приподнимать, поддерживать и бинтовать, и мы с Мэг совершенно выбились из сил, перемазавшись в крови с ног до головы. Едва мы закончили это непростое дело, Руслан разлепил глаза и выдавил с кривой улыбкой:

— Вай… ерунду делаете... мне не больно… сейчас сам встану…

И снова потерял сознание.

~ 16 ~

SECHZEHN

26/IX-1944

Боже, как же я вчера напился… ничего не помню. Ну ладно, у меня хоть причина была. У солдат СС, похоже, это ежедневный ритуал. Я проснулся почти в полдень и долго не вылезал из воды. Когда позвали на обед, откуда-то сверху раздался гул винтов самолёта.

Все задрали головы, но ничего не увидели. Самолёт, судя по звуку, сделал несколько заходов, пять или шесть, с разных направлений, но так и не появился. Это явилось доказательством, что «шатёр» работает исправно — но кому от этого польза?

Наедине я рассказал капитану о том, что видел на севере острова, и о своих мыслях по этому поводу. Я был уверен, что последует расстрел на месте за измену фюреру и Рейху. Так должно было быть! Но Змей с минуту внимательно смотрел мне в глаза, ничего не ответил, только протянул руку и сильно сжал моё плечо, потом повернулся и пошёл в палатку к Фогелю. Первому помощнику было совсем плохо.

Страшно болит голова. Когда я остаюсь один, у меня текут слёзы. Мне нельзя оставаться одному.

В 15.20 снова услышали гул моторов самолёта. После двух безуспешных заходов он вдруг появился из-за самого большого, среднего холма. Это действительно была летающая лодка без опознавательных знаков, BV.138, вся раскрашенная камуфляжными пятнами. Из большой блестящей остеклённой кабины торчал пулемётный ствол. Самолёт сделал пару виражей на небольшой высоте, ушёл вдоль бухты в сторону океана и пропал. Мы растерянно посмотрели на капитана, однако гул не стихал, а самолёт, опять пробив границу «шатра» снаружи, появился снова. На этот раз он шёл над бухтой со снижением, прямо к нам – явно на посадку.

— Шлюпку на воду, — приказал фон Рёйдлих и сощурился на штурмана. — Хорст, на время моего отсутствия вы командуете экипажем.

Оно и неудивительно: единственный державшийся на ногах офицер, а именно унтерштурмфюрер СС Ганс Циммель, на самом деле был уже не на ногах. Большая часть охранников — тоже. Удивительно, как эти вышколенные, как нам всегда казалось, солдаты СС умудрялись терять остатки дисциплины при первой же возможности. Стало очевидно, что шнапс хранится никак не в бункере, а в каком-то другом месте, потому что они уже приволокли очередную флягу.

Шлюпка с капитаном и гребцами ушла к самолёту, который подрулил и остановился в полукабельтове от пирса, выключив моторы.

Спустя полчаса шлюпка вернулась к берегу. Змей приказал всем собраться возле палатки с ранеными. Когда мы сумели это сделать (из всех эсэсманнов только пожилой фельдшер выглядел действительно культурным человеком и к тому моменту не напился), Змей выступил в середину круга и сказал:

— Друзья, внимание. Я улетаю в Арагуао. Самолёт прилетел, потому что база слишком долго не выходила на связь, и очень даже вовремя... В него все не поместятся — вы сами видите. Поэтому я забираю только раненых. Потом я вернусь. Командовать остаётся штурман, боцманн-маат Хорст Эйхелькраут; всем ему беспрекословно подчиняться. Пока меня нет, он ваш капитан. Стрелкам СС приказываю сдать оружие — исключительно в целях поддержания порядка.

Тут надо сказать, что этих эсэсманнов, которые выглядели более-менее трезвыми (если так можно сказать), было всего-то человек пятнадцать, так что они повиновались безропотно. Автоматы и пистолеты остальных, пьяных в доску, и так уже были у нас. Так что всё прошло нормально, без эксцессов. Похоже, что несколько лет под началом такой скотины, как этот Дитц, не лучшим образом сказались на их человеческой природе. Что же до унтерштурмфюрера Ганса, то он себя уже окончательно дискредитировал как офицер (в наших глазах, разумеется), однако эсэсманны его всё ещё слушаются. Ладно, лишь бы не мешал и не создавал проблем. В общем, всё было более-менее ясно… хотя, если честно, то совершенно не ясно.

— Я вернусь, — твёрдо пообещал Змей. — Даю вам слово морского офицера, слово подводника Кригсмарине, что в самое ближайшее время я за вами вернусь. Вы думали, задание выполнено? Нет, парни. Главное дело ещё впереди, вот так. Будет новая «Золотая рыбка», обещаю. — Он немного помолчал. — Главное — берегите друг друга. Не унывайте. Я вернусь. Это будет скоро.

Тут капитан вдруг словно что-то вспомнил и полез в нагрудный карман.

— Гейнц, подойдите ко мне. Вот, возьмите-ка.

И он протянул мне листок бумаги — такой же, как и тот, на котором был текст радиограммы о гибели U-925. Я даже вздрогнул.

— Что это, герр капитан? — спросил я.

— Это песня, Гейнц. Песенка из той самой книжки, про которую я говорил. «Остров Сокровищ», помните? Написал вам по памяти, ещё до пожара... Мы эту книжку ещё не раз вместе перечитаем. А песенку приказываю выучить к моему прибытию, — он улыбнулся. — Есть вопросы?

Вопросов была куча, но никто не проронил ни слова. От Змея веяло спокойствием, силой и уверенностью.

