Келли и Томас Френч

Джунипер

История девочки, которая появилась на свет слишком рано

Kelley and Thomas French

Juniper: The Girl Who Was Born Too Soon

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA. All rights reserved

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2016 by Kelley Benham French and Thomas French

© Банников К. В., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

* * *

Посвящается Джунипер

Мы остаемся как бы незавершенными, пока некто более мудрый и достойный, чем мы сами, — а именно таким должен быть друг, — не поможет нам бороться с нашими слабостями и пороками.

Мэри Шелли, «Франкенштейн, или Современный Прометей» (пер. З. Александровой)

От автора

Это нехудожественная книга, основанная на событиях, произошедших с нашей семьей в Сент-Питерсбергской детской больнице штата Флорида. Ни один факт не является вымышленным. Практически вся книга основана на записях, которые мы сделали во время пребывания нашей дочери в отделении интенсивной терапии для новорожденных. Свои записи и воспоминания мы уточняли, опрашивали многочисленных врачей и медсестер, которые ухаживали за нашей дочерью, перечитывали ее медицинскую карту.

Тоннель

Она появилась на свет, балансируя между возможным и реальным, жизнью и смертью, высокомерием и упованием. Ее глаза были плотно закрыты, череп лишь наполовину сформирован, из-за чего ее голова казалась скорее мягкой, чем твердой. Кожа была такой прозрачной, что прямо под ней просматривался трепещущий кулачок ее сердца.

Врачи и медсестры окружали пластиковый инкубатор, прилагая все свои умения, используя все доступные аппараты и работая на пределе человеческих возможностей, чтобы спасти ее. Вскоре мы стали забывать, какой сегодня день и чем мы занимались до того, как очутились здесь: работу, намеченные планы и другую суету, которая до этого казалась нам важной.

Мы были брошены в такой длинный и мрачный тоннель, что выбраться из него не представлялось возможным.

Сначала она медленно умирала, затем словно вернулась к жизни, а потом вновь умирала. Постепенно мы поняли, что единственный выход — создать для нее мир за пределами инкубатора. Бесконечными ночами мы пели ей песни о солнце и читали книги, в которых дети умеют летать. Мы рассказывали, как боролись за ее появление в нашей семье, делились с ней моментами, которые угнетали нас и чуть было не сломили. Мы говорили о трудностях и неудачах, связанных с ее рождением.

Нам казалось, что, заинтересовавшись продолжением истории, она останется с нами хотя бы до рассвета.

Часть 1

Создание

Когда я была маленькая, я спросила у мамы, как получить ребенка. Она ответила: «Ну, во-первых, тебе нужно его захотеть».

Келли: никто не может запретить вам спасти чью-либо жизнь

Выпавших из гнезда птенцов не всегда нужно спасать

Я знала об этом, но тем не менее. Когда мне было четырнадцать, подружка отдала мне птенца, которого нашла среди хвои на флоридском пастбище для лошадей, где мы проводили дни напролет.

Его голубоватое тело, напоминавшее пучок веток, было пронизано венами и покрыто пухом, круглая голова раскачивалась на стебельке шеи, а слепые глаза были сомкнуты. Его клювик был раскрыт, будто умолял о помощи.

Птенец был необычным и загадочным. Я защищала от отцовской лопаты новорожденных крысят, лежащих в компостной яме на нашем заднем дворе, и молилась за здоровье семьи енотов, живущих на чердаке. Я растила в гараже бездомных котят, в гостиной — щенков, на заднем крыльце — кроликов. Поэтому, когда мама забирала меня в тот день, я залезла в ее старый «Форд Фалкон» со старой обувной коробкой в руках, полагая, что возражать она не будет. У моих родителей было множество недостатков, но они никогда не ограничивали мою свободу исследовать окружающий мир.

Я заканчивала первый год обучения в старших классах, была неуклюжей и часто оставалась в одиночестве. Что я нашла в этом птенце? В нем не было ничего особенного, но ощущение трепещущего в руках сердца заставило меня принести его в гостиную и устроить в старом треснутом аквариуме, обнаруженном в гараже. Я тщетно пыталась сделать его среду обитания как можно более естественной и даже положила на дно пару веточек магнолии.

Возможно, кому-то интересно, в чем был смысл всего этого. Даже если бы я спасла его, он не смог бы жить ни у нас в доме, подобно попугаю, ни в дикой природе. Однако все эти проблемы казались мне слишком далекими. Я размачивала в воде корм для куриц и кормила его из шприца каждые два часа. Пища проскальзывала ему в глотку с приятным булькающим звуком.

Я ощущала разницу между цивилизованным миром и дикой природой.

Была ли я сама цивилизована, если постоянно врезалась в невидимые границы, познавая мир? Я чувствовала себя беспомощной в школьных коридорах: из-за своих слишком крупных зубов, непослушных волос и отца, который отрубил голову крысятам из компостной ямы, застрелил енотов с чердака из «Ремингтона» двенадцатого калибра, продал щенков, раздал кроликов и утопил котят в пруду.

Крошечная жизнь этого птенца, что бы из него в итоге ни выросло, была в моих руках. Я решила защищать его настолько долго, насколько это возможно. На следующий день глазки птенца раскрылись. Первым, что он увидел, была я, наблюдавшая за ним через стекло.

Птенец подрастал быстро. Он оперился и постепенно превратился в яркую чирикающую голубую сойку. Он жил в моей спальне, подальше от основной жилой части дома. В качестве насеста он выбрал потолочный вентилятор, и я каждый день стелила на пол газету «Сент-Питерсберг таймс», чтобы на нее падали испражнения. Каждое утро он садился на мой подбородок и стучал клювом по носу. Вставай. Вставай. Вставай. Он пил колу с ободка жестяной банки, клевал семена и остатки моего ужина, который я часто съедала в своей комнате в одиночестве. Ему нравилось садиться мне на плечо или голову, цепляясь своими динозаврообразными лапками. Иногда он катался на спине нашего мопса Ринклса, который ни психически, ни физически был не в силах сопротивляться. Я выпускала его на улицу, но он всегда возвращался на мое плечо. Я надеялась, что незнакомцы, увидев нас, решат, что я обладаю магической силой. Мне и правда так казалось.

В конце концов мама сказала, что мне нужно его отпустить. Он часто настигал меня по дороге в школу или обратно. Через несколько недель, однажды вернувшись домой, я обнаружила его мертвым на заднем крыльце. Мне кажется, я сломала его жизнь, его сущность, сама о том не подозревая. Ему было некуда лететь, негде приземлиться.

Я выросла. У меня были собаки и лошади. От меня пахло сеном и грязью. Я воображала, что однажды у меня будет ферма, где будет место для всех диких и брошенных животных. И что у меня обязательно будет дочь, хотя я никогда не нянчила детей и не играла в куклы.

Она, смелая и бойкая, будет ходить с котенком под мышкой. Она будет лазать по деревьям и петь песни.

Я никогда не забуду, что значит быть ребенком и любить все живое.

Я никогда не забуду, что значит бояться; бояться заводить друзей, танцевать на публике, раздеваться на пляже, болтать в классе, приводить в дом мальчика. Я буду защищать ее дикость. Она непременно принесет в дом бездомного кота, кролика или птенца. Я покажу ей, как ухаживать за ним, и скажу, когда и как его нужно отпустить на волю.

Это была уверенность, а не просто желание. Когда я была маленькая, я спросила у мамы, как получить ребенка. Она ответила: «Ну, во-первых, тебе нужно его захотеть».

Она не сказала ничего больше, поэтому я решила, что желание в этом вопросе — основное и единственное условие.

Только желание имело значение.

Когда родилась наша дочь (долгое время все шло не по плану, уверенность сменилась сильнейшим желанием, а желание победило все трудности), она выглядела точно так же, как тот птенец. Она была узловатой, словно бумажной, прозрачной и слепой. Я прекрасно понимала, что не всех выпавших из гнезда живых существ нужно спасать, однако никто не мог нам этого запретить. Кто в той ситуации был более беспомощным: мы или она? Ее беззубый ротик молил о помощи. Мы смотрели на нее через окно в пластиковом боксе.

Чтобы понять, насколько нереальным было ее появление на свет и сколько преград мешало ее первому вдоху, мы должны вернуться в то лето, когда я вырастила голубую сойку. Это было лето, когда я впервые встретила Тома, сыгравшего яркую эпизодическую роль в моей юности. На протяжении всех последующих лет я задумывалась об абсурдности всего произошедшего.

Том был одним из спикеров в журналистском лагере для старшеклассников, который я посещала. Ему было чуть за тридцать, и он был преуспевающим репортером, женатым и с двумя детьми. Я читала «Сент-Питерсберг таймс» с пятого класса. Мне нравилось озорство, с которым он писал о школьной администрации, подвергающей цензуре статьи журналистов-старшеклассников. Мне нравились сострадание и пылкость, с которыми он написал целую серию статей об убийстве женщины в Галфпорте. Его тексты были смелыми и увлекательными, как романы. Я с замиранием сердца читала подпись под каждым из них: Томас Френч.

В тот день на нем была фиолетовая рубашка и черно-белые полосатые шнурки. Стильные очки закрывали пол-лица, темные волосы, уже тронутые сединой, ниспадали на лоб. Он был милым, но производил впечатление «ботаника», что внушало мне некоторую уверенность. У меня была очень низкая самооценка, и, хотя мои литературные работы часто хвалили, я понимала, что они просто не хотят меня расстраивать. Том тоже не чувствовал себя вполне уверенно: пил диетическую колу, постоянно посматривал в окно и поправлял волосы. Его нервозность позволяла мне поверить, что работа, которую он выполняет, под силу и мне.

Он призывал нас обходить стороной сухие заголовки и предложения со страдательным залогом и вместо этого пытаться вывести на поверхность реальную историю, советовал нам уводить читателя в «тайный сад», будь то помещение для персонала маникюрного салона, угол школьной учительской или любое другое место, в котором заключаются тайные соглашения и передается власть. Реальные истории нельзя найти в пресс-релизах. Их не оглашают, но они произрастают вокруг нас и ждут, когда мы их сорвем. Он говорил, что наши интересы не тривиальны.

То, что нас интересует, имеет значение.

Мы имеем значение.

В тот день я написала о нем. В абзаце, называемом журналистами «орехом», где формулируется суть дела, я написала: «Он ничего не делает наполовину».

Я не влюбилась, не разрушила его брак и не украла его детей. Это было бы абсурдом и преступлением. Но я изменилась. Открылась. Я стала замечать красоту в деталях, возвышенное в обыденном. Его уроки остались со мной и стали частью меня.

Я окончила школу, пошла в колледж и каждое лето стажировалась в «Сент-Питерсберг таймс». Несколько раз я влюблялась.

Первым был Рик. Я любила его, как наркотик. Однако через три года я оставила его, поняв, что у него никогда не будет детей. Ведь мне было всего двадцать два, и моя маленькая дикая девочка уже существовала для меня. Следующим был Билл — талантливый и душевный профессор журналистики. Я рассталась с ним, когда переехала в южную Флориду, чтобы преподавать. За ним последовал привлекательный и легкий в общении персональный тренер, которого я променяла на магистратуру и целую серию похожих друг на друга интеллектуалов из округа Колумбия. С одним я рассталась, потому что он был слишком худым, а с другим — потому что он был чересчур потливым.

Когда я снова встретила Тома, мне было двадцать восемь.

Я успела возненавидеть свидания, бары и двадцатилетних мужчин.

В то время я оканчивала магистратуру в Мериленде и пыталась найти постоянную работу в «Сент-Пит таймс». Тому было чуть за сорок. Он уже получил Пулитцеровскую премию, развелся и снял очки. Его лицо осунулось, волосы практически полностью поседели, а сыновья теперь учились в начальной школе. У Тома была постоянная «девушка», старше его. Он называл ее «милая женщина».

Мы встретились за ужином, когда я прилетела во Флориду на собеседование. Это не было свиданием, но мы так легко нашли общий язык, что наш ужин очень быстро стал на него похож. Том не переставая говорил, как сильно он хотел дочь. Пока я пыталась подцепить вилкой кусочки трески, мои яичники делали сальто. Том был все таким же открытым. Он пек печенье, помогал детям в школе и шил для сыновей костюмы на Хэллоуин. Он не боялся говорить о трудностях. Он был полной противоположностью всех мужчин, которых я знала. Ужин продолжался четыре с половиной часа.

В электронном письме своей подруге Люсии я написала: «Я выйду за него замуж, и точка».

Он обнял меня на прощание, и я все еще ощущаю его запах.

Сумасшедшая химия между нами была для меня удивительна. Он слишком взрослый, слишком низкий, слишком разведенный. Не пара для меня во всех отношениях. Том не любил животных, грязь, овощи, спорт, незнакомую еду, ремонт и свежий воздух. Он был эмоциональным и чрезмерно чувствительным. Он слишком много говорил. И у него была женщина.

Тем летом Том приехал в Балтимор, чтобы преподавать в колледже. Я пришла на его лекцию, в которой он сравнивал писателя с Моне. Он говорил, что как художник наблюдал за переменами в облике Руанского собора при перемещении солнца, так и писатель, принимая во внимание естественную последовательность событий, придает своему произведению форму и наделяет его силой. Мне казалось, рядом с Томом я купаюсь в другом свете.

На следующий день еще до того, как выйти из отеля и пойти поужинать, он вовлек меня в пугающий разговор о нашей очевидной взаимной симпатии, называя при этом свою подругу по имени. «Я неплохой парень, — сказал Том, — но я тоже человек, и я не женат». Заткнись, кричал мой мозг. «Поэтому мне нужно принять решение и, — господи, неужели он до сих пор говорит? — и я хочу, чтобы ты уважала…»

Я поцеловала его, чтобы заставить замолчать и забыть обо всех предыдущих или настоящих конкурирующих со мной женщинах, а также его сути, которая боялась начать все сначала. Я поцеловала его, словно говоря: «Если ты никогда этого не сделаешь, то будешь жалеть весь остаток своей долгой статичной жизни».

«Почему я?» — спросил он через несколько часов. Его рубашка была смята, а волосы растрепаны. Ничто не помогало ему побороть неуверенность в себе. Он, несомненно, был пьян от любви, но растерян.

Я продумала свой ответ. Он интересовался миром, его историей, богатством, его силами и противодействующими силами. Казалось, что вся сумасшедшая красота земного шара отражалась в нем, а когда я была рядом, и во мне.

Как-то днем я ехала на машине домой и поняла, что мне срочно нужно в туалет. Уверенная в том, что найду внутри чистую уборную, припарковалась у Вашингтонского кафедрального собора. Я прошлась по зданию — величие этого памятника не входит в границы понимания человека. Свет полуденного солнца струился сквозь витражные окна. Начиналась служба, и я решила остаться.

Религиозной я себя не считала, но была влюблена, а любовь для меня подобна вере.

Я поставила свечку, подумав о том, как мир вращается вокруг Тома, наполняя его природными силами. Я надеялась, что внутри у него что-то екнет.

Через несколько месяцев я переехала во Флориду и начала работать. Том звонил ночами. Я ждала этих звонков.

«Ты похожа на огромный неизведанный континент, — однажды сказал он, — и я мог бы бродить по нему вечно».

Он уделял мне внимание, слушал, помнил, что я ему говорила, и старался обдумывать мои слова. С ним я стала лучше понимать себя. Все, что имело для меня значение: любовь, литература, воспитание детей, — он пылко со мной обсуждал. Том был лучшим из тех, кого я знала.

«Письмо — это концентрированная форма внимания, — говорил он мне. — То же самое касается пения, поцелуев и молитв».

Он утверждал, что любит меня, и сказал, что расстанется со своей подругой, но не сделал этого. Он не хотел причинять ей боль. Ему нужно было время, чтобы «все осознать».

«Я слишком много думаю», — говорил он мне.

«Я не могу разорваться».

«Я решил дать себе немного времени».

Недели сменялись месяцами, а месяцы — годами. Я писала о нападении петуха, о гонках на мусоровозах и о мужчине, который двадцать шесть лет провел в камере смертников. Меня дважды повышали, и я получила работу своей мечты. Мой новый босс Майк Уилсон, один из ближайших друзей Тома, вскоре стал и моим другом. Из маленького кабинета с окном я наблюдала за Томом.

Я купила дом с четырьмя спальнями и разделила его с бойким и эмоциональным веймаранером по кличке Хаклберри. Дом был слишком большим и оттого пустым, и я чувствовала себя еще более одинокой.

Все свободное время я проводила, обустраивая свое гнездышко: счищала краску, ставила забор, выращивала стрелицию. Я заменила дверные ручки, петли, наружную облицовку, плинтусы, люстры, вентиляторы, повесила качели на ветку большого живого дуба.

Я выкармливала щенков, помогая местной организации по защите животных. То, что однажды побудило меня попытаться спасти голубую сойку, вышло наружу. На сегодняшний день я вырастила сотни щенков для четырех разных приютов из трех городов. Моя мама, жившая неподалеку, кормила их из бутылочек, разговаривала с ними и качала на руках, как пушистых внуков.

Я уже знала, на каком дереве устрою шалаш.

Том появлялся в моей жизни и исчезал. Он купил тесный блочный дом, который я терпеть не могла. Мне казалось, что это явный знак нашей несовместимости. Пока Том колебался, я встречалась с другими хорошими мужчинами, которые были свободны, уверены в себе, привлекательны, любили собак и хотели детей. Однако в итоге я переставала отвечать на их звонки.

Рик, мой первый парень, однажды сказал мне прямо: «Знаешь, за кого ты должна выйти замуж? За Тома Френча».

«Ага, — ответила я, — этот парень — настоящая катастрофа».

Тем не менее я желала только Тома. Я просто не могла заставить себя желать кого-то другого. Я отказывалась верить в то, что его напуганная и растерянная сущность, которая открылась мне, реальна. Внутри скорлупы был парень, который не просто любил Спрингстина[1], а семьдесят раз ходил на его концерты, всегда стоял в первом ряду и громко подпевал. Он не мог просто сочинить рассказ, ему нужно было потратить пять лет на роман из девяти частей. В действительно важные вещи он вкладывал все свои силы. Он ничего не делает наполовину. Даже в пятнадцать лет я это знала.

Я упрямо верила, как и многие другие женщины, что помогу Тому открыть его лучшие качества. Я хотела вытащить наружу человека, которым он мог бы быть, не сбей меня с толку его возраст и развод. Мне хотелось, чтобы мои дети общались со мной так же, как с Томом его сыновья, чтобы мои дети тоже любили Шекспира и «Южный парк». Мне хотелось видеть, как растут Нэт и Сэм. Они были одними из лучших людей, кого я знала: щедрыми, веселыми и забавными.

Том имел недостатки, но они были идеальны.

И в этом его заслуга.

Я видела, как Том пел с сыновьями, когда загружал посудомоечную машину тарелками, не ополоснув их. Он не обращал внимания на недоскошенные участки газона. Он скупил билеты на первые три ряда, когда его дети играли в «Уринтауне»[2]. Они спорили по поводу сюжета «Звездного крейсера „Галактика“». На кухне всегда пахло беконом, а ноги прилипали к полу. Все это слилось в большой беспорядок, который и был моей жизнью.

Однажды вечером после работы я, не думая, свернула в его район. Улица была круговой, и я бродила по ней какое-то время, пока вдруг не очутилась у знакомого дома. Был декабрь, занавески были подняты, и из окон струился теплый свет. Нэт и Сэм сидели за обеденным столом, а Том и его девушка устраивались рядом с ними.

Чего ты ожидала? Это не твоя семья.

Создай свою семью, черт возьми.

Я ненавидела себя. Я потеряла так много времени. То Рождество я провела с родителями. Мама с утра работала, и когда я проснулась, дом был пустым.

Внезапно Том охладел к идее иметь еще детей. У него на это был миллион причин, ни одна из которых не была веской. Сначала я не обращала на это внимания, веря, что все изменится, но Том прятался от меня за невидимым щитом.

Он составлял для меня музыкальные плей-листы, как мне казалось, полные обещаний, и я подпевала этим песням, ища в них смысл. Однако через какое-то время я поняла, что эти песни предназначались и другим женщинам. Он часами разговаривал по телефону неизвестно с кем. Я все время спрашивала, что это за женщина, и он всегда лгал.

«Послушай, — сказал Рик, — скажи этому козлу, что умолять его ты не будешь».

Психолог посоветовал мне обратиться в банк спермы и родить ребенка самостоятельно. Теперь это уже не казалось мне таким безумным.

Том всегда быстро засыпал, повернувшись ко мне спиной. Я часто не могла уснуть и поэтому просто слушала, как он дышит. Я медленно выводила пальцем на его спине слова, которые не могла сказать.

Я-Т-Е-Б-Я-Л-Ю-Б-Л-Ю

Мерзавец.

Том: желание побеждает страх и трудности

Поначалу я виделся с Келли тайно, по ночам. Моя официальная девушка жила в часе езды к северу от Тампы, и мне было легко ускользать на свидания. Это была добрая и верная женщина, готовая ради меня на все. Поздно вечером я звонил ей и рассказывал о своем дне, а она рассказывала мне о своем. Затем я говорил, как люблю ее, ощущая горький привкус этих слов на языке.

Келли жила на другом конце округа, и времени на размышления у меня было предостаточно. Обычно я дожидался, когда окажусь на Бэйсайд Бридж над заливом Тампа, а затем звонил ей и говорил, что уже в пути.

— Где ты сейчас? — спрашивала она.

— Примерно в пятнадцати минутах езды.

— А если я скажу тебе «нет»?

Мчась по трассе, я понимал, что совершаю грех, но отрешался от этой мысли, не будучи готовым испытать чувство стыда.

В этот момент я смотрел на пролетавших мимо пеликанов, то выходивших из тени, то исчезавших в ней, на дорогу и черную воду, простирающуюся по обеим сторонам от меня. Она не собиралась меня останавливать, и мы оба это знали. Я слышал в голосе Келли злость и ужасную тоску. Она была выше всей этой ситуации, и я не понимал, почему мне это не удается. Тем не менее я чувствовал, что мое упорство ей нравится. Келли хотела, чтобы я завоевал ее, и надеялась, что я предложу ей кольцо, дом и ребенка. В этом и была проблема. Я носил кольцо много горьких лет. Всем хорошим, что вышло из нашего брака, были Нэт и Сэм. Они быстро взрослели и вскоре должны были пойти в колледж. Я не видел смысла начинать все сначала.

Сидя за рулем своего внедорожника, я делал музыку погромче, чтобы отключить мозг. Меня тянуло к красивым песням об одиночестве. Спрингстин и песня The Rolling Stones «Moonlight Mile» тихо растворялись в черной ночи из «Stolen Car» Стинга. Чаще всего я слушал альбом Бет Ортон «Daybreaker»: меня трогала печаль в ее голосе и слова о том, что кто-то зашел слишком далеко и никогда уже не будет прежним. Сколько вреда я причинял, особенно себе? Несмотря на мое настороженное отношение к браку, я жаждал простых клятв. Одиночество довело меня до отчаяния.

Мне легче жилось по четко определенным правилам, следуя руководству, написанному Богом.

Хотя я давно уже отошел от своего католического воспитания, монахи до сих пор жили у меня в голове.

К этому моменту я уже успевал проехать мост и повернуть на Сансет Пойнт Роуд, мчась на запад мимо темных такерий (место, где продают бурито и тако) и витрин оружейных магазинов. На парковках круглосуточных магазинов толпились подростки, озаренные неоновым светом рекламы «Будвайзера». На полпути отсюда был маленький торговый центр под названием «Время», на передней стене которого висели большие остановившиеся часы. Каждый раз, проезжая мимо, я задерживал дыхание и задумывался, можно ли умереть и не заметить этого.

Прямо перед поворотом на улицу Келли был светофор с мигающим желтым светом. Заметив его издалека, я включил последнюю песню из альбома «Daybreaker», «Thinking About Tomorrow». Я стал подпевать Ортон на том моменте, где она прощалась со своим возлюбленным, хотя была просто создана для него. Это была наша с Келли песня. Но она еще не знала об этом.

Келли всегда ждала моего приезда, и образ ее материализовывался в свете фар перед большой стеклянной входной дверью. Ее длинные темные волосы мягко лежали на плечах. Никто из нас не нарушал молчания. Я никогда не забуду, как она бросалась в мои объятия.

Я говорил предельно мало и никогда не объяснялся. Эти ночные свидания не были просто похотью, в этом я был уверен. Меня никогда не привлекали легкие интрижки. Я вновь и вновь повторял Келли, как люблю ее, не имея на это никакого права, и снова ощущал горький привкус этих слов, хоть это и была правда.

Я просыпался посреди ночи и чувствовал, как она дышит. Мне хотелось остаться навсегда и хотелось тотчас же уйти. Пес Хак знал, что мне нельзя доверять. Когда я вставал и шел в ванную, он просыпался и провожал меня своими желтыми глазами. Иногда даже рычал. Однажды он преградил мне путь. Еще до того как я понял, что происходит, он слегка прикусил низ футболки — единственного, что на мне было надето, — задев и промежность, тем самым обездвижив меня, а через пару секунд отпустил.

Когда тем же утром я рассказал Келли о произошедшем, она рассмеялась.

— Хак тебя не укусил, — сказала она. — Если бы он хотел это сделать, то сделал бы.

А затем она пристально посмотрела на меня, уже без улыбки.

— Кроме того, ты это заслужил.

Она всегда выкладывала правду без прикрас. Когда я показывал ей наброски своих статей в газете, она никогда не ободряла меня, говоря: «Я вижу направление твоих мыслей». Вместо этого она отрезала: «Эм, это слишком затянуто. Ты опять чересчур многословен».

Казалось, что в Келли нет ничего особенного, ведь о себе она почти не распространялась. Ей не было никакого дела до саморекламы. Однако в своей голове я вел список ее тихих добрых дел. Она работала волонтером в начальной школе и была наставником пятиклассницы и даже стала донором костного мозга, просто потому что в больнице была его нехватка. Разумеется, мне было известно о ее работе с бездомными собаками и о том, как она выкрала голодающего добермана из наркопритона. Она приводила беременных собак в свою гостиную и принимала роды. Однажды ночью Келли помогла немецкой овчарке родить десятерых щенков, но поняв, что на свет появились не все, собственноручно вытащила еще четверых щенков, сделала им искусственное дыхание изо рта в нос и вернула их к жизни.

Келли всегда спасала попавших в беду живых существ, особенно питбулей. С сильными животными она чувствовала родство. Она часто говорила о том, как сильно ей хочется прикоснуться к тигру. В то время я писал о зоопарке в Тампе и наблюдал за работниками, ухаживающими за двумя суматранскими тиграми. Келли просила устроить ей встречу с ними. Она надеялась погладить одного из них.

— Тигра? — переспросил я, полагая, что она шутит. — Тебе повезет, если он не откусит тебе руку.

— Я буду осторожна. Я бы просто секундочку погладила его.

Она была головоломкой, разгадать которую я никогда бы не смог.

Казалось, она не нуждалась ни в чем, кроме того что я не в состоянии был дать ей. Она не любила разговаривать. Иногда, задав ей вопрос, я пятнадцать минут ждал ответа чаще всего в виде предельно лаконичного утверждения. Таинственная и независимая, она отказывалась раскрываться до тех пор, пока сама не была к этому готова. Я ушел от разговора только один раз, когда поздно ночью Келли спросила, когда вся эта игра в прятки закончится.

«Понимаешь, тебе не нужно разбираться со всем этим в одиночку, — сказала она. — Я бы хотела, чтобы ты позволил мне сделать это вместе с тобой».

Это отрезвило меня и подчеркнуло различия между нами. Келли желала контакта с хищником, а я боялся животных, особенно собак, что было связано с неприятным инцидентом, произошедшим в детстве, когда я работал разносчиком газет. Келли с легкостью занималась домом: она вечно чинила двери и полки с помощью целого арсенала инструментов. Я же вряд ли смог бы вбить гвоздь. Дед Келли дал пощечину ее бабушке за то, что та проголосовала за демократа. Мой дед как-то признался, что голосовал за республиканца. Наш стиль письма тоже был абсолютно разным. Мои работы переполнены деталями, в то время как работы Келли настолько лаконичны, что читателю приходилось самому додумывать подробности. В своих статьях, как и в жизни, она оставалась неприступной.

Келли было тридцать, и она только начинала жить. Мне было сорок шесть, и я до сих пор приходил в себя после развала первого брака. Я не мог понять, почему Келли с таким жаром настаивает на том, что мы созданы друг для друга. Ее вера в меня во многом была основана на моем умении быть отцом.

«Я видела результат твоей работы, — сказала она мне. — Я знаю, на что ты способен».

Не было никаких сомнений в том, что я подготовлен к отцовству.

Будучи старшим из пяти детей в семье, я тренировался быть папой с детства.

Даже когда я был ребенком, я представлял, как вырасту и буду держать на руках маленькую девочку.

Когда моя бывшая жена родила нашего первенца, я был настолько уверен в том, что это будет девочка, что не мог поверить своим глазам, когда медсестра подала мне красного и извивающегося младенца. «Что за ерунда у моей дочери между ног?» — подумал я.

Когда Нэт и Сэм были совсем маленькими, я танцевал с ними, положив их на плечо, пока они не заснут. После развода мы с мальчиками стали ближе. У них была неразрывная связь с матерью, но теперь я один мог распоряжаться нашим временем. Я будил их песнями из «Волшебника страны Оз» и учил готовить на нашей маленькой кухне. Иногда котлеты разваливались еще до того, как мы успевали положить их на булочки, а омлеты обычно получались слишком жидкими или горелыми, но все это не имело никакого значения.

Нэт и Сэм были еще в садике, когда я разучил с ними тексты песен «Thunder Road» и «Badlands». Я научил их выть, как Уилсон Пикетт, и ухать, как «Битлз». Особенно напряженно мы работали над визгом Маккартни, который звучит во время того, как Леннон поет второй куплет песни «Bad Boy». Внутри этого сиплого крика заключен целый мир, и мне было важно, чтобы мои мальчики это понимали. Я хотел, чтобы они были жесткими и сильными и знали, что они никогда не будут одиноки.

Наши дни и ночи были наполнены историями. Дождливыми субботними днями я снова и снова показывал им «Звездные войны». Раскачиваясь на качелях на детской площадке, мы воображали себя пилотами звездного истребителя T-65 X-крыла, атакующими Звезду Смерти. Когда мальчики подросли, они стали одержимы Гарри Поттером. В то время первые книги этой серии только появились, и, когда выходила очередная часть, они просили меня купить сразу две книги, чтобы иметь возможность читать одновременно. С одиннадцати лет они регулярно проверяли электронную почту, надеясь получить приглашение в Хогвартс.

Я не знаю, что Келли привлекало во мне, помимо моих отцовских навыков. Я не был так же умен, как она, и писал не так хорошо. Я не был столь же очаровательным, умным и талантливым, как другие ее мужчины. Самое интересное, что я мог — сводить Келли на фильм, а затем составить карту-историю по его мотивам, зарисовав ее на салфетке из греческого ресторана. «Мы можем просто поесть?» — говорила она нетерпеливо.

Что-то внутри меня надломилось. Я боялся, что могу лишь скользить по поверхности, но не способен при этом углубиться в то, что действительно имело значение, или хотя бы распознать это.

Утром в ванной я едва узнавал мужчину, который смотрел на меня из зеркала. Вокруг глаз простирались морщины, а на лице застыло выражение замешательства, характерное для человека, беспрестанно играющего в прятки.

Мне казалось, что я и не человек вовсе, а только подобие человека. Подделка.

«Понимаешь, нет необходимости притворяться, — говорила Келли. — Мне не нужно, чтобы ты был идеальным. Я просто хочу, чтобы ты был самим собой».

Что я мог ей ответить? Я даже не знал, как вывести на поверхность себя настоящего. Я сомневался, что кому-то из нас он понравится, кем бы он ни оказался.

В декабре, через два с половиной года от начала отношений с Келли, я расстался со своей девушкой. Келли мне не доверяла, и у нее были на то причины.

На протяжении следующих шести месяцев мы постепенно становились парой. Вместе сгребали листья во дворе, гуляли с Хаком, покупали ребрышки-барбекю в фургоне напротив круглосуточного магазина. Я играл ей «Born to Run» и иногда замечал, как она напевает ее в машине, отвернувшись от меня, стесняясь своего голоса. Когда по выходным с нами были Нэт и Сэм, она смеялась над тем, как они подкалывают меня, и вместе с ними убеждала меня купить им трамплин, хоть я и опасался поездок в травмпункт.

Мы вчетвером уже раздумывали, что будем делать на Хэллоуин. Нэт и Сэм планировали устроить вечеринку, а Келли подбрасывала им идеи. Она подарила мне фигурку горгульи в виде крылатой собаки на цепи. Согласно описанию на упаковке, это был «Хранитель надежд и мечтаний». У меня было несколько скелетов натуральной величины и две мумии, которые я каждый год ставил у входной двери. Они держали в руках свечи, бросавшие тени на их серые лица.

Келли пошла дальше и заказала скелет собаки из каталога товаров для ветеринаров.

С мальчиками она вела себя естественно, не стараясь добиться их любви, и с легкостью стала частью их жизни.

Однако я все сильнее убеждался в том, что слишком стар для жизни, о которой она мечтала. Я представлял, как мы поженимся, а потом она забеременеет и сразу же меня бросит. Ребенок останется с ней, а я на пороге пенсии буду вынужден платить алименты. Я с ужасом представлял, как, придя посмотреть игру школьной футбольной команды, буду плестись вдоль боковой линии поля, опираясь на трость, как новый молодой муж Келли будет хватать ее за задницу на какой-нибудь репетиции школьников-скрипачей. Я боялся, что появлюсь на университетском выпускном своей дочери в инвалидной коляске и буду слабо махать ей рукой, испещренной фиолетовыми венами. В конце концов я окажусь в доме престарелых, а наша дочь будет ныть каждый раз, когда мать напомнит ей, что меня пора навестить.

— Мам, но у него слюни текут.

— Знаю, дорогая. Но он все равно тебя любит.

Я боялся, что умру от сердечного приступа и не увижу, как будет взрослеть наш ребенок. Сколько бы лет мне ни оставалось, я не видел себя в качестве мужа Келли. Я не хотел, чтобы в доме были питбули. Я не представлял, как буду менять подгузники, катать коляску по аэропорту и засовывать термометр в детскую попку в пять утра. Мне хотелось отправиться со Спрингстином в тур по Европе или плескаться в чистых голубых водах, окружающих какой-нибудь греческий остров.

Дождавшись ночи, когда Нэт и Сэм были у своей матери, я сказал Келли, что нам нужно поговорить. Она услышала то, что ожидала, и приказала мне заткнуться.

«Это не ты бросаешь меня, а я тебя», — сказала Келли, утомленно улыбнувшись, как человек, много раз репетировавший свою речь.

Она сказала мне, что я изменщик, лжец и жалкое подобие мужчины. Будто в замедленной съемке она встала и направилась к двери. В комнате не осталось практически ничего из ее вещей. Зная, что этот день приближается, Келли неделями перевозила свою одежду, освобождая дом от следов своего присутствия. Я был слишком погружен в себя, чтобы это заметить.

Когда она ушла, я вновь задержал дыхание, как в полночь, проезжая мимо остановившихся часов.

Только теперь я по-настоящему умер.

Ураган «Катрина» настиг Новый Орлеан в следующий понедельник, и выпуски новостей переполнили видеоролики с трупами, плавающими на поверхности грязной воды.

Я зашел в отдел новостей и уставился в монитор своего компьютера. Стол Келли пустовал на протяжении следующих двух недель, пока она не объявилась, охваченная тихой яростью. Когда мы встретились у лифта, она прошла мимо, словно не заметив меня.

«Серьезно, — сказал я. — Ты этого хочешь?»

Горечь от расставания не исчезала неделями. Нуждаясь в совете, я обратился к Майку Уилсону, нашему редактору и общему другу. Майк терпеливо слушал меня, пока я просил его помирить нас. Он сказал, что, хоть ему и очень жаль, он ничего не может сделать. Выхода не было. Из другого конца кабинета я наблюдал, как Келли похорошела и излучала ауру ликующего пренебрежения ко мне. Она улыбалась и смеялась с женщинами-коллегами, которых я считал своими друзьями, но теперь они избегали встречаться со мной взглядами.

Я решил отвлечь себя походом в торговый центр. Был конец сентября. Нэт и Сэм все еще с нетерпением ждали нашей вечеринки, поэтому я не мог ее отменить. Войдя в магазин, я увидел недавно оформленную к Хэллоуину витрину. Рассматривая горгулий и восхищаясь их огрызающимися лицами, я вдруг вспомнил о собаке на цепи, которую мне подарила Келли. Хранителя надежд и мечтаний. Так его звали, черт побери.

Не знаю, сколько я так простоял, но вдруг все осознал, сам того не ожидая.

Меня словно что-то ударило, когда я вспомнил о дочери, о которой мечтал с детства. Разве не в этом заключалась главная причина, по которой меня так тянуло к Келли? Разве во время нашего первого ужина, задолго до начала наших полуночных свиданий, я не говорил ей, как сильно хочу держать на руках свою дочь?

Приехав домой, я плакал и разговаривал сам с собой, вышагивая по комнате, не находя себе места.

Я разыскал психотерапевта, который помог мне пережить развод. За несколько недель многочисленных сеансов она помогла мне осознать все ошибки. Я сказал ей, чего хотел на самом деле, и она спросила, уверен ли я в этом.

Как-то вечером, сидя в гостиной, я открыл свой ноутбук.

Духи уже стояли перед большим окном первого этажа.

Они, как часовые, были у меня за спиной и слушали, как мои пальцы бегают по клавиатуре.

Я писал несколько часов, удаляя все и начиная заново, пытаясь подобрать слова, которые доказали бы ей, что я настроен серьезно.

В 02:44 я нажал «отправить».

Келли: последствия урагана страшны, но поправимы

Воды залива были спокойными, по-ноябрьски холодными и настолько бледными, что сливались с небом на горизонте.