В шлюпке я сидел на кормовой банке, капитан на носовой. Между гребцами расположили Клауса Фогеля и обоих раненых эсэсманнов. Капитан-лейтенант не стонал, а только дышал тяжело и часто, тихим шёпотом просил пить. Шлюпка подошла под крыло летающей лодки; мы по одному передали раненых, а затем в её люк перелез капитан. Напоследок он высунулся и сказал:

— Да, ещё, чуть не забыл. Если доктор выйдет наружу — не пугайте, берегите его. Ждите меня. Удачи вам! Я скоро буду. Держитесь. Помогайте Хорсту.

— Хайль Гитлер! — по привычке ответил я за всех.

— Да ну вас, Гейнц… — поморщился Змей, с улыбкой махнул рукой и скрылся в кабине.

Дверь захлопнулась, мы начали грести к берегу, а самолёт раскрутил винты, развернулся, заскользил по глади бухты, оторвался от воды и пошёл на небольшой высоте. Он был ещё хорошо различим в тот момент, когда неожиданно пропал.

SIXTEEN

Минут пятнадцать понадобилось нам, чтобы хоть немного прибраться на верхней палубе после недавнего морского боя. Мы сбросили за борт труп негра, обнимавший грот-мачту, вместе с его пистолетом и мачете, а потом набили издырявленные пулями паруса и, описав циркуляцию, прошли над тем местом, где пошли на дно остатки «Золотой лани». Хотя ветер начал стихать, дым уже почти растаял; на поверхности воды посередине большого масляного пятна плавали куски пенопласта, спасательный круг, какие-то обломки — словом, всё, что осталось от некогда грозного пиратского корабля.

Ни одного живого человека в воде мы не заметили — вот так и сбылась старая флибустьерская песенка, которую всегда приписывают Стивенсону, но которую, сдаётся мне, пели и до него:

Fifteen men on a dead man’s chest —

Yo ho ho, and the bottle of rum!

Drink, and the devil had done for the rest —

Yo ho ho, and the bottle of rum!

Не считая Руслана, на острове было всего пятнадцать пиратов. И если все они принимали участие в погоне (что вполне вероятно), то ни один из них не остался в живых — ни Марио, ни Рябой Джек, ни Кастет, ни Жан-Люк по прозвищу Кулак, ни бандит-ветеран Мануэль, ни некто Крюгер, ни остальные безвестные разбойники, собравшиеся в эту шайку со всего мира. Пятнадцать человек на четыре сундука и ещё груду сокровищ… Остров Кидда вновь остался безлюдным. А может, и нет, кто знает… Он снился мне в детстве, потом вошёл в мою жизнь неожиданно и ушёл из неё совсем не так, как мне бы того хотелось. Встреча с ним едва не поколебала мой дух флибустьера-романтика, которым я был до сих пор, и которым желал остаться. Оборотная сторона пиратства и впрямь оказалась не очень приятной — прямо как новая перевязь Портоса в «Трёх мушкетёрах».

Нам в этой схватке тоже здорово досталось. Рубка была буквально изрешечена, ни одного целого иллюминатора, и удивительно, что я отделался всего лишь царапиной, а Мэг не зацепило вообще. Мы остались без радара, без обоих приёмников GPS, без ноутбука; разумеется, пули не пощадили и путевой компас. Дырявые паруса, залитый кровью кокпит и набухшая скула Мэг, уже ставшая фиолетовой — я склонен полагать, что это не слишком большая цена за то, что мы остались живы.

Мэг измерила у Руслана давление и пульс, покачала головой и сказала тревожно:

— Си-Джей, боюсь, мы его не довезём. Я очень хочу, чтобы он жил. Понимаешь?

Я кивнул. Что ж не понять? Этот человек из далёкой и загадочной страны внушал одновременно страх и уважение. За его волчьей внешностью неожиданно открылись некие черты характера, которых мне, например, весьма не хватает. С одной стороны, он нас фактически спас. С другой же… я размышлял, как от него быстрее избавиться, я почему-то продолжал бояться каких-то непредсказуемых последствий. Необходимо было придумать правдоподобную легенду, но главное — довезти его живым до ближайшего врача, а это дело, мягко скажем, не одного часа.

Как вызвать помощь? Только перевернуть аварийный буй; можно вызывать по радио любой корабль или самолёт, находящийся поблизости. Они должны быть! Но сколько пройдёт времени? Наша УКВ-рация уверенно работала миль на двадцать-тридцать — ну, может, чуть дальше. Мы вывесили радиолокационный отражатель и решили звать, звать, звать — ведь хоть кто-то же должен нас услышать и передать Береговой охране просьбу о помощи, даже несмотря на то, что мы находимся довольно далеко на восток от Наветренных островов. Мэгги вспомнила, что рация так и осталась на семьдесят первом канале. Я сказал ей, чтобы она звала на шестнадцатом морскую полицию Гренадин, Барбадоса и вообще кого угодно, хоть Скотланд-Ярд. И едва она переключилась, как мы тут же услышали, что нас (ну а кого же ещё?) уже кличут:

— ...яхта! Неизвестная яхта! Наблюдаю вас на радаре по пеленгу один-шесть-пять в двенадцати милях, ответьте катеру Береговой охраны Барбадоса гольф-два-ноль-два! Приём.

Это было второе чудо за сегодняшний день!

Их интересовало, почему мы так долго не отвечаем на запрос. Почему? Да потому что по ряду причин были на другом канале. Правду говорить всегда легко. Мы тут же дали им «PAN PAN» и сообщили, что мы — британский парусник «Desperado», что у нас форс-мажор, на борту тяжелораненый. Катер сказал «Роджер», велел убрать паруса, заглушить двигатель, лечь в дрейф и приготовить яхту к досмотру; время подхода — примерно сорок минут.

И мы легли в дрейф. Сорок минут — более чем достаточно, чтобы без сожаления выбросить за борт все автоматы, магазины и револьверы (кроме винтовки, конечно). Нашего «Весёлого Роджера» мы на всякий случай сняли с краспицы и уложили подальше; собрали с палубы стреляные гильзы, чехол с метательными ножами Руслана тоже утопили. После этого я достал судовую роль и задним числом вписал туда пассажира Руслана Дароева. Его документы выглядели вполне нормально и даже имели не просроченные визы. Не поверите — включая даже американскую. Кисти рук — свои и Руслана — я тщательно протёр бензином, чтобы убрать с них остатки пороховой гари (на всякий случай). После этого мы откупорили банку с ананасами и уселись в кокпите ждать. Данни, который всё это время просидел в салоне, наконец, вылез наверх и, высунув язык, наслаждался солнцем. Вскоре над корветом появился двухмоторный «бичкрафт», который сделал круг, качнул крыльями и, не выходя на связь, улетел на вест.

Точно в указанное время изящный быстроходный катер с пулемётом на баке подошёл к правому борту, и к нам на палубу спрыгнули четыре человека. Это оказалась досмотровая группа во главе с тучным усатым офицером, а также некто Ян Тауншенд, тут же предъявивший жетон частного детектива. Окинув взглядом корвет, он только присвистнул. Мы объяснили им, что взяли на Ла-Тортуге пассажира, который уплатил наличными и попросил о морской поездке до Гренадин, но по пути яхта попала в жестокий ураган и была вынесена в Атлантику, где мы потеряли ориентировку, а сегодня подверглись нападению пиратов. В стычке с бандитами пассажир был тяжело ранен. Доказательств было более чем достаточно. Что же до пиратской моторной яхты, то она во время атаки взорвалась. Неизвестно почему. Может, из-за неаккуратного обращения с базукой — да-да, у них была базука, и они пытались обстрелять наш парусник гранатами. А может, у них что-то случилось с газовыми баллонами. Мы не знаем, и нам, если честно, наплевать — нас куда больше занимает тот приятный факт, что мы счастливо отделались.

Офицер Береговой охраны и плюгавый детектив Тауншенд внимательно выслушали нашу версию. Если честно, местами она была шита белыми нитками, да, но всё же было достаточно доказательств, работавших в нашу пользу. В общем, мы прикинулись невинными овечками (а ведь так оно и есть!), и надо же — нам это сошло с рук.

Наверно, у офицера всё же появились некоторые подозрения, что в нашем рассказе не всё гладко, но, похоже, аргументировать ему было нечем. Катер крейсировал примерно в тридцати милях на норд-вест от нас. Они слышали, как кто-то вызывал по радио каких-то «англичан на яхте» и предлагал перейти на семьдесят первый канал, на котором последовало предложение застопорить ход и поговорить, а в ответ — увесистые ругательства женским голосом. Чуть позже они увидели на горизонте сильный взрыв.

Мы не стали скрывать название пиратского судна — «Золотая лань» — пусть разбираются, но про всё остальное умолчали, чтобы не подводить Руслана. Мало ли что может всплыть. Они даже не спросили, где личные вещи пассажира и его остальная одежда — а вот мы не догадались это дело предусмотреть... Теперь уже было поздно, но нам по этому поводу ничего сказано не было. Полицейские бегло осмотрели корвет и ничего криминального, понятно, не нашли. Да они, наверно, и сами по опыту знали, что не так-то просто найти что-либо на чужой парусно-моторной яхте — особенно если не знаешь, что именно ищешь.

Потом вопросы задавал частный детектив. Он сказал, что появился на Антильских островах с заданием отыскать следы шестнадцатилетней красавицы Сьюзен Руж, дочки какого-то медиамагната. Полтора месяца назад она сбежала из родительского дома на папиной яхточке «Пеламида» (ничего ж себе «яхточка» — как минимум, полмиллиона евро). По всему выходило, что девушка отправилась по Карибскому морю за романтикой приключений, а в компаньоны взяла некоего молодого повесу по имени Ларри Дрю. В процессе поисков детектив без особого труда выяснил, что они засветились наФлорида-Кис и на Ямайке, а последний раз «Пеламиду» видели на острове Тринидад, и что она уходила, как сказали в одной из тамошних марин, на Барбадос. Детектив полетел на Барбадос, однако яхта туда так и не прибыла. Звонки-запросы на Гренадины и прочие Наветренные-Подветренные острова ничего не дали. Руководствуясь профессиональным чутьём, детектив Тауншенд напросился в океан на борту одного из катеров Береговой охраны, которые патрулировали зону, где в последнее время участились пропажи яхт, по-видимому, связанные с пиратами. А потом был вот этот взрыв.

Мы честно рассказали всё (ну, или почти всё), что знали о печальной судьбе бермудского шлюпа «Пеламида», а в доказательство предъявили Данни, бело-синие тапочки и водительские права Сьюзен Руж, которые якобы нашли на борту. Детектив тут же вынул спутниковый телефон, поговорил с какой-то истеричной дамой, а потом сказал, что уже через три часа на Барбадос на частном самолёте прилетит Вивьен Руж, старшая сестра Сьюзен. Мы потом действительно встретились с ней (она была безутешной, всё время плакала) и отдали ей в руки Данни, который тоже непрестанно скулил, тщетно пытаясь рассказать, как оно всё было на самом деле. Благодарение Всевышнему, что эта история для нас закончилась не так уж и плохо, а также за то, что собаки не умеют давать показания и писать мемуары. Вивьен пожелала узнать наш банковский счёт, чтобы перевести на него некую сумму в качестве вознаграждения, но мы, разумеется, отказались.

Руслана мы больше не видели с того момента, как матросы катера перегрузили его к себе на борт. Я искренне верю, что Руслан сейчас живёт где-нибудь в своей Чечне и строит хорошие красивые дома, хотя там, говорят,по-прежнему стреляют.