Я выросла на этом заливе, хлюпая ногами по песчаному дну, но никогда не заходя глубже, чем по шею. Я глотала воду, пытаясь доплыть на животе до берега. Я забрасывала рыболовный крючок в мрачную водную гладь, сидя в лодке. Я восхищалась заливом, только находясь на расстоянии, в безопасности, как люди восхищаются животными в зоопарке или произведениями искусства в музее.

Теперь я стояла на скользкой палубе «Анастасии», четырнадцатиметровой лодки, реликвии прошлого, которую сняли с якоря у берега Тарпон Спрингс во Флориде. Я готовила репортаж об одном из опасных занятий. На работе мне приходилось забывать о том, кто я есть на самом деле. Прошло почти три месяца с нашего разрыва и месяц с того момента, когда я получила электронное письмо от Тома. Я плыла по течению. Я смотрела с палубы во всех направлениях и не видела ничего, кроме воды и неба.

«Русалка!» — позвал меня Тассо.

Он был загорелым и сильным, как бык. Если бы я искала героя, который смог бы отвлечь меня от проблем, он бы легко справился с его ролью. Тассо был одним из последних греческих ловцов губок на дне океана, зарабатывавших этим на жизнь. Ему довелось выколоть морскому окуню глаз и ударить акулу по носу.

Тассо считал, что по-настоящему узнать океан можно, лишь погрузившись в него и подчинившись ему.

Он хотел, чтобы я спустилась с ним на глубину. Красный прилив отравлял океан [3]. Тассо хотел посмотреть, осталась ли в воде жизнь. Я еще не ответила на его предложение, но мне тоже хотелось попытаться кого-нибудь спасти.

Я была создана для океана не более, чем жираф, и понятия не имела, как плавать под водой. Тассо натянул маску мне на лицо и зацепил мои пальцы за свой ремень. «Просто держись, русалочка», — сказал он.

И мы нырнули.

Я, беспомощная, словно очутилась в другой реальности. Так много воды надо мной и так мало пространства за пластиковой маской. Мое дыхание стало частым и громким, но вскоре суета утихла, и я увидела белый песок, раскачивающихся инопланетных губок, быстрых сверкающих рыб и Тассо, который двигался против течения, словно ничто не в силах было его остановить и он мог заставить воду расступиться перед ним. Я же была подобна ламинарии, уцепившейся за него.

Я была водой. Я была воздухом. Я полагалась на милость волн и солнца, и, о боже, там было так красиво.

Я провела на лодке с Тассо четыре дня.

Когда утром вставало солнце, я пила греческий чай с медом, пока Тассо брился с помощью лезвия и соленой воды. Он целыми днями плавал под водой, а когда вечером расстегивал водолазный костюм, на палубу дождем сыпались клешни крабов. Ночами на судне меня обдувал соленый бриз. Конечно, я думала о Томе и скучала по нему. Мне хотелось сказать, что с меня достаточно, и растаять в его объятиях, но у меня не было ни телефона, ни компьютера, ни Интернета. Я давно поняла, что не смогу его изменить, и смирилась с этим.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы ответить на его электронное письмо. К тому моменту, как он его отправил, моя ярость и отвращение достигли апогея, и я не могла заставить себя прочитать его. Единственное, чего мне хотелось, — это плакать.

После расставания я провела неделю в постели. Майк, мой босс, звонил и спрашивал, как у меня дела. Я, плача в подушку, была не в силах ответить ему внятно. «Мне жаль, дорогая», — говорил Майк. Он уже не мог и дальше выгораживать меня перед остальными, и отправил меня в Новый Орлеан, разрушенный «Катриной». Я успела впитать в себя всю ярость урагана. Мне хотелось крушить все вокруг. Я думала о лжи Тома и о потерянных годах.

Майк никогда не вмешивался. Просто слушал.

— Тебе уже легче думать о Томе? — спросил он меня как-то в сентябре.

— Боже, нет, — ответила я. — Вчера мне приснилось, что я переехала его на своей машине.

Я слишком много работала и утратила чувство собственного достоинства.

А потом я получила письмо.

Я надеюсь, что сердце подскажет тебе прочитать это.

В письме я прочитала мысли несчастного и раскаявшегося мужчины и, думаю, в какой-то мере получила от этого удовольствие. Однако он сокрушался о том хаосе, в который превратил свою жизнь. Ему не было дела до того, что он сотворил с моей жизнью.

Я никогда еще не сожалел о чем-то всем сердцем. Каждый день и каждую минуту я чувствую, что тебя больше нет рядом.

Полное имя Тассо было Анастасий. Как и название его лодки, «Анастасия», оно означало «воскрешенный». Мы все искали новой жизни. К тому моменту, как мы снова оказались на берегу, я точно знала, что получу жизнь, в которой будет место ребенку, собаке и чертову забору вокруг дома, и неважно, будет в ней Том или нет. Со мной все будет в порядке. Я умела спасать ситуацию, но человек способен плыть против течения только до тех пор, пока оно не подхватит его и не унесет. Тому придется позаботиться о себе самому. Я ответила Тому и согласилась встретиться с ним, но только если он выполнит определенные условия.

Он, вероятно, разгадал несколько головоломок и сделал приношения богам.

Я потребовала консультации психолога: для себя, для него и для нас. На приеме я разносила его в пух и прах и отказывалась видеться с ним без свидетелей. В конце концов мы увиделись в кабинете семейного психолога, с которым никто из нас ранее не встречался. Это была нейтральная территория.

— Сколько вы женаты? — спросила она.

— А мы не женаты, — сказала я ей. — Мы даже не встречаемся.

Она вздрогнула в своем кресле. С подобным она сталкивалась не каждый день.

— Вы пришли сюда, чтобы сойтись или навсегда расстаться? — спросила она.

Этот вопрос пробил мою броню. Я могла унижать Тома и без ее консультации за девяносто долларов в час. Нужно было признать, что я пришла, потому что хотела, чтобы все его слова оказались правдой.

Не знаю, как получилось, что обратный путь чуть было не оказался отрезанным для нас. Помню, Том казался самым несчастным и покорным человеком из всех, что я когда-либо видела. Я не присутствовала на его дурацкой вечеринке по случаю Хэллоуина и попросила подругу проверить все ящики его комода и убедиться, что я забрала все свои вещи. В глубине души я никогда больше не хотела возвращаться в этот дом.

Пока я писала о Тассо и его судне, Том работал над большой серией статей для газеты. Мы оба писали до поздней ночи, сидя по темным углам отдела новостей, не говоря друг с другом, но обмениваясь взглядами между абзацами.

Однажды вечером я написала комплимент его статье, а он мне ответил. Вскоре я перестала закрывать свой ноутбук.

Он говорил, что любит меня, а я не отвечала. Несколько раз мы вместе ходили к психологу, но я не была готова разговаривать с ним ни при встрече, ни по телефону. Я не позволяла себе верить его обещаниям. Было бы больно вновь разочароваться. Я ненавидела и любила его одновременно, и единственной защитой для меня было расстояние: моим буфером был отдел новостей, а щитом — монитор компьютера. Все изменилось, когда мы волей случая оказались на одной конференции в Бостоне.

Тому предстояло выступить в большой аудитории перед тысячей слушателей. Я попросила подругу сесть рядом со мной и съежилась на своем стуле, пытаясь смешаться с толпой и остаться незамеченной.

Он, одетый в костюм, подошел к трибуне и прокашлялся.

«Эта история ни на что не похожа, — начал он. — Парень встречает девушку».

У меня покраснели щеки. Я схватила подругу за руку.

«Девушка решила, что парень не прав и что силы тьмы, вероятно, заменили его оригинал копией…»

Он читал для меня. Том написал этот рассказ несколько лет назад. Он был о двух людях, которые сошлись, сами не понимая почему.

«В тот момент вопросы жизни Лауры, вопросы, которые пронизывали простирающиеся позади нее годы, вдруг напомнили о себе. Было ли храбрым решение броситься в эпицентр урагана? Или это было глупо?»

Тома, как и персонажа из его рассказа, поглотил ураган. Я могла его уничтожить. Возможно, я уже это сделала. Он так долго шел на поводу у своего страха, что превратился в темную копию себя. Он кружился в потоке ветра, позволяя дождю стучать по своему телу, придавая ему новую форму.

«Она чувствовала, как ее накрывает волной экстаза. Она повернулась лицом к темному небу, отдаваясь на милость силе, грации и величию стихии, которую она не могла контролировать».

Той ночью мы говорили, сидя близко друг к другу в баре отеля, абсолютно трезвые.

В самолете домой мы летели на соседних креслах.

За несколько дней до Рождества я разрешила ему приехать. Я потратила четыре дня, украшая дом и елку гирляндами. Мы разговаривали, сидя на диване. Настала ночь, и я не осмеливалась ни предложить ему остаться, ни попросить уйти, поэтому мы просто провели на этом диване всю ночь, практически неподвижно, разделив пространство и воздух. Он поцеловал меня в лоб, а я лишь отвернулась в ответ.

Следующим вечером я постелила матрас напротив камина, и мы провели ночь среди сияния тысячи огней.

Через десять месяцев я шла к алтарю, держа Нэта за руку. Майк, лучший свидетель из всех, кого мы только могли себе представить, стоял рядом с Томом, держа кольца.

Том: прозаичность непорочного зачатия

Еще одно утро в королевстве проблемного зачатия. За окнами ярко-голубое небо, в зале ожидания ощутимая атмосфера боли. Женщины, пытаясь собраться с духом, в тишине смотрели вдаль; они открывали сумочки, закрывали их и снова открывали. Я сел подальше, на мягкий и глубокий диван, ища в нем убежища. Я должен был справиться со своими тревогами.

Не зная, куда направить взгляд, я изучал комнату. На стенах висели картины с голубыми и розовыми цветами. Темно-зеленые диваны и такой же ковер, столики из темной древесины, вход, украшенный папоротником. Все это должно было напоминать о весеннем луге в окружении леса. Неужели лакокрасочная компания создала серию красок специально для центров планирования семьи?

С момента прозрения, наступившего в торговом центре, я ни на секунду не колебался в своем желании иметь совместного с Келли ребенка. Прошло уже более двух лет, и мы сбились со счета, у скольких врачей мы успели проконсультироваться. Ничто не помогало. Келли теперь было тридцать четыре, а мне — пятьдесят один.

Из-за моего расточительного отношения ко времени мы слишком сильно задержались.

— Томас Френч?

Виновен! Я имею в виду…

— Это я.

Медсестра повела меня по коридору мимо висящих на стенах рисунков яичников и маточных труб в разрезе, мимо постеров с бластоцистами и зиготами, мимо одного за другим смотровых кабинетов, в которых мне доводилось держать Келли за руку, в единственный в клинике кабинет, предназначенный для пациентов с Y-хромосомами. На двери был изображен улыбающийся сперматозоид, напоминающий счастливые зубы на стенах стоматологии. Я зашел внутрь, часто моргая. Неужели нервы начали сдавать? Или, может быть, я просто представил себе танцующего сперматозоида?

Я обернулся на дверь, но медсестра уже закрывала ее, оставив листок с инструкцией и пустую пластиковую баночку.

«Сначала тщательно вымойте руки, — сказала она, не смотря мне в глаза. — Когда закончите, оставьте банку на раковине».

Медсестра вышла. Меня ждало кресло из черной искусственной кожи, стопка эротических журналов, пара порнографических DVD-дисков, DVD-проигрыватель и телевизор. Я был смущен и выбит из колеи, а потрепанность этих атрибутов привела меня в бешенство. Если остальная часть клиники характеризовалась всеми клише женской эстетики, этот кабинет заявлял о том, что мужчины — это животные, чья сексуальная реакция настолько предсказуема, что им нужно лишь несколько внешних раздражителей, в любом месте и в любое время. Однако мое отвращение противоречило тому, что большинство знакомых мне мужчин, включая меня самого, подтверждали этот стереотип каждый день.

Я приступил к чтению инструкций. Нужно было написать на ярлычке, прикрепленном к банке, свое имя и дату рождения. Мне следовало быть очень осторожным с тем, чтобы не задеть руками или чем-либо еще внутреннюю поверхность банки. Я остановился на предупреждении о том, что для стимуляции эрекции нельзя применять оральные ласки, так как слюна может испортить образец. Это ввело меня в замешательство. В действительности, правилами клиники было запрещено приводить жен и девушек в этот кабинет. Возможны ли оральные ласки в таких условиях? Неужели некоторые мужчины настолько гибкие?

В листке говорилось, что мне нужно всеми силами постараться сделать так, чтобы образец оказался внутри банки. По строгой формулировке стало ясно, что ответственные люди понятия не имели, контролируют ли неандертальцы, находящиеся в этом кабинете, направление движения их ДНК. Я огляделся по сторонам в поисках защитного костюма. Несомненно, они периодически включали здесь инфракрасную лампу и проводили дезинфекцию. Сама банка была настолько большой, что туда поместился бы эякулят носорога. Неужели они думали, что я ее наполню?

«Хватит ныть», — сказал я себе, вспоминая обо всем, через что пришлось пройти Келли.

Консультации и УЗИ, осмотры зеркалом, катетеры. Если она справилась со всем этим, я точно справлюсь с тем, что мне предстоит сделать сейчас.

Журналы не были привлекательными. Несколько «Пентхаусов» и пара жалких старинных выпусков «Хастлера». Очевидно, их использовали бесчисленное количество раз. Диски тоже меня не впечатлили. Единственное название, которое я прочел, — «Повелитель попок, выпуск 16», что-то в этом роде — смутило меня. Мужчина приходит сюда, чтобы помочь своей жене зачать ребенка, а ему предлагают фантазировать о порнозвездах с силиконовыми частями тела? На информационном стенде в коридоре можно было увидеть десятки фотографий детей, предположительно зачатых с помощью «Повелителя попок-16». Имею ли я право судить? Если Келли думала, что это поможет ей забеременеть, она должна была вручить мне первые пятнадцать выпусков в подарочной обертке.

Время шло быстрее и быстрее. Я все еще помнил кудрявую девочку с застенчивой улыбкой из школьного журналистского лагеря. Если бы кто-то сказал мне, что мы будем вместе, я никогда бы в это не поверил. Она была такой молоденькой. Такой серьезной. Шестнадцать лет спустя она шла к алтарю, словно во сне.

Съехавшись со мной и мальчиками, Келли быстро освоилась. Она отдала Хака матери, но начала превращать наш гараж в приют для целой орды бездомных щенков. Когда Сэм увидел, как Келли достает шестерых новорожденных щенков из амниотических мешков, он чуть было не упал в обморок. Еще до того как я успел это осознать, я уже выгуливал питбулей. Келли оказалась права: это и впрямь очень послушные и дружелюбные собаки. Им нравилось заползать к нам на колени, несмотря на свои внушительные габариты. Единственной собакой, которая агрессивно повела себя со мной, оказалась кормящая такса, которая прикусила низ моих шорт, когда я приблизился к ее щенкам. Я сказал ей, что никогда не причиню вреда ее малышам, и она отошла, рыча. Однажды Келли, просматривая сайт с бездомными животными, увидела красивую собаку, коричнево-белого питбуля, которого в тот день планировали усыпить. Келли сразу почувствовала к ней симпатию, сделала пару звонков и зарезервировала ее. Вскоре мы забрали собаку к себе и назвали Маппет.

Мы с мальчиками придумывали глупые песни:

Я очень стараюсь никому не делать зла,

Я не могу не лизаться, ведь я так мила.

То, как Келли преобразила нашу семью, невозможно переоценить. Тем летом, в полночь, когда финальная седьмая часть «Гарри Поттера» появилась в продаже, Келли повела нас в ближайший торговый центр, где мы встали в очередь, которая шла через отдел женского белья.

Я уже не был репортером «Сент-Пит таймс». Проработав там двадцать семь лет, я согласился стать преподавателем журналистики в Индианском университете, моей альма-матер. Келли занимала ответственную должность редактора в «Сент-Пит» и не была готова к переезду. Теперь я каждую неделю улетал в Индиану во вторник утром и возвращался во Флориду через пару дней. Было трудновато, но это того строило.

Проходив на психотерапию больше года, я поборол страх того, что слишком стар для рождения еще одного ребенка. Моя бабушка прожила более девяноста лет. Отцу было почти восемьдесят, и он все еще был полон сил.

«Никто не знает, сколько времени ему осталось, — сказала мне Келли. — У тебя хорошие гены».

Пора было прекращать тянуть время. Пытаясь отвлечься от голосов в коридоре за дверью, я сел в кресло, расстегнул джинсы и забыл свои недовольства о том, что мужчины воспринимают женщин лишь как сексуальный объект.

Я был очередным неандертальцем.

Обычным мужчиной, не лучше и не хуже остальных.

Результаты стали известны через несколько дней. Число моих сперматозоидов превосходило восемьдесят миллионов. Они были энергичными, быстрыми и целеустремленными.

Цифры меня поразили. Восемьдесят миллионов крошечных копий меня направляются к одной из яйцеклеток Келли. Однажды я брал интервью у эмбриолога, и он рассказал о том, как сперматозоиды собираются вокруг zona pellucida [4], гликопротеиновой оболочки вокруг яйцеклетки. Zona pellucida. Мне нравилось смаковать эти слова. Эмбриолог с большим воодушевлением рассказывал об экстракорпоральном оплодотворении, при котором яйцеклетка оплодотворяется в чашке Петри, а затем получившийся эмбрион помещается в тело матки женщины. С большим интересом он говорил и о тайне зачатия. Над инкубатором он повесил плакат с изображением росписи потолка Сикстинской капеллы Микеланджело. Это был фрагмент, на котором Бог и Адам тянут друг другу руки, а между кончиками их пальцев загорается искорка жизни.

Восемьдесят миллионов возможностей. И все это разные вариации, разное будущее.

Поначалу ощущение чуда было легко поддерживать. А затем время стало утекать. Периодами, циклами продолжительностью двадцать восемь дней. Мы старались на этом не зацикливаться и забываться в простом желании. Однако с каждым месяцем Келли все больше разочаровывалась. Я же сильнее убеждался в том, что бог наказывает меня, а Келли достается за связь со мной. Несмотря на мои искренние угрызения совести, искупить грехи было не так легко.

Больше врачей, больше обследований. Я снова и снова держал Келли за руку, пока они осматривали ее то двадцатисантиметровым трансвагинальным датчиком УЗИ, который она назвала «Членом смерти», а то мини-видеокамерой, которую запускали к ней в живот через пупок.

«Вот здесь, — сказал мне врач, указывая на мониторе на что-то размытое, — ее яичники, а это — матка».

Когда пришел черед первой попытки ЭКО, мы вместе поехали в клинику в Тампе. Я прочитал, что качество сперматозоидов мужчины улучшается, если он долго пребывает в возбужденном состоянии, поэтому я попросил Келли помочь мне. Путь до клиники на автомобиле занимал сорок пять минут, зачем их терять?

«Давай же, — сказал я. — Можешь пошептать мне непристойности?»

Келли вздохнула, как это сделала бы женщина, которой пришлось пережить множество унижений. Она перелезла на заднее сиденье и начала нашептывать мне на ухо. Неважно, делала она это искренне или притворно, самым главным было ее участие. Мы продолжали эту игру, пока ехали по Сент-Питерсбергу, затем по мосту через залив Тампа и, наконец, в пробке в деловом квартале Тампы. Боковым зрением я видел, как дальнобойщики с соседней полосы смотрели на нас и ухмылялись.

Пять дней спустя врачи показали нам черно-белый снимок, на котором были запечатлены две созданные нами бластоцисты. Их клетки уже делились.

Вероятность того, что хоть один из эмбрионов приживется, была невысока. Тем не менее мы хранили надежду, пока один за другим тесты на беременность не полетели в мусорное ведро. К тому моменту мы потратили более $20 000 на попытки зачать ребенка.

Деньги не имели никакого значения.

Для Келли наша дочь уже существовала.

«Представь, что кто-то забрал у тебя Нэта или Сэма, — однажды сказала она, лежа в постели. — Сколько бы ты заплатил, чтобы вернуть их?»

Множество надежд разбиты вдребезги. Мы набрасывались друг на друга, высказывали упреки, сами того не желая, и ругались по пустякам. Каждый день я замечал, как Келли все больше и больше тонула в печали.

Через несколько месяцев мы снова попробовали ЭКО. На этот раз в чашке Петри выжили три эмбриона. Как и в большинстве американских клиник, где проводится ЭКО, врачи здесь следовали этическому кодексу, по которому внутрь матки помещалось не более двух эмбрионов. Никому не нужна была вторая «Октомама». Было решено пересадить Келли два эмбриона, а третий заморозить.

Пересадка была назначена на утро воскресенья. Лежа на кушетке в больничном халате, Келли вдруг заявила, что хочет пересадить всех трех эмбрионов. Я, потрясенный, наблюдал за тем, как она попросила одну из медсестер позвонить домой главному врачу клиники с требованием забыть об этическом кодексе.

«Я хочу, чтобы все эмбрионы были внутри меня, — сказала Келли. — Я не собираюсь бросать своего ребенка».

Я бы многое отдал, чтобы узнать, как отреагировала врач на звонок: рассмеялась она или рассердилась, но все же разрешила. Команда суетилась, делая финальные приготовления. Мы подписали бумагу, подтверждающую нашу осведомленность о возможности рождения тройняшек. Келли подписала ее без колебаний.

Я был восхищен решительностью жены.

— Тройняшки? — сказал я, смеясь.

— Мы справимся, — ответила она.

Шансы, что какой-то из трех эмбрионов выживет, были малы. Через пару недель анализ крови подтвердил то, что мы и так знали.

Келли: за чудо нужно бороться

Считается, что создание ребенка в пробирке отделяет зачатие от акта любви, но люди говорят много глупостей.

Дети создаются множеством разных способов. Их зачинают на задних сиденьях автомобилей, в ванных комнатах, под трибунами и на лестницах. Они появляются от желания, похоти, смущения, слабости, мести и даже ярости.

Дети, созданные в лабораториях, являются результатом точнейших расчетов. Они стоят дорого: для этой цели люди устраиваются на вторую работу и берут кредиты. Их делают сообща.

Я слышала, что лечение бесплодия называют проявлением эгоизма, но я никогда не была с этим согласна. Дети овладевают вашим телом, деньгами, временем, личной жизнью, личностью.

ЭКО — прекрасная подготовка к воспитанию детей, потому что вам постоянно приходится задаваться вопросом: чем еще я готов пожертвовать?

Поначалу это всего лишь несколько анализов и, возможно, несколько лекарств, но за этим следуют головные боли и перепады настроения; затем какая-то простая процедура, легкие спазмы, один-два дня не на работе; потом наступает очередь небольшого хирургического вмешательства, и очень скоро к вам по почте приходит коробка шприцев и ампул, холодильник превращается в аптеку, а вы оказываетесь в центре научного эксперимента, не понимая, как вообще в него попали. «Почему бы вам просто не усыновить малыша?» — спрашивали нас, словно можно просто заехать в детский дом по пути с работы и выбрать ребенка. Усыновление может быть не менее дорогостоящим и пугающим, чем ЭКО, и очень маленький процент пар могут себе позволить попробовать и то и то.

Мы пытались забеременеть уже четыре года. Врачи рекомендовали нам взять донорскую яйцеклетку — это что-то вроде волшебного зелья в сфере лечения бесплодия. Это как замена двигателя устранила бы любую неполадку в автомобиле. Врачи могут зачать ребенка с помощью всего одного сперматозоида. Яйцеклетка куда более таинственна, и к тому же ее сложно получить.

Успев пожертвовать многим, я без колебаний решила отказаться от генетической связи со своим ребенком. Так ли важны мои гены? У моих пасынков их нет, но они просто потрясающие. Мои старшие братья и сестры от другой матери. Мы вообще не похожи и говорим с разными акцентами. И что с того?

Я горжусь трудолюбием, которое унаследовала от своих родителей и бабушек с дедушками. Моя мама и бабушка работали до глубокой старости. Но дело ведь не в биологии. Я горжусь бескорыстием своей матери. Когда она вышла замуж за моего отца, то стала жить с тремя пасынками, которым на тот момент было восемь, десять и двенадцать. А через пять месяцев у нее появилась я. Она водила «Форд Фалкон» 1964 г. выпуска и носила мои футболки с логотипом начальной школы до тех пор, пока я не пошла в колледж. Ее руки были грубыми из-за химикатов, с которыми ей приходилось работать в лаборатории, но их прикосновение всегда было для меня самым нежным. Я могла передать следующему поколению ее лучшие качества, подавая собственный пример, независимо от генов.

Мы не осознаем путей, которые приводят нас в этот мир, но в моем представлении рождение ребенка не было тождественно созданию кого-то. Я хотела помочь своей дочери стать лучше меня. Конечно, в моей голове был образ темноволосой девочки с голубыми глазами и чумазым лицом, но я предвкушала увидеть ее другой.

В зарождении живого существа заключается настоящее чудо.

— Знаешь, — однажды сказал мне Том, — если у тебя будет дочь, то в подростковом возрасте она будет тебя ненавидеть.

— Она не обязана любить меня, — ответила я. — Это я должна любить ее. Вот и все.

Я должна была предоставить ей потрясающего отца. Я должна была подарить ей всю свою любовь и постараться стать для нее примером. Я должна была наградить ее лучшими генами. Она же ничего не была мне должна.

Но кем была женщина, чья клетка могла стать моим будущим ребенком? Анонимных доноров я не рассматривала. Моя дочь захочет получить ответы на свои вопросы, и я должна буду ей их предоставить.

Мы с Томом просматривали сайты с анкетами потенциальных доноров, предоставленными специальными агентствами. Большинство женщин были белыми и не старше двадцати пяти. Может, надеялись накопить на образование? Они писали, что хотят помочь нуждающейся паре в зарождении новой жизни. И да, принимали наличные. Они выкладывали свои фотографии в купальниках и вечерних платьях и фотографии детей. Предоставляли свои медицинские карты, писали, на что у них аллергия. Этой нравилось гулять по пляжу, а у той аллергия на моллюсков и котов. Яйцеклетка этой женщины стоит $5000, а той — $8000, потому что из ее яйцеклеток уже успешно получались дети.

В онлайн-профилях не было ничего, что мне действительно хотелось знать. Было ли у них чувство юмора? Были ли они творческими личностями? Были ли они смелыми? Сильными?

Том не слишком внимательно рассматривал анкеты. Если бы он выбрал донора, то только исходя из единственного критерия — привлекательности. Он позволил мне принять решение.

«Чью яйцеклетку ты бы выбрала, — спросил он меня однажды, — если можно было выбрать любую женщину в мире?»

Том постоянно задавал мне странные, но глубокие вопросы, а потом нервничал из-за того, что я обдумывала ответ на них двадцать минут. Однако в этот раз я ответила моментально: «Дженнифер».

Она была моей тайной любовью. Женой моего друга. Эта великолепная, забавная, остроумная женщина вдохновляла меня. Однако я ее практически не знала, мне лишь несколько раз удавалось перекинуться с ней парой слов. И вряд ли смогла бы попросить кого-либо о такой громадной услуге. Дженнифер была одной из тех женщин, которые, поднявшись утром с постели, уже готовы сниматься в рекламе шампуня. Клянусь, она сияла изнутри. Каждый раз, когда я находилась с ней рядом, я чувствовала себя чудищем.

С ее мужем я была знакома гораздо лучше. Бен был репортером, работавшим на меня в газете, хотя мне сложно было представлять себя в роли его босса. Я всегда старалась помочь ему. Бывало, в полночь я привозила ему буррито, когда он писал до рассвета. Однажды я купила ему билет на самолет, чтобы он мог выбраться с Гаити. Мне всегда казалось, что я научилась у него большему, чем он у меня.

Однажды я пригласила Бена в свой кабинет.

— Смотри, — сказала я, придвинув к нему монитор так, чтобы он мог увидеть потенциальных доноров во всей красе.

— Я ищу маму для малыша.

— Что?! — ответил он.

Прямые волосы, кудрявые, веснушки, скулы, меланома, длинные ноги, депрессия, болезнь Альцгеймера, рак груди, темные ресницы, худые бедра, зеленые глаза, высокий холестерин. Похоже на меню ресторана быстрого питания. Наступит день, когда я объясню своей дочери, почему она получила ожог, а не загорела, почему у нее такая маленькая или большая грудь или почему у нее кариес, несмотря на то что она пользовалась зубной нитью.

— Это странно, да? — сказала я. — Понимаешь, я могла бы даже оказаться в одной комнате со всеми этими людьми.

Бену не было известно о моей любви к его жене и ее спелым драгоценным яйцеклеткам. Я знала, он понимал, о чем я говорю. Он всегда умел чувствовать. Бен создал семью, в которой самым важным было воспитание характера. Трое его детей бегали голыми во дворе, пели, лазали по деревьям, искали жуков и падали с крыши сарая, выступали против социальной несправедливости на митингах, держа в руках приготовленные дома транспаранты. Их научили думать своей головой, не быть равнодушными и брать от жизни все.

У Дженнифер всегда был стакан пива в руке и ребенок на бедре. Она была такой же одаренной, как и ее муж. Ее записи в «Твиттере» походили на извращенную домашнюю поэзию:

Заставила Бэя съесть оливку, сказав ему, что это глазное яблоко. Даже не знаю, как это нас характеризует.

Нужны ли объявления о пропаже котов? Разве это не косвенный способ сообщить, что ваш кот мертв?

Учительница только что сказала мне, что ей нужны шаблоны букв. Я улыбнулась и кивнула. Теперь я напугана, одинока и потеряна. Что мне делать? #родительский_комитет

Несколько недель спустя мы с Дженнифер оказались на заднем сиденье одной машины нью-йоркского такси. Бен получил почетную журналистскую премию, и мы направлялись на праздничный ужин.

Дженнифер выглядела так, словно достала из шкафа и надела первую попавшуюся одежду и провела пальцами по волосам вместо расчески, как вдруг она повернулась ко мне и сказала:

«Можешь взять мою яйцеклетку».

Я чуть не потеряла дар речи. Она, очевидно, не понимала, о чем говорит. Что Бен ей наплел?

«Нам нужно напиться и обсудить это», — ответила я наконец.

Мы приехали в мексиканский ресторан, где репортеры, редакторы и организаторы премии вели светские беседы и поздравляли друг друга. Мы с Дженнифер пили гранатовую «Маргариту» и шептались о стимуляции яйцеклеток, инъекциях прогестерона и о том, что мы будем делать, если малышу больше понравится биологическая мать. Это был самый долгий разговор из всех, что у нас когда-либо состоялся, и продолжался он на протяжении всего обратного пути во Флориду. Затем последовали электронные письма, эсэмэс-сообщения, ужины и визиты к врачу. Если она и колебалась, то виду не подавала. Наши семейные древа все крепче переплетались корнями. Если наш план сработает, мы будем связаны навсегда. Наши дети будут наполовину родными. Братья и сестры по яйцеклетке?

В итоге мы с Беном решили все рассказать Майклу, ведь он был нашим другом, а работа усложняла наши отношения. Я нервничала, и Майк понимал, что разговор предстоит серьезный. Думаю, он подозревал, что у нас с Беном роман.

«Мы с Беном, — неуверенно начала я, — и Том с Дженнифер, — продолжила я, изучая его лицо, — собираемся зачать ребенка. Вместе».

Майк прослезился.

Другим людям это казалось странным, но разве нам было до них дело?

Мне казалось, что это сумасшедшая идея. Однако если в ее основе не лежала любовь, то тогда я, очевидно, не знаю, что означает это слово.

Том: о трудностях морального выбора

Моя жена даже не пыталась скрыть, что влюблена в кого-то другого. Я слышал, как она флиртует по телефону, понимая, что на другом конце провода Дженнифер. Они обменивались сообщениями в послеобеденное время и шептались по телефону ночами. Как и многие другие новоиспеченные влюбленные, они делились тайными качествами своей личности в долгих разговорах, заполняющих расстояние между ними. Положив трубку, Келли, очевидно потерявшая голову от любви, сидела неподвижно, уставившись в одну точку и не обращая на меня внимания. Затем она резко приходила в себя и начинала рассказывать, как Дженнифер умна, ослепительна, весела и великолепна.

«Я имею в виду, что она невероятно эффектна. Ты разве так не считаешь?» — говорила она.

Я знал, что соглашаться с этим слишком эмоционально нельзя, и признавал, что Дженнифер привлекательна, но всегда добавлял, что Келли не менее хороша. Я всегда отмечал, что у них обеих длинные струящиеся волосы, похожее телосложение и что их легко можно принять за сестер.

«Нет, — говорила Келли, отмахиваясь, — Дженнифер совершенно в другой категории привлекательности».

Даже если я настаивал на своей точке зрения, это не помогало. Дженнифер обладала особым магическим очарованием. На «Фейсбуке» она называла свое жилище «Дом, где звучит The Tragically Hip»[5], и это была правда.

Сын Дженнифер Бэй подарил ей открытку на День матери, в которой говорилось, что она красива, как Мексика, мила, как одуванчик, и умна, как Железный человек.

Она говорила, что учит своих детей быть добрыми и открытыми. При любой возможности выступала против расизма, идеологии насилия и жестокости полицейских.

— Что нужно делать, когда вы встретите полицейских? — спрашивала она своих детей.

— Снимать их на камеру, — отвечали они.

Я был поражен тем, как Келли была довольна своим выбором. Вместе с Дженнифер они собирались зачать ребенка. В какой-то момент мне нужно было внести свой вклад, но между ними происходило нечто особенное. Подумать только, яйцеклетка одной женщины, матка другой, сперматозоид мужчины. В случае рождения ребенка хромосомы Дженнифер в его теле будут переплетены с моими в каждой клетке его тела. Мы сольемся в самом продолжительном акте создания, хотя в действительности между нами не будет ничего, кроме дружеских объятий.

Между этими двумя женщинами расцветала настоящая неразрывная связь.

Как и Келли, я знал об открытом осуждении ЭКО, которое люди ассоциировали с получением детей из пробирки для рабства, как в книге «О дивный новый мир». Детей, рожденных с помощью ЭКО, даже называли детьми-Франкенштейнами, однако противники этого способа зачатия не учитывали фундаментального различия. Монстер Мэри Шелли был воскрешен из мертвых, в то время как ЭКО открывало возможности для создания новой жизни.

У меня не было моральных рамок в отношении того, как далеко мы с Келли можем зайти в попытках зачать ребенка. Тем не менее было очевидно, что мы вмешиваемся в естественные механизмы человеческой природы. Духи в моей голове напоминали мне, что католическая церковь всегда считала искусственное оплодотворение грехом. Прочитав в Интернете церковную доктрину, я понял, что осуждение ЭКО связано с отклонением от естественного зачатия в ходе акта любви между мужем и женой. Еще сильнее церковь осуждала использование донорских яйцеклеток и сперматозоидов, так как в этом случае половина генов ребенка будет принадлежать третьему человеку. Наибольшего порицания заслуживало то, что происходит с лишними эмбрионами, которых уничтожают, замораживают, отдают другим парам, а в некоторых случаях завещают науке.

Каким образом чашка Петри превращает эмбрионы в монстров? Возможно, их зачатие просто лишено божественного вмешательства.

Недовольство церкви в основном было связано с тем, что ЭКО позволяет людям вместо Бога принимать решение о зачатии ребенка. По словам церкви, искусственное оплодотворение — это акт против достоинства человеческой жизни.

На одном из сайтов говорилось: «В ходе ЭКО к ребенку на самом раннем этапе развития, на этапе зачатия, относятся как к менее достойной существования человеческой особи».

В глубине души я соглашался с последним утверждением. Тем не менее мне было тяжело воспринимать такого рода предупреждения серьезно, так как они исходили от института, позволявшего священникам совращать и насиловать тысячи детей, а затем тщательно скрывать это.

Церковь затрагивала важный вопрос о том, что происходит с эмбрионами, которые не превращаются в младенцев. Мы с Келли подписали бумагу, согласно которой все не использованные нами эмбрионы будут заморожены, чтобы мы имели возможность использовать их позднее.

Перед тем как извлечь у Дженнифер яйцеклетку, врачи клиники настояли на нашей встрече с психологом, который специализировался на вопросах рождения детей. Дженнифер и Бен пошли первыми, в то время как мы с Келли пили кофе через дорогу. После настал наш черед. Завершилось все общей беседой.

Психолог спросила Дженнифер, не будет ли та испытывать противоречивые чувства, когда родится ребенок, и не предъявит ли свои требования. Дженнифер ответила, что она прекрасно понимает, что это будет ребенок Келли. Еще она добавила, что у нее самой уже есть трое детей.

Психолог также спросила, планируем ли мы скрывать от семьи и друзей факт заимствования яйцеклетки. Бен и Дженнифер уже обсудили происходящее со своими детьми. Мне тоже казалось, что это лучше не держать в секрете, но Келли сначала хотела все обдумать. Еще она справедливо заметила, что решение об этом стоило принять самому ребенку. Настолько личную информацию не следовало разглашать без его согласия.

Психолог спросила нас, думали ли мы о том, что расскажем своему ребенку. Захотим ли мы, чтобы он встречался с Дженнифер, Беном и их детьми? Да.

Психолог отметила, что использование донорских яйцеклеток — явление относительно новое и что его эмоциональные последствия еще до конца не изучены. Тем не менее результаты проведенных исследований свидетельствуют о том, что дети легче воспринимали эту новость, если родители рассказывали им правду в раннем возрасте.

Затем специалист обратилась к Келли:

«Что, если во время беременности возникнут осложнения или ребенок родится с генетическим заболеванием?»

«Будете ли вы злиться на Дженнифер за то, что она предоставила вам „бракованную“ яйцеклетку?»

Келли ответила, что поражена желанием Дженнифер и Бена сделать нам такой подарок, и уверяла, что будет испытывать к ним исключительно любовь и благодарность, что бы ни случилось.

Параллельно мы с Келли отвезли Сэма в Питсбург, где ему предстояло начать обучение в университете Карнеги-Меллон. Было тяжело отправить Нэта в колледж тремя годами ранее, но отъезд Сэма был гораздо более болезненным, потому что наша жизнь стала невыносимо пустой. На доске, висящей на двери его комнаты в общежитии, я написал одну из наших самых любимых фраз. Цитату из романа Кормака Маккарти «Дорога»:

«Он знал одно — ребенок был его спасением. Сказал себе: — Если он не творение Господне, значит, Бога никогда не было» [6].

Минуты прощания наполнили глаза слезами. Мне всегда было так хорошо со своими сыновьями, а теперь их не будет рядом.

Келли поддерживала меня, когда в душевном порыве я причитал: «Я не хочу приходить домой и видеть эту комнату такой пустой. Я этого не вынесу. Нам нужен еще один ребенок. Необходимо сделать все, чтобы наш план сработал. Я хочу держать на руках малыша».

Келли улыбнулась и прижала меня к себе: «Мы работаем над этим, дорогой».

Гормональная терапия началась двумя месяцами позднее. Келли и Дженнифер делали ежедневные инъекции, чтобы синхронизировать цикл. Однажды утром я приехал в клинику и увидел Дженнифер в одном из кабинетов. Она была готова к извлечению яйцеклетки. Бен и Келли опаздывали, и на протяжении нескольких неловких минут я один сидел рядом с этой невероятной женщиной, сделавшей нам бесценный подарок. Новую жизнь. Будущее. Я хотел высказать Дженнифер, как много ее поступок значил для меня, но к горлу подступил ком, и меня хватило только на то, чтобы держать ее за руку и непринужденно болтать, пока врачи ее не увезли.

Меня увели в другой кабинет. В тот день у Дженнифер извлекли восемь яйцеклеток. Вскоре приехали Бен и Келли, а когда Дженнифер отпустили, мы втроем повезли ее на кресле к парковке. Дженнифер еще не до конца отошла от наркоза, и Бен так за нее переживал, что врезался в стену и раздавил стаканчик кофе, обрызгав всех нас. Мы с Келли уже начали задумываться над тем, что делает эмбриолог в данный момент. Успел ли он поместить сперматозоидов в чашки Петри? Убрал ли он их в инкубатор? Сколько понадобится времени, чтобы первый пловец достиг одной из яйцеклеток и клетки начали делиться?

Пять дней спустя медсестра показала нам снимки четырех эмбрионов и указала на те два, что врач выбрал для пересадки в матку Келли.

Они напоминали овсяное печенье.

Пока врач пересаживал эмбрионы, я держал Келли за руку, как и во время множества других процедур. Возможно, именно в этом и заключалось предназначение мужа. Не в том, чтобы оплачивать счета, выносить мусор и даже заниматься любовью, а в том, чтобы держать жену за руку.

Полторы недели спустя я проснулся среди ночи, почувствовав, что Келли ворочается. Она пошла в ванную, а когда вернулась, я посмотрел ей в глаза.

— Я знаю, что у нас будет ребенок.

— И я это знаю, — ответила она.

— Я точно знаю это. Это обязательно случится.

— Да.

Ее голос звучал как-то особенно.

— Я слышу уверенность в твоем голосе.

Она обвила меня руками и прошептала мне на ухо:

— Два положительных теста.

Я сел на постели, пытаясь осмыслить ее слова.

— Подожди…

Часть 2

Кровь

Сердце нашего ребенка продолжало биться. Я достала свой iPhone и записала звук сердцебиения на диктофон…

Келли: последствия преждевременной радости

Неделю за неделей мы наблюдали за нашим малышом на мониторе аппарата УЗИ. Сначала это было темное пятнышко без видимых черт, затем крохотный шар, затем стали заметны зарождающиеся ручки и ножки и, наконец, стал различаться профиль.

Я отслеживала рост малыша с помощью мобильного приложения.

Когда мы сообщили новость Нэту и Сэму, ребенок был размером с кунжутное семя. Затем он дорос до голубики, а потом и до апельсина. Почему без этих метафор нельзя обойтись? Джинсы уже перестали на мне застегиваться. Мы с Томом не могли определиться с именем и составляли бесконечные списки.

Я пересылала все снимки УЗИ Дженнифер, а она их комментировала:

Дженнифер: Если то, что мне кажется пальцами, действительно пальцы, то не слишком ли они большие? Как думаешь, у ребенка будут гигантские пальцы? Я: Мне кажется, они похожи на клешни. Как у тираннозавра рекса. Дженнифер: Клево.

На двенадцатой неделе репродуктолог передал меня моему обычному акушеру-гинекологу, уверенному и привлекательному доктору Макниллу и его очаровательному ассистенту с ямочками на щеках доктору Рейсу. На очередном УЗИ я задавала миллион вопросов.

Примерно на шестнадцатой неделе я пришла, чтобы узнать пол ребенка. Том работал в Индиане, поэтому, по обыкновению, врача я посещала одна. Я привыкла к ощущению холодного геля для УЗИ на своем животе и даже к «Члену смерти». Теперь врачи могли делать со мной все, что угодно.

«Кого вы ждете?» — спросила меня узист. Я не хотела отвечать. Хотя я безумно любила Нэта и Сэма, все равно хотела девочку.

Врач сначала смотрела внимательно, и, когда приблизила изображение, я смогла все увидеть. Самый большой детский пенис в мире.

«Определенно мальчик», — сказала узист.

Разочарование, должно быть, отразилось на моем лице, хотя я старалась этого не показывать.

Покемоны. Обрезание (?). Ю-ги-о! Компьютерные автогонки. Бэйблэйд. Покер. Рестлинг. Почесывание яиц. Фильмы про зомби. Уличные банды.

— Подождите, — сказала она.

Врач все еще рассматривала изображение.

— Возможно, я ошибаюсь, — добавила она. — Ребенок скрещивает ноги.

Врач сказала, что мне скорее всего придется прийти снова. Это мог быть как пенис, так и пуповина.

— Но мне очень нужно знать, — взмолилась я. — Давайте подождем.

Больше геля. Тик-так. Следующий пациент начинает суетиться в зале ожидания. Тик-так.

— Теперь я вижу, — сказала она. — Определенно девочка.

Я села на кушетке и засмеялась.

— Вы уверены? — спросила я.

— Абсолютно.

Через некоторое время я почувствовала, как моя дочь перевернулась и толкнула меня. Она была чем-то вроде карманного питомца, которого я повсюду носила с собой. Мне нравилось разговаривать с ней и строить наши совместные планы. Том все еще уезжал на три дня в неделю, но я никогда не оставалась в одиночестве.

Мне казалось, что мы с Томом стали лучше понимать друг друга, но это было не совсем так. Мы были разными людьми с устоявшимися взглядами, и нам нелегко давалось объединение. Общий счет в банке. Раны, которые мы нанесли друг другу на заре наших отношений, когда мы то притягивали друг друга, то отталкивали. Он прятал чеки и небольшие суммы между книгами на полке, как белка. Я бегала за ним и складывала все в папки. Он закрывал кухонные шкафчики, оставленные мной открытыми, и тщетно искал маленькие зажимы для пакетов с хлебом, которые я всегда выбрасывала. Выходные я проводила на улице, борясь с кудзу и приводя двор в порядок. Том присоединялся ко мне на несколько минут, а затем спрашивал: «Можно мне заняться чем-нибудь в доме?»

Он презирал рутину повседневной жизни, предпочитая скрываться от нее в книгах, фильмах, музыке. Я хотела понять, избегает ли он только меня или всего на свете. В его машине музыка всегда играла так громко, что мы не слышали друг друга.

— Почему ты молчишь?

— Что?

— Почему ты так на меня смотришь?

— Что?!

— Не смотри на меня так!

— Я и не смотрю!

Ребенок напомнил нам о том, что все это не имело значения. Том прижимал лицо к моему животу и пел нашей дочери «Waitin’ On a Sunny Day»[7].

Мы так долго этого ждали, а теперь, казалось, тучи наконец начали рассеиваться.

Он хотел, чтобы я расслабилась, но у меня это не получалось. После работы я постоянно находила себе занятия: счищала старую краску с дверей и подоконников и перекрашивала их. Я выкрасила детскую, предварительно замазав все отверстия от гвоздей и трещины, тем самым стерев следы присутствия там мальчика-подростка. Аккуратными движениями кисти я слой за слоем наносила на стены кремовую краску. Я повесила книжные полки и купила хлопчатобумажный матрас, кресло-качалку и ковер с обезьянкой. Сидя в кресле-качалке, я смотрела на Матисса на стене и наслаждалась идеальным порядком. Я раздумывала, чего еще не хватает: кроватки, шкафа для одежды, ребенка. Я прекрасно понимала, что до сих пор существует риск его потерять. Том предлагал мне повременить с обустройством комнаты, ведь у нас было полно времени, но я настаивала на своем.

Однажды в пятницу, когда я была примерно на восемнадцатой неделе беременности, я решила взять Маппет с собой на велопрогулку после работы и надела на нее поводок. Был один из тех редких приятных мартовских дней, когда во Флориду еще не пришла невыносимая летняя влажность. Том сделал мне замечание: «Ты уверена, что хочешь взять собаку? Зачем?» Однако я отмахнулась от него. Его предупредительность казалась мне излишней.

Выкатывая велосипед из гаража, я задумалась о том, как наши разные взгляды на безопасность проявятся в воспитании ребенка. Я поведу нашу маленькую девочку кататься на трехколесном велосипеде, в то время как он будет бегать за нами, держа в руках кучу защитного снаряжения. Он уже безапелляционно запретил футбол и прыжки с трамплинов. До моего появления в их доме у Нэта и Сэма никогда не было собаки, и они ни разу не держали в руках электроинструмента. Я хотела, чтобы наш ребенок рос уверенным в себе и смелым. Я сама всегда была застенчивой, и мне хотелось воспитать лидера. Я боялась, что, если нашей дочери постоянно будут говорить: «Будь осторожна!», «Остановись!» и «Положи это!», она не научится полагаться на свои силы.

Я, не сворачивая с Вудлон Сёркл, нашей широкой солнечной улицы, неторопливо спускалась с холма, в то время как Маппет рысью бежала сбоку от меня. Вдоль улицы стояли дубы, и автомобили по ней не ездили, но я все равно посматривала, нет ли неподалеку бродячих собак или неадекватных соседей. Одна женщина, ненавидевшая питбулей, не раз угрожала нам бейсбольной битой. Маппет наполовину была бордер-колли, но питбуля в ней я любила больше и всегда этим гордилась. Каждый раз, когда я проходила мимо дома той сумасшедшей женщины, я представляла себе стычки с ней: иногда словесные, иногда настоящие потасовки. Маппет прошла курсы для собак и занималась флайбом[8]. У нее был заслуженный сертификат от Американского Кеннел-клуба. Я воображала, как умница Маппет предстанет перед судом и как она впечатлит всех своим спокойствием и вежливым рукопожатием. Десятки кинологов из местного клуба собаководов выступят в ее защиту, а сумасшедшую женщину все будут презирать.

На полпути с холма я переключила передачу на велосипеде и поехала быстрее, чтобы дать Маппет возможность побегать. Она радостно резвилась, свесив язык. К концу спуска я замедлилась и снова переключила передачу, как вдруг из ниоткуда появился рычащий комок шерсти.

Он весил не больше двух килограммов и напоминал сахарную вату с зубами.

Маппет бросилась в сторону, но это существо успело наброситься на нее. Я боялась отпустить поводок. Маппет придется защищаться, а учитывая ее породу и габариты, служба защиты животных не вступится за нее, какой бы сильной ни была признана провокация. Обе собаки попали в спицы колеса велосипеда, который продолжал катиться вниз. Тут на улицу выбежал хозяин маленькой собаки, и в этот момент я почувствовала, как мой велосипед стал медленно наклоняться и я упала на колено.

Джинсы были порваны и все в крови. Том почуял неладное, как только я вошла в дом. Я сказала ему, что со мной все хорошо. Он был сильно взволнован и безмолвно осуждал меня. Я чувствовала себя идиоткой. Если с ребенком что-то случилось, винить в этом следовало только меня.

Будучи на двадцатой неделе беременности, я в очередной раз пришла на УЗИ. Врачи внимательно осмотрели ребенка: нет ли у нее свободной жидкости в черепе, волчьей пасти и особой формы носа, свидетельствующей о синдроме Дауна. Ее позвоночник был цел как в продольном, так и в поперечном сечении. Брюшная стенка была закрыта, диафрагма цела, кишечник аккуратно уложен внутри. Сердце имело нужное количество камер правильных пропорций, клапаны открывались и закрывались без перебоев, пульс составлял сто пятьдесят ударов в минуту. Длина бедра, окружность головы и живота соответствовали норме. Это было в пятницу.

В воскресенье мы с Маппет поехали на соревнование по флайболу. Она была в составе команды собак-бегунов. Во время состязания команды из четырех участников на скорость преодолевали препятствия с мячом в зубах. Иногда они бесцельно перегавкивались с разных концов лужайки. На своих внедорожниках и домах на колесах съехались заводчики со всего штата. В основном были представлены бордер-колли и джек-рассел-терьеры. Все это составляло комичное зрелище. Хозяева собак одной из команд постоянно хлопали по матам и кричали, намеренно провоцируя ложные старты и желая тем самым утомить питомцев своих противников. Том редко посещал это мероприятие, и я не винила его за это.

Когда Маппет стояла на стартовой линии, я согнулась над ней и прошептала: «На старт…», после чего она прижала уши и напрягла тело. «Внимание…», и она перенесла вес на задние лапы, замирая от нетерпения. «Марш!» Маппет полетела по лужайке, поймала теннисный мяч из пусковой установки, резко развернулась, как пловец, и понеслась обратно, пробежав тридцать метров за 4,2 секунды. Она ни разу не уронила мяч, не сбилась с нужной траектории и не пропустила прыжка. Маппет быстро собирала ленты и награды. Эндорфины в ее крови зашкаливали, а первобытные инстинкты все направляли: «Мяч, мяч, мяч, мяч, мяч, мяч, мяч». Во время одного из утренних забегов Маппет, преодолев финишную черту, подбежала ко мне за поздравительным объятием, и — бам! — она врезалась головой мне в живот.

Было больно. Господи, как же мне было больно. Я волновалась за ребенка.

Беременным женщинам приходится носить на руках своих годовалых малышей, их толкают в метро, а иногда они даже падают с лестниц. Женщины сильны.

Боль утихла. Я решила не говорить об этом Тому.

Между забегами я читала и перекусывала фруктовым салатом, сидя на складном стуле. Я еще не носила одежду для беременных, но резинка моих спортивных штанов уже была туго натянута на животе. Он был твердым, как дыня. Мне было интересно, слышит ли дочь лай собак и как она его воспринимает. Может, он успокаивает ее, как колыбельная? Время шло, а мне становилось все труднее найти комфортную для себя позу. Ерзая на стуле, я одним глазом следила за результатами забега, а другим просматривала ленту «Фейсбука» на своем телефоне, как вдруг поняла, что у меня началось кровотечение.

Я постаралась не паниковать и позвонила врачу. Медсестра, снявшая трубку, была спокойна.

— Приезжайте на осмотр, — сказала она.

— Это опасно? — спросила я.

— Будет ясно после осмотра, — услышала я в ответ.

Том: отрицание беды

По телефону Келли казалась удивительно спокойной. Она даже не попросила приехать за ней. Маппет предстоял еще один забег, и она думала, что кто-нибудь из членов команды по флайболу сможет подбросить ее домой. Я не понимал ее медлительности. Разве мы не пытались зачать этого ребенка годами?

Клуб собаководов Сент-Питерсберга находился в десяти минутах езды. Когда я приехал, Келли сказала, что боль утихла и спешить некуда. Она настояла на том, чтобы мы посмотрели последний забег нашей собаки. Несмотря на то что хозяева других собак предлагали завезти Маппет домой, Келли наотрез отказалась.

— Нам нужно как можно скорее добраться до больницы, — сказал я. — Необходимо выяснить, что и как.

— Не переживай, — ответила она, — это просто маленькое кровотечение. Все будет в порядке.

К тому моменту как мы оставили Маппет дома, Келли уже корчилась от боли, ее лицо было искажено судорогой, дыхание было сбивчивым.

— Поторопись, — сказала она.

Я пытался сделать все возможное, разве что не проезжал на красный сигнал светофора. Всего за несколько минут спазмы стали настолько сильными, что Келли кричала от боли.

В больнице медсестры немедленно усадили ее в кресло-коляску и повезли в смотровой кабинет. Спазмы становились все сильнее.

Когда в кабинет зашел акушер, на его лице было заметно удивление. Он объяснил, что, если схватки не остановить, наша дочь не сможет выжить вне матки. Однако была еще одна, более серьезная проблема. Тихим голосом акушер сказал, что околоплодная жидкость попала в кровоток Келли, что могло значительно усложнить остановку кровотечения. Медикаменты не действовали.

— Если мы не остановим кровотечение, — сказал он еще тише, — мы рискуем потерять вашу жену.

Келли схватила меня за руку, услышав слова врача.

— Не дай мне умереть, — сказала она, сжимая руку и смотря мне в глаза. — Пожалуйста, не дай мне умереть.

На мгновение я замолчал. До этого я даже представить себе не мог, что Келли чего-то боялась. Теперь она была в ужасе. Ее крики становились громче. Лицо побелело. Крови было столько, что кабинет выглядел как место убийства. Келли рвало.

— Я не позволю тебе умереть, — прошептал я. — Обещаю. Я рядом.

Вскоре лекарства подействовали, и кровотечение замедлилось. Теперь, когда Келли стабилизировали, врачи принялись за ребенка.

Когда они ввезли аппарат для УЗИ, я постарался изобразить спокойствие. Я был уверен, что наша дочь мертва.

Врач быстро провел датчиком по животу Келли, пытаясь проследить на мониторе сердцебиение ребенка. Тишина. Он попробовал снова. Все это время я не дышал. Тишина. Врач продвинул руку в центр, под пупок Келли. Тишина.

Келли: сохранить жизнь любой ценой

Я не помню, что я делала: задерживала ли дыхание, вздыхала, говорила или плакала. Я помню кровь. Кровь на руках, кровь на больничной койке. Красные струйки и темные сгустки. Яркие кровавые бусины на синих латексных перчатках врача. Кровь казалась еще краснее из-за флуоресцентного освещения в палате. Это обжигающее чувство вины… Крови было так много, что я поняла — ребенка нет, уже нет. Знал ли об этом Том? Знал ли он, что я убила его дочь?

«Мне жаль», — сказала я ему. Съежившись на койке, я хваталась за поручни и прятала лицо в их пластмассовом безразличии. «Мне так жаль», — повторила я.

Он держал меня за руку. На его руках была кровь. Я убила его ребенка, его больше не было; осталась только кровь, которая струилась на пол оттуда, где должен был находиться ребенок.

Мне было доверено самое ценное, что есть в мире, результат долгих лет трудов и подарок от людей, которых я так любила. Я все испортила. Потеряла нашего ребенка. Мне было плохо. Я посмотрела на Тома. Я просто не могла потерять и его тоже.

Мужчина, который раньше падал в обморок при виде иглы, сидел рядом, забрызганный моей кровью, выпрямив спину.

Этот ребенок был нашим. Мы все еще были вместе.

Я пообещала себе, что с нами все будет в порядке.

Мы все испытали леденящий шок, когда звуки сердцебиения наполнили палату, как топот копыт бегущей лошади.

Я испытала что-то похожее на облегчение. У нас все еще была дочь.

На изображении монитора она плавала в пиксельном тумане. Однако за облегчением последовал прилив страха. Еще тяжелее было видеть ее такой довольной и ни о чем не подозревающей и знать, что нам, возможно, придется стать очевидцами ее смерти.

Всего за несколько часов она была потеряна и вновь обретена нами. Ее сердце билось. Как тихо, должно быть, там, в этой теплой воде. Она съеживалась, извивалась и, наверное, чувствовала себя в полной безопасности. Однако рядом с ней вырисовывалась таинственная фигура, которой не было еще два дня назад: сгусток крови размером с кулак, образовавшийся от отслоения плаценты. Медсестра ставила мне капельницы с лекарством, ослабляющим схватки, и постепенно оно начало действовать. Однако всем было ясно, что это лишь временная мера.

Мы с моим ребенком отдалялись друг от друга.

Она не выживет? Я не задала этот вопрос. Нормальная беременность длится сорок недель. Я лишь на середине срока. Если бы врачи не вмешались, у меня случился бы выкидыш на втором триместре.

Измазанную рвотой и кровью, меня перевезли в одноместную палату.

Врачи не могли сказать, когда я рожу, но если ребенок появится на свет в самом скором времени, последствия будут трагическими.

За несколько следующих дней я узнала, что преждевременные роды убивают больше младенцев, чем что-либо еще, а из-за осложнений после них умирает больше детей в первый год жизни, чем по любой другой причине.

Если она родится в течение следующих двух-трех недель, спасти ее будет невозможно, никто из врачей даже не будет пытаться сделать это. Будет ли малышка достаточно сильной, чтобы бороться? Будет ли она задыхаться? Дышать? Плакать?

Если я продержусь еще на пять-шесть недель и пересеку рубеж двадцати пяти недель, то врач будет обязан попытаться спасти ей жизнь. Если я буду вынашивать ее еще два месяца, то есть до двадцати восьми недель, она скорее всего останется в больнице, чтобы научиться дышать и есть, а затем отправится домой.

Я знала, что до двадцати восьми недель не дотяну.

Спокойно и твердо врачи сказали, что мне нужно выждать еще месяц, до двадцати четырех недель, так как этот срок считается самым ранним порогом выживания младенца в утробе матери. В двадцать четыре недели у малышки будет шанс на жизнь, хоть и небольшой. И «выживание» не гарантирует качество жизни. Самое страшное — это родить незадолго до этого срока, то есть на двадцать третьей неделе, так как в этот период приобретение жизнеспособности граничит с тщетными попытками спасения. Современные технологии смогут поддерживать жизнь нашей дочери, но чего это будет стоить?.. Вопрос о том, стоит ли спасать таких младенцев, является одним из фундаментальных в медицине.

Медицинский центр «Бэйфронт», в котором я лежала под присмотром врачей, должен был стать моим домом на какое-то время, однако я не чувствовала себя там комфортно.

В родильном отделении должна царить атмосфера праздника. Палаты были одноместные, с раскладными диванами и плоскими телевизорами. На стенах коридоров были нарисованы абстрактные розы, что было продолжением мотивов оформления центра планирования семьи. Ширмы скрывали родовые муки.

Матери, которых вывозили в креслах-колясках, держали на руках толстых сонных новорожденных, а ответственные отцы шли за ними с воздушными шариками в руках. Каждый раз, когда рождался очередной ребенок, из громкоговорителя раздавалась колыбельная.

В этом уютном месте легко было вообразить, что все дети приходят в этот мир розовыми и пышущими здоровьем; что их пеленают, надевают на них шапочки и передают плачущим матерям и гордым отцам. Однако за ширмами в моей комнате и родовых палатах прятались кислородные маски, отсасыватели и эпинефрин.

В подвале был морг.

Хотя само родовое отделение официально и считалось частью «Бэйфронта», оно находилось через дорогу, внутри совершенно другого здания — детской больницы. Если ребенок рождался с какими-либо отклонениями, подобно моей дочери, его продолжали лечить именно там.

Когда меня выписали домой, я, лежа в постели, все время смотрела на календарь: моя дочь дожила до двадцати одной недели, затем до двадцати двух. Дженнифер привезла мне уютную одежду и журналы. Мне нельзя было подниматься с постели, даже чтобы сходить на кухню. Том просил подругу приходить к нам домой и стричь меня. Я искала в «Гугле» фотографии наполовину сформированных младенцев. Большинство фото были связаны с отвратительной пропагандой запрета абортов или поверхностными историями о «чудо-детях» с трубками в трахее. И то и другое было для меня оскорбительно. Я не нуждалась ни в политике, ни в ложной надежде.

Я встретилась как минимум с дюжиной врачей. Мой основной акушер-гинеколог доктор Томас Макнилл перевел меня в группу высокого риска, из-за чего я оказалась во власти целой кучи резидентов[9]. Каждый из них щупал меня, задавал вопросы. Была ли я сбита машиной? Били ли меня в живот? Обычно Том был рядом со мной, когда я рассказывала историю о велосипеде и идиотской соседской собаке, а врачи несмело отмечали в своих записях, что велосипедная авария скорее всего вызвала преждевременные схватки.

Я не упоминала о том, как Маппет врезалась мне в живот на соревнованиях по флайболу. Тому я тоже об этом не говорила. Я боялась, что он будет искать виноватых. Возможно, он даже бросит меня. Вдруг он решит, что я слишком безответственная, чтобы быть матерью.

Кровяной сгусток не уменьшался. На УЗИ он напоминал мне второго ребенка, младенца из крови, близнеца. Оставь мою дочь, черт возьми.

— Насколько все плохо? — спросила я доктора Макнилла, когда однажды он зашел, чтобы осмотреть меня. Он был со мной откровенен.

— Очень плохо, — сказал он. — У вас в матке сгусток крови размером с апельсин. Я боюсь, что беременность не разрешится благополучно.

Неудачная беременность.

Беременность — это состояние. Существительное. Синоним — «гестация».

Ребенок — это не беременность. Ребенок — это моя дочь. Потерять дочь. Она выскользнет из меня мокрая, немая, фиолетовая. Выскользнет из моего тела вместе с рекой моей крови. Она будет лежать у меня на руках, постепенно становясь серой.

Я сидела на диете из таблеток, чтобы успокоить свою матку, но она все равно сокращалась. Я начала понимать, что иногда врачи просто бессильны. Они ждали, когда я преодолею рубеж в двадцать четыре недели. До этого момента у меня мог случиться выкидыш.

Во время моего второго пребывания в больнице один бестактный псевдоврач, пытаясь меня выписать, ясно объяснил мне свой взгляд на ситуацию. «Ваш ребенок не выживет, — сказал он, — так что поезжайте домой».

Я никогда раньше не видела этого парня, но он готовил бумаги для моей выписки. Он хотел, чтобы я отправилась домой и истекала кровью на свой собственный пол, не отвлекая при этом персонал больницы, у которого было много других, более важных пациенток на третьем триместре. Он, должно быть, заметил, как мое лицо исказилось от ярости.

— Что не так? — сказал он. — Мой план вам не понятен?

Бедняжка. Ему, вероятно, и тридцати не было. Обычный резидент, чья мать оплатила обучение, но не потрудилась научить сына общаться с людьми.

— Мне понятен ваш план, — ответила я настолько холодно, насколько это было возможно.

— Ваш план — дерьмо. Выметайтесь из моей палаты и не возвращайтесь, пока не придумаете план получше, мать вашу.

Когда он вышел, меня трясло. Люди в белых халатах должны знать, что делать, не правда ли? Мой случай, по-видимому, не был описан в учебниках.

Я отекала от такого длительного пребывания в кровати. Мне приходилось носить больничные компрессионные носки и писать в утку. Мы с Томом поняли, что невозможно все время быть несчастными. Мы смотрели фильмы и болтали о личной жизни врачей и медсестер. Один врач выглядел как Кеннеди. Другой смешил медсестер: мы слышали их из коридора. Нашей любимой была сестра с каштановыми волосами, которую мы называли «Кексик». Она носила больничный костюм, на котором была эмблема «Анатомии Грея». Я воображала, как все они занимаются сексом в подсобке и сплетничают на посту. Один симпатичный врач, вырисовывая картину неразрешимой ситуации, творящейся в моей матке, поинтересовался, нет ли у меня вопросов.

— Всего один, — ответила я. — Мне кажется, или все люди на этом этаже невероятно привлекательные?

— Да, — сказал он. — И спасибо Господу за это.

Все эти люди побывали у меня между ног, а я слишком устала, чтобы думать об этом. Абсурдность всего этого смешила меня, хотя смеяться мне было противопоказано.

К двадцать третьей неделе я уже была измучена незамолкающей колыбельной, доносящейся из громкоговорителя. Все просто и естественно. Я была прикована к больничной койке датчиками, которые фиксировали вулканическую активность внутри меня и передавали показания на компьютерный монитор. Схватки накатывали и отступали, а когда они становились слишком сильными, врачи ослабляли их, поднимая мне ноги выше головы и вкалывая сульфат натрия, из-за которого у меня возникало ощущение, что моя кровь превращается в раскаленную лаву. Именно в таком состоянии я была (с задранными ногами и пылающей кожей), когда врачи признали, что роды близко. К нам с Томом пришел неонатолог, чтобы обсудить детали.

Доктор Аарон Жермен был худым, добрым, с выражением постоянной тревоги на лице.

Я воспринимала его в качестве посланника с Земли больных младенцев, места, которого я не могла себе вообразить.

Он сказал нам, что знает, как сильно мы хотели этого ребенка, и что целая армия специалистов, вооруженная последними технологиями, попытается сохранить жизнь нашей дочери. Однако нам нужно было решить, действительно ли мы хотим спасти ее. Могли потребоваться месяцы активного вмешательства, в результате которого у нас на руках, возможно, остался бы живой, но очень травмированный ребенок.

Немногие врачи настояли бы на поддержании его жизни. Выбор был за нами.

Мы просмотрели список возможных осложнений, для каждого из которых была своя аббревиатура: ВЖК, ООО, РДСН, ХЛЗ, ДЦП[10]. Мое тело горело из-за сульфата магния. Кровь в желудке. Открытое овальное окно. Респираторный дистресс. Хронические легочные заболевания. Вентиляция легких. Инвалидная коляска. Слепота. Глухота. Задержки развития. Аутизм. Эпилепсия. Церебральный паралич.

Ребенок был недоразвит и слаб. Любое лечение обойдется очень дорого. Даже если она выживет, то, вероятно, будет страдать тяжелыми заболеваниями.

Вероятность, что она умрет, несмотря на все усилия, более пятидесяти процентов.

Вероятность, что она либо умрет, либо будет иметь тяжелые проблемы со здоровьем: шестьдесят восемь процентов.

Вероятность, что она либо умрет, либо будет иметь проблемы со здоровьем средней тяжести: восемьдесят процентов.

Существовал шанс, что она выживет и будет относительно здорова, — двадцать процентов. Я представляла, как она сидит в классе коррекции, страдает от астмы и носит очки с толстыми линзами.

Мы купим ей очки в розовой оправе со стразами и скажем, что они клевые.

Я размышляла над этой цифрой: двадцать процентов. Ситуация не казалась мне безнадежной. Однако представьте себе револьвер с барабаном на пять патронов, мысленно поместите в него четыре пули и сыграйте в русскую рулетку. Стали бы вы уповать на шанс в двадцать процентов, если проигрыш лишил бы вас всего, что вам дорого? Станем ли мы подвергать нашу дочь агрессивному лечению, чтобы она смогла жить в специализированном интернате или постоянно находиться на вентиляции легких? Выиграем мы или проиграем? Распадется ли наш брак?

Доктор Жермен самоотверженно консультировал нас, пока мы искали несоответствия в статистике. Он сказал, что девочки выживают чаще мальчиков, но белые младенцы, как наш, справляются хуже темнокожих. Перед родами мне вколют стероиды, чтобы укрепить легкие нашей дочери. Она появится на свет с помощью кесарева сечения, чтобы ее тело не повредилось в родовых путях.

Но мы хотели знать, каковы шансы девочки, чьи хорошие родители будут петь ей песни и читать книжки? Девочки, у которой есть два старших брата, тети, дяди и дружелюбная собака с большими ушами? Девочки, которая дремала внутри меня, чье сердцебиение напоминало нам о том, как хорошо и безопасно ей было там и как неправильно сейчас будет доставать ее на яркий свет и холодный воздух?

Доктор Жермен говорил мягко и неторопливо. Он был умен и старался сделать все возможное. Я хотела, чтобы он помог нам принять решение.

Но ответа на наши вопросы он дать не мог.

«Статистика не имеет значения, — сказал он, — но не в вашем случае».

В моей голове эхом раздавались слова, которые доктор Жермен ни разу не сказал: ее спасение может оказаться самым эгоистичным поступком.

Том: вы бы подарили своему ребенку жизнь, полную страданий?

Врач очень терпеливо беседовал с нами. Опирался ли он на протокол, увиденный им в «PowerPoint»?

Стоя у окна, я видел, как пальмы раскачиваются рядом с больничной парковкой, как по дороге легко проезжают автомобили, чьи владельцы торопятся по своим делам, как над заливом садится солнце, а небо пламенеет. Меня поражало раздражающее спокойствие доктора Жермена.

Он предлагал нам позволить ребенку умереть. Он не говорил об этом прямо, но все было и так понятно. Он предлагал нам убить нашего ребенка.

Келли задавала множество вопросов, лежа в постели. Я был так сосредоточен на том, чтобы успокоиться, что практически не мог говорить. Я никогда не был жестоким. За всю жизнь я дрался только один раз, в седьмом классе, после того как другой ребенок ударил меня хлыстом. Но сейчас от злости у меня напряглась челюсть, а руки сжались в кулаки. Я хотел повалить этого человека и выбить из него всю чертову логику.

Про себя я называл его доктор Иа. Он напоминал мне осла своими печальными глазами, сутулой осанкой и манерой говорить.

Нам нужно было быстро решить, будем ли мы спасать нашу дочь после рождения. Это желательно было сделать тем же вечером, потому что ребенок мог появиться на свет в любую минуту. Доктор сказал, что она родится в течение сорока восьми часов и что нам следует подготовиться.

«Когда вы увидите ее, — сказал он, — вы не сможете трезво принять решение».

Келли: спасение жизни своего ребенка — эгоистичный поступок?

Когда врач вышел, Том сел на край кровати и взял меня за руку. Я чувствовала, как наш ребенок пинается и переворачивается, и сделала бы что угодно, лишь бы спасти ее. Я отдала бы собственную жизнь, пожертвовала своей рукой, только бы у нее появился в запасе еще один месяц. Однако предупреждения врача о возможной инвалидности напугали нас.

А вдруг она не хотела быть спасенной?

Мне пришлось умерить свои ожидания. В нашей семье все привыкли добиваться многого. Том был писателем, получившим Пулитцеровскую премию. Нэт произносил приветственную речь в начале учебного года, а Сэм — торжественную прощальную речь на выпускном в школе. Теперь они были в колледже. Мы представляли себе похожий путь для нашей дочери, полагая, что она будет заниматься верховой ездой, играть на гитаре и учиться на «отлично». Обо всем этом можно было забыть, так как теперь нас беспокоило только самое основное. Если она выживет, то сможет ли ходить и говорить? Вдруг однажды она посмотрит на нас, словно желая сказать: «Зачем вы заставили меня пройти через все это?»

Меня всегда спрашивают, молилась ли я. Я молилась так же, как, говорят, молятся люди в окопах. Я молилась в каждой своей мысли и каждом вдохе.

Но я молилась, будучи уверенной в том, что не имею права этого делать. Я никогда не была религиозна. Хуже того, я понимала, что мы пошли против природы в нашем желании зачать ребенка. После огромного количества процедур по искусственному оплодотворению, после множества анализов, игл и пузырьков с лекарствами мы все же создали жизнь в пробирке.

Факт того, что нам было суждено стать родителями только на то время, пока наша дочь будет умирать, казался наказанием за нашу надменность.

Я плакала, когда спросила Тома: «Неужели мы хотели ее слишком сильно?»

Той ночью я не сомкнула глаз. Перед рассветом слова, которые мы не могли произнести, словно растаяли. Я знала, что, как только скажу их, нашего ребенка не станет, и мы превратимся в струсивших родителей. Том забрался на мою узкую койку и постарался обнять, несмотря на многочисленные мешающие провода.

«Я не знаю, как это сделать», — сказал он.

Сердце нашего ребенка продолжало биться. Я достала свой айфон и записала звук сердцебиения на диктофон, боясь, что это может остаться единственным доказательством того, что наша дочь когда-то существовала.

«Я здесь, — словно говорила она нам, — я все еще здесь».

На следующий день из отделения интенсивной терапии новорожденных прибыл еще один сотрудник. Когда медсестра Диана Луазель зашла к нам, мы все еще задыхались от горя и не могли ни на что решиться.

Диана выглядела расслабленно и не была накрашена. Ее образ контрастировал с сухим профессионализмом неонатолога. «Можно ли вернуть нам доктора?» — подумала я. Как только Диана начала говорить, я почувствовала себя дурой. Она была прямолинейна, и нам сразу стало ясно, что единственный приоритет для нее — это наш ребенок.

Диана рассказала, что она занимается маленькими больными детьми более тридцати лет. Когда она только начала работать, 23-недельные младенцы не выживали. Любого ребенка, чей вес при рождении составлял менее килограмма, признавали нежизнеспособным и позволяли ему умереть. Однако наука продвинулась вперед.

Некоторые родители настаивали на том, чтобы врачи сделали все возможное и невозможное. Диана сказала, что иногда злится, видя крошечных младенцев, которых подвергают тщетному лечению, и что ей больно смотреть, как они отправляются в специализированные интернаты или семьи, плохо подготовленные для заботы о них. Диана часто задумывалась над тем, справедливо ли заставлять родителей принимать решения относительно жизни и смерти.

Все данные свидетельствовали о том, что специалисты в разных больницах и даже врачи, работающие в одну смену в одном отделении, не могут прийти к единому мнению о младенцах, рожденных на двадцать третьей неделе.

Некоторые из этих микромладенцев появлялись на свет слабыми и синими, а другие — плачущими и розовыми. В первые несколько часов и дней многое станет ясно. Кроме того, пока ребенок будет находиться на вентиляции легких и все еще будет очень слабым, у врачей и членов его семьи будет возможность свернуть с выбранного курса и отказаться от системы жизнеобеспечения.

«От вас не требуется озвучивать решение прямо сейчас, — сказала Диана. — На это есть время».

Она предлагала нам отвлечься от мучений, которые не давали нам покоя всю ночь. Ее слова положили конец невыносимому бросанию жребия. Мы могли позволить врачам сделать свою работу и посмотреть, что из этого получится. Если наша девочка окажется слишком слабой, позднее мы сможем принять решение отпустить ее.

«Мы не хотим, чтобы она страдала, — сказал Том, — но хотим дать нашему ребенку шанс».

Как позднее Диана призналась мне, направляясь обратно в отделение интенсивной терапии, она знала, что как только мать впервые увидит своего ребенка, пути назад уже не будет.