Две недели на Барбадосе пролетели, как один день. Мы привели корвет в порядок, нам помогали все братья-яхтсмены, кто был рядом. Купили новую аппаратуру, паруса... Ну, во-первых, мы получили солидную страховку. А во-вторых, ещё был некий странного вида парень по имени Артур, с кучей денег, который оказывал нам помощь даже там, где не надо. Подозреваю, что его подослала Вивьен Руж. Кстати, рубку мы решили не менять, и вы можете увидеть снаружи заплатки – когда-то это были дырки от пуль...

Что потом? А потом мы подняли паруса и пошли в район точки, которую сохраняли в памяти приёмника GPS под именем «О.С.». Поскольку сам приёмник был угроблен в том морском бою, нам пришлось мучительно вспоминать все наши курсы и галсы в обратном порядке. Понятно, что ни о какой точности речь не шла, однако мы пытались. Две недели кряду мы тщетно утюжили океан, раза три нам попадались большие полицейские катера... Увы. «Купол» мы так и не нашли. Оно и немудрено: на него ведь надо буквально в упор наткнуться...

И лишь потом мы, наконец, добрались до Клифтона и справили — пусть с солидным опозданием — день рождения Хосе. Говорят, что раньше нельзя, а позже — можно. Рассказали о своих приключениях — опустив, разумеется, некоторые детали. Хосе, в свою очередь, поведал, каких дел натворил на Гренадинах тот злосчастный тайфун, сколько было переломано яхт и ботов в его марине, сколько домов осталось без крыш. Как он сказал, благодарение Пресвятой деве Марии, что ураган двигался со скоростью просто необычайной, и его быстро пронесло в океан. «Я же не знал, что в этом тайфуне и вас тащит!» — разведя руками, сказал он, словно оправдывался. Но при этом Хосе широко улыбался и наливал душистый херес.

После этого было ещё много чего. Рому не хватит рассказывать. В общем, сейчас я здесь. Я и мой «Отчаянный»...

~ 17 ~

SIEBZEHN

27/IX-1944

Печально, тетрадь почти кончилась, осталось всего семь чистых листов. Другой тетради нет. После пожара на лодке я думал, что будет нечем писать — ведь всё сгорело, и карандаши тоже, только огрызок в кармане, но утром трясущийся от похмелья Ганс Циммель подарил мне хорошую авторучку. Похоже, он ей даже не пользовался. Однако старый огрызок карандаша я не выкинул. Берегу, сам не знаю зачем.

Первый номер распорядился поставить маленькую палатку возле центральных дверей бункера — на случай, если идиот-доктор выглянет наружу. Дежурим без оружия по трое: два наших и один эсэсманн. Остальные так и живут возле фляги со шнапсом, которая пустеет на глазах. До чего же может пасть человек…

В сопровождении обер-шютце Макса Вальхоффера, одного из не окончательно потерявших человеческий облик эсэсманнов, лазили с Вернером на средний холм, куда было нельзя. Там действительно есть этот излучатель — широкая труба, или вертикальный туннель, торчит из земли на полметра. Трава на вершине холма вся пожухла, словно её выжгло солнцем. Мы не приближались к излучателю ближе двадцати шагов — я ведь имею представление об энергии сверхвысокой частоты. На холме возникает сильное ощущение дискомфорта, какой-то непонятный душевный зуд, который исчезает по мере спуска. Что же такое произошло с доктором?

2/X-1944

Проходят дни. Самолёта нет, доктор не вылезал. Эсэсманны хором поют песенку, текст которой дал капитан. Под шнапс, конечно, на все лады. Даже разложили на три голоса. А вот «Типперэри» им и впрямь не по нутру… Уговорил Хорста запретить им носить гетры — они меня почему-то бесят. А эсэсманнам всё равно, в парадном они или нет. Лишь бы шнапс был.

Непостижимо.

Странно, но люди меня тоже слушаются. Я у Хорста что-то вроде заместителя. «Золотая рыбка» лежит пузом на грунте. Боюсь, ил и песок быстро засосут её так, что ничем и не сдвинешь. Впрочем, это так, размышление ради размышления.

Перепившиеся эсэсманны подрались, пришлось разнимать и связывать. Особенно буянил один рыжий, он здорово умеет драться ногами. Мальчик-с-пальчик заломал его в два счёта. Хорст посоветовался с экипажем. С пьянством пора кончать. Заболел Огюст Кель. Фельдшеры говорят о признаках малярии или тропической лихорадки. Медикаменты есть, но они в бункере, а в него не попасть ни через одну из шести дверей.

Эсэсманны показали большой склад, который сооружён прямо в горе. Возле склада торчит скала странного чёрного цвета, её поверхность даже блестит, словно лакированная. В складе обнаружились некоторые запасы продовольствия, сигарет и, разумеется, шнапса — ещё целых два бидона. Хорст приказал Риддеру провести ревизию консервов и прикинуть рацион — ведь неизвестно, когда прилетит самолёт с капитаном. Надеемся на фрукты. Ежедневно партия из десяти человек отправляется в джунгли. Настреляли из автомата диких уток. Пора думать и о рыбалке, но нет ни лески, ни крючков. Хонцен пообещал изобрести гарпун-арбалет — рыбы в бухте много, притом крупной. Я согласен с Хорстом: главное — хоть чем-то занять людей, не давать им лодырничать.