Днем мы смотрели телевизор и надеялись, что врачи ошиблись и что я смогу проходить еще неделю. Как только за окном потемнело, я попыталась заснуть, чтобы день закончился до того, как что-то успело бы его испортить.

Все еще связанная капельницами и проводами, как Гулливер, я повернулась на левый бок, а затем на правый. Немного приподняла кровать, а потом снова опустила. Забрала у Тома подушку и попросила медсестру принести еще одеяло. Меня охватило неясное чувство дискомфорта. Я закрыла глаза и попыталась его прогнать. На мониторе отразилась необычная активность.

Когда ко мне зашла медсестра, чтобы в очередной раз измерить давление, я сказала ей, что чувствую себя странно.

«Это запор», — сказала она.

Сначала мне было некомфортно. Затем стало больно.

Том: когда страдания твоих близких становятся твоими собственными

Спазмы начались в полночь. Они проходили через все тело Келли, затем стихали и начинались снова. Однако на мониторе не отражалось никаких признаков схваток, и что бы мы ни говорили, медсестра не беспокоилась. Келли попросила дать ей морфин, но сестра отказала, предложив аспирин.

Когда спазмы усилились, я пришел в ярость, сказав медсестре, что у Келли невероятно высокий болевой порог и что я никогда не видел таких ее страданий. Как же это мог быть просто запор?

— О, такое бывает, — сказала сестра. Она настояла на том, что моей жене необходим сливовый сок.

— Вы серьезно? — спросил я.

— Да. Вам нужно достать его как можно скорее. — Она добавила, что кафетерий на первом этаже больницы закрыт.

— Что насчет морфина? — спросил я.

— Ей нужен только сливовый сок.

Я побежал к нашей машине. На часах было 02:00. Сент-Питерсберг — тихий город. Большинство магазинов закрываются в 21:00. Я вспомнил о супермаркете «Свитбэй» всего в нескольких минутах езды отсюда. Хотя я никогда не совершал там покупки так поздно, мне вспомнилась вывеска, гласившая, что они открыты двадцать четыре часа. Я ехал настолько быстро, насколько возможно, репетируя, что скажу копам, если они вдруг меня остановят. Подумают ли они, что я пьян? Встречали ли они когда-нибудь отцов, которые посреди ночи мчались по городу в погоне за сливовым соком?

Двери «Свитбэй» были закрыты. Я увидел, что внутри помещения мужчина в наушниках моет пол, но в других частях магазина никого не было. Неужели у них поменялся график работы?

Я снова нажал на газ и поехал по Тридцать восьмой авеню по направлению к магазину «Альбертсонз» на Четвертой улице. Все те годы, что я жил в Сент-Питерсберге, он работал всю ночь, однако теперь и он был закрыт. Что, черт возьми, происходило? Неужели все супермаркеты города изменили часы работы? Я кричал, ругался и бил по рулю, как Попай Дойл во «Французском связном». Однако Попай преследовал убийцу. Я всего лишь хотел, чтобы моей жене не было так больно.

Закрывались уже и бары… Улицы были пустынными. Дома, мимо которых я проезжал, выглядели так, словно в них обитают привидения. Одиночество напомнило мне о полуночных поездках к Келли, которые были так давно. Тогда мне казалось, что я нахожусь во сне, в котором все люди на планете исчезли.

У меня возникало ощущение, что я становлюсь бестелесным призраком. Однако в ту ночь меня переполняло чувство не вины, а беспомощности. Я не мог смотреть, как Келли терпит такую сильную боль. Зная статистику, я понимал, что наша новорожденная дочь рискует не прожить и дня.

А теперь я был далеко от них обеих, разъезжая по городу в попытках выполнить абсурдное задание.

Следующей остановкой стал «Севен-элевен». Он был открыт, но как только я забежал в него, продавец сообщил, что сливового сока у них нет. На этот раз я поехал на запад в «Си Ви Эс», расположенный на углу Двадцать второй авеню и Ю-Эс-19. Ничего другого мне в голову не пришло. У меня не было плана дальнейших действий, если и там оказалось бы закрыто.

Заехав на парковку, я увидел освещенную вывеску и покупателей, заходивших и выходивших из магазина.

«Слава богу!» — подумал я.

Я зашел внутрь. Работник магазина указал мне на стеллаж, где меня ждал сливовый сок. Я взял двухлитровую бутылку, самую большую из всех, и ящик слив на всякий случай. Я не помнил, когда в последний раз принимал душ. Мои глаза были красными, а взъерошенные седые волосы напоминали жуткий парик. Забирая мою кредитную карту, кассир посмотрела на меня так, словно я был психом.

Келли: молитвы, не доходящие до адресата

Боль была острой, и я чувствовала, как ребенок пинается обеими ногами, как мул, пытающийся открыть дверь стойла. «Пожалуйста, — сказала я ей, — успокойся».

Я съежилась на полу ванной комнаты. Он был холодным и пах больничным мылом. Держатель для туалетной бумаги, расположенный на уровне моих глаз, выдавал ее отдельными квадратиками, как бумажные салфетки, и я подумала о том, что буду помнить эту глупую деталь всю оставшуюся жизнь.

На унитазе был закреплен пластиковый контейнер, в который должна была стекать моя кровь. Она выходила сгустками, каждый из которых напоминал часть тела ребенка. Я боялась смотреть на это. Я не могла допустить, чтобы моя дочь вышла из меня по кусочкам в больничном туалете, поэтому я переместилась на пол.

Сначала я лежала на спине, потом встала на колени, согнулась и снова легла на спину. Моя дочь меня не слушала. Возможно, все дети так себя ведут. С ними тяжело. Если она выпадет из меня на грязный кафельный пол, что я буду делать? Мы были так одиноки. Том был в какой-то нелепой экспедиции. Медсестры занимались тем, чем обычно занимаются медсестры, пока не зовут на помощь доктора.

«Малышка, пожалуйста, успокойся», — шептала я.

Я схватилась за стойку с капельницей, сжала зубы и закричала: «Пожалуйста, малышка, ты в безопасности. Засыпай».

В дверном проеме показалась медсестра.

— Что бы я чувствовала, если бы из меня выходили ее ноги? — спросила я ее. — Потому что я чувствую именно это.

— Нет, дорогая, — ответила она, — этого не может быть.

Она снова ушла.

Том: двадцать четыре часа между жизнью и смертью

Я услышал крики еще до того, как открыл дверь.

Келли спросила, почему меня так долго не было и почему боль никак не утихает. Я хотел сказать ей, что все будет хорошо, но это звучало бы глупо. Я нажал на кнопку вызова медсестры, вытер Келли лицо влажным полотенцем, убрал ей волосы с глаз, налил в чашку немного сливового сока и помог сделать глоток. Мы не ходили на обучающие занятия по методу Ламаза, но я помнил некоторые техники еще с рождения Нэта и попытался убедить Келли дышать вместе со мной. Она паниковала.

«Это ненормально, — все время повторяла она. — Что-то не так. Что-то не так. Я точно знаю».

Нахлынула следующая волна спазмов. Она схватила мою руку. Вскоре ее глаза закрылись, рот исказился, а лицо становилось все более напряженным, пока Келли не закричала. Теперь она сжимала мою руку мертвой хваткой и дергала ее так, словно хотела вырвать. Наконец в дверях показалась медсестра. Она была раздражена. Почему же я не дал своей жене сливовый сок?

Мы указали ей на открытую бутылку и попросили снова взглянуть на монитор. Сестра вздохнула. Никаких признаков схваток.

«Вы уверены? — спросила Келли. — Он точно работает?»

Сестра ответила, что оборудование в порядке. Келли снова попросила морфин и поинтересовалась, можно ли отправить сообщение врачу. Медсестра ответила, что в этом нет необходимости. По ее словам, все должно было наладиться, когда подействует сливовый сок.

После того как она вышла, на Келли накатила очередная волна спазмов. В перерыве между ними я побежал на пост медсестер и сказал, что что-то определенно не в порядке, несмотря на показания на мониторе. Я настоял на том, чтобы она немедленно вызвала врача.

В итоге к нам пришел молодой резидент. Увидев, как мучается Келли, он натянул на руку резиновую перчатку и стал осматривать шейку матки. Келли плакала и хватала ртом воздух. Она попросила не делать ничего, что могло бы нанести вред ребенку, на что он попросил не двигаться и ровно дышать.

«Пожалуйста, будьте осторожны, — повторяла Келли. — Пожалуйста, будьте осторожны. Будьте осторожны».

В палате было темно, но света в коридоре хватило, чтобы я мог заметить удивление на его лице. Медсестра тоже его заметила. Скоро должно было начать светать. Келли кричала уже более двух часов.

Пришел другой резидент, более опытный. После того как она осмотрела Келли, выражение удивления отразилось и на ее лице.

— Нам придется отвезти вас в операционную, — сказала она.

Келли дышала так тяжело, что казалось — она вот-вот умрет.

Двадцать четыре недели. Нам говорили, что у ребенка не будет шансов выжить, если он родится до двадцати четырех недель.

Нашей дочери было двадцать три недели и шесть дней. Келли умоляла врача сделать все возможное, чтобы отложить роды.

— Введите меня в кому, — сказала Келли, — и разбудите, когда ребенок подрастет.

Врач покачала головой.

— Амниотический мешок выходит, — сказала она. — Я чувствую две пинающиеся ноги.

Как Келли и говорила.

— Не можете ли вы зашить меня? — просила Келли. — Подвесьте меня вниз головой, только не дайте моему ребенку родиться так рано.

Мне было мучительно слушать это.

Лучше, чем кто-либо, я знал, как сильно эта женщина хотела стать матерью.

Однако я никогда не видел, чтобы она показывала это так открыто, с таким отчаянием.

Мягким голосом врач объяснила, что наша дочь настолько хрупка, что экстренное кесарево сечение — единственный выход в данной ситуации. Она выходила ножками вперед. Ее тело застряло в родовых путях, и, как сказала врач, кровяные сосуды в ее голове могли разорваться.

— Мне жаль, дорогая, но нам нужно ехать, — сказала она.

Келли переложили на каталку. Я был рядом с ней, пока ее везли в операционную, расположенную этажом ниже. Она выглядела такой бледной и напуганной. Я слышал статистику доктора Жермена в своей голове и чувствовал, что она звучит и в голове Келли.

— Мой ребенок, — все время повторяла она, — пожалуйста, помогите моему ребенку.

У двойной двери, ведущей в операционную, меня попросили остаться. Команде врачей нужно было подготовить Келли к операции и сделать ей эпидуральную анестезию. После этого они пообещали меня впустить. Я ходил взад-вперед, думая о том, как Нэт и Сэм еще спят и не подозревают о том, что их младшая сестра сейчас появляется на свет.

Я не знал, проживет ли она достаточно долго, чтобы увидеть их, и будет ли у нее шанс взглянуть в их лица и услышать их голоса. При мысли об этом у меня перехватило дыхание.

Вышла медсестра и подала мне стерильный халат и бахилы, сказав, что скоро я буду рядом со своей женой.

Я взглянул на телефон.

Вторник, 12 апреля.

05:59.

Дверь открылась, и сестра позволила мне войти. Я увидел лежащую на столе Келли, вокруг нее врачи в голубых масках. На ее животе был круг белого света от яркой лампы. Рев наполнил мои уши. Шум, похожий на сумасшедший ветер. Вот что, должно быть, чувствуешь, когда выпрыгиваешь из самолета, подумал я.

Келли: неизвестность разрастается

Я слышала голоса. Врачи обсуждали увиденный ими фильм. Я хотела прокричать им, чтобы они сосредоточились. Разве они не понимали, что достают из моего тела наполовину сформированное человеческое существо, которому, возможно, суждено прожить всего несколько минут или часов. Неужели этого недостаточно, чтобы привлечь их внимание? Но кричать я не могла. Я держала Тома за руку. Когда я повернула к нему голову, меня вырвало.

Над нами была огромная включенная лампа, похожая на парящий космический корабль. Я слышала, как в коридоре врачи обсуждали, пора ли делать анестезию. Затем меня резко перевернули на бок и воткнули иглу мне в позвоночник, после чего на меня словно накатила теплая волна.

Если бы я могла сесть и оглядеться по сторонам, то увидела бы группу медиков из отделения интенсивной терапии новорожденных, называемую «Команда аиста». Они готовились стабилизировать нашего ребенка в соседнем от операционной кабинете.

Гвен Ньютон в тот день была медсестрой из «Команды аиста». Позднее она обо всем мне рассказала.

По ее словам, практически каждое утро ей нужен крепкий кофе, чтобы взбодриться, но в тот день ей достаточно было лишь взглянуть на список задач на день: младенец двадцать три недели.

Когда она была беременна своим сыном, ей снились кошмары, что она родила на двадцать третьей неделе.

Она подготовила мобильный инкубатор, который согревал бы нашего ребенка во время короткого пути в отделение интенсивной терапии. Она положила в него одеяло и накрыла его наволочкой, чтобы не испачкать кровью.

Ручка ребенка была настолько крошечной, что ей пришлось использовать канцелярскую резинку в качестве жгута.

Медсестра достала манжету для измерения давления под номером один, которая была такой маленькой, что надевалась ей самой лишь на палец. Она поставила обогреватель на 37 °C, выложила катетеры для капельниц и провода для подключения к мониторам. В шестидесятимиллилитровый шприц она набрала пятипроцентный раствор декстрозы — первый перекус ребенка, а в другой — один и четыре десятых миллилитра искусственного легочного сурфактанта, необходимого для предотвращения коллапса легких.

Специалист готовила аппарат для искусственной вентиляции легких, а неонатолог и медсестра изучали мою карту. Когда у Гвен все было готово, она отправилась наблюдать за ходом кесарева сечения. То, что происходило позже, не было ей подвластно.

Одни дети рождались борцами, другие — нет. Неизвестно, что нас ждет, подумала она.

Я ощутила неприятный рывок. Я знала, что теперь мы два разных человека.

«Она пинается», — сказал Том. Он выглядывал через хирургическую штору на красное мясо моего живота и на недоношенного ребенка, которого только что из него достали. Кто-то сказал, что она плакала, но я этого не слышала. Я чувствовала во рту вкус сливовой рвоты.

Гвен взяла у акушерки крошечный кровавый комок. Она «распеленала» нашу дочь, положила ее на грелку и засунула в пакет до шеи, чтобы предотвратить потерю тепла и влаги. Гвен вытирала, как мама-кошка вылизывает котенка, но более нежно, чтобы не повредить кожу ребенка. Наша дочь превратилась из темно-синей в темно-красную. Гвен зажала крошечную зеленоватую пуповину между большим и указательным пальцем и почувствовала, как та пульсирует. Она насчитала семнадцать ударов за шесть секунд.

«Пульс сто семьдесят», — прокричала она. Сильный — это хороший знак.

Ребенок пытался дышать, но ее легкие не были к этому готовы, а мышцы были слишком слабы. Через стетоскоп ее дыхание слышалось скрипучим и грубым. Специалист поместила трубку толщиной со спагетти ей в рот и протолкнула в грудную клетку. В трубку она налила молочную жидкость. Специалист подключила ребенка к маленькому переносному аппарату ИВЛ, который поставлял кислород под постоянным давлением. Затем она начала стучать пальцем по отверстию в трубке, чтобы отрегулировать дыхательный ритм. Грудь младенца начала механически вздыматься.

Ее вес составлял 570 г, а рост — 28 см. Это рост куклы Барби.

Я все еще таращилась на космическую лампу над головой, когда кто-то положил передо мной листок бумаги и штемпельную подушечку и попросил оставить отпечаток пальца.

На бумаге были все еще сырые отпечатки ступней, каждый из которых был длиной два с половиной сантиметра. Поразительное доказательство того, что она была с нами.

«Мой ребенок, — все повторяла я, — мой ребенок, мой ребенок».

Я увидела, как Гвен увозит инкубатор. Внутри его было что-то темное и размытое в слишком большой шапочке. Том посмотрел сначала на меня, а потом на ребенка.

«Иди за ней, — сказала я. — Пожалуйста, иди».

Том: «она была произведением, созданием…»

Я ехал на лифте, погруженный в свои мысли. Меня лихорадило. Был ли со мной в кабине кто-то еще, я не заметил. Когда двери открывались и закрывались, звучала запись детских голосов, но я ее не слышал. Я думал о моменте рождения Нэта и Сэма и о цунами, которое накатилось на меня, когда я впервые их увидел. Но оба моих сына весили более трех килограммов; они были пухлыми и громко плакали.

В операционной я мельком увидел свекольно-красную кожу моей дочери, ее похожие на тростинки ручки и ножки, сморщенное и злое лицо гомункула. Недобрая мысль пришла мне в голову. Помимо этих деталей я ничего не запомнил из ее внешности. Я видел фотографии таких микромладенцев, и они пугали меня.

Вдруг я не смогу почувствовать к ней нежность? Вдруг я не смогу воспринимать ее как свою дочь?

«Шестой этаж», — объявил один из детских голосов.

Двери лифта открылись. Судя по указателю, мне нужно было идти направо, к закрытой двери. Я нажал на кнопку домофона, и администратор впустила меня. У меня было чувство, что я захожу в зону биологической опасности.

«Вам сюда», — сказала она, ведя меня сначала за угол, а затем по еще одному коридору. Она прижала свой бейдж к сенсорному датчику и открыла вторую дверь, оставив меня на пороге большого помещения, которое, казалось, было описано в одном из научно-фантастических романов. Вдоль стен стояла дюжина инкубаторов, внутри каждого из которых было крошечное существо, соединенное проводами с нависающими над ним аппаратами. Пикала тревожная кнопка, мигали красные и желтые лампочки. Некоторые инкубаторы были закрыты, а сверху на них были накинуты лоскутные одеяла. Внутри виднелись очертания пациентов, свернувшихся в клубочек и спящих. Другие инкубаторы были открыты: их продолговатые крышки вздымались в воздух, а команды людей в медицинской одежде толпились вокруг их извивающихся обитателей.

Медсестра сказала, что мне нужно продезинфицировать руки, прежде чем войти. Она пояснила, что у недоношенных младенцев практически нет иммунной системы. Микробы могут убить их. У раковины я снял обручальное кольцо и выдавил жидкое мыло на руки. В другом конце помещения я видел медсестру и неонатолога, которые принесли нашу дочь. Они стояли, наклонившись над одним из открытых инкубаторов.

Пока я шел к ним, мне казалось, что комната кружится и раскачивается. Все словно замедлялось и ускорялось. Я заставил себя подойти к инкубатору и заглянуть внутрь. Она лежала голая на листе полиэтиленовой пленки, постеленной на наволочку и одеяло. Ее голова была на чем-то вроде изогнутой подушки, а руки торчали в разные стороны с растопыренными пальцами. Пленка, запятнанная кровью, смялась, когда медсестра подняла нашу дочь, чтобы измерить обхват ее живота.

— Можете написать шестнадцать в графе «обхват»? — сказала Гвен кому-то.

— Обхват?

— Да.

Меня трясло, не переставая. Когда медсестры прикасались к ней, их руки казались гигантскими. Кожа нашей дочери напоминала папирус, а под ней я видел паутину вен, которая тянулась вдоль рук к кистям и длинным пальцам.

Всем своим видом она давала понять, что ей нужно находиться в утробе матери.

Постоянно раздавался сигнал тревоги, и медсестры бегали взад-вперед.

— Сейчас она выглядит гораздо лучше, чем изначально, — сказала неонатолог.

— Да, — подтвердила Гвен.

Когда выдалась свободная минута, неонатолог представилась. Доктору Жанне Маккарти было примерно семьдесят. Она была такой сухой, что напомнила магистра Йоду. Это меня успокоило, потому что Йода знал, что делать.

Врач сообщила, что команда медиков делала все, что в их силах. Уже гораздо позднее она сказала мне, что, даже имея дело с тысячами детей за сорок с лишним лет работы, она не была уверена, что наша дочь выживет. По ее словам, если бы это был ее ребенок, она не стала бы его реанимировать.

Однако на тот момент она решила оставить свое мнение при себе.

Гвен закончила измерять младенца и закрыла крышку инкубатора. Она предложила мне дезинфицирующее средство для рук, усадила меня на табурет рядом с инкубатором и сказала, что я могу прикоснуться к дочери, если хочу.

— Ей не будет больно? — спросил я.

— Нет, если вы будете осторожны.

Гвен показала мне, как это сделать, предупредив, чтобы я не тер ее, так как существовала опасность повредить кожу. Медсестра открыла окошко сбоку, чтобы я мог протянуть руку к ребенку. После этого она оставила меня наедине с дочерью.

Я глубоко вздохнул, а затем медленно протянул левую руку и положил кончик мизинца в ее правую ладонь. Она сразу же его схватила.

Сила ее хватки поразила меня. Чего бояться, если она так сильна? Я сидел рядом с ней. Я думал обо всем, что ей пришлось пережить за последние двенадцать часов. Она, конечно, слышала крики своей матери во время схваток и чувствовала руку доктора, которая щупала ее пинающиеся ножки. Было ли ей больно, когда она появлялась на свет? Понимала ли она, что сейчас происходило?

Меня словно унесло. Я видел ее волю, ее красоту и возможности, которые были в ней скрыты.

Она была произведением, созданием. Тем же был и я.

«Привет, орешек, — прошептал я. — Это папа».

Келли: есть контакт!

На двадцать третьей неделе ребенок начинает слышать, но еще не видит. Он может распознавать голос матери. Он уже понимает, находится ли он головой вверх или вниз. Поверхность его мозга гладкая, у него только начинают формироваться возвышенности и впадины, которые позднее превратятся в извилины. Ребенок начинает реагировать на боль, но он еще не готов к сложной мыслительной деятельности. Его легкие кажутся неразвитыми побегами в сравнении с ветвистыми деревьями легких взрослого человека. Его кости мягкие. Он может глотать. Его волосы и ресницы начинают расти, а ногти и рисунок отпечатка пальцев формироваться. Его тело покрыто мягким защитным пушком. Он уже отдаленно начинает напоминать человека.

Я все еще была в операционной, когда Том вернулся из отделения интенсивной терапии.

«Она идеальна, — сказал он громко. — Она такая красивая».

Я уставилась на него. Мой милый муж был охвачен какими-то невероятными эмоциями.

«Там моя маленькая девочка, — все время повторял он. — Моя дочь».

Он показал мне фото на мобильном, но оно мне не запомнилось. Думаю, это все из-за наркоза или шока. Я знала, что скоро увижу ее, и боялась этого. Я посмотрела на часы.

Том сказал, что она идеальна. Должно быть, он сошел с ума.

Раньше я представляла себе, что скажу дочери, когда впервые увижу ее. Я думала, что она будет завернута в одеяло, что на ней будет шапочка и что она будет тяжелой, как щенок, воображала, как она откроет один глаз и посмотрит на меня озадаченно, но с любопытством.

Она будет знать мой голос и запах; она поймет, что я ее мать, и не станет бояться. Мной же немедленно овладеют силы, которые навсегда сделают меня другим человеком.

Вместо этого она боролась за свою жизнь вне зоны моей досягаемости. Она, должно быть, нуждалась во мне. Я, вероятно, ее подвела. Через семь часов медсестры признали мое состояние стабильным, и Том отвез меня в отделение интенсивной терапии новорожденных на кресле-коляске. Я все еще была в хлопковом больничном халате и тащила за собой стойку с капельницей.

Том подвез меня к глубокой раковине, чтобы я помыла руки, рядом с которой висела инструкция и лежала одноразовая щетка. Я мыла руки очень тщательно, в течение тридцати секунд и в максимально горячей воде, как будто точное следование правилам может помочь победить статистику.

Я увидела ее инкубатор еще из середины комнаты и не замечала ничего другого, только этот пространственно-временной тоннель, который отделял нас друг от друга. Здесь я была одним человеком, а там становилась кем-то совершенно другим. Мыло тяжело смывалось, и я долго не выключала воду.

Том повез меня туда, где в прозрачном пластмассовом инкубаторе лежала моя дочь.

Она была красной, злой и красной, как свежая рана.

У нее были синяки по всему телу и даже под глазом. Трубки, словно змеи, выходили из ее рта, пупка и рук. Провода приковывали ее к мониторам. Ее подбородок был длинным и узким, а рот открытым из-за трубки. В уголке губ запеклась кровь. Подгузник был меньше, чем игральная карта, но она тонула в нем. Лишенная подкожного жира, наша дочь напоминала сухого беззубого старика. Ее кожа была почти прозрачной, и я видела, как в ее груди трепещет сердце.

Она пиналась и толкалась, широко простирая руки, словно приветствуя нас.

Мне была знакома форма ее головы и изгиб спины. Я знала, как сильно она может пинаться. Понимая, как хорошо ей было в моем животе, я остро почувствовала, что было неправильно отрывать ее от меня.

Я сделала бы все, что угодно, лишь бы она снова оказалась внутри меня, в безопасности.

«Привет, малышка, — сказала я. — Это мама».

В моей голове возникали сумасшедшие вопросы. Нужно ли нам объявить всем о ее рождении? Как мы ее назовем? Если она умрет, получим ли мы свидетельство о смерти? Будут ли похороны? Получим ли мы урну с прахом, и если да, то какого размера? Знала ли она о нашем существовании? Узнала ли она меня? Боялась ли? Задумывалась ли она над тем, куда я пропала? Если она когда-нибудь выберется из инкубатора, будет ли она знать, что я ее мама?

Она была чужой, но такой знакомой. Пугающей и прекрасной. Полноценной и несформированной. Я чувствовала ледяную тишину. Я заглядывала в карман к Богу.

«Можете потрогать ее», — сказала медсестра.

Я потянулась к отверстию сбоку инкубатора и заметила, какой белой и отекшей была моя рука. Я подержала ее так секунду, а затем отдернула, словно от огня. Наконец я положила кончик пальца в крошечную ладонь.

Она его схватила.

Часть 3

Нулевой пояс

Немногим родителям доводится увидеть своего ребенка так рано. Они не представляют, как он выглядит на этом этапе.

Но мы представляем. Мы могли разговаривать с ней и видеть, как она развивается на наших глазах.

Келли: незавидное исключительное положение

Где-то здесь в одиночестве лежала моя дочь, пытаясь дышать. Я ощущала острую боль там, откуда ее извлекли два дня назад, и чувствовала себя так, словно подверглась нападению в парке. Врачи поступили правильно. У них просто не было другого выхода. Но они могли по ошибке вырезать мне печень или сердце.

Коридоры со стенами пастельного оттенка казались бесконечными. Я уже приходила к ней, своей крошечной малышке, но теперь не могла вспомнить к ней дорогу. Кроме того, одна я не должна была туда наведываться. Была ночь, и Том уехал домой, чтобы немного поспать. Меня оставили еще на несколько дней в больнице.

Я нажала на кнопку электрического молокоотсоса. С момента появления дочери на свет я была подключена к нему постоянно, отчего мое тело просто не понимало, как себя вести. Был апрель 2011 года, а ребенок должен был родиться в августе. Тем не менее она уже была с нами.

Все шло не по плану.

Полученные несколько капель молока я перелила в шприц, похожий на те, что используют для выкармливания бельчат. Количество молока было смехотворным, но медсестры убеждали меня в том, что ребенку нужна каждая его капля. Недоразвитый желудочно-кишечный тракт нашей дочери был уязвим для инфекций и разрывов. Грудное молоко способствовало появлению в ее кишечнике защитной микрофлоры. Однако добывать это молоко мне было невероятно тяжело. Медсестры называли его «жидким золотом». От этого меня тошнило.

Статистика указывала на то, что она умрет. Мне хотелось знать, сколько времени у нас было. Я не могла держать ее на руках или кормить. Я не понимала, знает ли она о моем существовании. Я не могла ничем ей помочь, кроме как выдавливать из себя молоко.

Я мучилась болями. Мне прописали «Викодин», но я не стала его принимать, боясь, что лекарства попадут в молоко. Подойдя к большому окну помещения, я увидела «толстых малышей». Это были здоровые новорожденные — гиганты, которые громко кричали во все горло. «В чем проблема, толстячок?» — спросила я одного из них.

Ни один ребенок весом в четыре килограмма не имеет права жаловаться.

Я поднялась на три этажа на лифте для персонала. Стоя перед двойными запертыми дверями, я позвонила в домофон. «Я пришла к своей дочери», — сказала я.

Дочери.

Слово это было таким непривычным, что чуть было не застряло у меня в горле.

Когда двери отворились, медсестра проводила меня к ребенку.

«Этого достаточно?» — спросила я, передавая ей шприц с молоком.

Всего один миллилитр. Но для такого крошечного младенца этого было достаточно. Сестра присоединила шприц к трубке, ведущей в желудок.

За секунду молоко исчезло.

Примерно через день, отойдя от шока и наркоза, я смогла лучше разглядеть ее. Она лежала под синей лампой, из-за желтухи ее внешность казалась внеземной. Она была такой уязвимой, что даже легкие прикосновения оставляли на ее теле синяки. Волосы, веки, ногти на ногах выглядели слегка размытыми, как не до конца проявившиеся полароидные снимки. Ее голова была меньше теннисного мяча, а в ушах отсутствовала хрящевая ткань, из-за чего они были скручены. У нее не было сосков, так как они формируются несколькими неделями позднее. На ИВЛ ее живот поднимался и опускался с невиданной силой. От электродов на ее груди отходили провода. На ножке светился красный огонек. К руке была подключена капельница. Рядом с инкубатором стояла стойка на колесах с тремя уровнями помп, которые дозировали кофеин, антибиотики, обезболивающие и успокоительные. В пакете для капельницы был раствор для внутривенного питания, количество которого строго отмерялось каждый раз. Из-за пластырей и проводов мне сложно было рассмотреть ее лицо. Пальцы и ступни малышки очаровывали меня. Я отправила фотографию ее стоп Дженнифер. В ответ она прислала мне фото своих голых загорелых стоп.

«У меня идеальные стопы», — написала она. Я никогда не обращала на них внимания. Похоже, у этого ребенка были стопы этой женщины. Она обхватывала пальцами свой большой палец, формируя кулак. Я всегда сжимала руки в кулак, оставляя большой палец снаружи, чтобы не сломать его, если мне придется ударить кого-то. Я никогда никого не била, но рассуждала я именно таким образом. Сестра Тома говорила мне, что их мать тоже сжимала руку в кулак, оставляя большой палец снаружи. Неужели это генетика?

У ребенка были стопы, брови и нос Дженнифер. Бабушкин кулак. Она жила внутри моего тела, поэтому группа крови у нее была моя. Связывающую нас пуповину перерезали и заменили проводами, которые теперь соединяли ее с аппаратами.

Найду ли я когда-нибудь обратную дорогу к ней? Можно ли после этого считать меня матерью? Что означало слово «мать», произнесенное в этом странном месте?

До этого ребенок был в моем теле, а теперь, оглядываясь по сторонам, я сама ощущала себя помещенной в искусственную матку стоимостью в миллионы долларов. Функции моей матки выполнялись армией специалистов, трудящихся в помещении, напоминающем инопланетный улей.

Вдоль стен стояли инкубаторы, накрытые лоскутными одеялами, защищавшими младенцев от света и громких звуков. Я стала рассматривать тот, в котором лежал мой ребенок. Он назывался «GE Giraffe OmniBed», поэтому большинство людей называли его «Жираф». У него были двойные стенки, а по бокам два отверстия для рук. Крышка автоматически поднималась и опускалась; стенки тоже можно было опустить для доступа к ребенку. Благодаря обогревателю и системе циркуляции воздуха температура и влажность оставались постоянными, даже когда крышка была открыта. Матрас с равномерным распределением давления наклонялся и вращался. Он мог фиксировать вес и температуру ребенка и подходил даже для проведения рентгена и хирургических вмешательств.

Находящийся внутри инкубатора младенец напомнил мне куриные наггетсы из «Макдоналдса».

Привет, Наггетс.

Мне нельзя было рассматривать других младенцев и приближаться к ним, хотя очень хотелось. Я ожидала услышать плач, но дети там не плачут. Их лица протестующе искривлялись, но трубки во рту не позволяли издавать звуки. Аппараты пикали и издавали сигнал тревоги. Комната была переполнена людьми в медицинских костюмах. Тут и там сидели родители с затуманенным взглядом и часто в шоковом состоянии. Я не знала, какое место я занимаю в этом новом мире.

Отделение интенсивной терапии новорожденных — это технологический прорыв. Современная наука делает возможной жизнь на все более ранних стадиях развития, но в закулисье заключаются страшные сделки. Медицина, амбиции, сострадание и здравый смысл сталкиваются здесь ежедневно. Один из родителей назвал это место «нулевой пояс», и когда я это услышала, сразу поняла, что тот имел в виду. Это было место, существовавшее вне времени, отдельно от всего, что я когда-либо знала. Меня словно вырвали из моего тела и привычной мне жизни. Каждая секунда была удивительным подарком и мучительной вечностью. Умрет ли моя дочь сегодня? Умрет ли она до обеда? Если я отойду на час, умрет ли она, пока меня не будет рядом?

Не было ни будущего, ни прошлого, только отчаянная борьба за сохранение того, что уже существовало.

Нулевая точка. Сама идея этого была гипнотической и принимала множество интерпретаций. Наша дочь появилась на свет в уникальный период — на сроке двадцать три недели и шесть дней.

Она еще не была полноценным человеком, но уже имела определенное положение в обществе.

У нас не было ответов на многие вопросы, и решение о том, чтобы подключить ее к системе жизнеобеспечения и дать ей шанс на жизнь, приняли я и Том, а не врачи и персонал больницы.

Это место было рубежом. Рубежом между жизнью и смертью, между верным и неверным, теми, кем мы были раньше и кем постепенно становились.

Наша дочь находилась в инкубаторе 692, стоящем в центре помещения. В среду медсестра остановилась рядом с ним и подняла лоскутное одеяло, чтобы взглянуть на однодневного младенца. Несмотря на оцепенение, мы узнали в ней Диану, которая помогла нам принять решение о попытке спасения ребенка. Впервые за несколько дней я почувствовала землю под ногами. Она была человеком, к которому мы могли обратиться. Она разговаривала с нами как с обычными людьми, а не как с пациентами. Она была лучиком света.

Диана сказала, что наша дочь крошечная, но активная. Это был хороший знак. С помощью стетоскопа размером с четвертак она прослушала легкие ребенка. С обеих сторон они оказались чистыми. Диана взглянула на настройки аппарата ИВЛ. Ребенку поступал двадцатиоднопроцентный кислород: в воздухе, которым мы дышим, его столько же. Отлично.

Как сказала Диана, она прислушивалась к своему инстинкту. Что-то в нашем младенце ее воодушевило. Первую неделю, однако, часто называют «медовым месяцем». Она предупредила нас, что все может резко измениться.

Мы напомнили ей, что не хотим мучить своего ребенка бесполезным лечением.

Диана кивнула.

— Пока она хорошо выглядит, — сказала она.

— Но ведь вы скажете нам, если все будет напрасно? — спросила я.

— Скажу.

Всего инкубаторов было девяносто семь, и они занимали целый больничный этаж. Более пухлые недоношенные младенцы и дети с небольшими отклонениями отправлялись на северную сторону. Тех, чье состояние было критическим, то есть новорожденных на ИВЛ, младенцев с судорожными припадками или генетическими аномалиями, привозили в южное крыло. У большинства были отдельные палаты, но дюжине новорожденных приходилось находиться здесь, в открытом пространстве в западном крыле здания.

Позднее я узнала, что в том апреле в больницу поступило девяносто детей. Примерно четверть из них были детьми матерей, принимавших наркотические препараты оксикодон и метадон, остальные имели генетические отклонения, врожденные дефекты или были недоношенными.

Со временем мы привыкли к младенцам с отсутствующими конечностями, отверстиями в позвоночнике и шунтами в мозгу.

В том месяце двое детей родились на критическом сроке. Второго я ни разу не видела.

Родителей было удивительно мало. Рядом со многими инкубаторами — пустые стулья. В эту больницу поступали дети даже с Карибских островов. Одни родители не могли позволить себе приехать, другие находились в тюрьмах или реабилитационных центрах. Были и те, кто, столкнувшись со сложностями, просто сбежали. Дети оставались здесь в одиночестве до тех пор, пока их не выписывали и не передавали опеке.

Мы с Томом сравнивали, оглядывая комнату. Все остальные младенцы были крупнее нашего, но дочь не билась в судорогах, и голова у нее не была перевязана. У нее были сформированы все части тела, все хромосомы.

В отличие от остальных родителей мы находились на привилегированном положении. Мы были вдвоем. У нас была хорошая работа. Мы могли взять отпуск. Мы жили неподалеку, говорили по-английски, были трезвыми.

Другие пары общались с помощью переводчиков, пытаясь хоть что-то понять. Некоторые отцы сопровождали младенцев, доставленных в больницу с помощью вертолета. Некоторые были одеты в деловые костюмы или комплекты для игры в гольф: от запланированных дел их отвлекли непредсказуемые события. Они выглядели так, словно только что проснулись, и не понимали, было ли происходящее правдой. Их лицах выражали удивление. Матери были бледные и безгранично печальные.

Мы видели пару не старше шестнадцати лет. Их окружали члены семьи с воздушными шариками в руках. Мальчик был так молод, что едва начал бриться. Мы думали, что рано или поздно он исчезнет, но он приходил каждый день, одетый в белую майку и слишком большие шорты. «У вас есть какие-нибудь вопросы?» — спрашивал его врач. В ответ он просто качал головой.

Жизнь каждого, кто здесь находился, должна была измениться навсегда. И мы не были исключением.

В первые пять дней я спала всего часов пять. Я не принимала душ. От стояния возле инкубатора у меня кружилась голова. Том подставлял мне стул, чтобы я могла сесть и, склонившись над его пластмассовой крышкой, смотреть на свою дочь. От моего дыхания пластик запотевал. В волосах у меня была засохшая рвота, а капилляры под глазами полопались от слез.

Для нас определили социального работника и защитника интересов больного. Нам не нужно было лечиться от наркозависимости, платить за бензин или жить в гостинице, но в один из дней нас пригласили на первый этаж на консультацию с финансовым специалистом, чтобы решить, кто будет оплачивать лечение.