Ого! А этот Дитц-то, оказывается, не врал! В складе, в самом дальнем углу, два больших ящика с серебром и третий — с золотом. Слитки старинные, испанские. Ганс рассказал, что их обнаружили в земле во время строительства. Какой-то древний клад. Неужели пиратский? Капитана Кидда, например. По-видимому, это как раз те сокровища, которыми Дитц собирался расплатиться за рейс в Бразилию. И что самое занимательное — он утаил находку от Рейха! Даже не все охранники знали о ней. Стоят себе ящики — и стоят. Ганс пояснил, что Дитц держал в смертном страхе тех эсэсманнов, которые волею судьбы стали свидетелями найденных сокровищ. Что же до рабов, которые непосредственно занимались доставкой и укладкой слитков, то они уже никому ничего не расскажут. Я вспомнил яму в северной части острова, и мне стало жутко.

Новость о сказочном богатстве мгновенно распространилась среди нас, обитателей этого несчастного острова. Ну и что с того, что мы теперь богатеи?

8/Х-1944

Ганс заявил, что в южной бухте стоит двухмачтовый парусник и стреляет по берегу из пушек — дескать, он утром гулял по склону центрального холма и неожиданно увидел странный предмет на воде, а у него с собой был бинокль. Никто из нас не слышал канонады, Ганс говорит, что тоже не слышал. Глупости какие-то — ведь на современных парусниках пушек не бывает. Тем не менее, не медля ни минуты, Хорст отправил туда группу во главе с Вернером. Я не пошёл — со вчерашнего вечера дико болит живот. Через шесть часов Вернер вернулся и доложил, что ничего подобного не видно ни в бухте, ни в прибрежных водах, но зато они нашли старинную пузатую бутылку и такой же старинный матросский нож, ржавый-прержавый. Сомнений нет, у Ганса галлюцинации – герр унтерштурмфюрер допился. Делириум. Но клянётся, что не врёт. Потом начал выпрашивать глоток шнапса, потому что Хорст окончательно наложил на бидоны табу. Из всех эсэсовцев он один такой, остальные понемногу исправляются. Однако они его попрежнему боятся, не понимаю почему.

Мы придумали новую вахту — дежурные по костру, они же собирают дрова. С дровами проблем нет: парни разбирают мачты пиратского брига. Где же капитан?

Кое-кто попытался роптать, не буду называть фамилий. Хорст и Отто быстро успокоили потенциальных бунтарей — во всяком случае, пока, а дальше посмотрим.

Неужели что-то случилось, и он не прилетит? Где она вообще, эта Арагуао?

Заболел ещё один человек, Эйнар Раттенау, эсэсманн. Глаза жёлтые, температура, бред, резь в правом подреберье, серый понос. Инквизитор напуган. Если это желтуха – то не знаем, что и делать.

10/Х-1944

Что же случилось с капитаном???

13/Х-1944

Обер-гефрайтер Огюст Кель умер. Есть все основания опасаться эпидемии. Надо обсудить идею переселения в другую часть острова. Это означает отделить больных от здоровых. А как? И кто их будет лечить? И чем? Ещё трое жалуются на температуру и головную боль.

Похоронили Огюста неподалеку от Герхарда, ближе к лесу. Надо будет сделать крест. Самолёт могли сбить янки, на пути туда или обратно... И что тогда?

14/Х-1944

Гельмут Лёйбе, вернувшись с охоты на птиц, очень взволнован. На южном склоне центрального холма под скалой он слышал голоса на английском языке. Ему можно верить, потому что он хотел учиться на дипломата и отлично знает язык томми. Спрятался в кустах и долго ждал, но голоса моментально стихли. Сам Гельмут никого не увидел. То, что он говорит, похоже на бред: голоса спорили, стоит ли настоящему джентльмену удачи бояться синерожего пьяницы, к тому же ещё и дохлого, а также бывает ли у привидений тень. Я немного говорю по-английски, и Вилли Касс тоже, поскольку мы радисты, и мы подтвердили, что эти фразы переводятся именно так. Хорст поначалу решил, что Гельмут просто спятил, но не похоже. На всякий случай выставили у дороги скрытый парный пост с автоматами. И вообще, пора уже прочесать весь остров и зарисовать, где тут что. Рассказам эсэсманнов мы с Хорстом не очень верим.

Руди Шпёрк предложил взорвать дверь в бункер, но эсэсманны, которые знают, как она устроена, только посмеялись. Кроме того, взрывы могут напугать доктора, и он вообще никогда не вылезет наружу, а то ещё и сотворит что-нибудь несусветное. Самолёта по-прежнему нет.

15/Х-1944

День рождения Оскара Виртмюллера. Отметили без капли спиртного. Больше всего мы с Хорстом боимся падения дисциплины. Всё прошло хорошо, если не считать того, что все разговоры неизбежно сводятся к самолёту, который всё никак не прилетит.

16/Х-1944

Шнапс — только для дезинфекции! Будем всё мыть и чистить шнапсом. Заболели торпедист Дагоберт Франк и матрозе Гюнтер Обст, и тоже похоже на желтуху!

19/X-1944

Интересные дела! Исчез Ганс, а вместе с ним четырнадцать солдат-эсэсманнов. Вечером были в своей палатке, а утром обнаружилось их отсутствие. Остальные хлопают глазами и разводят руками. Хорст сказал, что это не к добру. Мне тоже так думается, хотя пока ничего страшного не произошло. Погуляют — и вернутся…

После обеда. Случилось то, чего уж никак не ожидалось. Это страшно. На своём посту возле главной двери бункера убит Вернер. Ножом. Удар сзади-снизу, точно в левую почку. Его напарник Райманн и третий часовой, стрелок СС, бесследно исчезли. Я уверен, что это дело рук Ганса, ведь он левша, я точно помню. Что происходит? Не понимаю...

20/X-1944

Вторую засаду они устроили прямо возле склада. Сегодня утром. Откуда-то у них появились автоматы. Если бы они не сглупили и не открыли огонь слишком рано, у них были бы все шансы положить прямо там добрую половину нашего экипажа. А так мы отделались двумя пустяковыми ранами, успели отойти в заросли.

Если я ничего не путаю, то у нас тут начинается настоящая война. Но какой смысл? Вот-вот прилетит самолёт со Змеем, и что они тогда будут делать? Они сошли с ума...

Впрочем, ответ лежит на поверхности. Они хотят перебить нас всех до единого, в том числе и своих, а потом захватить самолёт. И причина здесь может быть только одна: сокровища. Золото и серебро. Они просто хотят смыться с острова, вот и всё. И увезти с собой ящики. Мы с Хорстом перебрали кучу вариантов, но другого объяснения у нас нет.

Остальные эсэсманны пока ведут себя смирно, но кто знает, чем может закончиться, если на наш лагерь нападут. Похоронили Вернера недалеко от пирса.

Патронов у нас мало; нужно организовать охрану лагеря или вообще перебазироваться прямо в склад, поскольку в нём проще обороняться. Единственный минус — там нет воды, и придётся делать вылазки на ручей. Отныне живём в три боевых смены, как на корабле. Неожиданный враг не должен застать нас врасплох! Мы будем особенно уязвимы во время передислокации, когда будем тащить весь наш нехитрый скарб и больных. Хорошо, что нас больше, чем их.

21/X-1944

Однако какой ужас… германцы стреляют по германцам… И всё из-за чего? Неужели мы правы, и во всём виноваты эти проклятые испанские слитки в трёх ящиках? Скорее бы прилетел самолёт с нашим капитаном!!! Где же он?!

Хорст предложил построить деревянный корабль, он знает, в какую сторону плыть, но прежде нам придётся [фраза не закончена, на странице — смазанные бурые пятна, похожие на кровь]

SEVENTEEN

Вот и вся история, сэр. Ну… пока что вся. Не устали? Мы даже про ром как-то позабыли, а в бутылке ещё, кажется, что-то есть…

В океане всегда найдётся что-то интересное и таинственное. И разгадку, быть может, придётся ждать годами. Но ведь коньяк от выдержки только крепчает, не так ли?

А теперь — что я думаю по поводу этого острова, «купола» и всего остального. Прежде всего, я навёл подробные справки — нынче-то это несложно — и узнал, что в ту войну океан поглотил не одну сотню германских подводных лодок. Я сейчас говорю о тех, гибель которых подтверждена косвенно. Некоторые из них успевали передать, кто, где и как их потопил — и после этого уходили в пучину… А некоторые просто исчезли. Например, U-47 знаменитого Гюнтера Прина, ведь коммодор Ройлэнд так и не доказал, что отправил на дно именно её. U-54, U-206, U-925, U-1021… да одних только «семёрок» пропало без вести пятьдесят с лишним, устанешь перечислять. Ушли на патрулирование — и больше их никто никогда не видел. Вот и думайте сами. Я понимаю, что вы хотите сказать. Да, подводная лодка может погибнуть в океане от чего угодно. Но всё же. Ну почему бы нескольким из них и не исчезнуть с театра военных действий, красиво и как бы легально — с тем, чтобы тихо появиться в некотором другом месте? Одна ведь появилась и стоит там до сих пор! Значит, у неё было такое задание. Секретное или даже сверхсекретное.

Хотите пример? Пожалуйста: было как-то недавно сообщение, что двенадцать с половиной лет назад, а точнее, в январе девяносто первого некий француз Анри Мейзель якобы обследовал лежащую на дне подводную лодку, которую лет за двадцать до него нашёл другой француз, Мишель Поли, приятель знаменитого кладоискателя Роберта Стеньюи. Уверяли, что это германская U-122, которая, как официально считалось, пропала без вести в Северном море в июне сорокового года. Лодка не была повреждена, в ней не нашли никаких останков, никаких документов. Похоже, экипаж просто покинул её, затопил. И всё бы ничего, да только нашли её – хо-хо! – в заливе Пунта-дель-Эста! Знаете, где это? Уругвай, вот как! Как вам такое нравится, сэр? Допустим даже, что это не U-122, но какая разница? Неизвестная лодка, неизвестно как… А две затонувшие у берегов Аргентины? NASA публиковало какие-то снимки из космоса… ну откуда они там, а?

Вот так же и «наша», которая на острове. Ну почему бы нет? Подводной лодки с золотой рыбкой не было, я спрашивал у специалистов. Некоторые лодки имели одинаковые эмблемы, а у многих эмблем не было вообще. Все номера на рубках закрасили ещё в тридцать девятом году, как только начались боевые действия, а ближе к концу войны отменили и эмблемы... Так что наверняка были лодки-двойники. Вот откройте список всех бортовых номеров, там же полно пробелов. Судьба некоторых лодок вообще неизвестна. В Интернете и в любом книжном магазине много всякого на эту тему, а ещё лучше залезть в старые военные архивы, да вот только не пустят нас туда, сэр. Не иначе, до сих пор всё какие-то хитрые секреты берегут.

Вы, может, слышали или читали, что Третий рейх в последние годы своего существования занимался множеством секретных проектов, связанных со всяким «оружием возмездия», новыми видами энергии и так далее. Германские учёные были далеко не самыми тупыми в мире. Танки и пушки, говорят, у них были дрянь, но: первые серийные реактивные самолёты, первые боевые ракеты, эти невиданные субмарины типа XXI и XXIII, а ещё рассказывают про всякие дисколёты… И атомной бомбой они, между прочим, занимались, и лазером. У них были базы далеко от Германии — слышали шумиху о секретной германской базе «211» в Антарктиде? Я понимаю, что чушь, да, но дыма ведь без огня не бывает. Что-то же там такое непонятное произошло в сорок седьмом году с эскадрой адмирала Бэрда! Читали, да? Янки вроде как потеряли эсминец, кучу самолётов… Хорошо, согласен, это были не прячущиеся подо льдом Земли Королевы Мод германцы. И не вы, русские. А кто тогда? Инопланетяне, что ли? Ну, конечно, если всё это действительно было на самом деле. Вот бы кто во всём этом разобрался... Ну, а уж про тайные нацистские базы в Бразилии, Аргентине и Уругвае-Парагвае вообще знает каждый, кто умеет читать.