Направляясь на консультацию, я паниковала. Да, нам повезло, но мы не были богаты. Я работала в газете, дела в которой не шли в гору. Среди работавших в ней журналистов были лауреаты Пулитцеровской премии, но сокращения и урезания зарплат не были в ней редким явлением. Мою зарплату сократили вдвое. Деньги, которые Том зарабатывал в Индианском университете, уходили на оплату его квартиры в Блумингтоне и покупку авиабилетов.

Финансовый специалист была милой и спокойной, но, сев за ее стол, я схватила Тома за руку. Я знаю, что проблемы такого рода стоят людям их домов, карьер, пенсий и свадеб.

Я была парализована страхом, что если наша дочь выживет, то окажется в руинах семьи, ее создавшей.

Все это происходило еще до реформы здравоохранения и защиты пациентов, и большинство страховок, включая ту, что предоставляла мне газета, имели лимит. Мы выбрали страховку от Индианского университета, потому что это было выгоднее, но покрывала она далеко не все. Лечение детей, рожденных настолько раньше срока, обходится более чем в один миллион долларов. Если наша дочь выживет, нам придется оплатить нестрахуемый минимум, дальнейшее лечение и, возможно, даже долгосрочный уход.

«Вы не можете решить это прямо сейчас», — сказала специалист. Платежеспособность того, кому необходимо было лечение, не имела значения. Большинство детей в конце концов становились участниками госпрограммы «Медикейд». Я была на грани, когда она сказала: «И это просто замечательная новость». Она придвинулась к нам на своем стуле и добавила: «Это обойдется вам всего в четыреста долларов».

Это будет совместный платеж за госпитализацию нашего ребенка. Все траты на лечение, предшествующие ее выписке, должна была покрыть страховая компания. У нас была одна из лучших страховок. Позднее нам предстояли большие затраты, но тогда я об этом не думала.

После этой пытки меня круглосуточно донимали люди, ответственные за выдачу свидетельств о рождении. Им нужно было немедленно узнать имя нашего ребенка. Мы с Томом спорили по поводу имени и решили отложить принятие решения до третьего триместра. На тот момент третий триместр еще не начался, но Именной полиции не было до этого дела. Они заходили ко мне в палату в середине ночи и оставляли книгу с именами. Они преследовали меня, подсовывая различные бумаги для заполнения. Однажды, когда у меня на животе еще были свежие швы, я в буквальном смысле попыталась убежать от одного из них.

На карточке, закрепленной на инкубаторе, значилось: «Френч, девочка, 570 г.» Буррито, которое мне приходилось есть в мексиканском ресторане, был тяжелее, чем она.

Я не могла заставить себя подумать об имени. Она вполне могла пойти в детский сад под именем Девочка Френч. На тот момент у нас были более важные заботы. Самым большим страхом было внутрижелудочковое кровотечение. Сосуды ребенка могли разорваться из-за постродового стресса или резкого повышения кровяного давления. В крови могли начать образовываться сгустки, вследствие чего давление начало бы повышаться. Ткань мозга могла отмереть, лишив ее способности двигаться, говорить и обучаться. Обширное мозговое кровотечение означало бы снятие ее с системы жизнеобеспечения.

Во время стресса тело направляет кровь сначала к мозгу и сердцу, а затем уже в брюшную полость. Из-за недостатка крови живот ребенка мог раздуться и почернеть, а кишечник — высохнуть.

Вентилятор поддерживал жизнь нашей дочери, но растягивал ее крошечные легкие с такой силой, что в них оставались шрамы. Из-за скачков давления, вызванных, например, агрессивными реанимационными действиями, ее альвеолярные мешочки могли разорваться. Слишком высокое давление в кровеносных сосудах могло привести к заполнению легких кровью.

Антибиотики, защищавшие ее от инфекций, могли привести к отказу почек. Кислород, что был необходим, мог оставить ее слепой. Наркотические вещества, нужные для комфортного самочувствия, могли вызвать у нее зависимость.

Медсестра посоветовала нам не надеяться слишком сильно. «Никогда не доверяйте недоношенному младенцу», — сказала она.

Друзья не знали, какую открытку нам отправлять. Радовались мы или скорбели? Мы и сами не знали.

«Поздравляем!» — говорили люди, но это казалось не совсем уместным.

Друзья и коллеги заполнили наш холодильник каннеллони и лазаньей. Они не спешили дарить подарки по случаю рождения ребенка, не будучи уверенными в том, что они могут пригодиться. В разговоре создавалось впечатление, что каждый из них знал кого-то, кто родился весом в полкило и прожил удивительную жизнь. Жена коллеги Тома. Отец официантки. «Когда вам можно будет забрать ее домой?» — спрашивали нас знакомые, и этот вопрос всегда больно нас жалил.

Младенцы, весившие всего двести пятьдесят граммов, выживали, а наша дочь весила вдвое больше. Однако срок, на котором родился ребенок, а не его вес, был основным критерием того, выживет ли он. Наша дочь родилась настолько рано, что спасать ее согласились бы не в каждой больнице. Если бы она появилась на свет неделей раньше, врачи нашей больницы отказались бы от нее.

В большинстве стран спасение такого ребенка было бы невозможным, а в некоторых это вообще было запрещено.

Когда малышке было четыре дня, меня выписали. Том катил меня в кресле-коляске без ребенка на руках, без воздушных шариков. Я плакала.

«Это чудо», — говорили люди. Я благодарила их, сжимала зубы и думала: «Через год посмотрим, чудо ли это».

Том: абсолютная любовь исцеляет?

Келли наконец-то заснула. Она ворочалась, а лицо ее было напряжено от тревоги. Я не мог спать, одновременно мучаясь от ужаса и головокружения. Мне нужно было убедиться в том, что наша дочь, которой было несколько дней от роду, все еще жива.

Мне хотелось поверить, что она никогда не умрет.

Поэтому я отправился в отделение интенсивной терапии и там долго стоял рядом с ее инкубатором, пытаясь смириться с тем, с чем нельзя было смириться.

Она унаследовала у матери упорство. Генетически это было невозможно, так как в ней не было ДНК Келли, но это была правда.

Медсестры поговаривали о том, какая она грозная. Когда одна из сестер, делая нашей дочери эхокардиограмму, проводила датчиком ультразвука по ее впалой грудной клетке, маленькая ручка ребенка потянулась к датчику и схватила его. Медсестра попыталась убрать руку, но та ее не разжимала.

«Ого, — сказала сестра, — да она сильная».

Рука моей дочери была тонкой, как карандаш. На ней не было ни жира, ни мышц. Тем не менее она пыталась соперничать с человеком, который был в сотню раз больше ее.

Битва за имя малышки была в самом разгаре. Я не одобрил предложенное Келли имя Сойер, а она забраковала мои варианты: Элизабет, Миранда и Катарина, сказав, что это «старушечьи имена». На тот момент мы называли ее «Орешек», «Картофелина» или «Татертотс»[11].

Пока я стоял рядом с ней той ночью, я видел, как ее глаза вращались под закрытыми веками. Я читал, что у недоношенных младенцев есть фаза быстрого сна. Мне было интересно, снится ли ей что-либо, ведь она еще ничего в мире не видела. Возможно, малышка представляла, что плавает в матке, в тепле и безопасности, слушая сердцебиение своей матери и приглушенный звук ее голоса. Она находилась на пороге самоосознания. Все в ней казалось загадочным и внеземным.

Я был счастлив наблюдать за тем, как она дышит.

Я был в плену странных заблуждений. Умом я понимал, какие опасности грозили моей дочери.

Но я полюбил этого ребенка, и сама мысль о том, что мы с Келли можем ее потерять, несмотря на все, через что нам пришлось пройти, казалась слишком жестокой. По этой причине я окутал реальность тонкой вуалью фантазии.

Как и моя дочь, я был слеп.

То, что она дышит, было выдумкой. Малышка не дышала. За нее это делал аппарат. Мне было легко закрыть на это глаза. Я был еще не готов думать о том, что эти маленькие пациенты ни при каких условиях не смогли бы выжить самостоятельно.

Это были не совсем похожие на людей человеческие существа, одеяльцем для которых служила искусственно созданная темнота, а колыбелью — инкубаторы.

Келли слишком хорошо все понимала и видела. Ее преследовали ночные кошмары, а утром ей было тяжело встать с постели. Она старалась сохранять оптимизм, но осознание реальности вводило ее в парализующее отчаяние. Ей было невероятно больно входить в отделение интенсивной терапии. Каждый раз слушая, что говорят врачи, ей хотелось убежать.

Я не мог долго находиться вне помещения с инкубаторами. Его притягательная чистота оказалась для меня неожиданно вдохновляющей. Я уже договорился с другими профессорами о том, чтобы те подменили меня в Индианском университете до конца семестра. С меня было достаточно еженедельных перелетов. Больше никаких аэропортов и проверок студенческих работ в самолете. Теперь я мог целиком сосредоточиться на Келли и ребенке. У меня появилась миссия, важность которой заставляла забыть о привычных тревогах.

В те выходные должны были прилететь Нэт и Сэм, чтобы наконец увидеть сестру. Моя сестра Брук собиралась приехать на машине из Атланты. Я дождаться не мог, когда все они встретятся с ребенком, и был уверен, что они помогут нам подобрать для нее имя.

Я убедил себя в том, что настоящее имя способно защитить ее. Очередная иллюзия.

Была почти полночь. Я поднял угол лоскутного одеяла и склонился над инкубатором, рассматривая длинные и нежные пальцы моей дочери, изгиб ее пальчиков на ногах и складки кожи, которые должны были расправиться, когда она подрастет. Ее плечи все еще были покрыты лануго, тонкими волосками, которые растут у ребенка во время пребывания в матке и выпадают вскоре после рождения. Даже это я находил восхитительным.

Молодая медсестра, присматривавшая за ней той ночью, сказала, что ее вес несколько снизился, но пояснила, что это нормально.

«Все хорошо», — сказала она, прежде чем уйти к другим пациентам.

Меня снова охватила эйфория. Уверенность в том, что с нашей дочерью все будет в порядке.

Я не поделился своими иллюзиями с Келли или кем-то другим, потому что боялся сглазить и знал, что если скажу это вслух, то ложь, в которой я себя убеждал, потеряет свою силу. С каждым днем моя тайная вера в то, что наш ребенок выживет, становилась все сильнее. Я надеялся, что, если изо всех сил буду верить в это, мои надежды претворятся в жизнь.

К тому моменту я понял, что медсестры суеверны и не любят испытывать судьбу. Они говорили «слово на букву „Т“» и хмурились каждый раз, когда кто-то произносил его вслух. «Тихо». Однако в тот час в южном крыле все было действительно тихо. Свет был приглушен, а наше помещение купалось в мягком оранжевом свечении, которое шло из окон, выходивших на стадион «Тропикана-филд». Начинался бейсбольный сезон, и в ту ночь «Тампа-Бэй Рейс» обыграли «Миннесота Твинс» в десятом иннинге. Каждый раз, когда «Рейс» побеждали на своей арене, купол «Тропикана-филд» светился оранжевым. Издалека овальный купол напоминал космический корабль, парящий прямо над крышами. Я в оцепенении таращился на него, думая о том, что игра все еще продолжается, что болельщики покупают хот-доги своим детям и кричат на трибунах. Земля продолжала вращаться.

Практически все младенцы спали в своих коконах. Я услышал, как с одним из детей разговаривала медсестра, прося его вести себя хорошо, и это заставило меня улыбнуться.

Я решил запомнить имена всех медсестер, технических работников и врачей, собрать всю возможную информацию об их детях, собаках, любимых передачах, словом, обо всем, что позволило бы мне завести с ними разговор. В планшете я делал пометки и составлял таблицы с характеристиками, которые помогли бы мне ничего не перепутать.

Доктора Иа-Иа и доктора Йоду было легко запомнить, но помимо них на этаже работали еще сотни человек.

Я заметил, что у специалиста по ИВЛ был южный акцент. Еще одна женщина увлекалась танцем живота и умела слушать собеседника. У одной из сестер был маленький сын, который хотел в будущем стать писателем. У сестры на другом конце комнаты был грубый голос тюремной надзирательницы, но, когда она меняла детям подгузники, начинала ворковать с ними и сюсюкаться, становясь олицетворением добродушия. Мне казалось, что она вот-вот достанет из кармана ириску и засунет ее в рот недоношенному младенцу.

Еще одна медсестра носила резинку для волос со стразами и говорила чересчур весело, как чирлидер с передозировкой кофеина. Таким манером она разговаривала с родителями, особенно с отцами, но становилась нормальной в общении с коллегами.

Я заставлял себя здороваться со всеми, смотреть им в глаза и улыбаться. Я работал над образом безобидного отца, ненавязчивого, неконфликтного и всегда готового помочь. В действительности я таким и был, но этот образ скрывал мою корыстную цель добиться расположения персонала к нашей дочери. Я понимал, что в моей задумке есть нечто эгоистичное, но мне было все равно.

После того как наш ребенок провел неделю в отделении интенсивной терапии и все несколько нормализовалось, я испек печенья с шоколадной крошкой и угостил ими обе смены, дневную и ночную. Я намеревался очаровать весь этаж.

«Как только они поближе узнают нас и нашу дочь, возможно, они будут уделять ей больше внимания, — сказал я Келли. — Если что-то пойдет не так, быть может, они поторопятся».

Орешек снова сжимала мой палец. Бодрствовала ли она или просто рефлекс срабатывал во сне? Я не знал, страшно ли ей или она испытывает боль.

Что бы она ни чувствовала в темноте, я хотел, чтобы она знала — у нее есть я, мама и два старших брата; что однажды она откроет глаза и увидит мир и родные лица.

Когда-нибудь трубки уберут, она сможет плакать и сказать, что ей больно. Еще до того как она это осознает, она достаточно подрастет, чтобы мы смогли забрать ее домой, где и начнется ее настоящая жизнь.

Аппарат ИВЛ продолжал работать, издеваясь надо мной.

Келли: вещи, которые весят 570 г:

• Шестимесячный котенок

• Револьвер «Smith & Wesson Ladysmith» с патронами «38 Special»

• Бутылка изотоника «Gatorade»

• Стейк рибай на косточке

• Левое легкое взрослой женщины

• Количество грудного молока, которое 3,5-килограммовый ребенок выпивает за день

•$2.28 центов

• Взрослая каролинская белка.

Том: полкило — это так мало

Мы пытались сбежать, как только выдавалась возможность: ходили в больничный кафетерий и в холл на шестом этаже, где смотрели старые серии «Закона и порядка». Однажды днем я отправился в супермаркет, просто чтобы вспомнить, каково это. Пока я выбирал зеленый виноград в отделе овощей и фруктов, я услышал сигнал подключенного к ребенку монитора, предупреждающий о падении уровня кислорода. Я посмотрел вверх, чтобы увидеть цифры цвета морской волны, и удивился, почему рядом нет медсестры, как вдруг понял, что надо мной лишь лампы дневного света. Сигнал прекратился. Через несколько секунд он раздался вновь. На этот раз я проигнорировал его.

Я толкал тележку, стараясь не думать о больнице. Когда я пришел в отдел с выпечкой, моя рука потянулась к маленькому пакету с сахаром. Я положил его на ладонь, и попытался оценить его вес. Полкило — это так мало. Полкило сахара можно высыпать за мгновение. Другие покупатели проходили мимо, притворяясь, что не замечают странного плачущего мужчину с сахаром в руках.

Келли: вы не всегда можете контролировать то, что создали сами

Наша дочь была эстафетной палочкой, передаваемой от медсестры к медсестре каждые двенадцать часов.

Утром и вечером дежурили разные врачи. Врачи, работавшие в будни, отсутствовали по выходным. Лечащий врач менялся каждые три недели. Неонатолог просил прийти нефролога, а тот присылал резидента. Их образы были смазаны в моем воображении. Их имена не имели значения. Том суетился со своими записями и таблицами.

Нам постоянно говорили о том, какую большую роль играют родители. Компьютеризированные системы не могут заменить человеческой сосредоточенности и интуиции. Предполагалось, что мы должны стоять на страже, но для чего?

Сигнал тревоги раздавался и умолкал. Ребенок дергался, хмурился, но в основном спал.

Нам посоветовали найти опытную медсестру для нашей дочери. Она сможет присматривать за нашим ребенком во время каждой своей смены. Она поможет собрать нашу разбитую на куски жизнь воедино. Она станет нашим спасательным кругом и переводчиком.

Как найти такого человека? Медсестер было так много. Дневных и ночных. Том начал поиски. Медсестры неохотно выдвигали кандидатуры друг друга, из чего мы смогли сделать определенные выводы. Нам сообщили, что некоторые медсестры лучше обращаются с родителями, чем с детьми. Мы же искали универсального человека.

Тому шепнули, что Трейси Халлетт — лучшая в отделении. Мы знали ее — Трейси пару раз ухаживала за нашей дочерью. Мы начали за ней наблюдать.

Трейси была активна, не обращала на себя внимания, поэтому расшифровать ее было непросто. У нее были озорная улыбка и голос, который оставался спокойным даже тогда, когда одновременно срабатывали все сигналы тревоги. Она работала в этой детской больнице целую вечность и помнила все плохое и хорошее, что происходило на нашем этаже. Она никем не руководила, но при этом способствовала слаженной работе всего отделения. Она ко всем относилась с уважением, включая милую ямайскую женщину, которая мыла полы по утрам.

«Здравствуй, Мери, — говорила Трейси, хлопая ее по плечу. — Как поживаешь?»

Некоторые медсестры носили медицинские костюмы, на которых были изображены плюшевые мишки или Твити Бёрд. Костюм Трейси был украшен кошками в открытом космосе и обезьянами, дрессирующими собак. Ей нравились в одежде полоски зебры, и они были даже на ее сабо. Трейси была педантична, но имела дар импровизации. Она «подшивала» штаны степлером. Она была резка, язвительна и развлекала нас историями из своей личной жизни. Например, Трейси рассказала нам о том, как бросила парня, потому что тот додумался подарить ей гвоздики. Я сочувственно кивала, в то время как Том качал головой, проявляя мужскую солидарность.

У Трейси не было своих детей, она и не хотела их заводить. Она шутила, что любит только крошечных младенцев.

«Я теряю к ним интерес, как только у них начинают резаться зубы», — говорила она.

Для нас это было неважно. Мы хотели, чтобы она спасла жизнь нашей дочери, а не научила ее кататься на водных лыжах. У Трейси было шесть спасенных кошек, прямо как у меня. Раненые живые существа были ее больным местом. Она двигалась так тихо, что напоминала кошку. Она обладала даром исчезать незаметно, а потом появляться как раз в тот момент, когда становилась нужна. Все свидетельствовало о ее профессионализме. Всего за два дня наблюдения за ее работой я поняла, что она мастер мелких манипуляций. Подгузник нашей дочери был размером с упаковку жевательной резинки «Trident», но Трейси удавалось сменить его за секунду, не задев при этом ни одного провода. Заменяя пластыри, фиксирующие трубки, она прикасалась пальцем к липкой стороне пластыря, чтобы уменьшить клейкость и тем самым избежать повреждения кожи ребенка.

Некоторые медсестры почти не разговаривали со своими маленькими пациентами, а другие успокаивали их сюсюканьем. Трейси разговаривала с Орешком так, словно она понимала все, что происходит вокруг. Трейси знала, как утихомирить нашу дочь, когда та пиналась или размахивала руками.

«Послушайте, юная леди, — говорила ей Трейси, — я уже много лет имею дело с младенцами и не боюсь вас».

А затем она отвечала воображаемым голосом нашей дочери: «Но Трейси, я думала, мы друзья!»

Трейси никого не боялась. Однажды утром, когда врач назначил анализы крови, мы увидели, как Трейси спокойно взяла телефон, позвонила врачу и напомнила ему о том, что в теле нашей дочери крови чуть больше тридцати миллилитров.

«У этого ребенка не так много крови, — сказала Трейси. — Вам придется определить наиболее важные анализы».

Она обладала чуткостью, типичной для жителей штата Индиана, что сразу же покорило Тома. Мы боялись прикасаться к нашей дочери, поэтому она показала нам, как делать это, не задев проводов. Кожа ребенка была такой нежной, а нервные окончания находились так близко к ее поверхности, что поглаживания ее раздражали. Нашей дочери нравились уверенные надавливающие прикосновения, благодаря которым она чувствовала себя в безопасности, как в матке. Одной ладонью мы обхватывали ее голову, а другой — стопы. На мягких участках черепа малышки прощупывался пульс.

Трейси аккуратно переворачивала ее каждый раз, чтобы мягкая голова ребенка не деформировалась. Такой побочный эффект характерен для преждевременно рожденных младенцев, и медсестры называют его «голова-тостер». Как только я узнала о людях с «головами-тостерами», я стала видеть их повсюду: в лифтах, в супермаркетах. «Недоношенный!» — думала я, гордясь своими способностями в диагностике. Я хотела, чтобы моя дочь была идеальной и имела красивую круглую голову, как Чарли Браун, но больше всего я хотела, чтобы она жила. Если в конце концов ее голова будет напоминать кухонный прибор — не беда, ведь дети прекрасно выглядят в шапочках.

Я делилась с Трейси каждой из этих безумных мыслей, и она, казалось, не осуждала меня. Мы прекрасно подходили друг другу.

Мне было страшно попросить ее об услуге. Для этого я абсолютно не гожусь, поэтому мы договорились, что Том поговорит с ней. Он задержал Трейси рано утром. Я видела, как они в оцепенении стояли в центре комнаты. Было понятно, что она колеблется. Трейси отвела взгляд, что-то пробормотала, а затем поспешно ушла.

«Она сказала, что у нее нет времени», — доложил Том, вернувшись. У нее было слишком много других обязанностей на этаже. Старшая медсестра часто просит ее ставить катетеры и капельницы.

Я посмотрела на Тома так, словно пыталась выжать из него больше информации.

«Она сказала, что подумает», — добавил Том.

Том: названное перестает быть эфемерным

Притворство давалось нам легко. Мы находили успокоение в ритуалах, типичных для новоиспеченных родителей. Мы бродили по детским отделам торговых центров, блаженствуя в наркотическом тумане нежно-розового, желтого и голубого цветов. Мы изголодались по нормальной жизни и просто не могли не бросить в тележку несколько вещей. Еще одна книга имен, которая помогла бы нам принять окончательное решение; супермягкие одеяла, которые позволяли нам вообразить, что мы украшаем ее детскую комнату дома, а не пластиковую коробку, по форме похожую на гроб; игрушечный жираф, издающий звуки дождя, который мог заглушить механические звуки аппарата ИВЛ.

С каждым днем моя тайная вера в ее неуязвимость крепла.

Я цеплялся за каждое слово, произнесенное на утреннем обходе, когда медики собирались вместе и оценивали состояние пациентов. Мне нравилось, как неонатолог вела за собой всю процессию, толкая высокую стойку на колесах, на которой стоял ее большой компьютер. Ее пальцы бегали по клавиатуре, собирая данные о последних рентгенах и УЗИ, о концентрации в крови ребенка газов, лейкоцитов и жиров, а также сведения по кардиологии, нефрологии и неврологии. Все эти «-логии» успокаивали меня. Они наталкивали на мысли о разветвленной сети научных отделений, расположенной где-то на нижних этажах больницы. Я представлял себе армию врачей в звукоизолированных лабораториях, которые склоняются над электронными микроскопами и вращающимися центрифугами, подводя итоги вековых коллективных исследований.

Мне нравилось, что каждый утренний обход начинался с одних и тех же церемониальных слов: «Девочка Френч, четвертый день жизни» (или пятый, или шестой). Я получал удовольствие от оценок, произнесенных медиками неэмоциональным трезвым голосом, от их кивков и обсуждений, от их покашливаний, рекомендаций и контррекомендаций, осторожных оценок риска и прогресса.

Возникало ощущение, что мы собрались в Пентагоне. Я не понимал их жаргона, потока произносимых ими акронимов и аллюзий. Казалось, что недоступность их языка наделяет носителей особой силой.

Это чувствовалось в синкопированных ритмах акронимов ПАК, ПП и ЭМ[12]; в восстановительной ауре показателей витамина А и анализов на свертываемость крови; в бесконечных дозах ампициллина, гентамицина, фентанила и кларитромицина; в притягательных тайнах дыхательного объема и коагулопатии. Чем менее понятными были их слова, тем больше я верил в то, что эти люди — наше спасение.

Мельчайшие детали пребывания в больнице пробуждали во мне беспричинное изумление. Записанные детские голоса, звучащие в лифтах, заставляли улыбаться, ведь эти дети когда-то были пациентами клиники. Сейчас их голоса звучали такими сильными и счастливыми! В лобби стоял рояль, и иногда я видел, как один из врачей, специализировавшийся на детской пластической хирургии, склонялся над клавишами, развлекая посетителей мелодиями. Этот хирург был известен своей добротой и профессионализмом. Слушая его игру на рояле, мой разум перемещался в тот день, когда нашу дочь выпишут из отделения интенсивной терапии. Перед тем как выйти из больницы, мы немного задержимся, чтобы наша дочь могла посидеть рядом с ним на скамье. Он сыграет для нее что-нибудь милое, что-то, что заставит ее смеяться, а она будет нажимать на клавиши своими крошечными пальчиками.

Мы с Келли искали утешение в бесконечном потоке друзей и родственников, которые приходили познакомиться с нашей дочерью. Сэм, заболевший бронхитом, был вынужден сдать билеты на самолет. Нэт приехал в четверг поздно вечером. Он уже видел фотографии нашей дочери — вся в проводах и трубках. Но только после того, как Нэт увидел в аэропорту мое изможденное лицо, он понял, насколько все серьезно. Позднее он признался, что впервые видел меня таким растерянным.

Следующим утром Нэт поместил свою ладонь в инкубатор, где лежала его маленькая сестра. Она, свернувшаяся в клубочек на боку, была размером ровно с его ладонь.

Тем же вечером приехала моя сестра Брук. Мы хотели попасть в отделение интенсивной терапии в субботу рано утром, чтобы успеть к приходу дневной смены. Келли была в плохом состоянии и не хотела вставать с постели. Это было ее первое утро после выписки. Сама мысль о том, что ей придется снова пройти мимо помещения, где находились здоровые дети, была для нее невыносимой. Она знала, что нам нужно поехать в больницу, но ей не хотелось оставаться одной в пустом доме в полной тишине. Я пытался поговорить с ней, но она лишь отрезала:

«Со мной все будет нормально. Поезжайте».

По пути в больницу я рассказывал Брук о том, как прекрасна наша дочь и как хорошо у нее идут дела.

«Немногим родителям доводится увидеть своего ребенка так рано, — сказал я. — Они не представляют, как он выглядит на этом этапе. Но мы представляем. Мы можем разговаривать с ней и видеть, как она развивается на наших глазах».

Если Брук и было непривычно видеть своего брата таким сентиментальным, она не подала виду.

Я проводил ее к инкубатору 692. Я уже привык к выражению лиц посетителей, которые впервые видели ребенка. Сначала был шок, который сменялся пониманием и принятием. Через несколько минут, когда люди осознавали, что она дышит, двигается и не собирается умирать на их глазах, они успокаивались. Их лица постепенно расцветали, когда они начинали понимать, что видят то, чего никогда раньше не видели: что-то пугающее и удивительное, что-то первозданное и священное.

Брук вела себя спокойно, но глаза ее наполнились слезами. Не выдержав, она начала рыдать, улыбаться сквозь слезы и засыпать меня вопросами.

Нашей медсестрой в тот день была Джеки, которая напоминала мне бойкую старушку. На голову ребенка она надела связанную крючком шапочку, а под нее подстелила вязаное одеяло такой же пастельной расцветки. Она накрыла инкубатор вязаным покрывалом, сказав, что все должно гармонировать друг с другом.

«Хоть я и не леди, — подмигивая, сказала нам Джеки, — но она — леди».

Мы с Брук испытали облегчение, когда Джеки сказала, что состояние малышки стабильное. Чтобы скоротать время, я рассматривал другие инкубаторы. Нам не разрешалось подходить к ним и смотреть на детей. Келли однажды попыталась это сделать, но ее остановила медсестра и напомнила о правилах. Хотя разговаривать с другими родителями не было запрещено, сама идея этого казалась нелепой. Они были исполнены горя. Это было похоже на поездку в переполненном вагоне нью-йоркского метро.

Мы были рядом друг с другом, но каждый пребывал в своем собственном мире.

Сидя там, мы с Брук поняли, что с ребенком из инкубатора 695 не все в порядке. Сначала было тихо, а затем подбежала медсестра, подняла крышку инкубатора и вызвала одного из неонатологов и еще несколько медсестер. Я не помню, чтобы кто-то просил нас выйти, но нам стало ясно, что мы можем помешать им.

В тот день к нам присоединилась Дженнифер, и мы все сосредоточились на выборе имени. Откладывать было нельзя. На карточке, прикрепленной к инкубатору, все еще было написано: «Френч, девочка», словно нам принес ее в крошечном берете аист из Марселя. Мы все больше склонялись к имени Джунипер. Наше единственное условие заключалось в том, чтобы ее имя не звучало так, словно она одна из внучек Фрэнка Заппы[13]. Моя сестра, работавшая учителем в начальной школе, знала множество детей с сумасшедшими именами: Тало, Блейз, Данте, Райлз, 2 дейй[14]. Она убедила нас в том, что наш выбор вполне удачный.

— Я знаю трех Джунипер, — сказала Дженнифер. — Это мои подружки-хиппи, но все же.

— Тогда Джунипер, — ответила Келли. Ей нравилось, что имена Дженнифер и Джунипер похожи и оба были в песне Донована[15], в клипе которой героиня скачет на кобыле в яблоках.

— Джу-ни-пер, — произнес я, прислушиваясь к звучанию имени. — Джуни-Джун.

Я слышал, как оно игриво будет срываться с ее языка, когда в шесть лет она будет представляться другим детям на игровой площадке. Я представлял, как оно запомнится десятилетнему мальчику, который наконец соберется с духом подойти к ней во время катания на роликах. Бедный ребенок. Он будет так взволнован, что упадет и будет смотреть, как она уезжает, не обернувшись. Время в моей голове летело вперед, и я представлял себе, как она войдет в зал суда в струящейся черной мантии.

«Прошу всех встать, — скажет судебный секретарь. — Суд идет. Достопочтенная Джунипер А. Френч».

Мы праздновали наш выбор мороженым в деловом квартале. Солнце садилось над заливом, легкий ветерок качал листья огромных баньянов на противоположной стороне улицы. Дети карабкались по корням деревьев и протягивали руки к завиткам испанского мха.

Келли была спокойна, в то время как мы с Брук смеялись, раскачивались, положа руки друг другу на плечи и распевая песни, как пьяные идиоты. Если бы медсестры видели это, то быстро вернули бы меня к реальности.

Вернувшись в отделение интенсивной терапии, мы объявили, что определились с именем. Мы с Брук не могли не взглянуть на инкубатор 695. Он был пуст, как и инкубатор 696, который несколько часов назад был занят извивающимся младенцем. Оба монитора были выключены, а постельное белье свернуто.

«Что случилось с детьми из 695 и 696? — спросил я одну из медсестер непринужденно. — Куда они исчезли?»

Она сказала, что ребенка из 696 перевели в другое отделение. О младенце из 695 она ничего не сказала и поспешно от меня отошла.

Я оцепенел. В тот момент я понял, что шестой этаж южного крыла был окутан туманом тревоги. Младенец из 695 не сделал ничего плохого. Возможно, Смерти просто нравилось играть в салочки.

Быть может, Смерть улыбалась при виде Джунипер и готовилась похлопать ее по плечу.

Келли закрыла глаза и стала повторять: «О господи, о господи, о господи, о…»

Келли: позвольте ребенку заявить о себе

Днем и ночью я была подключена к молокоотсосу, огромной больничной модели, похожей на башню. Я включала его в розетку рядом с кроватью и ставила на полку маленькие пластиковые бутылочки с желтыми крышками, запасные трубки и странные пластиковые воронки, которые нужно было накладывать на грудь. Мое тело все еще не пришло в норму, поэтому процедура, которая обычно занимает пятнадцать минут, продолжалась несколько часов. В конце концов мне удавалось выжать из себя лишь несколько капель. Аппарат ворчал, как пожилая женщина. Женщина, которая, возможно, выкормила своей отвисшей грудью дюжину младенцев. В голове я слышала ее голос:

Ты ничтожество.

Ты ничтожество.

Ты ничтожество.

Было бы слишком громко назвать себя дойной коровой. Коровы дают молоко. У меня же не получалось. У меня не получилось зачать, не получилось доносить ребенка до срока, а теперь не получалось накормить мою едва сформировавшуюся дочь.

Если бы я была домашней скотиной, меня изгнали бы из стада.

Мне не нужно было напоминать о том, как это важно. Грудное молоко помогало бороться со всем: от кишечной палочки до холеры. Оно было полно антител. Консультанты по грудному вскармливанию убеждали меня в том, что, если со мной и дальше будут обращаться как с больной, моя грудь не будет вырабатывать это защитное снадобье.

Ты ничтожество.

Ты ничтожество.

Я не могла сцеживаться в больнице, хотя для этого предоставлялись все условия и существовала даже система поощрений. Сдай хоть сколько-то молока в молочное хранилище и получи купон от больничного кафетерия на такое количество пудингов и куриц-гриль, какое сможешь унести в руках.

Сцеживание в больнице означало необходимость провести несколько часов в крошечной комнате без окон, на одной из стен которой висел постер с морщинистым недоношенным младенцем, лицо которого было покрыто волосками. Находясь там, я еще острее ощущала тяжесть своих неудач.

Казалось, что каждый час мог быть последним для моего ребенка, поэтому каждый час в той комнате воспринимался мной как потеря.

Можно было сцеживаться у ее инкубатора, но это было бы абсурдно, так как в комнате присутствовали другие младенцы, их семьи, врачи, медсестры, специалисты, эксфузионисты, сиделки, социальные работники.

Следующий день я провела дома, прикованная к молокоотсосу, пытаясь договориться со своим телом. Мне было некомфортно; я словно была охвачена паникой, но объяснить то, что со мной происходило, я не могла. Когда Том проснулся, я попросила его позвонить в отделение интенсивной терапии, потому что боялась набирать номер сама. Он назвал код пациента, 5149, Джеки, которая в тот день снова была нашей медсестрой. Джеки радостно сказала, что с Джунипер все в порядке. Сегодня ей одели розовую шапочку и лежала она на розовом одеяльце. Однако странное чувство меня не покидало. Днем я попросила Тома позвонить еще раз. Все было хорошо. Возможно, но меня ее слова не убедили.

Вечером я собрала бóльшую часть пустых молочных бутылочек, намереваясь взять их в отделение интенсивной терапии. У молодой медсестры по имени Уитни Херц смена начиналась в шесть часов. Позднее она сообщила нам, что проверила показания мониторов и карту ребенка. Все было в порядке. Она посмотрела на результаты сделанной днем флюорографии. Нормальные. А затем она взглянула на младенца.

Живот Джунипер выглядел слегка темноватым, но при таком освещении судить было сложно. Уитни взяла ленту и обернула ее вокруг живота ребенка. Обхват составил 18 см: с утра он увеличился на полтора сантиметра. Это был тревожный знак. В школе сестринского дела ей рассказывали об опасном заболевании под названием «некротический энтероколит», от которого умирают многие младенцы. Уитни еще никогда с ним не сталкивалась, но знала, что вздутый живот — один из первых его признаков. Она позвала врача, а тот, в свою очередь, назначил рентген.

Мы подъезжали к больнице, когда у меня зазвонил телефон. Чутье Уитни ее не подвело. Кишечник Джунипер разорвался. Врачи говорили о его перфорации. Это звучало так, словно все можно было исправить с помощью заплаты, как в случае с велосипедной шиной. Воздух и каловые массы накапливались внутри брюшной полости ребенка, способствуя размножению бактерий. Именно от этого я и надеялась ее защитить, выдавливая из себя это паршивое молоко. Исследования доказывали, что грудное молоко — лучшая защита от этого заболевания, но так как у меня его было слишком мало, ребенок питался в основном сухой смесью.

«Как скоро вы сможете подъехать?» — спросил врач. «Мы уже паркуемся — ответила я. — Будем на месте в пять».

Мы вбежали в главный вход больницы, поднялись в отделение интенсивной терапии и увидели сборище медиков у ее инкубатора. Крышка была снята. Малышка лежала внутри, живот был раздут. Ее организм не успел пострадать настолько, чтобы мониторы зафиксировали какие-то изменения. Чутье Уитни было единственной предпосылкой.

Мы никогда еще не видели ее так четко и близко, как тогда. Ее лицо было повернуто набок, и я видела, как голова малышки меняла форму при каждом движении ею. Она была чуть сплюснута по бокам. Ее волоски были темными и казались мокрыми. Мы оба на секунду прикоснулись кончиками пальцев к ее ручкам.

Кто-то подал нам бумагу, подтверждающую согласие на хирургическое вмешательство. Я подписала его, не читая. После этого нас попросили выйти.

Хирурги поместили внутрь ее живота дренажную трубку, похожую на соломинку для напитков, чтобы очистить ее брюшную полость.

Нам оставалось лишь ждать, когда станет ясно, выживет ли она, погубит ли ее инфекция или умрет ее кишечник.

По словам врачей, то, что она получала грудное молоко, — прекрасно. Возможно, это могло ей помочь.

Мы пытались найти нужные слова, чтобы выразить благодарность 28-летней медсестре, которая заметила то, чего мониторы распознать не смогли.

— Уитни, — сказал Том. — Уитни…

— Я знаю, — ответила она. — Не представляю, что могло бы случиться.

Мы хотели провести ночь рядом с Джунипер, поэтому, пока хирурги работали, мы помчались домой, чтобы выгулять собаку. Том задержался у книжной полки в своем кабинете и взял с нее первую книгу о «Гарри Поттере» в твердой обложке.

«Ты уверен, что она к этому готова? — спросила я его деликатно. — Может, выберешь что-то полегче?»