И вот представьте себе: допустим, наш остров Кидда, про который почему-то никто не знает, был выбран как место для некоей секретной лаборатории. Цель — ну, скажем, разработка нового оружия для противовоздушной обороны. Или там — новейших способов маскировки стратегических объектов. Всё это с использованием совершенно неведомых физических принципов, новой энергии. Туда везут аппаратуру, стройматериалы, людей. Кораблями, гидросамолётами… И работа кипит. Но война-то уже идёт к концу, и вот Германия вынуждена использовать для перевозок только подводные лодки. Одна из них, наверно, последняя, так и стоит в Северной бухте…

Стивенсона же любят не только в Великобритании. Может, он потому и выбран был, этот остров, что какой-нибудь адмирал или даже сам Дёниц в молодости зачитывался «Островом Сокровищ». Ведь сам-то остров реален! И вот — высадились на него германские пираты... кстати, запеленговал я как-то одну книжицу... сейчас найду, сэр, минуточку... ага, вот! Читаю: «...длинные волосы, подвязанные разноцветными лентами, бороды, свитера и шейные платки, рубашки в клеточку — не хватало только серёг в ушах и абордажных сабель, а так — вылитые пираты того же Карибского моря, воскресшие после трёхсот лет сна в исторической дымке. Капитан лодки отличался только фуражкой с грязно-белым чехлом — намокшая, она смотрелась на его голове шляпкой поникшего мухомора, но серые глаза из-под козырька с позеленевшей от морской влаги позолотой смотрели по-волчьи — истинный джентльмен удачи». Как вам? Это про то, как американцы в Северной Атлантике топили «семёрку» U-405. Там после тарана эсминец «Бори» и лодка сцепились бортами — жаль, Сабатини не видел... А уж история про U-66, когда истерзанная лодка натурально брала на абордаж миноносец «Бакли» — там подводники лезли на палубу с пистолетами и ножами, а янки швыряли в них кружки и вилки, покуда не открыли, наконец, запертый арсенал и не применили гранаты... Ни дать, ни взять — восемнадцатый век. Так что в нашем случае я не вижу никакого абсурда: пираты Дёница на пиратском острове, Карибы, год одна тысяча девятьсот сорок четвёртый...

Справедливости ради стоит отметить, что желающие попасть в эти самые «пираты» записывались в очередь аж до самого конца войны. И это притом, что из тридцати девяти тысяч германских подводников в морях и океанах сгинуло тридцать две, вы можете себе такое представить, сэр? Я — с трудом… вот стоят мальчишки и до слёз хотят в подводный флот, хотя знают, что почти стопроцентно погибнут в первом же боевом походе, так и не сказав своё «Rohr eins, los!», не дожив даже до первого торпедного залпа. И уходили, и их тут же топили… а ведь в подводники, как я слышал, у них брали только добровольцев. Это ж насколько надо было любить море и свою страну! Горько и обидно, что такие люди и такие моряки служили, хоть и честно, но таким монстрам… впрочем, сдаётся мне, что любой правитель в определённой степени монстр. Извините, сэр, опять отвлёкся… на чём мы там? Ну да, база на острове… построили, ага.

А потом, видимо, что-то пошло не так. Не знаю, что. Аппаратура разладилась, например. Или новая энергия вышла из-под контроля. Или океан был блокирован американцами и англичанами. Люди умерли от голода, погибли, а может, их всех поубивали — всякое могло быть. И снова получилась тайна. Даже современные пираты про свой остров знали далеко не всё. Несомненно, где-то там есть и энергоузел, и сама лаборатория, жилые помещения под землёй. Там, наверно, скелеты — сидят в креслах, лежат на топчанах… Этот капонир, приспособленный пиратами для хранения своих сокровищ — мелочи. А вот лаборатория, похоже, находится внутри центрального холма, Грот-мачты. Там же и главный излучатель — серебристая труба. Может, есть и вспомогательные. «Купол» этот до сих пор работает, и неизвестно, сколько ещё будет работать. Кто его знает, на каких принципах он основан? А эта самая энергия имеет ещё и побочное действие, может запечатлеть звук и изображение при каких-то особых условиях — то, что когда-то происходило реально — и потом выдавать это в виде неких… м-м… как бы объёмных энергетических «слепков», что ли, которые человек может увидеть и услышать… Но тут встаёт вопрос: какие же «слепки», если видели пиратов почти четырёхсотлетней давности? «Купола» ж тогда ещё не было! Как такое может быть, а?

Потом, вот эта тетрадь в коленкоровом переплёте, исписанная вся, даже на обложках, сначала простым карандашом, потом чернилами, а потом опять карандашом. Я так и не сумел прочитать её. И никто пока не может, кого ни спрашивал. Знающие люди сказали, что писал германец — видите, эта закорюка ß, похожая на греческую «бету», а произносится как [s], её нет в других языках. Но это какая-то хитрая запись, что-то вроде стенографии, только ещё и специально запутанная по какому-то принципу. Криптограмма,словом. Шифр. Ну… когда-нибудь всё равно прочтём. Интересно ведь.

Вот такая история, загадка на загадке. Например, кто же всё-таки построил, вернее, восстановил блокгауз, а? Мне хочется узнать! Поэтому я и планирую после Рио отдаться поискам. Я найду свой остров. Может, мы с вами ещё по нему погуляем, сами всё увидите. Может, опять будут приключения с пиратами, ведь если синьора Лаура ещё на свободе, то не может быть, чтобы она забыла про остров. Там же груды сокровищ, чёрт бы их подрал! Надо их найти, чтобы без дела не лежали. Представляете, сколько хороших яхт можно будет построить? Стальных, деревянных... и уютные марины в обеих бухтах. Из подводной лодки надо сделать музей. Учёные пусть займутся «куполом». Надо успеть, а то вдруг весь остров под воду уйдёт? Или закипит, расплавится от этой непонятной энергии...

А хотите книжку написать? Из меня-то писатель никакой, я точно знаю... Рассказчик — это да, это другое дело. Плесните-ка по глоточку рома, сэр, а я пока черкну вам свой е-мэйл и номер спутникового телефона… вот, держите.

Этих островов с сокровищами – чуть ли не по десятку в каждом океане. Маврикий, Грайген, Файял, ещё несколько на Сейшелах... Оук вон весь перекопали, как картофельное поле, Кокос и Пинос тоже. Всё ищут… А сколько неизвестных! Так что жить в этом мире очень даже интересно, я вам точно говорю. Да вы и сами в курсе, сэр.

А теперь слушайте самое главное, по секрету. Ром – дрянь. Ничего хорошего в нём нет. Точно до конца доведёт. Не пейте ром. Нормальному человеку он ни к чему. Флибустьеры пьянствовали только в порту, а в море — ни-ни. Массовая культура об этом не знает. Просто современному флибустьеру без рому никак, это атрибут. Как треуголка и повязка на глазу, как попугай на плече, который кричит «Пиастры!», но попугая у меня, увы, нет… Ха-ха-ха!

И вот ещё что... я ведь почему про книжку-то сказал… знаете, может, не так важно самому услышать пение ветра в вантах, как помочь другим услышать это. Человек-то по натуре своей романтик! Скажете, нет? У каждого свой остров сокровищ, и даже не пытайтесь меня переубедить.

Ещё я знаю, о чём вы сейчас думаете. Вспоминаете ту румынскую пословицу про путешественника-одиночку, я угадал? Да бросьте, я же вижу, хе-хе. Что? А вот это уже ваше личное дело, сэр. Хотите — верьте, хотите — нет. В любом случае, мы прекрасно провели время, разве не так?

Ну, будьте здоровы. Завтра зайду, погляжу на вашу яхту. А если не зайду — ну, мало ли как обстоятельства сложатся — мы всё равно сможем как-нибудь встретиться. Наша планета, знаете ли, круглая и на самом деле такая маленькая…

Всего хорошего, сэр! На всякий случай — bon voyage! Семи футов под килём! Йо-хо!

~ ПОСЛЕСЛОВИЕ ~

Автор искренне просит прощения за допущенные им вольности в отношении судьбы и характеров моряков подводной лодки U-925, ибо все они, кроме корветтен-капитана Пауля фон Рёйдлиха и капитан-лейтенанта Клауса Фогеля — реальные люди.

По официальным данным, немецкая лодка U-925 типа VIIC под командованием обер-лейтенанта-цур-зее Гельмута Кноке вышла 24 августа 1944 года из базы Кристиансанд (Норвегия) для разведки погоды в заданных районах. Последнее донесение от неё было месяц спустя, 20 сентября (квадрат AL 4700 с центром в точке 56°09' N, 25°45' W); лодка числится пропавшей без вести. Весь экипаж — пятьдесят один человек — считается погибшим.

Все остальные персонажи книжки — вымышленные, однако всякие совпадения являются неслучайными. Например, 18 марта 1945 года в двухстах милях к зюйд-осту от острова Оук под глубинными бомбами американских эскадренных миноносцев погибла со всем экипажем подводная лодка U-866 (тип IXC/40, капитан — обер-лейтенант-цур-зее Петер Роговски), но давайте согласимся, что к данному повествованию она вряд ли имеет какое-либо отношение...

Да, чуть не забыл: в повести кое-где использованы тексты песенок хэви-метал-группы «Running Wild».

Эту книжку автор посвящает всем морякам, особенно — будущим.

А остров Кидда — он же остров Сокровищ — существует. Ищите и найдёте. С вершины Подзорной Трубы очень красивый вид на океан — во все стороны. Я вам точно говорю.

* * * * *

http://www.proza.ru/avtor/filibuster&book=2#2

2010 © Юрий Завражный

last edition 2018

Примечания

1

Дика (чеченск.) – хорошо.

Content

Юрий ЗАВРАЖНЫЙ
ТОТ САМЫЙ ОСТРОВ

ВСТУПЛЕНИЕ

~ 1 ~

EINS

ONE

~ 2 ~

ZWEI

TWO

~ 3 ~

DREI

THREE

~ 4 ~

VIER

FOUR

~ 5 ~

FÜNF

FIVE

~ 6 ~

SECHS

SIX

~ 7 ~

SIEBEN

SEVEN

~ 8 ~

ACHT

EIGHT

~ 9 ~

NEUN

NINE

~ 10 ~

ZEHN

TEN

~ 11 ~

ELF

ELEVEN

~ 12 ~

ZWÖLF

TWELVE

~ 13 ~

DREIZEHN

THIRTEEN

~ 14 ~

VIERZEHN

FOURTEEN

~ 15 ~

FÜNFZEHN

FIFTEEN

~ 16 ~

SECHZEHN

SIXTEEN

~ 17 ~

SIEBZEHN

SEVENTEEN

~ ПОСЛЕСЛОВИЕ ~

Примечания