Я знала, что Том смотрит на мир через призму литературы, но я не понимала, почему он выбрал «Гарри Поттера». Она ни слова бы из него не поняла. Я знала, что его выбор частично был обусловлен рассказом, который он писал о себе, о том, какой он отец. Наступила полночь. Двигаясь по автомагистрали, мы видели вдалеке огни больницы. Как и всегда, наш взгляд был прикован к шестому этажу.

«Я просто не хочу, чтобы она была в одиночестве, — сказал Том. — Пусть знает, что она не одна».

Когда мы приехали, он поставил табурет рядом с инкубатором и открыл книгу.

«Глава первая, — начал он. — „Мальчик, который выжил“».

Выбор первой книги из серии, состоящей в общей сложности из четырех тысяч страниц, был проявлением надежды. Я знала, что он намеревался прочитать ей все семь книг, даже если бы это заняло у него семь лет. Я надеялась, что когда она сможет их по-настоящему понять, Том перечитает их снова. А еще я понимала, что это мог быть его единственный шанс.

Мы следили за цифрами на мониторе. Зеленым светился пульс. Белым — частота дыхательных движений. Синим — показатели насыщения крови кислородом. Эти цифры были чарующими. Я смотрела на них, не засыпая, в то время как этаж постепенно затихал.

Уитни принесла мне одеяло. На ночь я расположилась на стуле и наблюдала за тем, как Том читает, смахивает слезы и продолжает читать. Книга была о ребенке, который выжил после нападения воплощенного вселенского зла. Он выжил, потому что его мать стояла у его колыбели и защитила его ценой своей жизни. Том заснул, облокотившись на инкубатор и воспользовавшись книгой в качестве подушки.

Утром я проснулась и увидела, что он переместился на соседний от меня стул. Не считая его храпа, в отделении интенсивной терапии не было слышно ни единого звука. Остаток жизни ребенка вполне может исчисляться часами или минутами. Кризис мог произойти в любое время дня и ночи. Почему дежурных врачей должно быть меньше лишь из-за того, что на часах 05:00? Я с радостью заметила, что за окнами небо начинало светлеть, как будто поднимался занавес. Скоро придут еще врачи, хирурги — люди, у которых будут ответы на наши вопросы. Я представляла их в белых одеждах, на конях как кавалеристов.

Примерно в шесть часов УЗИ-специалист подкатил к инкубатору Джунипер свой портативный аппарат. Он поднял крышку и положил ее голову себе на ладонь. Другой рукой он прижал датчик ультразвука к большому пульсирующему родничку. У меня ком встал в горле, и я разбудила Тома.

УЗИ должно было показать, не произошло ли в ее мозгу кровотечения. Я была шокирована вчерашним происшествием с Джунипер и забыла, что это обследование было назначено на сегодня, на шестой день ее жизни. Если бы УЗИ выявило обширное кровоизлияние, это могло означать тяжелую и пожизненную инвалидность. В сочетании с перфорацией кишечника и всем остальным это привело бы к снятию ее с системы жизнеобеспечения. Сколько еще мог вытерпеть ребенок весом полкило?

Большинство младенцев в отделении интенсивной терапии не умирают самостоятельно. Здесь они умирают по решению других людей.

Недоношенных детей отключают от системы жизнеобеспечения по согласию родителей и врачей в том случае, когда их страдания становятся невыносимыми, а прогноз — неутешительным.

Обследование, о котором я напрочь забыла, играло значительную роль в определении того, сможет ли Джунипер продолжить бороться.

Я пыталась угадать что-то по изображению на мониторе. Я видела серую массу мозга и внутри ее два черных пятна. Во время беременности мне пришлось пройти множество УЗИ, и я знала, что черные пятна означают жидкость. Они напоминали пятна разлитой нефти.

Кровь? Я знала, что УЗИ-специалист нам ничего не скажет.

Я прошептала Тому: «Жидкость черная?» «Не знаю, дорогая, — сказал он. — Давай не будем делать поспешных выводов».

Я видела, как УЗИ-специалист сделал несколько снимков, а затем увез тележку с аппаратом.

В течение следующих нескольких часов Том сидел, уткнувшись в планшет. Он читал «Хаффингтон пост» и «Нью-Йорк таймс», пока внутри меня нарастала тревога. Как он мог с такой легкостью становиться заложником событий?

В течение трех дней торнадо крушили юг США, убивая десятки людей, но внутри меня не было места для чужого горя.

Разве Том не понимал, что наша жизнь разбивалась вдребезги? Я зашла в «Гугл» со своего планшета и вбила в поисковую строку «ультразвук мозга».

Я пыталась соотнести найденные фотографии с изображением, которое я видела на мониторе. Очевидно, у всех нас есть жидкость в мозгу. Она омывает и защищает его. Если бы в голове не было полостей, она была бы слишком тяжелой. Однако я понятия не имела, были ли черные пятна нормой.

Прошло еще несколько часов. Два или три, не знаю точно. Мы с Томом все еще сидели съежившись рядом с инкубатором, как вдруг по отделению медленно начал двигаться маленький батальон. Утренний обход.

Кавалерия.

В центре группы — доктор Фаузия Шакил, с лицом твердым, как гранит. Именно это я и ожидала увидеть. Благодаря длинному белому халату и блестящим темным волосам она выглядела так, словно могла защитить нашего ребенка от чего угодно: бактерий, вирусов, черной магии. Ее свита просматривала медицинские карты, держа спины прямо. Никто не хотел показаться неподготовленным.

Медсестра Диана зачитала из карты: «Джунипер Френч, шестой день жизни, вес 600 г, прибавка 40 г со вчерашнего дня». Она ощетинивалась под влиянием доктора Шакил. На всякий случай я поднялась со стула.

Было ясно: доктор Шакил знала, что написано в карте. Она ознакомилась с ней заранее. Поэтому она мне сразу понравилась.

Нарушение баланса газов крови… метаболический ацидоз… устранение кровянистой жидкости дренажем Пенроуза…

Доктор Шакил посмотрела на нас.

На компьютере отобразились данные, полученные этим утром из радиологического отделения.

Доктор Шакил подняла глаза; ее лицо смягчилось, и она улыбнулась.

«Ее голова в порядке», — сказала она.

Я сползла со стула.

В тот день мы обнаружили возле ее инкубатора «Книгу американских деревьев и кустарников». Мы так и не узнали, кто оставил ее там, но вычитали в ней, что можжевельник[16] очень живуч. Мы восприняли это как хороший знак.

Наша дочь все еще была в ужасном состоянии. Аппарат ИВЛ растянул альвеолярные мешочки ее легких, поэтому врачи перевели ее на более щадящий аппарат, из-за которого все ее тело вибрировало.

Медики называли его «хай-фай». Грудная клетка нашей дочери больше не поднималась и не опускалась. Не было никакого визуального свидетельства того, что она была живым человеком. Теперь все ее тело странно содрогалось.

Вентилятор был таким же большим и шумным, как стиральная машина, которую загрузили камнями. Мы ненавидели его за то, что он вытесняет нас из пространства рядом с ее инкубатором, за то, что из-за него она еще меньше похожа на человека. На обходе через пару дней врач объяснил нам, что большинство детей, родившихся так рано, страдают от хронических заболеваний легких на протяжении всей жизни.

«Она, возможно, марафон не пробежит», — сказал он. Эти слова звучали так, будто он произносил их уже много раз, и они больно укололи нас.

Я не была готова проиграть даже мгновение будущего Джунипер.

Разумеется, я понимала, что она могла умереть. И расстраивалась я не из-за того, что она не сможет пробежать марафон, а из-за осознания риска того, что она может никогда не начать ходить. Мы это не обсуждали, но, когда пришли хорошие результаты УЗИ, барьер удалось преодолеть. Хотела бы я понимать это тогда, потому что на тот момент я все еще боялась строить планы на будущее. Несмотря на то что она до сих пор оставалась лицом к лицу со смертью и инвалидностью, результаты обследований позволяли предположить, что с ее мозгом все в порядке. Был шанс, что она сможет смеяться, петь и называть меня мамой.

В день, когда она родилась, мы могли позволить ей умереть, и никто бы нас за это не осудил. Теперь нам было бы гораздо сложнее отключить ее от системы жизнеобеспечения. Наша ноша стала еще тяжелее.

Неонатологи часто говорят: «Подождем, пока ребенок заявит о себе». Это значит, что они стабилизируют ребенка при рождении и ждут, когда тот заявит о своих намерениях и желаниях, либо окрепнув, либо ослабев.

Джунипер уже не была плодом. Она стала человеком. Мы видели ее, прикасались к ней и любили ее.

С каждым днем она все увереннее занимала свое место в мире. Мы все еще ждали, когда она заявит о себе, но понимали, что повернуть назад уже невозможно.

Том: выражать любовь можно по-разному

Мы ездили в больницу каждый день и на дороге едва замечали светофоры. Лежа в постели, Келли часто плакала. Я прижимал ее к себе, но это не помогало. Она перестала следить за собой. Нам звонили знакомые, но мы едва вникали в то, что они говорили. Я забывал принимать душ, переодеваться, чистить зубы.

Мне казалось, что я выскользнул из кожи человека, которым я был раньше.

«Я не знаю, что мы должны делать, — сказал я Келли однажды утром, пока она, сидя в постели, сцеживала молоко. — Как нам пережить все это?»

Она посмотрела на меня и вздрогнула.

Наши друзья стригли нам лужайку, проверяли почту, привозили продукты. Приятели Келли из команды по флайболу спасли бедную забытую Маппет, забрав ее к себе. В день, когда Джунипер родилась, наша подруга Шери, фотограф из газеты с зорким глазом, пришла в отделение интенсивной терапии, чтобы сфотографировать нашу дочь на всякий случай. Позднее тем же днем наш друг Стивен показался на пороге палаты Келли и спросил, чем может нам помочь. Стивен был воплощением внеземного спокойствия.

Рой Питер Кларк, который был для меня словно старший брат, каждый день узнавал, как у меня дела. Я встречался с ним в нашей любимой кофейне «Баньян» каждый раз, когда мне требовалась получасовая передышка. Иногда мы говорили о ребенке, а иногда — о пустяках: о минусах флоридской политики, о последнем сюжетном повороте в «Игре престолов», о Еве Лонгории, которая смотрела матчи на дешевых местах стадиона «Тропикана-филд».

Наш друг Майк, занятой редактор и отец троих детей, всегда оказывался рядом с инкубатором каждый раз, когда нам это было нужно. Он приносил нам кофе и старался нас подбодрить.

Мы не знали, справится ли Джуни, но понимали, что Майк, Рой, Шери и Стивен никогда нас не оставят.

Было больно смотреть на маленького ребенка в таком состоянии. Мой отец всю жизнь боялся больниц, и, когда он впервые увидел свою внучку, спящую в свитом из проводов гнезде, он ринулся в ближайшую уборную, где его вырвало. Он снова и снова извинялся перед нами и медсестрами. Он сказал, что его беспокоит желудок. Я верил ему, но не мог не заметить страх на его лице. Я знаю, он был потрясен и хотел хоть чем-то помочь и пробудить в нас надежду.

«Она настоящее чудо, — сказал мне мой отец. — Я знаю, сейчас нелегкое время, но она справится. Я просто знаю это».

Меня слегка затошнило, когда отец озвучил то, о чем я боялся даже думать.

Я понимал, что Келли сейчас нуждается во мне, но, если мы не выйдем из больницы с Джуни на руках, захочет ли она видеть меня в своей жизни.

* * *

В конце концов я осознал опасности, грозившие нашей дочери. Исчезновение ребенка из инкубатора 695, отверстие в кишечнике Джунипер и риск того, что ее кишечник отмирает, сделали невозможным восприятие смерти как чего-то далекого.

Теперь я понял, что мы застряли в неопределенности, где каждый момент балансирует на грани между жизнью и смертью, всем и ничем.

Я не мог просто сидеть возле инкубатора и наблюдать за тем, как Джуни вздрагивает. Каждое утро на рассвете, когда медсестры открывали крышку инкубатора и осматривали ее, я старался быть полезным. Я научился ставить термометр ей под мышку, не повреждая при этом кожу, несмотря на то что Джунипер каждый раз со мной боролась. Я научился расчесывать ей волосы, не надавливая на ее мягкий череп, и протирать ей рот изнутри мягкой губкой, смоченной в дистиллированной воде. Раз в день кому-то нужно было брать ее на руки, пока медсестры меняют одеяло.

Когда Трейси впервые попросила меня об этом, я испугался: а вдруг ребенок развалится на части у меня на руках?

Трейси комментировала каждое мое действие, будто учила меня обезвреживать бомбу. Я просунул свои пальцы под ребенка, собрал все провода и трубки, обхватил ее голову одной ладонью, а тело другой и поднял ее на несколько сантиметров. Я чувствовал, как кости ребенка двигаются.

«Отлично, — сказала Трейси. — Просто подержите ее так».

Трейси появлялась рядом с нами все чаще. Она никогда не объявляла об этом, но мы поняли, что она приняла решение стать нашей медсестрой. В ее голосе я слышал нотки индианского акцента. В старших классах я знал девушек, похожих на нее, и восхищался ими. Эти энергичные девушки гоняли на автомобилях по проселочным дорогам, идущим через кукурузные поля; они были убеждены в том, что хорошо, а что плохо; они ничего и никого не боялись; своими острыми языками они могли любого разрезать, и у них не было ни грамма терпения к тем, кто задавался. Судя по моему опыту, эти девушки превращались в женщин, которые тихо правили миром.

Она сказала мне, что никогда не хотела становиться медсестрой, но отец заставил ее. Много лет назад он отговорил ее мать быть медсестрой и до сих пор чувствовал вину за это. Трейси поступила в школу сестринского дела, но решила перейти в колледж косметологов, как только узнала, что ей придется препарировать кошку. После серьезного разговора с отцом она все же осталась.

«Я рад, что он так поступил», — сказал я.

Мне хотелось поблагодарить отца Трейси. Отцам слишком легко оказаться за бортом жизни ребенка.

С самой беременности, мать является для ребенка центром вселенной, а ее тело — океаном безопасности, поддержки, комфорта.

Отцы могут делать массаж ног матери ребенка, следить за правильностью ее питания и возить ее к врачу, но они остаются вдалеке от своего чада. Мы разговариваем с округлившимся женским животом, надеясь, что, кто бы ни был там внутри, услышит наши слова, смешанные со звуками сердцебиения и дыхания матери. Когда ребенок рождается, он продолжает считать себя и свою мать единым целым. Мать для ребенка — целый континент. Ее сила притяжения нерушима.

Отец играет второстепенную роль. Он наблюдает за тем, как мать ухаживает за ребенком, и понимает, что ему никогда с ней не сравниться.

«Теперь у тебя две работы, — сказал мне однажды отец другого ребенка, когда родился Нэт. — Отныне ты мул и клоун».

Рождение Джунипер было болезненным для всех нас, но оно дало мне возможность помогать своей дочери так, как доводится не многим отцам. Она была более уязвимой, чем любой ребенок, которого мне доводилось видеть, но она все равно была просто младенцем. Книг о том, как обращаться с микромладенцами, не существовало, поэтому мне пришлось справляться самостоятельно. Когда приходил кто-то из лаборатории, чтобы взять у Джунипер кровь, я наклонялся к дочери и говорил ей, какая она смелая. Когда ей делали очередную эхокардиограмму, я пел ей песню Железного Дровосека «Если бы только у меня было сердце» из «Волшебника страны Оз». Ее глаза были зажмурены. Возможно, она видела мои очертания. Но я знал, что она слышит меня, потому что каждый раз, когда я читал ей очередную главу «Философского камня», она затихала.

Один из врачей напомнил мне, что наша дочь не понимает, что я ей читаю.

«Лучше бы вы просто говорили ей, как любите ее, — сказал он. — Повторяйте это снова и снова».

Вот так. Чтение было, на мой взгляд, лучшим способом показать Джунипер, что я чувствовал. Я ничего не имел против книги типа «Ладушки-ладушки». Когда Нэт и Сэм были маленькими, я читал им подобные книги настолько часто, что даже сейчас, двадцать лет спустя, мог с точностью воспроизвести некоторые из них. Я хотел найти книгу, которую смогу читать Джунипер на протяжении нескольких недель или даже месяцев. Я знал, что она не поймет ни слова из Гарри Поттера, но она и «Сороку-ворону» не поняла бы. Она никогда не видела сороку и не имела представления о том, как выглядят корова, котенок, расческа, луна или миска каши. Все, что видела Джунипер, — это долгая ночь, в которой она пребывала с рождения. Темнота — весь ее мир, и ей было бы легко поверить в то, что, кроме тьмы, ничего не существует.

Я не мог понять, что было внутри этого ребенка, этого подобия девочки, что заставляло ее бороться. Мне хотелось, чтобы она слышала радость и предвкушение в моем голосе, чувствовала ритм повествования Джоан Роулинг.

Мне было важно, чтобы она почувствовала, что есть мир за пределами инкубатора.

В нашей семье эта книга о Гарри Поттере обладала особой силой. Мы с Нэтом и Сэмом читали ее так много раз, что сбились со счета. Ее фиолетово-красная обложка потускнела, а переплет потрепался. Я надеялся, что если буду читать ее Джунипер, то она почувствует нашу любовь к литературе между строк. Возможно, она ощутит присутствие ее братьев рядом, несмотря на то что они находятся в полутора тысячах километров отсюда. Я определенно чувствовал присутствие мальчиков каждый раз, когда открывал книгу. У Гарри и Гермионы были заклинания. Мне нужно было придумать свое.

На следующий день после операции я начал читать третью главу, когда решил ненадолго прерваться. Медсестра Джунипер стала умолять меня продолжить.

«Книга так меня увлекла, — сказала она. — Мне хочется узнать, что будет дальше».

Именно.

Как бы события книги ни разворачивались, мне хотелось, чтобы Джунипер жаждала продолжения.

Однажды утром мы увидели, что в инкубатор 695, из которого его предыдущий обитатель так зловеще исчез, принесли нового младенца. На карточке значилось, что это мальчик, но со своего места мы не могли разглядеть его имя.

Однако даже издалека мы увидели, что кишечник ребенка лежал в прозрачном пакете на его животе.

Его мать в одиночестве сидела в кресле-коляске рядом с инкубатором, придерживая больничный халат сзади, чтобы тот не расходился. Она была так молода: лет девятнадцать, наверное. Кто был отцом того маленького мальчика? Где были ее родители? Нам было больно смотреть, как она несет вахту в одиночестве. Мы хотели поговорить с ней и пригласить в больничный кафетерий на молочный коктейль. Однако нас разделял невидимый барьер.

Той же ночью еще одного младенца привезли в инкубатор 696. Он стоял ближе к нам, поэтому я смог прочитать карточку, на которой было написано, что это девочка С., весившая 650 г, чуть больше Джунипер. Я услышал, как медсестры обсуждали, что мать девочки все еще отходила от кесарева сечения и говорила на ломаном английском. На лицах медсестер я увидел нечто, что ввело меня в оцепенение: безразличие, в котором они словно пытались похоронить свои мысли.

Когда девочку С. привезли, она была подключена к аппарату ИВЛ, но на следующий день ее перевели на вентилятор «хай-фай», точно такой же, как и тот, что с бешеной скоростью вдувал воздух в грудную клетку Джунипер. Мы с Келли слышали, как аппарат девочки С. дребезжит в такт с аппаратом нашей дочери.

Джуни старалась пережить еще один тяжелый день. Врачи ввели ей успокоительное, чтобы она не сдвинула трубку дыхательного аппарата. Зеленая жидкость вытекала из трубки в ее животе, из-за чего было сложно привести в норму содержание электролитов в крови. Креатинин был повышен, что свидетельствовало о плохой работе почек. Возможно, это было связано с тем, что врачи назначили ей четыре вида антибиотиков для борьбы с бактериями, которые просочились в ее брюшную полость через отверстие в кишечнике. Нас предупредили, что даже небольшая инфекция способна ее погубить. Теперь вся команда медиков спорила на тему того, как убить бактерии, не посадив при этом почки.

Лицо Скотта, нашего медбрата в тот день, искривилось, когда он увидел результаты анализов на содержание газов в крови.

«Ладно, — сказал он. — Сейчас мы займемся созданием нового облика этого маленького ребенка».

Он изменил положение пластыря вокруг ее рта, прочистил эндотрахеальную трубку, выпрямил все провода. Он обхватил ее голову одной рукой, а в другую взял ее ручку. Все это он делал, не отводя глаз от монитора. Малышка обхватила трубку для вентиляции легких правым мизинцем.

— Есть ли у вас вопросы? — спросил он.

Келли посмотрела на него.

— Согласны ли вы с тем, что это самый симпатичный младенец из всех, с которыми вы работали?

— Несомненно.

Мы были так сосредоточены на Джуни, что даже не заметили, как вокруг девочки С. из инкубатора 696 стали собираться медсестры. Прибежала старшая медсестра, за которой последовало несколько врачей. Затем появилась мать, все еще в больничном халате. Ее вели под руки члены семьи. Мы с Келли старались не глазеть на них, но страх, витающий в воздухе, окутывал нас, как туман над водой. Кто-то поставил ширму перед инкубатором, и медсестры попросили нас выйти в коридор.

Когда мы вернулись, семьи уже не было, а под одеялами в инкубаторе лежало что-то неподвижное. Одеяла были тщательно подоткнуты и разглажены. На полу лежал пустой пакет из-под раствора и две скомканные салфетки. Мертвый ребенок. Скотт и другие медсестры не обсуждали это и не смотрели на комочек под одеялом, но их лица были напуганными.

Я не хотел думать о том, сколько младенцев умерло в этих инкубаторах, скольких не стало в том, где сейчас спала наша дочь, и сколько родителей сидело там, где сейчас сидели мы, держа на руках похолодевшего и неподвижного ребенка.

Келли: будьте рядом со своим ребенком так долго, как только сможете

Она прожила уже неделю. Медсестра выключила синюю билирубиновую лампу и сняла с ее глаз повязку. Черный синяк под ее левым глазом выцвел темным полумесяцем. Ее ресницы подросли, а кожа посветлела и стала толще. Теперь она уже не напоминала стеклянную креветку, прозрачную и пронизанную венами.

Мы начали верить в то, что с ней можно общаться.

Мы разговаривали с ней постоянно, а она не издавала в ответ ни звука, однако иногда по судорогам на ее лице мы понимали, что она плачет. Вы когда-нибудь видели, как плачет старик? Видели, как сжимается его морщинистое и беззубое, словно бумажное, лицо, будто оно вот-вот превратится в прах?

На мониторе фиксировалось все, что происходило внутри ее тела. Когда что-то шло не так, он издавал тревожный сигнал, что случалось примерно каждые пятнадцать минут. Трейси научила нас расшифровывать цифры и цвета на мониторе. Зеленая линия наверху отображала ее сердцебиение: острые ровные копья, напоминающие частокол. Ее крошечное сердце билось быстрее, чем у взрослого. На тот момент ее пульс был 145. Белое число в середине означало ее дыхательный ритм. Рядом с ним всегда была искривленная линия. Когда кривые шли слишком низко, это часто означало, что она спит. Сегодня этот показатель почти не менялся.

Число снизу, рядом с которым проходила голубая линия, означало насыщение крови кислородом. Этот показатель был особенно важен, потому что он позволял легко и в любое время оценить ее общее состояние.

Если показатели были от девяноста до ста, все было в порядке. Но если они падали ниже восьмидесяти пяти, необходимо было вмешательство. Трейси давала ей секунду на то, чтобы прийти в себя, но, если этого не происходило, она нажимала кнопку на респираторе, чтобы увеличить дозу поступающего кислорода. Это было опасно, потому что от избытка кислорода она могла ослепнуть. Это была первая из дюжины рискованных мер, за принятием которых нам пришлось наблюдать. Иногда врач увеличивал дозу кислорода, но, как только он уходил, Трейси снова его уменьшала.

Было бы слишком просто сказать, что эти показатели отражали настроение Джунипер, но нам действительно так казалось.

Если наши прикосновения ей не нравились, например, мы слишком сильно терли ей кожу, звучал сигнал тревоги. Если мы обхватывали ладонями ее голову и ступни, имитируя давление матки, показатели увеличивались.

Мы узнали, что преждевременно рожденные младенцы обладают практически животной способностью чувствовать энергетику. У нее была недостаточно развита кора головного мозга, чтобы сформулировать причину своего недовольства, но, когда ее что-то беспокоило, например, громкий голос или напряженный разговор, уровень кислорода в ее крови падал, из-за чего срабатывал сигнал тревоги. Именно по этой причине медсестры просили нас не плакать возле инкубатора.

Как-то днем одна из медсестер жаловалась другой, что получила низкую оценку в колледже, синий показатель на мониторе резко упал.

«Она поставила мне шесть, — говорила она. — Это всего десять процентов от максимальной оценки. А моей подружке, которая вообще ничего не ответила, восемь. Почему? И девчонке-латиноамериканке она тоже поставила восемь, потому что преподавательница тоже латиноамериканка».

Бип! Бип! Бип!

Я попросила медсестер выйти.

Том: «Хорошо, что ты не смотрела этот фильм. Ты бы его возненавидела. Можно я в течение следующих сорока пяти минут буду в мельчайших подробностях описывать тебе отвратительную сцену аборта инопланетянки, а потом мы немного послушаем песни из „Иисус Христос — суперзвезда“?»

Я: Бип! Бип! Бип! Бип!

Мы просто зациклились на голубой цифре. Иногда Трейси даже отворачивала от нас монитор.

На седьмой день жизни Джунипер Том закончил чтение четвертой главы, и Гарри получил приглашение в Хогвартс. Я положила голову ему на плечо, смотря на голубой показатель. Казалось, что Джунипер рада за Гарри. На мониторе светилось число девяносто семь… затем девяносто восемь… Однако когда Том стал имитировать сердитый голос полувеликана Хагрида, раздался сигнал тревоги. Семьдесят восемь! Семьдесят шесть! Семьдесят четыре!!

Я ударила Тома по плечу и сказала: «Ты пугаешь ребенка, перестань изображать Хагрида». «Ни за что», — ответил он и продолжил читать.

Бип! Бип! Бип!

Джунипер слушала. Хоть и на подсознательном уровне, но она реагировала.

Том продолжил читать мягким протяжным голосом. Он поклялся ворковать даже там, где говорилось о Волан-де-Морте и дементорах. Сигнал тревоги не раздавался.

Том продолжал фиксировать на своем планшете имена медсестер, их обязанности и, подозреваю, даже клички их хомячков и кошек. Всего за несколько дней его запомнили абсолютно все. Он был хорошим Отцом. Отцом года. А вы не знали, что он лауреат Пулитцеровской премии? Я могла заходить в отделение интенсивной терапии и выходить из него незамеченной. Я была очередной неуравновешенной мамашей, у которой пляшут гормоны. Все мои недостатки и слабые места были на виду. Каждый день я была одета в одну и ту же пижаму. У меня не было сил даже попытаться произвести впечатление на кого-либо.

«Мать в стрессе», — приписал кто-то в карте.

Как-то утром я увидела, как Трейси наносит на лоб Джунипер интимную смазку, чтобы приклеить крошечный бант. Я не знала, как работают все эти насосы и аппараты, и мне было сложно понимать разговоры медперсонала, но я сразу догадалась о значении этого маленького жеста.

Это ваша дочь. Познакомьтесь с ней.

С помощью лейкопластыря я приклеила нашу с Томом фотографию внутри инкубатора, чтобы наша дочь сразу, как только откроет глаза, поняла, что мы ее родители, а также чтобы медсестры и врачи, работавшие с Джунипер, знали, что она любима. Я надеялась, что они будут внимательнее относиться к девочке, у которой есть будущее, дом и семья. Я перерыла Интернет в поисках самых мягких одеял.

Я купила для Джунипер крошечный iPod и загрузила на него звуки, имитирующие звуки в матке, чтобы она слушала их, когда нас нет рядом. Что еще я могла сделать, чтобы установить контакт с маленькой девочкой, которая не могла ни видеть, ни есть, ни плакать?

Как быть родителем такого ребенка? Джунипер прожила уже две недели. Во вторник, ее четырнадцатый день, сестра Тома Сюзи должна была прилететь из Индианы, а его брат Бен — из Нью-Йорка. Я заставила себя вылезти из постели, чтобы приехать в больницу пораньше. На обходе мы узнали, что теперь она весила 650 г. Было сложно сказать, сколько она действительно набрала, а сколько веса составляла лишняя жидкость.

«Она не получает нормальных калорий», — сказал один из врачей.

Диетолог все объяснил: в кишечнике Джунипер было отверстие, поэтому она получала жидкое питание внутривенно, однако количество жидкости нужно было отмерить так, чтобы организм нормально функционировал. Она нуждалась в белках, но их избыток мог привести к проблемам с почками, а избыток жиров мог обострить ее легочное заболевание.

Диана объяснила, что все системы в ее организме: мозг, легкие, почки, кишечник, сердце — словно каждый по отдельности бежали марафон, но врачи пытались сделать так, чтобы финишную черту они пересекли одновременно.

Однако эти системы взаимодействовали друг с другом различными способами.

Любое лечение имело побочные эффекты. Если бы хоть какая-то система отказала, ребенок умер бы.

Мысленно я благодарила мистера Джеймса Форда, нашего школьного учителя химии. Он предупреждал нас, что настанет день, когда пугающие главы учебника оживут, обретя огромное значение в нашей жизни. «Это все химия, ребята!» — кричал он, пытаясь убедить нас в том, что вещи, которые мы воспринимаем как должное, например, огонь или дыхание, являются химическими реакциями, взаимодействиями химических элементов. Теперь этот мужчина с доброй улыбкой и густыми усами трепетал бы от радости. Мои знания естественных наук были в лучшем случае базовыми, но я более-менее понимала язык врачей. Я также поняла, что мистер Форд старался объяснить нам: наука и жизнь неотделимы. Химические вещества, которые текли по трубкам капельниц, и любовь, которую я испытывала к дочери, были как-то взаимосвязаны.

На рентгеновском снимке легкие Джунипер выглядели темными. Обычно это означало, что легкие больны или покрыты шрамами. Однако анализы крови свидетельствовали о том, что она усваивает кислород и что в ее теле нет избытка ни кислот, ни щелочи. Каким-то образом ее моторчик функционировал. Ее сняли с вибрирующего вентилятора. Врачи постепенно понизили подачу кислорода до разумного уровня. Она выглядела хорошо, несмотря на то, на что указывал рентген.

«Давайте ориентироваться на состояние ребенка, а не на снимок», — сказала доктор Шакил.

Было некоторое разногласие между аппаратами и медиками, которые расшифровывали их показания. Доктор Шакил ясно выразилась по этому поводу.

«Давайте ориентироваться на состояние ребенка», — сказала она нам. Младенец, который не мог говорить, указывал им путь. Врачи настраивали аппараты, брали кровь на анализ, расшифровывали показатели.

«Феноменально», — сказала доктор Шакил.

Врачи зафиксировали, что ребенок пять раз сходил по-большому. «Отлично», — прокомментировала доктор Шакил.

Я протянула руку, приложила ее к голой спине Джунипер и почувствовала, как воздух проходит через ее легкие. К нам подошла специалист по дыханию, чтобы проверить настройки вентилятора.

«Учитывая то, какая она маленькая, она справляется великолепно», — сказала она.

Я направилась в ужасную комнатушку для сцеживания, где стоял один-единственный мини-холодильник. У меня все еще не получалось сцедить достаточно молока: максимум миллилитров тридцать. На это уходило несколько часов.

Мое тело меня не слушалось. Куда подевался ребенок? Почему она не кормит грудью? Что это за ревущий пластмассовый аппарат?

Ты ничтожество.

Ты ничтожество.

Ты ничья мать.

В помещении с инкубаторами материнство сводилось к машинальным действиям. Я понимала, почему некоторые родители сбегали. Гормоны бурлили.

В моей жизни было много стабилизирующих сил, благодаря которым я двигалась дальше.

Исчезни хоть одна из них, не представляю, как бы я со всем справлялась. Что бы было, если бы у меня не было Тома, я жила бы далеко, если бы я не могла пропускать работу и мне приходилось ездить на автобусе, если бы у меня были другие дети. Если бы я так не мечтала об этой девочке и не любила ее так невероятно сильно.

Я начала замечать, как именно такие медсестры, как Трейси, и врачи, как доктор Шакил, находят способы взять под свое крыло самых крошечных представителей человеческой расы и выхаживать их, пока те не начнут источать жизненные силы.

Том позвонил мне на мобильный. Он слышал, как непрестанно рычит жуткий аппарат. Отвратительно.

«Они хотят, чтобы ты подержала ее сегодня», — сказал он.

Я не поняла, что он имел в виду.

Кого подержала?

Я полагала, что этого не произойдет еще несколько недель, по крайней мере пока ее не отключат от дыхательного аппарата. По словам нашей медсестры, в тот день младенцам меняли инкубаторы, чтобы старые можно было почистить. Так почему матери заодно не подержать свою дочь на руках? Через несколько часов я уже сидела в синем виниловом кресле и полчаса смотрела, как физиотерапевт массирует и успокаивает нашу дочь, готовя ее к предстоящему путешествию. Я была на расстоянии в метр, но мне казалось, что я нахожусь гораздо дальше.

Физиотерапевта звали Анна-Мария Джара, и она объясняла очевидные, казалось бы, вещи. Младенцы нуждаются в своих матерях.

Врачи знали, что даже у самых уязвимых детей нормализовывалась температура тела, улучшались дыхание, пищеварение и общее состояние организма, когда они находились кожа к коже со своими родителями.

Однако у медиков существовали некоторые сомнения по поводу крошечных недоношенных младенцев. Некоторые медсестры, включая Трейси, беспокоились, что прикосновения могут отвлечь внимание от более важных вещей, таких как нормальное поступление кислорода и предотвращение занесения инфекции. На заре развития неонатологии родителям никогда не разрешали держать на руках младенцев. Однако теперь в нашей детской больнице родителям разрешалось быть рядом с ребенком двадцать четыре часа в сутки, и имелись в штате такие специалисты, как Анна-Мария.

Мы наблюдали за тем, как она медленно и спокойно массирует Джунипер кончиком пальца. Сначала лицо нашей дочери исказилось в попытке заплакать, но затем расслабилось. Она таяла в руках Анны-Марии.

«Они не понимают ваших слов, — объяснила она, — но понимают ваши чувства». Она была Заклинателем младенцев.

Анна-Мария ласково разговаривала с Джунипер на английском и испанском.

«Qué pasa, niña?»[17]

Она собрала все трубки и провода так, чтобы ничто не мешало нашей дочери, когда ее будут перемещать. Том записывал все это на свой телефон. Я же просто улыбалась в умилении.

«Сейчас ты отправишься в маленькое путешествие», — сказала Анна-Мария Джунипер.

Когда все было готово, физиотерапевт подняла нашу дочь и понесла ее медленно, по прямой траектории, стараясь не сдвинуть трубку дыхательного аппарата даже на несколько миллиметров. Наконец она положила ее мне на грудь под футболку. Стопы Джунипер давили мне на ребра, а ее голова была прямо у меня под подбородком. Я положила руку ей на спину. Анна-Мария сказала слегка ее приобнять, потому что младенцам нравится ощущать себя в безопасности. Взглянув на монитор, я увидела, что Джунипер становится все легче дышать: девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять.

Я в буквальном смысле снова почувствовала себя человеком. Я забыла о проводах, мониторах, трубках, повязках, тревожных сигналах, других младенцах, науке и статистике.

Я прижимала к себе мою маленькую девочку. Она была в розовой шапочке. Ее ручки были сложены под подбородком. Джунипер выглядела довольной. Она чувствовала биение моего сердца. Она была теплой. Она была той самой девочкой, что извивалась внутри моего тела. Именно ее я умоляла остаться внутри меня, пока сидела на полу больничной ванной комнаты. Это ее вырвали из моего тела.

Мы нуждались друг в друге. И я могла быть с ней рядом.

Брат и сестра Тома приехали из аэропорта. Все собрались вокруг нас, умиляясь нашей крошечной, морщинистой дочке. Она, казалось, чувствовала себя в безопасности. Не знаю, ощущала ли это Джунипер, но теперь она была частью семьи. Сюзи и Бен приняли ее со всей душой как полноценного члена семейства.

Анна-Мария велела мне дышать глубоко и спокойно, чтобы ребенок мог подстроиться под меня и мы дышали в унисон. Я старалась излучать силу и спокойствие. Не знаю, понимала ли Джунипер, где она находится, но мне хотелось верить в это.

Она была такой легкой. Как птенец, подумала я. Я дышала за нас обеих.

Позднее кто-то сказал мне правду. Не было никакой срочной нужды в чистке инкубатора. Утром Анна-Мария и наша медсестра поговорили с доктором Шакил и обо всем договорились. Они в один голос утверждали, что это был один из лучших дней в жизни Джунипер.

Каждая мать должна хоть раз подержать на руках своего ребенка, пока он еще жив.

Том: не предавайтесь отчаянию!

Медовый месяц стал таким далеким воспоминанием, что он уже не казался реальным. Благоприятные для Джунипер дни были более многочисленны, чем неблагоприятные. Пока я пытался узнать больше об одном осложнении, на утреннем обходе выявляли еще два. Врачам все еще не удавалось стабилизировать ее кровяное давление. Ее костный мозг еще не был способен вырабатывать достаточного количества эритроцитов, поэтому у нее развилась анемия. Каждые несколько дней она нуждалась в переливании крови.

Один из пупочных катетеров убрали — он перестал работать, потому что вены ее были слишком тонкие. Другой тоже не справлялся со своей задачей. Медикам был необходим центральный катетер, поэтому в руку Джунипер установили периферически-имплантируемый центральный венозный катетер (ПИК). Каждый раз, когда в ее тело входила очередная игла или устанавливался еще один катетер, риск занести инфекцию возрастал. Пол, дверные ручки, кнопки лифта — все кишело бактериями, которые могли ее убить. Стоило всего лишь отойти на минуту, а по возвращении забыть тщательно вымыть руки.

Трейси была ясновидящей. Одна из ее приоритетных задач заключалась в том, чтобы предугадать, какой катетер откажет следующим. Она начинала планировать, как подключить другой еще до того, как старый выходил из строя. Если бы в организм ребенка перестали поступать лекарства, ситуация могла бы стать катастрофической. Когда Трейси собиралась поставить новый катетер, она просила нас выйти в коридор.

«Я начинаю нервничать, когда вы, ребята, на меня смотрите», — говорила она.

Раньше мы думали, что Трейси невозможно вывести из себя. Если установка катетера заставляла ее нервничать, значит, это была непростая задача. Все читалось в глазах Трейси: крошечная вена Джунипер, напоминающий серебряную нить катетер, лекарства, которые по капельнице поступают в кровь ребенка, а потом распространяются по всему организму. Для этого игла должна быть установлена правильно. Джуни была одним из самых маленьких и недоразвитых детей в больнице.

Без преувеличения можно было сказать, что на тот момент она являлась одним из самых крошечных людей на планете.

Нам с Келли она всегда казалась нормальным ребенком. Даже когда, продезинфицировав свои обручальные кольца, мы с легкостью надевали их ей на лодыжку. Всякий раз, увидев рожденных в срок младенцев, мы были шокированы их гигантскими пропорциями. Однажды утром я, наблюдая за инкубатором Джунипер, увидел, как привезли одного из таких великанов. Я притворился, что пошел в туалет, чтобы взглянуть на него поближе.

Загадочный мальчик был розовым и пухлым. На карточке было написано, что он весил 4.11 кг, что в четыре раза превышало вес Джуни. Я представил себе, как он, возвышаясь над зданиями, топает по улицам Токио и давит автобусы своими огромными стопами. Я написал сообщение Келли, которая в это время сцеживала молоко: «4.11 кг это 9 фунтов». «Жирдяй, — ответила она. — Как уважающее себя отделение интенсивной терапии смеет принимать четырехкилограммового младенца? Да он же жулик».

Не помню, когда в последний раз мы так смеялись.

Мы с Келли оказались во власти рутины. На рассвете я ехал в детскую больницу, чтобы успеть к занятиям практикантов и утреннему обходу. Келли ненавидела оставаться дома, прикованной к молокоотсосу. Порой она смотрела на меня глазами, полными слез.

В день Пасхи я приехал в отделение интенсивной терапии, как обычно, рано утром. Волонтеры приготовили пасхальные корзинки для всех младенцев на этаже. Я отставил нашу в сторону, чтобы Келли могла посмотреть ее наполнение, когда приедет. Трейси, которая снова была на дежурстве, была одета в фиолетовый медицинский костюм, под которым была майка с принтом «зебра». На ногах у нее были сабо с таким же рисунком. Она предложила мне сменить Джунипер подгузник. Я сменил тысячи подгузников Нэту и Сэму, но у меня не было такого опыта с девочками. Самые маленькие подгузники в отделении были велики нашей дочери, поэтому Трейси показала мне, как подгибать его верх так, чтобы ребенку было комфортно. Пока я проделывал все это, она не торопясь подсказывала мне, как не задеть провода, а после этого подала мне салфетки.

«Спереди назад, — сказала она. — Это все, что вам нужно знать».

Мне было интересно, скольких неопытных отцов она всему научила. У Джунипер практически не было попки: лишь складки кожи вместо ягодиц. Однажды, застегивая подгузник, я затянул его слишком сильно. А когда попытался его ослабить, одна из липучек оторвалась.

«Нужна практика, — сказала Трейси. — Вы научитесь».

Тем же утром я приехал домой и подарил Келли пасхальную открытку и коробку конфет. Она даже не улыбнулась. Еще до полудня мы вернулись в отделение интенсивной терапии. Келли приподняла лоскутное одеяло на инкубаторе Джунипер и сразу же заметила, что что-то не так.

«Откуда у моего ребенка второй подбородок?» — сказала она.

На секунду я подумал, что она шутит, а затем и я заметил, что грудь и шея Джунипер отекли.

«Почему никто этого не заметил?» — сказала Келли.

Я знал, что она не имела в виду Трейси, потому что мы оба ей доверяли. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.

Трейси объяснила, что ПИК Джунипер сместился и стал подавать жиры и питательные вещества в верхнюю часть грудной клетки. К счастью, это заметили. Она вытащила ПИК — необходимо было его переставить. Трейси собиралась предупредить нас о возможной инфильтрации, но Келли заметила это раньше.

Келли, вне всяких сомнений, замечала то, чего не замечал я. Если живот Джунипер покрывался бледными пятнами, ее мать обращала на это внимание гораздо раньше, чем я. Если наша дочь беспокоилась, Келли удавалось успокоить ее еще до того, как монитор начинал издавать тревожный сигнал. Хотя Келли никогда не говорила об этом прямо, но моя наблюдательность была развита гораздо меньше, чем ее. Признаться, это унизительно осознавать, если ты репортер, которого вроде как учили обращать внимание на мельчайшие детали. В то же время Келли раздражал тот факт, что ранние утра, которые я проводил с Джунипер, позволили мне набраться опыта в некоторых вещах. Келли была матерью, и ей не хотелось играть со мной в догонялки. В ту ночь, когда я показывал ей, как сменить ребенку подгузник, Келли бросила на меня злобный взгляд. Когда я напомнил ей, что нужно продезинфицировать руки, прежде чем брать Джунипер на руки, она вскипела.

Я надеялся, что мы будем поддерживать друг друга в тяжелые времена. Однако моя способность сплачиваться с кем-либо была бесследно утеряна.

Мое терпение было практически на исходе. За маской измождения я скрывал злобу. Я все время думал о том дне, когда Келли отправилась кататься на велосипеде вместе с Маппет. Я умолял ее не делать этого, но она меня не послушала. Она всегда смеялась над моей осторожностью, словно я был немощным стариком. Я всеми силами пытался сдерживать свои недобрые мысли. Если бы я высказал их раньше, они испепелили бы наш брак.

Мы не помогали друг другу справляться с потоком эмоций. Мы тащили друг друга на дно.

Мы с Келли все еще придерживались нашего соглашения: в любой момент капризничать можно было только одному из нас, но никак не обоим сразу. Я понять не мог, почему она день за днем предается отчаянию, ожидая, что я буду ее подбадривать. Каждое раннее утро я ездил в отделение интенсивной терапии, где записывал, что говорили врачи, и задавал им вопросы, ответы на которые хотела получить Келли. Я учился ухаживать за нашей дочерью, читал ей, пел и разговаривал. И все равно Келли обижалась на меня.

Однажды, когда мы ложились спать, я не сдержался и с моих губ сорвались слова: «Почему ты все время злишься и ноешь? День за днем, день за днем. Тебе правда становится от этого легче?»

Но слово не воробей…

Келли: всегда помните об изначальной цели

Я долго не могла заснуть, кипя от ярости и одновременно ненавидя себя за то, что злилась из-за пустяка. Что именно выводило меня из себя? Тот факт, что я проигрываю в Олимпийских играх для родителей?

Том старался отвлечься. Он пек печенье и делился со всеми рецептом, словно нашей дочери нужен был не отец, а Бетти Крокер[18].

Мне стал сниться один и тот же кошмар. Как я лежу на полу нашей ванной, мою дочь уже извлекли из меня, а я пытаюсь родить послед, купаюсь в собственной крови, а Том упрекает меня, что я унылая. Затем еду в больницу, чтобы увидеть Джунипер, но не могу пройти к ней — не пускает охрана.

На следующий день, когда мы оба успокоились, я попыталась объяснить Тому, что каждый раз, когда он уезжает в больницу, меня душат собственные эмоции. Я была благодарна ему за помощь и одновременно ненавидела себя за то, что остаюсь в стороне, прикованная к этому жуткому молокоотсосу.

Я, быть может, зря теряла драгоценные часы, и короткая жизнь нашей дочери проходила мимо меня?

Я пыталась понять, действительно ли молокоотсос — это враг.

Неужели я была настолько слаба, что не смогла бы находиться в больнице, смотреть на мониторы, медсестер и даже свою собственную беспомощную дочь? Неужели я была настолько плохой матерью, что оставила бы дочь в одиночестве?

Том сел на край постели, пахнущей кислым молоком. Выражение его лица смягчилось, и я поняла — он больше не злится. «Без тебя у меня ничего бы не получилось, — сказал он. — Именно ты подарила жизнь этому ребенку. Ты вынашивала ее пять месяцев в своем теле, а в мыслях — годы. Ты верила в нее и боролась за нее. Ты пинала меня под зад к алтарю и боролась с моим страхом перед старостью. Ты слушала все мои жалобы о сдаче спермы и вытерпела бог знает сколько манипуляций, катетеров и капельниц. Ты уговорила другую женщину подарить нам свои яйцеклетки, и все потому, что ты стремилась держать на руках этого ребенка».

Футболка Тома намокла от моих слез.

«Джуни здесь только благодаря тебе, — добавил он. — Если не ты самая отчаянная мать на планете, то кто же тогда?»

Я записалась к психотерапевту. Мне нужно было излить кому-то всю свою ярость, но это должен был быть не Том. Я кричала и плакала целый час, заплатила девяносто долларов, а потом долго стыдилась, что наговорила столько лишнего чужому человеку.

Я знала, что Том прав.

Гормоны управляли мной. Как бы там ни было, другой матери у Джунипер не было.

«Давай же, — как-то утром сказал мне Том. — Вытаскивай свой зад из постели».

Том: смотрите правде в глаза, даже если она пугает вас

Тоннель уводил нас от поверхности земли, которую мы считали своей жизнью. Мы продвигались все дальше и дальше, убеждая себя в том, что выход из него близок. Однако затем мы видели перед собой тропу, которая, петляя, исчезала вдалеке, ведя нас к тому, что уже нельзя назвать нормальной жизнью.

Это был сон наяву. Я засыпал за рулем на светофорах, стоя на кухне, в каждом кресле, в которое я садился. Я стал презирать записи детских голосов в больничных лифтах, которые с таким удовольствием напоминали нам о том, куда мы направляемся.

«Вниз!» — чирикал один из голосов.

«Да, вниз! — говорил я вслух. — Вниз, на девятый круг ада!»

Расслаблялся я только тогда, когда читал своей дочери. Мы были уже на середине «Философского камня».

Гарри пережил свой первый урок управления метлой и поучаствовал в матче по квиддичу. Мы с Джунипер парили вместе с ним над крепостями и башнями, пытаясь поймать золотой снитч.

Чем дальше мы продвигались по страницам книги, тем больше, казалось, она ей нравилась. Когда я читал, показатель содержания кислорода в ее крови всегда был выше девяноста. Когда я прекращал чтение, показатель часто падал.

«Вам лучше не прерываться, — сказала мне одна из медсестер. — Ей явно интересно».

Пока я терялся в коридорах Хогвартса, Келли была сосредоточена на ребенке. Она была обеспокоена тем, что, как ей казалось, живот Джуни снова увеличился. Я этого не замечал. Все, кому мы больше всего доверяли: Трейси, Диана и доктор Шакил, — были не на смене. Келли попросила старшую медсестру осмотреть Джунипер, но та была чем-то занята и не уделила достаточного внимания нашему ребенку. Следующим утром, когда Диана вернулась, я разыскал ее, но слушать меня она не стала. Я не отступал от привычной мне дипломатичности, но позаимствовал у Келли немного ее прямолинейности.

— Мы не боимся быть занозой в заднице, — сказал я Диане. — Просто мы не знаем, когда именно нужно быть ею.

Диана рассмеялась.

— Вы должны быть занозой в заднице каждый раз, когда вас что-то настораживает, — ответила она.

В тот день врачи обнаружили несколько новых отверстий в кишечнике Джунипер и установили в ее живот две дополнительные дренажные трубки. Келли была права. Она знала, что что-то не в порядке. Я, как и все остальные, этого не заметил.

В тот день я почитал ей совсем немного. Джунипер была слаба после второй операции, и ей требовался отдых. Медсестры больше не говорили о том, какая она сильная. Казалось, что запас ее бойцовского духа истощился. Врачам не удавалось стабилизировать ее кровяное давление, и, даже когда они поднимали концентрацию кислорода до девяноста процентов, он все равно практически не попадал в ее легкие.

Вечером мы с Келли поужинали, а потом помчались обратно в больницу, чтобы успеть к приходу ночной смены. Мы ехали по автомагистрали, больница уже отчетливо виднелась вдали, на шестом этаже горел свет.

Я говорил себе, что я жалкий. Дурак, который поверил, что сможет защитить свою дочь, читая ей книгу.

Вдруг она никогда не узнает, что стало с Гарри, Роном и Гермионой? Внезапно страх и печаль, которые я старался держать в себе, стали вырываться наружу. Я не мог дышать. Я был не в силах сделать так, чтобы мои плечи не содрогались. Я свернул на обочину и упал на руль.

«Что случилось, милый? — спросила Келли, поглаживая меня по плечу. — Скажи мне».

Я не смог ничего выговорить.

Сэм, который до сих пор не вылечился от бронхита, еще не видел Джуни. Я думал о том, что если она сейчас умрет, то никогда не встретится со своим братом, а тот так и не почувствует ее самурайскую хватку, когда она обхватит его палец. День матери был не за горами, и мы проведем его у могилы нашей дочери. Джуни никогда не увидит Маппет и не обнимет ее за шею. Она никогда не окажется в своей комнате, которую Келли так красиво оформила оранжевым ковром с обезьянкой и стоящими на полке книжками с картинками. Наступит Хэллоуин, а она так и не нарядится божьей коровкой и не пойдет по домам собирать сладости. На Рождество она не увидит гирлянду на елке. Каждый год мы вешали игрушки, на которых были детские фотографии Нэта и Сэма, фото маленькой Келли в снегу и младенца-меня, съежившегося на коленях у Санты. Какую фотографию мы возьмем для ее игрушки? Если ее не будет с нами, захотим ли мы вообще ставить елку? Она никогда не повзрослеет. Никогда не узнает ничего, кроме коробки, в которой она росла, и тьмы ящика, в котором она окажется после кончины.

Но главной несправедливостью казалось мне то, что книга останется недочитанной. Если Джунипер умрет, не дослушав последней главы «Философского камня», она так и не узнает, что такое счастливый конец. В этот день, когда я подошел к инкубатору, меня переполнили эмоции. Выбежав в коридор, из окна я увидел закат, рассеянный свет фар и фонари, протянувшие свои длинные шеи к небу. Наконец я понял, почему последнее время Келли было так тяжело приходить сюда.

Она смотрела правде в глаза, а я прятался от нее. Я пытался убедить себя в своей собственной силе и храбрости, но это было лишь притворство.

На улице было темно. Мое отражение смотрело на меня из черных окон. Насколько старо я выглядел, как нелепо выглядели мои опухшие глаза и седые волосы, которые я несколько дней не расчесывал…

Я говорил себе, что я жалкий. Дурак, который поверил, что сможет защитить свою дочь, читая ей книгу.

Когда я вернулся, Келли спросила, не хочу ли я подержать Джунипер за руку. Я убедил себя в том, что должен быть сильным и что нельзя плакать при дочери, иначе она все поймет. Я глубоко вздохнул и просунул руку в инкубатор. Джунипер была где-то далеко, она видела сны.

«Ты должна поехать с нами домой, — сказал я. — Поехали домой. Поехали домой».

Наконец я открыл «Философский камень» на том месте, где мы остановились: на двухсотой странице, где Гарри и Рон распаковывают рождественские подарки. Гарри достает плащ-невидимку, когда-то принадлежавший его отцу. Я читал тихо, словно пропуская предложения сквозь себя, а затем выпуская их наружу.

Это было единственное, что я умел делать без подсказок.

Келли: тревожные мысли

Я не могла перестать думать об умершем младенце из 696 инкубатора, расположенного через проход от нас. Его мертвое тело неподвижно лежало под одеялом. Я думала о его родителях, которые, спотыкаясь, вышли из комнаты в жизнь, которая, казалось, теперь не имела смысла. Я представляла, как этот день настанет и для меня.

Я представляла его так отчетливо. Медсестры усадят меня в синее виниловое кресло. Они подойдут к Джунипер и нежно снимут пластырь с ее лица. Они отсоединят провода один за другим. Вытащат трубки из ее рта и носа. Выключат монитор. Они аккуратно поднимут мою дочь, завернут ее в одеяло и положат мне на руки. Я практически не буду ощущать ее веса. Ей введут успокоительные, поэтому она не будет мучиться, но будет тяжело дышать. Том захочет подержать ее.

Я недолго побуду матерью. Я попытаюсь сказать то, что должна сказать мать своему умирающему ребенку: «Ты не одна. Я люблю тебя больше всего на свете».

Я запечатлею в памяти ее лицо. Я буду бояться забыть его. Мы будем передавать ее из рук в руки, пока она не охладеет и не посереет. Это займет больше времени, чем кажется. Стетоскоп оставит след у нее на груди.

Мы выйдем из комнаты, не понимая, кто мы.

Том: схватка со временем

Смотреть на Джунипер той ночью было все равно что снова и снова наблюдать, как разбивается самолет. Голубой показатель на мониторе продолжал падать. Ее кровяное давление было угрожающе низким, что могло свидетельствовать об инфекции. Доктор Иа-Иа был на смене, и они с медсестрой и специалистом по дыханию работали с Джунипер несколько часов. Они чуть дальше протолкнули трубку дыхательного аппарата, чтобы увеличить поток воздуха. Они ввели Джунипер больше антибиотиков и сделали все возможное, чтобы поднять содержание кислорода в ее крови. В 21:30 ее все же удалось стабилизировать, и мы с Келли поехали домой, чтобы немного поспать.

Мы знали, что следующий день вполне может оказаться для нашей дочери последним, и нам нужны были силы.

Этой ночью я видел сон, не похожий на все те, что мне когда-либо приходилось видеть. Я был участником игрового телешоу и стоял рядом с инкубатором Джуни на ярко освещенной сцене, украшенной голубой неоновой лентой и мигающими огоньками. Шоу напомнило мне «Кто хочет стать миллионером?». Главным призом была жизнь моей дочери. Мне нужно было пройти несколько туров, и тогда она могла получить шанс выжить. Если бы я проиграл хоть один тур, она умерла бы.

Сон был бесконечным. Музыка звучала из громкоговорителей. Зрители ревели и аплодировали раунд за раундом, в то время как камера фокусировалась на спящем лице Джунипер и мониторе, демонстрируя показатели всем тем, кто смотрел передачу по телевизору у себя дома. Я хотел прокричать, что ей нужна тишина, что весь этот шум для нее вреден, но не мог вставить и слова в громе оваций, музыки и заранее подготовленных речей ведущего. Мне нужно было сосредоточиться на игре, и у меня не было возможности следить за показателями на мониторе. Мы тонули в эйфории.

Келли не было со мной, а свет был таким ослепительным, что я не мог разглядеть ее лицо в зале. Однако во время одного из раундов на сцену вызвали Нэта и Сэма и попросили их встать по обе стороны от инкубатора. Мне нужно было каким-то образом соединить мальчиков с их сестрой с помощью лучей света так, чтобы это выглядело, как спицы в сияющем колесе. С этим заданием я справился, зал разразился аплодисментами. В следующем раунде мне нужно было угадать города мира, где Джуни окажется, когда вырастет, если все же выживет.

Я все еще был в телешоу, когда услышал жужжание. На полке за нашей кроватью вибрировал мобильный Келли. Я посмотрел на дисплей.

Детская больница

02:17

Я принял вызов. Доктор Иа-Иа извинился, что разбудил меня. Этот человек в середине ночи делал все возможное, чтобы спасти жизнь нашей дочери, и мне стало стыдно, что я так называл его. Келли прислонилась к трубке, чтобы слышать разговор. Сразу стало понятно — доктор Жермен тщательно подбирал слова. Он сказал, что у Джунипер опять возникли проблемы с дыханием и ее пришлось снова подключить к аппарату «хай-фай». Они увеличили концентрацию кислорода до ста процентов, но этого было недостаточно. Врачам не удавалось стабилизировать ее кровяное давление. С выводом мочи тоже были трудности. Все указывало на распространившуюся инфекцию.

— Вы живете далеко от больницы? — спросил он.

— Господи, — прошептала Келли.

Я не до конца проснулся. Так как после сна про телешоу мне резко пришлось окунуться в телефонный разговор, я не мог толком понять, что говорил доктор Жермен. Зная, что от столь высокой концентрации кислорода Джунипер может ослепнуть, я спросил, на протяжении какого времени можно подавать стопроцентный кислород без угрозы потерять зрение.

— Развитие сетчатки — это долгий процесс, — сказал он, — в данный момент мы сосредоточены на ее текущем состоянии.

Я все понял. Джунипер умирала. Доктор Жермен просто не хотел произносить этого. Врач сказал, что его основная задача — сделать так, чтобы она прожила ночь. Он казался изможденным.

До рождения Джунипер он предупреждал нас о статистике и всех опасностях, озвучивал риски. Теперь он делал все возможное, чтобы помочь нашей дочери победить статистику.

— Эта маленькая девочка очень больна, — сказал он. — Я крайне обеспокоен ее состоянием в данный момент.

Прежде чем положить трубку, доктор Жермен заверил нас в том, что позвонит, если что-то изменится. Он снова спросил, насколько далеко от больницы мы живем.

Мы приехали в больницу в 03:30. На наших лицах читался страх, и люди, которых мы встречали по пути, лишь отводили от нас взгляд. В лифте один из демонических детских голосов снова стал издеваться над нами: «Вверх! Шестой этаж!»

Когда мы заглянули в инкубатор Джунипер, она крепко спала. Ее ручки и ножки были раскинуты, словно ее отправили в нокаут в боксерском поединке. Холли, ночная медсестра, сказала, что лучше будет дать ей отдохнуть, потому что медики очень долго не могли ее стабилизировать. Однако концентрация кислорода все еще была очень высока, около ста процентов, и Холли беспокоилась о возможных последствиях. Нам казалось, что она теряет зрение на наших глазах.

«Моя маленькая Джуни, — сказала Келли. — Бедные ее глазки».

У Холли была еще одна плохая новость. Стараясь снизить кислотность газов крови Джунипер, врач назначил ей капельницу с гидрокарбонатом натрия. Однако игла капельницы повредила вену, и бикарбонат стал поступать в ткани руки.

Медсестры быстро обнаружили инфильтрацию, но к тому моменту бикарбонат успел разъесть участок ткани размером с десятицентовую монету. Для такой крошечной ручки повреждение было просто огромным.

Если Джунипер выживет, нам придется обратиться за помощью к детскому пластическому хирургу.

Холли сказала, что она ни разу не видела подобной инфильтрации.

«За шестнадцать лет я впервые с этим сталкиваюсь, — сказала она. — Бикарбонат — опасная штука».

Обычно работники отделения интенсивной терапии не одобряли нахождение родителей рядом с ребенком в ночное время. Однако в ту ночь дело обстояло совсем иначе. Я подкатил Келли кресло, а она рухнула в него и зарыдала. Я нашел одеяло, чтобы набросить его ей на плечи. Затем я сел рядом с ней и стал смотреть в темноту инкубатора, слушая неистовый гул дыхательного аппарата. Сигналы тревоги раздавались со всех концов отделения. Я не мог не заметить, что другие медсестры даже не смотрели в нашем направлении, хотя раньше они ухаживали за Джунипер и, очевидно, волновались за нее.

Их лица были напряжены: я хорошо знал, о чем это говорило.

Келли: вы не имеете права жаловаться, когда за жизнь вашего ребенка борются десятки человек

Утром пришла доктор Шакил. Она сказала нам, что операция — это, возможно, единственный выход. Что бы там ни было, улучшений не наблюдалось, а инфекция, давление и другие факторы выводили из строя остальные системы организма Джунипер. Доктор Шакил поговорила с хирургом, которая настаивала на том, что операцию проводить не нужно, ведь ребенок настолько мал. Операция — это гораздо сложнее, чем простая установка катетеров. Хирургу, доктору Бет Уолфорд, пришлось бы вскрыть Джунипер живот, найти внутри отмершие или перфорированные участки кишечника, удалить их и сделать все возможное.

Доктор Уолфорд сказала нам, что она никогда раньше не проводила операции таким младенцам. Врачам пришлось бы стабилизировать ее состояние, чтобы ее можно было подключить к обычному дыхательному аппарату, то есть исключить вибрацию тела ребенка. Кроме того, ее необходимо было перевезти в операционную, и одно лишь это перемещение могло стоить ей жизни. Кожа Джунипер была настолько нежной, что, даже если бы хирургу удалось провести операцию, не факт, что ей удалось бы наложить швы. Врач хотела удостовериться в том, что мы все понимаем.

— Скольких таких младенцев вы прооперировали? — спросила я.

Доктор Уолфорд смело ответила, смотря нам прямо в глаза.

— Двоих весом около килограмма, — ответила она.

Вес Джунипер был чуть ли не в два раза меньше.

— Сколько из них выжило?

Она на секунду замолчала.

— Один.

Доктор Шакил обдумывала варианты все утро.

Она знала, что операция — это огромный риск и последняя надежда.

Хирургическое вмешательство практически наверняка убило бы нашу дочь. Но что еще можно было предпринять? Джунипер умрет в любом случае. Она хотела знать наше мнение.

Мы не знали, что сказать.

Нам опять отчаянно требовался наставник в лице врача, которому мы сможем довериться.

Ответов на наши вопросы не было ни в учебниках, ни в результатах исследований.

Позднее доктор Шакил призналась мне, что она мысленно спорила сама с собой на протяжении часа. Я настроила дыхательный аппарат и увеличила количество капельниц. Что еще я могу сделать?

Принятие сложнейших решений было частью ее работы. Она принимала оптимальное решение из возможных и после никогда себя не корила. Она верила, что все в руках Бога. Она позволяла ему направлять ее.

Она знала, что цифры на мониторе никогда не давали полной картины. «Будем ориентироваться на состояние ребенка», — всегда повторяла она. Поэтому тем утром, мучительно пытаясь понять, как поступить, она подошла к инкубатору 692 и заглянула в него.

Глаза Джунипер только начали открываться, так как с рождения до недавнего времени они были зажмурены. Она широко их раскрыла и устремила взгляд прямо на врача.

Доктор Шакил увидела маленькую девочку, которой был почти месяц, но которая весила меньше килограмма. Ее организм работал на износ, она все время была на успокоительных препаратах и испытывала сильнейшую боль, но боролась за свое место в мире. Ее глаза открывались и закрывались. Доктор Шакил чувствовала, как она пытается сказать: «Я здесь! Я здесь!»

Джунипер Френч пыталась заявить о себе.

Мы позвонили Майку и Рою. Том захотел крестить Джунипер, что для меня оказалось неожиданностью. Мы ни разу не ходили в церковь вместе.

Мы и опомниться не успели, как Рой уже прибыл в больницу. На голове у него была кепка Тампа-Бэй Рейс, а в руках — чашка с дистиллированной водой. Он сказал, что крещение означает начало, а не конец, и смочил лоб Джунипер. Майк как свидетель подписал сертификат католической церкви Роя. Мы хотели попросить Майка быть крестным отцом Джунипер, но, так как у нас были сложные отношения с религией, мы и не знали толком, что именно входит в обязанности крестного. Но в любом случае он уже начал выполнять их.

Вскоре нашего ребенка начали готовить к перемещению в операционную. Медсестры подключили переносной аппарат ИВЛ к портативному монитору. Я держала Джунипер за ручку.

Она смотрела на меня. Прямо на меня, раньше она никогда так не делала.

Ее глаза были похожи на два бездонных озера, в которых тонуло все вокруг. Тонула я сама.

«Все изменится, малышка. Есть вещи, о которых тебе обязательно нужно узнать. О мороженом, например. Ты не поверишь, насколько вкусные шоколадные коктейли делают в „Кони-Айленд Гриль“. А дома тебя ждет глупенькая собака по кличке Маппет, которая будет бесконечно тебя облизывать. У нее из пасти плохо пахнет, но ты сможешь делиться с ней всеми секретами, и она никогда их не выдаст. У тебя есть своя комната с зеброй на стене, круглой колыбелью и мягким креслом-качалкой, в котором мы будем сидеть вместе. Мы сводим тебя на концерт Спрингстина, если он еще будет выступать, и ты услышишь песню „Waitin’ On a Sunny Day“ и увидишь, как он плавно перемещается по сцене. Мы отвезем тебя в Форт Десото, и ты сможешь походить босиком по песку. Однажды в солнечный день ты заберешься на неоседланную лошадь и поскачешь так быстро, что от ветра глаза заслезятся. Ты будешь танцевать дома в пижаме. Я поведу тебя в школу за руку и буду ждать, когда в конце учебного дня прозвенит звонок».

Медсестры повезли ее в инкубаторе в операционную, а мы шли рядом. Возле входа мы остановились, чтобы попрощаться.

«Вы можете ее поцеловать», — сказала Трейси.

До того момента я никогда не терзала себя мыслью о том, что рискую никогда не поцеловать свою дочь. В тот момент я понимала, что в следующий раз рискую увидеть ее уже остывшей…

Я нагнулась и поцеловала ее крошечный лобик. Своим поцелуем я попыталась передать все, что не могла сказать словами.

Я хотела быть рядом с ней, поддерживать ее, дышать вместе с ней.

После того как ее увезли, мы бесцельно бродили по коридорам. Нам выдали пейджер и сказали, что операция займет пару часов. Мой разум играл со мной в игры. Я видела милых детей в лифте или кафетерии и пыталась догадаться, что с ними не так. Смогла бы я не глядя поменяться с ними проблемами? Большеглазый ребенок в лифте? Заболевание крови. Милый веснушчатый ребенок на парковке? Проблемы с сердцем. Ребенок в коляске — все его тело в гипсе? Хрупкие кости.

Я знала, что не смогла бы. Даже если бы Джунипер умерла, попытка спасти ее — самое верное решение. Мы познакомились с ней, позволили ей услышать наши голоса, послушать музыку и ощутить прикосновение наших рук. Самые важные моменты в моей жизни были неразрывно связаны с этим горем. Запечатление в памяти ее лица. Прикосновение к ее руке. Ощущение ее теплого и невесомого тела на моей груди. Чтение книг. Написание слова «мать» в согласии на операцию. Эти моменты были по-настоящему драгоценными.

Каждое действие, каким бы обыденным оно ни было, подтверждало, что этот ребенок принадлежал мне, а я ей.

«Она моя дочь, — сказал Том. — Я не хотел бы что-то менять».

Я убеждала себя в том, что иногда смерть ребенка бывает гораздо страшнее.

Забыть ребенка на заднем сиденье автомобиля в жаркий день и вернуться, когда станет уже слишком поздно. Это еще хуже. Достать утонувшего двухлетнего ребенка из бассейна, что может быть ужаснее? На самом деле потерять ребенка любого возраста старше Джунипер было бы гораздо страшнее, ведь с каждым днем отпустить человека становится все тяжелее. Тем не менее здесь это происходит каждый день. Так было и раньше, еще до того как я об этом задумалась.

Каждый день тысячи молитв улетали во Вселенную, к Богу, Иегове, Иисусу и Деве Марии. Любовь, вера и скорбь — часть этого места. В молитвеннике, лежащем в больничной часовне, было написано:

Мне очень страшно. Все, что я делаю, — это молюсь. Она не знает об этом, но она для меня целый мир. Господь, я молюсь каждый день, но иногда все получается не так, как мы того хотим. Я доверяю тебе. Позаботься о ней. Спасибо, Господь, за еще один день.

Я думала обо всех людях, которые молились за нашего ребенка. Церквях, в которые не ступала наша нога. Один из друзей Тома замолвил за нас слово в индийской мечети, где семьсот человек собрались вместе, просто чтобы помолиться за Джунипер. Несколько человек из Атланты медитировали на ее выздоровление. Моя подруга Люсия организовала алтарь из горящих свечей на своем камине. Люди в «Причерз Барбекю» держались за руки и молились за Джунипер, прежде чем начать поедать ребрышки гриль.

Я начала представлять все эти молитвы в виде большого облака, которое окутывает нас и защищает.

Тогда я еще не знала этого, но где-то в том облаке слышался голос доктора Шакил.

В день операции доктор Шакил расстелила свой коврик для молитв в маленьком кабинете рядом с операционной и начала молиться за нашего ребенка. Она приложила все свои знания и возможности. Теперь она сдалась.

Она расположилась лицом на восток, по направлению к Мекке. Она говорила с тем, кто дает жизнь и забирает ее. С тем, кто обладает силой исцелять. Она сказала Господу, что находится в его власти, попросила помощи и приложилась лбом к земле.

Часть 4

Темная звезда

Никогда нельзя угадать, какие плоды принесет вложение денег в жизнь ребенка. Невозможно предсказать, какие случайные открытия будут совершены в результате смелых попыток.

Том: томительное ожидание

Я старался не думать, не размышлять, не надеяться, не строить догадок, не воображать. Мне так и не выдалось возможности подольше подержать свою дочь на руках, почувствовать ее спящее тельце на своем плече, вдохнуть ее запах. Я не хотел думать о том, что в тот день мне, возможно, единственный раз удастся подержать ее, прежде чем она окажется в земле.

Во время операции мы с Келли и ее матерью сидели в кафетерии на первом этаже и ждали, когда на пейджере загорится красный огонек. Келли все время повторяла, что ее вот-вот вырвет, ее мать вздыхала, а я старался не смотреть на настенные часы.

Я еще никогда не ненавидел время так сильно, как в тот день. Я хотел, чтобы оно пролетело, но при этом я хотел, чтобы оно замедлилось и мы могли продолжить верить в то, что она до сих пор жива.

Я всю жизнь посвятил изучению историй и их развязок. Когда я был ребенком, мы с отцом часто смотрели фильмы и я гадал, чем закончится очередной. Поймает ли полиция сумасшедшего убийцу? Выживет ли главный герой после падения поезда в ущелье? Даже тогда у меня хорошо получалось предугадать, чем все обернется. Теперь же я был частью истории, конец которой я не мог ни изменить, ни предсказать.

На пейджере мигнул красный огонек. Мы пошли в конференц-зал этажом выше. Последние несколько минут ожидания были невыносимыми.

Дверь открылась, и вошла доктор Уолфорд. Ее лицо было изможденным, и сердце у меня ушло в пятки. Она сказала, что наша дочь жива, но что прогноз неутешительный. Оказалось, кишечник Джунипер был настолько воспален и поврежден, что пытаться исправить это было бесполезно.

Мы с Келли потеряли дар речи. Был ли хоть малейший шанс, что она выживет? Возможно ли, что проблема решится, когда она подрастет и окрепнет?

«На данный момент нам остается лишь ждать и наблюдать за тем, что будет дальше», — ответила доктор Уолфорд.

Мы были благодарны ей за все. В отделении интенсивной терапии мы увидели, что дочь спит. Я стал писать электронное письмо Нэту, Сэму, Рою, Майку и моим родственникам, в котором рассказывал о состоянии Джунипер. Я был так изможден, что выходила полная бессмыслица:

они установили несколько новых дренажных трубок, надеясь, что они очистят кишечник

Вряд ли, но

Отс

Л

Заснув, я случайно нажал «отправить». Через несколько секунд я проснулся и продолжил.

Но кровяное давление Джуни поднялось, и она опять начала писать

Снова заснул.

Спасибо за любовь и поддерж

На последнем слове я глубоко уснул в кресле.

Келли: «где жизнь, там надежда»

На следующее утро мы с Томом приехали в больницу и, как обычно, с парковки пошли по крытому коридору. Больница сияла неземной чистотой. Коридоры были украшены скульптурами пеликанов и дельфинов в мультяшном стиле. Как всегда, на них верхом сидели дети, в то время как их матери пытались стащить их оттуда и увести в лабораторию на анализы или в регистратуру, чтобы записаться на тонзиллэктомию. Все эти скульптуры вдоль стен были созданы для детей, однако теперь их жизнерадостный вид казался издевкой. Мы прошли мимо странной трехмерной овчарки в солнцезащитных очках, которая высовывала голову из окна автомобиля. Что-то в этой собаке меня напугало. Затем увидели разноцветную металлическую рыбу, которая плыла вдоль стены по направлению к лифту. Я подумала: интересно, к тому моменту, когда я вечером выйду из больницы, останусь ли я мамой.

Я уже практически не помнила, чем занималась раньше и что мне нравилось.

Теперь я любила Тома еще сильнее. Мы стали союзниками в общей битве.

Я любила людей, которые стояли рядом с нами у пластикового инкубатора. Я любила Майка, Дженнифер, Бена и Роя. Однако мне не было никакого дела до работы, которая когда-то характеризовала меня как человека и была главным смыслом жизни. Мне не было дела до еды, секса, собаки, денег и самой себя.

Ребенок, эта маленькая девочка, затмила собой все остальное. Я никогда не слышала ее голоса и не видела ее улыбки, но любила ее всем сердцем.

Охранник посмотрел на наши бейджи: «инкубатор 692. 4/12/11. Джунипер Френч. Отделение интенсивной терапии новорожденных». Тем, кто приходил в больницу ненадолго, выдавали стикеры. Наши бейджи говорили о том, что нашего ребенка еще долго не выпишут. Нас пропустили через закрытые двойные двери южного крыла шестого этажа. Мы прошли мимо стойки администратора, где я каждый раз писала слово «мать» с чувством благодарности и удивления. Затем опять последовали двойные двери, извилистый коридор, дети в одиночных палатах и открытое помещение с самыми тяжелыми и маленькими. Я помогала ей или обрекала на страдания? Была ли я вообще матерью для нее?

Трейси пришла сюда в свой выходной. Я заметила ее, и меня посетило видение. Я тонула в бурном океане, захлебываясь соленой водой и дизельным топливом. Я не могла кричать. Трейси была спасительным буйком, который принесло ко мне ветром.

Ее единственным пациентом в тот день была Джунипер, и это означало, что дела шли плохо. Я хотела умолять Трейси спасти жизнь нашему ребенку.

Пока мыла руки, я рассматривала свои пальцы. У меня были руки моей матери. На тот момент ей было семьдесят, и она все еще работала в больничной лаборатории, не желая уходить на пенсию. Я вспоминала, как она в своей белой униформе приходила забирать меня из детского сада. Я помнила прикосновение ее большого пальца, которым она вытирала молоко с моих губ, шершавого, как кошачий язык. Лосьон для рук стоял рядом с жидким мылом. Я не воспользовалась им — пусть мои руки будут такими же грубыми и натруженными. Как доказательство того, что теперь я тоже чья-то мама.

— Ночь прошла прекрасно, — сказала Трейси. Хотя она всегда боялась нас обнадежить, она сказала, что, к ее удивлению, ночью кровяное давление Джунипер стабилизировалось и концентрацию кислорода ей сократили с девяноста всего до тридцати процентов.

— Она умница, — добавила Трейси.

К нам подошли Диана и хирург. На их лицах тоже читалось удивление.

— Она крепкий орешек, — заметила Диана. — Просто удивительная девочка.

Доктор Уолфорд осмотрела шов под повязкой и проверила дренажные трубки. Она сказала, что о повторной операции не стоит заводить и речи в течение последующего месяца, поэтому нам оставалось лишь ждать и наблюдать.

— Как это может сработать? — спросила я.

— Просто будьте с ней и наслаждайтесь моментом, — ответила Трейси.

Возможно, разрез в ее животе снизил давление внутри брюшной полости, позволив почкам и легким нормально функционировать. А быть может, одна из четырех дренажных трубок, которые хирург установила наудачу, дали результат.

Днем доктор Шакил остановилась у инкубатора Джунипер. Рядом сидели мы с Томом. Мы ждали, когда что-нибудь произойдет, одновременно надеясь, что все будет в порядке. Я, бледная и усталая, свернулась клубком в узком кресле. Доктор Шакил придвинула стул, облокотилась на него и посмотрела на меня. Не помню, чтобы кто-то еще из врачей так делал. Я уже забыла, что врачи могут вообще замечать меня.

«Младенцы очень, очень крепкие», — сказала она. Я просто кивнула, смотря в сторону инкубатора. Доктор Шакил наклонилась ко мне, и я чуть было не разрыдалась.

«Я бы хотела иметь возможность показать вам некоторых из младенцев, — сказала она. — Вы бы посмотрели, как они борются за жизнь».

Она сказала, что врачи делают все возможное, но самая тяжелая задача у пациента. Иногда, когда хирурги опускают руки, младенцы идут на поправку. Бывало и такое, что дети с отверстиями в кишечнике, как наша Джунипер, никогда больше не возвращались в операционную.

Я оперлась подбородком на ладонь и раскачивалась, как умалишенная, продолжая переводить взгляд с врача на ребенка. Доктор Шакил обвила меня рукой.

«Где жизнь, там надежда», — сказала она.

Когда врач ушла, Трейси сняла крышку с инкубатора. Она нежно перевернула Джунипер и уложила ее на белое одеяло с рисунком из голубых обезьянок. Она подгибала его, формировала складки и снова разглаживала их, пока наша дочь не оказалась, словно в гнездышке, в полной безопасности. Я не видела нижней части лица Джунипер из-за лейкопластыря и проводов, как и нижней части ее живота из-за повязок, но я была поражена тем, насколько она красива. Она спала. Ее волосы падали на лоб, закрывая дугообразные брови. Ее руки были перебинтованы и подключены к капельницам, а ладошки сжаты в маленькие кулачки прямо под подбородком.

В ее ушах все еще не сформировались хрящи, из-за чего они не держали форму и скрутились. Трейси нежно поправила одеяло. Она не стала возвращать крышку на место, приглашая меня подойти к дочери.

Я тоже решила начать читать Джунипер. На своей электронной книге я открыла первую главу «Винни Пуха». Я прочитала ей о том, как Винни, ухватившись за синий воздушный шар, летел все выше и выше, приближаясь к меду на дереве. Он убедил себя в том, что выглядел как туча, и думал, что пчелы никогда его не заметят и не ужалят. Он был в этом уверен, пока Кристофер Робин не сказал, что он похож не на тучу, а на медведя, который летит на воздушном шаре.

Джунипер пережила ночь.

На следующий день к нам пришла новая медсестра Барбара, которая явно не привыкла подслащивать пилюлю родителям.

У Джунипер снова отказывали легкие… Ей вводили стероиды для укрепления легких, но они могли замедлять мозговое развитие. Барбара сказала, что их назначают лишь тем младенцам, кто без них умрет. Какое-то время Джунипер числилась в их списке.

Я смотрела на медсестру и пыталась интерпретировать ее слова. Мой ребенок будет умственно отсталым? Или у него будет слишком маленькая голова? Была ли я благодарна ей за откровенность или хотела ударить ее по губам?

Барбара продолжала. Она считала, что легкие Джунипер отказывают. «Жутко, что с ней это случилось так рано, — сказала она. — Ой, дети с такими проблемами меня пугают».

Трейси могла бы сказать, действительно ли все было так страшно, но в тот день у нее был выходной.

Навестить нас пришел Майк. Мы с Майком наблюдали за тем, как специалист по дыханию готовится взять у Джунипер кровь на анализ.

«Следи за показателями, пока она это делает», — сказала я Майку.

Специалист по дыханию проколола стопу нашей дочери. При этом показатель содержания кислорода в крови упал до семидесяти с небольшим, а пульс стал меньше ста. Раздался тревожный сигнал.

«Не знаю, сколько еще я смогу выносить такой стресс», — сказала я. Я снова пряталась. В тот день я оставалась дома практически до четырех, боясь повредить кокон спокойствия, внутри которого я находилась. Бывали ночи, когда я даже не хотела звонить в отделение интенсивной терапии, чтобы узнать о ее самочувствии.

Если все это — наказание за то, что я так сильно хотела этого ребенка, то, может быть, если я не буду приезжать в больницу и звонить, с Джуни ничего плохого не случится? Возможно, я была причиной всех бед.

«Я боюсь открывать глаза», — сказала я Майку.

Он ответил, что мне нужно ненадолго сбежать из больницы. «Я думаю, что здесь очень плохая энергетика», — сказал он.

Он, вероятно, был прав. Но вдруг она умрет, пока я буду ходить по магазинам или сидеть в кафе? Вдруг это наши последние часы вместе? Как я могу их упустить? Как я пойму, что могу ненадолго отлучиться и с ней за это время ничего не произойдет?

— Я просто хотела ребенка, — сказала я. — Это абсолютно обычное и нормальное желание.

— Ты ни в чем не виновата, — ответил он. — Это просто случайность.

Я в это не верила. Никто не должен быть настолько несчастным. Он держал мою руку, и я подумала, доведется ли ему подержать на руках Джунипер. Если да, то она непременно почувствует себя в безопасности.

— Она с нами, — сказал он. — Три недели назад мы и не думали, что ей это удастся.

Да, она была с нами. Она была красива. Она была миражом.

Ведь я не могла взять ее на руки, не могла забрать домой. Мне нужно было время, чтобы понять, реальна ли она.

— Если бы все это было сюжетом книги, — сказала я, — я заглянула бы в ее конец.

— Послушай, — ответил Майк, — ты справишься. У тебя все получается. Каждый день случается что-то ужасное.

— Ты прав, — сказала я, и мы замолчали.

Джунипер не умерла в тот день. На следующий тоже. Еще неделя… Я страшно боялась, что она умрет в День матери, но этого не произошло. Праздничный день наступил и прошел, но он ничем не отличался от других дней, хотя я была практически уверена, что это будет единственный День матери, с которым меня можно было бы поздравить.

Она не умерла, но изменилась до неузнаваемости. Все из-за сильного отека. Ее голова деформировалась, наполнившись жидкостью. Джуни не могла ни двигаться, ни открывать глаза. Ужасное зрелище. Я никому об этом не говорила, но однажды при мне появился на свет мертворожденный щенок, который выглядел как она. Его вид так сильно меня напугал, что я завернула его в салфетку и засунула в пакет.

Теперь мне нужно было каждую минуту искать путь к своей дочери, как бы сильно она ни отдалялась.

Сидя, ссутулившись, на табурете рядом с инкубатором все на тех же нескольких квадратных метрах, которые за последний месяц стали нашей клеткой, я старалась выстроить для Джунипер целый мир. Я говорила с ней обо всем. Я всегда начинала одинаково: «Здравствуй, красавица. Мама рядом. Я так тобой горжусь». Она была на успокоительных и не реагировала. Я все время думала о звуке моего голоса, его ритме и тоне. С Богом я тоже разговаривала, но мысленно. Я просила его подарить Джунипер хотя бы один хороший день. Она прожила больше месяца, но каждый день приносил ей боль. Ее держали на руках только один раз. Я не знала, что именно она ощущала, когда к ней прикасались. Разве можно жить без смысла жить дальше?

В конце концов слова кончились. Я взяла «Винни Пуха» и читала о Буке, Слонопотаме и экспедиции на Северный полюс. Я надеялась, что мой голос способен успокоить ее.

Я понимала, что выбранные нами книги рассказывают о любви, вере, дружбе и преемственности поколений.

«Каждая история — это обещание, — говорил мне Том. — Обещание, что конец стоит того, чтобы его дождаться».

Я читала ей сказку, где речь шла о большой зеленой комнате с телефоном и красным воздушным шаром. Мы придумывали свои концовки каждого дня: «Доброй ночи, доктор Шакил! Доброй ночи, Трейси! Доброй ночи, капельница! Доброй ночи, дыхательный аппарат!»

Мы закончили читать книги «Винни Пух и все-все-все» и «Дом на пуховой опушке». Когда Пятачок прижался к Пуху и взял его лапу, я расплакалась. Я взглянула на своего спящего ребенка и прочла: «Просто хотел убедиться, что ты рядом».

Том: жизни крохотных малышей спасают с конца XIX века

Через шесть дней после операции Джунипер перевезли из открытого помещения в отдельную палату.

Палата 670 была тихой и темной. Теперь сигналы тревоги, издаваемые мониторами, подключенными к другим младенцам, были далеко от нас. Через ряд узких окон в верхней части южной стены практически не попадал солнечный свет. Над инкубатором висела лампа, которая большую часть дня была выключена. Помещение было продумано таким образом, чтобы в нем царил полумрак. До предполагаемой даты родов оставалось еще два с половиной месяца. Чтобы мозг и тело нашей дочери развивались, необходимо было обеспечить ей условия, имитирующие присутствие в матке.

Постоянно находясь в поисках символов и зашифрованных посланий, мы с Келли пытались догадаться, был ли переезд в отдельную палату хорошим знаком или зловещим предзнаменованием. Считали ли врачи, что Джуни больше не требуется наблюдение такого числа медсестер? Или они просто хотели, чтобы она умерла в уединении?

«Вы, ребята, слишком много думаете, — сказала Трейси. — Просто эта палата освободилась».

Никто из команды медиков не в силах был предположить, покинет ли Джунипер когда-нибудь шестой этаж южного крыла. Медсестрам становилось неловко, когда мы затрагивали эту тему. Пустые надежды до добра не доводят.

«Ох уж эти малыши, — однажды сказала старшая медсестра, качая головой и глядя на Джунипер. — Сначала все идет нормально, но…»

Она закончила свою мысль, взмахнув рукой так, будто стряхивала капли воды.

Да, Джуни пережила операцию, проблема так и не была разрешена.

Список того, что могло убить ее, продолжал расти. Врачи не были до конца уверены, был ли ее кишечник поражен некротическим энтероколитом. Кровяное давление малышки продолжало снижаться, врачи увеличивали дозу допамина, но это не помогало. По-прежнему существовала угроза инфекции. Уровень содержания кислорода резко менялся несколько раз в течение суток. Во время обходов доктор Шакил пыталась найти ответы на свои вопросы: «Почему она не усваивает кислород? Проблема в легких? Может, из-за анемии?»

Голова и тело Джунипер продолжали отекать. Врачи боялись, что, если отек усилится, из-за натяжения кожи может разойтись шов на ее животе. На теле Джунипер было созвездие из синяков.

Единственное, в чем мнения всех присутствующих сошлись, так это в том, что после операции она стала испытывать сильную боль. Так как новорожденные не могут говорить, медсестры ориентируются по выражению лица и движениям ребенка, используя десятибалльную шкалу оценки интенсивности боли. Четыре балла — слишком много для недоношенного ребенка, Джунипер же, судя по всему, иногда испытывала восьмибалльную боль. Врачи увеличили ей дозу фентанила, более сильного наркотического вещества, чем морфин. Затем кто-то объяснил нам, что у Джуни может развиться зависимость.

Последние рентгеновские снимки выявили сгусток крови в сердце. Периферически-имплантируемый центральный венозный катетер был установлен слишком глубоко, и сгусток образовался на его конце.

Ошибиться было очень легко, потому что все ее органы были крошечными.

Самое плохое — сгусток располагался на одном из самых неудачных мест. Он достигал примерно шести миллиметров в ширину — огромный размер для младенца, весом менее килограмма, и был расположен очень неудачно. Трейси объяснила, в чем проблема.

— Если он начнет двигаться, — произнесла она, — это может быть опасно.

— Опасно? — спросил я пытливо.

Трейси внимательно посмотрела мне в глаза. — Он может оказаться смертельным, — сказала она.

Трейси объяснила, что ПИК немного подняли, но сгусток остался на стенке правого предсердия, очень близко к отверстию, ведущему в левое предсердие. Врачи назначили лекарство для рассасывания сгустка, но доза была низкой. При увеличении дозы сгусток мог разорваться, а частицы его попасть в кровоток, а потом в легкие или мозг. Она могла умереть в одно мгновение.

Закончив, Трейси снова посмотрела на меня.

— Вам стало легче? — спросила она.

Я кивнул. Наконец я был готов взглянуть правде в глаза. Я перестал пребывать в сказке, а репортер, живущий во мне, навострил уши.

Я хотел знать, как работает отделение интенсивной терапии и как врачи делают прогнозы.

За недели, проведенные в больнице, я понял, что разные врачи анализируют одинаковые факты и приходят к абсолютно противоположным выводам.

Доктор Шакил, которой мы доверяли, считала, что кишечник Джунипер разорвался, просто потому что был недоразвит и слаб. Другой врач, Джоана Мачри, беспокоилась, что он был поражен некротическим энтероколитом.

У доктора Мачри был мягкий голос и доброе лицо с большими карими глазами, из-за чего она напоминала мне спрингер-спаниеля. Эти глаза были особенно загадочными, когда она рассказывала о мрачном будущем, которое могло нас ожидать. По ее словам, через несколько недель, когда Джунипер была бы готова к еще одной операции, могло оказаться, что ее кишечник уже атрофирован.

Пропасть между диагнозами сбивала нас с толку, но мы сталкивались с этим снова и снова. Этот врач считал, что отек вызван количеством жидкости, которое вливают в нашу дочь, в то время как тот полагал, что отечность свидетельствует о наличии инфекции. Один настаивал на том, чтобы резко снизить дозу кислорода, другой же предлагал действовать постепенно.

Дома мы просматривали книги и медицинские журналы, и большая часть того, что мы из них узнали, шокировала нас. Как оказалось, неонатология построена на страшных ошибках: на технологические прорывы в этой области никто не обращал внимания; новые методы спасения жизни долгое время оставались незамеченными; поспешно назначались лекарства и методы лечения, которые сильнейшим образом травмировали младенцев или даже убивали их.

Первые десятилетия существования неонатологии характеризовались значительными переменами к лучшему. На протяжении веков в медицине мало внимания уделялось младенцам, и ответственность за них перекладывалась на матерей. Однако в 1800-х гг. резко возрос уровень детской смертности в Европе. Боясь, что возникнет недостаток молодых работников и солдат, необходимых для расширения колониальной империи, власти Франции открыли родильные дома и специальные учреждения по уходу за младенцами.

Стефан Тарнье, главный в то время акушер во Франции, признавался коллеге, что испытывал душевные муки, когда, приходя в парижский родильный дом холодными утрами, видел, что многие «хилые младенцы» коченеют под своими хлопковыми одеяльцами. Затем Тарнье посетил зоопарк Парижа и восхитился хитрым приспособлением для согревания куриных яиц.

Врач попросил работника зоопарка, придумавшего его, адаптировать свое изобретение для человеческих младенцев.

После разработки более совершенных моделей инкубаторов в 1893 г. в парижском родильном доме было открыто отделение для недоношенных младенцев. Персонал больницы ухаживал за семьсот двадцать одним ребенком. Примерно половина из них умирала, но на тот момент пятьдесят один процент выживаемости был значительным прорывом.

Летом 1896 г. В Берлине открылась Kinderbrutanstalt — детская инкубаторная станция, в которой находилось шесть преждевременно рожденных младенцев из соседней больницы.

Эту «выставку» курировал доктор Мартин Коуни — ученый и шоумен, который демонстрировал недоношенных младенцев на нескольких мировых ярмарках.

Разработанные Коуни инкубаторы обеспечивали младенцам условия, несравнимые с условиями ни в одной американской больнице, но медицинские учреждения упорно их критиковали.

В США инкубаторы использовались очень мало. Они были дорогостоящими, и многие врачи не были уверены в их необходимости. Некоторые полагали, что недоношенным младенцам лучше позволить умереть.

«Эти слабые и больные дети заполонили все больницы для малоимущих, — писала Мэри Миллз Уэст, автор учебника „Уход за младенцем“, распространяемого в 1915 г. Бюро по делам детей США. — Многие из них умирают в раннем детстве. Другие продолжают влачить жалкое существование и производить на свет таких же недоношенных младенцев, как они сами».

Евгеника распространилась по всему миру. Некоторые врачи позволяли «дефективным» младенцам умирать от голода или недостаточного ухода. Так как значительный процент недоношенных младенцев рождался у бедных семей, иммигрантов и представителей меньшинств, специалисты считали, что спасение таких детей нарушает чистоту американской крови.

Они заявляли, что это — «суицид расы».

Шоу Мартина Коуни давало таким младенцам хоть какой-то шанс. Сам будучи иммигрантом, Коуни помогал младенцам всех рас и социальных слоев. Он никогда не брал денег с родителей. Вместо этого он взимал плату за вход на его выставки, расположенные на ярмарках и в парках развлечений. На чикагской выставке «Век прогресса» дети в инкубаторах расположились рядом с бурлеск-шоу, в котором участвовала Салли Ренд, известная своими танцами с веерами.

В качестве места постоянной выставки Коуни избрал Кони-Айленд. Светящаяся вывеска над входом гласила: «Весь мир любит младенцев». Зазывалы прогуливались неподалеку, заманивая посетителей криками: «Не проходите мимо младенцев!» На выставке царили тишина и больничная атмосфера. Рядом с инкубаторами стояли медсестры в белых халатах и чепцах.

Посетители, в основном женщины, платили четвертак, чтобы через стекло посмотреть на живые экспонаты.

Некоторые возвращались снова и снова, чтобы понаблюдать за прогрессом кого-то из детей. Коуни утверждал, что всех младенцев ему добровольно приносили отчаявшиеся родители или врачи, которым не хватало опыта и оборудования для ухода за ними. Он отрицал идею того, что его мероприятие — очередное шоу уродов.

«Всю свою жизнь я пропагандировал достойный уход за недоношенными младенцами, — говорил он. — Все, что я делаю, строго вписывается в рамки морали».

Когда А. Дж. Либлинг встретился с Коуни в 1939 г. на Всемирной выставке в Нью-Йорке, чтобы взять у него интервью для «Нью-Йоркера», доктор уже начал задумываться о выходе на пенсию. Его спина была ссутулена, а волосы и борода поседели. Однако люди до сих пор исправно покупали билеты, чтобы поглазеть на его пациентов.

Коуни сказал Либлингу, что за сорок три года, прошедшие с берлинской выставки, он и его медсестры успели позаботиться о 8000 недоношенных младенцев. Примерно 6500 из них вернулись к своим родителям живыми.

Несколько десятилетий спустя некоторые из выживших пациентов разыскивали Коуни, чтобы поблагодарить его. Одной из таких пациенток была Люсиль Хорн, которая находилась в инкубаторе на выставке в Кони-Айленде. Родившись в 1920 г. раньше срока и весив при этом чуть менее килограмма, она была отвергнута местными больницами, которые отказались принять ее.

«Они мне не помогли, — рассказывала она своей дочери. — Они обрекли меня на смерть, потому что я была недостойна жить в этом мире».

Отец Хорн знал, куда ее отвезти. Он завернул ее в одеяло, вызвал такси и отправился на Кони-Айленд.

«Что ты чувствуешь, зная, что люди платили деньги, чтобы на тебя посмотреть?» — спросила ее дочь. «Это странно, — ответила Хорн. — Они смотрели на меня живую, а это значит, что все в порядке. Девяносто четыре года спустя я все еще здесь, целая и невредимая».

Стоя над инкубатором Джунипер и прислушиваясь к шуму дыхательного аппарата, я не мог не задуматься о происхождении всех этих машин. Было сложно даже представить себе, как много технологий было разработано, чтобы защитить таких детей.

Врачи, которые изобрели инкубаторы и аппараты искусственного дыхания, хотя бы старались что-то предпринять. Я представлял доктора Тарнье, который морозным зимним утром во время обхода в роддоме обнаруживает очередного мертвого новорожденного. Я видел, как менялось выражение его лица, когда он прикасался к холодной коже. Пальцами я ощущал текстуру флисового одеяла, которым он накрывал тело.

Было больно думать обо всех потерях, которые подпитывали его решимость, но я был благодарен этому человеку за его работу.

Мой разум неизбежно вернулся на тротуары Кони-Айленда. Я слышал крики зазывал и ощущал тепло манящих меня огней. Я заплатил четвертак и зашел. Через стекло я увидел суетящихся медсестер и ряды инкубаторов, массивных и примитивных, отдаленно напоминающих машины для попкорна в кинотеатрах.

«Что такое инкубатор? — говорил Коуни. — Это печь для жарки арахиса».

На некоторых черно-белых фотографиях с выставок врач и медсестры позировали на камеру, качая на руках своих загадочных пациентов, иногда сразу двух. Из-под одеял виднелись лица гомункулов, такое же лицо было у Джунипер, когда она только появилась на свет. Ни один из младенцев Коуни не был настолько мал. В те дни порогом выживаемости считались примерно тридцать недель гестации. Но когда я рассматривал фотографии, то видел свою дочь в каждом из них.

Если бы Джунипер родилась раньше срока в те времена, помчались бы мы с Келли на Кони-Айленд, понимая, что на нашу маленькую девочку будут таращиться незнакомцы? Несомненно.

Келли: новый день — новое испытание

Диана сдвинула лоскутное одеяло на инкубаторе Джунипер и открыла отверстия по бокам.

«Ох, малышка, — сказала она. — Малышка, малышка».

Была середина мая. С момента неудачной операции прошло примерно полторы недели. Под бинтом на животе Джунипер была серая рана с неровными краями. Дренажные трубки, установленные хирургом, извлекли, а отверстия из-под них покрылись коркой, однако должно было пройти еще несколько недель, чтобы стало ясно, восстановился ли ее кишечник. Врачи предупреждали нас о рубцевании, непроходимости и отмерших участках кишки, что было самым опасным. Позднее ей предстояло еще несколько операций. Как сказала доктор Мачри, у детей, прошедших через все это, часто не остается здоровых участков кишечника, которые позволяют выжить. У врачей есть для этого термин: «синдром укороченного кишечника».

Укороченный кишечник. Это, черт возьми, уже слишком.

Диана прощупала раздутый коричневый живот Джунипер, ища уплотнения, которые свидетельствовали бы об избыточном внутреннем давлении. Он был мягким. Маленьким кусочком бинта Диана сняла корочку с живота, где раньше была дренажная трубка. Оттуда вытекла странная зеленая жижа. Это нас насторожило. Она стерла ее. Жижа опять выступила.

Диана сказала, что это был кал. Он выходил оттуда, где его быть не должно.

О подобном я даже подумать не могла.

«Малышка, малышка, малышка», — сказала Диана.

Как всегда, Диана сохраняла удивительное спокойствие. Она обдумывала ситуацию в течение нескольких секунд, а затем сказала, что это мог быть хороший знак. Возможно, хирургу все же удалось сделать «запасный выход», чтобы дать кишечнику Джунипер немного отдохнуть. Но операция прошла не совсем успешно, и в последующие несколько дней тело ребенка самостоятельно образовало внутри себя так называемую «фистулу». Кал выходил наружу из самого удобного выхода, как дым, который валит из пещеры. Диана сказала, что они подсоединят маленький калоприемник к отверстию под ребрами Джунипер, а проблему с недавно образовавшейся брешью решат позднее.

Я слишком вымоталась, чтобы паниковать, но все же боялась, что наша дочь не справится. Фекалии, которые сочились из живота Джунипер, выглядели ужасно. Возможно, все было совсем плохо, но Диана просто не хотела говорить нам об этом.

Даже у младенцев смерть связана со зловонием и дерьмом.

Диана тихо продолжала работать. Она заметила, что Джунипер подросла. Теперь малышка весила почти килограмм, но значительную часть этого веса составляла лишняя жидкость, поэтому определить ее реальный вес было сложно. Диана кончиками пальцев нежно зачесала назад волосы нашей дочери и прикоснулась к свободной от трубок и пластыря части ее лица.

Сильнейший отек все еще не давал Джунипер открыть глаза. Когда мы прикасались к ее ладони, она практически не реагировала, а только начинала извиваться и дергаться, что было признаком ломки, вызванной обезболивающими препаратами. Мы сделали из нее наркозависимую. Тем не менее резкое прекращение подачи обезболивающих было практически невозможным. Они продолжали поступать в ее тело через капельницу.

«Я хочу задать вам непростой вопрос, — сказал Том Диане. — Помните, как в самый первый день нашего знакомства вы сказали, что некоторые родители настаивают, чтобы персонал продолжал работать с их ребенком даже тогда, когда это потеряло всякий смысл?» Диана кивнула. «Это наш случай?» — спросил он.

Меня удивил его вопрос. Из нас двоих обычно я отличалась излишней прямолинейностью. Однако не задумываться над этим было невозможно. Все наши вопросы казались такими важными и неотложными. Все, что нам оставалось делать, — это наблюдать за младенцами, которые молча хватались за маленькие трубочки аппаратов ИВЛ и практически не двигались из-за успокоительных препаратов. Они не могли озвучить свое мнение относительно того, хочется ли им так жить. Перед нами лежала наша дочь c бугристой, наполненной жидкостью головой и не могла сказать нам, может ли она продолжить выносить всю эту боль.

Прогресс в медицине был поразителен, но все это делалось ради нее или ради нас?

Диана отрицательно покачала головой. Мы еще не зашли слишком далеко.

«И близко нет, — сказала она. — Если ситуация сложится таким образом, я вам обязательно скажу».

Она не призналась нам, что некоторые из ее коллег, видя, как Джунипер то снимают с вибрирующего аппарата, то снова подключают к нему, как ее везут в операционную и обратно, как она отекает, как постоянно увеличивается подача кислорода, наклонялись к ней и шептали одно и то же: неужели родители до сих пор надеются ее спасти?

Однако мы на самом деле не понимали, к чему приведут все реанимационные действия. Она была подключена к аппарату ИВЛ, потому что не могла дышать. Получала внутривенное питание, потому что не могла есть самостоятельно. Мы поддерживали любые вмешательства, которые давали ей шанс на нормальную жизнь. Но если бы ее сердце остановилось, призвали бы мы врачей делать сердечно-легочную реанимацию? Некоторые родители просили об этом снова и снова, слыша, как хрустят крошечные ребра. Мы не хотели обрекать Джуни на это.

Мы не знали, чего она сама хотела для себя. Большинство людей, прикованных к такому количеству аппаратов, пожилые. Они могут все взвесить, согласиться на сердечно-легочную реанимацию и отказаться от диализа. Джунипер не могла сказать нам, может ли она бороться дальше.

Нам казалось, что она пытается бороться за жизнь, но, возможно, это была лишь слепая надежда.

Иногда врачи и родители спорили друг с другом при выборе наилучшего курса для ребенка. Родители судились из-за того, что врачи спасали таких младенцев, как Джунипер, обрекая их на заботу о ребенке с тяжкими проблемами со здоровьем. Они подавали в суд за отказ реанимировать младенца, рожденного на двадцать первой неделе, хотя все врачи единогласно заявляют, что у таких детей нет шансов на полноценную жизнь. Медперсонал хорошо знаком с тем, что бывает, когда больного ребенка пытаются вернуть к жизни. Агония. Отец младенца, рожденного на двадцать пятой неделе, будучи сам врачом-дерматологом, собственноручно извлек из своего ребенка трубку аппарата ИВЛ.

В этом отношении закон не устанавливал четких рамок, и меня это радовало. Последними, в ком мы все тогда нуждались, были желающие вмешаться политики. Мы спросили Роберто Соса, одного из врачей, что бывает, когда родители и медики не могут прийти к единому мнению. Доктор Соса основал отделение интенсивной терапии новорожденных в нашей детской больнице и неоднократно сталкивался с подобной ситуацией.

«Иногда, — сказал он, — все решает ребенок».

Он рассказал нам о младенце, который родился еще более маленьким, чем Джунипер. Родители решили его отпустить. Они очень хотели этого ребенка, но все же приняли волевое решение. Медики оставили ребенка умирать.

Наступило утро. Доктор Соса приехал на работу, и, пока он вешал свое пальто, зазвонил телефон. Это была доктор Шакил, дежурный неонатолог. Она сказала, что младенец плачет. Маленький мальчик продержался целую ночь без дыхательного аппарата, еды и воды. Больница столкнулась с моральным (и, возможно, законным) обязательством помочь ему. Ребенок всем заявлял о своем желании жить, но родители уже приняли решение, и им было больно думать о том, что их выбор был неправильным. Отец сказал врачам: «Никому лучше не приближаться к моему ребенку».

«Вам нужно прийти и помочь мне», — сказала доктор Шакил доктору Соса.

Обоим врачам в итоге удалось убедить мать взглянуть на своего сына. Увидев ребенка, она закричала: «Спасите его!»

В отделении интенсивной терапии младенец вырос, стал большим и здоровым. Медсестры прозвали его Стюарт Литтл и подарили ему брелок в виде крошечной пары роликовых коньков.

«Самый очаровательный малыш в отделении», — сказала доктор Шакил. «Он идеален, — подтвердил доктор Соса. — Идеален».

Мы с Томом, обессиленные нехваткой сна и постоянным страхом, являлись лишь жалкими подобиями себя прежних. Ни один юрист не мог нас защитить. У нас были лишь эти добрые люди в белых халатах. Одним я доверяла больше, другим меньше, но все же соглашалась на все, что они предлагали, если это звучало убедительно.

Пришла доктор Карин Стромкист, одна из моих любимиц. Это была стройная женщина с легким бельгийским акцентом. Она не была надменной, но уверенной в своих силах. Она не жалела время на разъяснения.

Диана показала ей кал на кусочке бинта.

Они говорили о сгустках, давлении, кортизоле и альбумине. Джунипер необходимы были лекарства для стабилизации кровяного давления, но большая их доза подразумевала большее количество жидкости, вливаемой в ее тело. Из-за этого усиливалось протекание кровеносных сосудов, кровяное давление падало, и возникал отек.

Отек сдавливал ее легкие и сердце. Доктор Стромкист хотела снять ее с дыхательного аппарата, чтобы освободить легкие; прекратить давать ей успокоительные, чтобы сократить отек; сделать упор на введение белков, которые оказали бы противодействие стероидам; увеличить дозу альбумина, чтобы вывести жидкость из тканей; заставить ее больше мочиться, больше дышать, больше двигаться.

«Это долгий процесс», — сказала доктор Стромкист.

Диана хотела еще и снять ее с некоторых антибиотиков.

«Мы сами не знаем, с чем боремся, — сказала Диана. — Анализы на все микроорганизмы отрицательные. Думаю, мы бегаем за своим же хвостом».

Я пыталась следовать плану, но сценарий постоянно менялся.

У каждого была своя теория. Среди множества мелочей маячил главный вопрос: будет ли она жить?

Той ночью я читала Джунипер главу из книги Тины Фей[19], в которой героиня молится за свою дочь: «Пусть она вырастет красивой, но с незапятнанной репутацией; пусть Бог уведет ее подальше от актерской карьеры, но и не приведет к работе с финансами; пусть она играет на барабанах, следуя своему собственному ритму, но не спит с барабанщиками». В темной комнате молитва, казалось, обретала еще большую силу.

Раздался тревожный сигнал. Возможно, Джунипер просто не хотела, чтобы кто-нибудь указывал ей, с кем встречаться, а с кем нет.

«Давай же, малышка, — сказала я, видя, что показатель насыщения крови кислородом начинает расти. — Умница».

Показатель рос, а затем снова упал.

Наша медсестра Ким Джей слушала нас из другого конца комнаты. Она сидела за компьютером и делал записи в карте Джунипер.

«Она над нами издевается», — сказала Ким.

Когда ночью Ким заглянула в инкубатор, чтобы проверить Джунипер, та открыла отекший глаз и уставилась на нее.

Том: боль ребенка ранит сильнее собственной

Я резко проснулся субботней ночью, пытаясь выбраться из ямы очередного кошмарного сна. Его подробности ускользнули от меня, как только я открыл глаза, но осталось сильное впечатление, что поначалу даже не был уверен, что проснулся. На протяжении пары минут я таращился на потолочный вентилятор и слушал, как его лопасти вращаются в темноте. Я ждал, когда сумасшедшее сердцебиение в моей груди замедлится.

Я взял телефон с полки за кроватью и позвонил в больницу.

«Палату 670, пожалуйста», — сказал я.

Келли спала рядом со мной. Мы снова начали держаться за руки, и иногда, когда я был за рулем, она гладила меня по щеке. Однако большую часть времени она была далека от меня.

Кто-то отозвался на другом конце провода: «Отделение интенсивной терапии новорожденных, это Ким».

Я чувствовал себя лучше, когда Ким Джей была на дежурстве. Она была нашей главной ночной медсестрой, ветераном, которому было известно о недоношенных младенцах не меньше, чем лучшим специалистам в отделении.

— Как она? — спросил я.

— Пока все хорошо, — ответила Ким. — Очень тихо.

Ее голос был спокойным, но с ноткой игривости.

Во время моих ночных звонков мне часто казалось, что Джуни только что вытащила трубку дыхательного аппарата, чтобы рассказать шутку, и что Ким вот-вот засмеется.

Но как только я положил трубку, тревожность вернулась. В тот момент, когда я закрыл глаза, я тут же снова провалился в яму.

Я снова проснулся около четырех и не мог избавиться от убежденности в том, что в организме Джунипер происходит нечто непоправимое. На протяжении нескольких дней что-то шло не так, но никто не замечал этого, а теперь стало уже поздно.

За окном небо осветила молния. Я моргнул, молния мелькнула вновь, и я увидел освещенный ею задний двор. Затем вдали зарокотал гром, и капли дождя застучали на крыше. В этот момент я понял, что видел молнии и слышал гром в своем кошмаре. Однако понимание этого не рассеяло мой страх.

На рассвете я отправился в больницу. К тому времени небо так расчистилось, что еще с автомагистрали я мог видеть очертания города Тампы за заливом. Солнце раскрашивало горизонт розовым, оранжевым и фиолетовым, словно это был огромный холст, расписанный Ротко.

В больнице я, как обычно, прошел мимо вереницы матерей и отцов, бледных, измученных, направлявшихся на парковку, сжимая в руках одеяла и подушки. На других этажах родители часто оставались на ночь в палате. Я восхищался их стойкостью. Они сидели рядом со своими детьми всю ночь, слушая, как те разговаривают во сне, прислушиваясь к тревожным сигналам монитора и проигрывая в своей голове каждый тихий разговор с больничным священником.

Теперь они вынуждены были идти на работу и притворяться, что у них есть жизнь за пределами этого здания. Как им это удавалось?

Когда я зашел в палату, то понял, что Джунипер плохо. Отек не спадал, и затылок напоминал кирпич. Ее глаза были закрыты, и она практически не двигалась, не считая подергивания рук. Она явно не хотела, чтобы к ней прикасались. У нее не выдалось ни одного хорошего дня с самой операции. Когда я прикоснулся к ее ладони, она в ответ не ухватилась за мой палец. Эта маленькая девочка стала вместилищем для трубок, проводов и капельниц, жертвой медицинских протоколов и процедур.

Я всеми силами старался не разрыдаться, когда в палату вошла доктор Маккарти. Я не видел ее с того дня, когда наша дочь появилась на свет. Тогда она, с морщинистым лицом и аурой всезнающего человека, напомнила мне Йоду. В тот день ее присутствие придало мне сил. Теперь я не знал, что и думать. Почему она появилась так неожиданно?

«Похоже, все в порядке, кроме странного отека головы, — сказала доктор Маккарти. — Не могу сказать с уверенностью, почему это происходит».

Она открыла инкубатор и аккуратно повернула голову Джунипер. Она проверила подачу кислорода и поступление лекарств, а затем снова взглянула на голову. Было видно, что она озадачена отеком, и выглядела более обеспокоенной, чем сама того хотела. Она перечислила возможные причины скопления жидкости и сказала, что назначит УЗИ, чтобы посмотреть, не протекает ли ПИК. Паузы между произнесенными ею предложениями казались слишком долгими и наполненными скрытым смыслом.

К тому моменту мне уже были известны нюансы в работе отделения интенсивной терапии, о которых не было сказано в брошюре. Я стал немного разбираться в секретном языке персонала, начиная от администратора и заканчивая врачами. Я видел, как они отдают распоряжения, замечал, что их смешит и злит, и наблюдал за взглядами, которыми они обменивались, полагая, что их никто не видит. Я был свидетелем ритуалов, которые они выполняли на рассвете, и их тихих полуночных собраний, которые они устраивали, пытаясь спасти очередную жизнь. Я знал, как выглядели их лица, когда они добивались успеха, и как менялось их выражение, когда они признавали, что ничего уже нельзя сделать.

Выражение лица Йоды меня насторожило.

Страх не отступал целый день. Когда я был уже не в силах это выносить, я поехал в супермаркет, чтобы купить что-нибудь к ужину. Только я вошел домой и стал разбирать пакеты с продуктами, как мне позвонили из больницы. Отек Джуни увеличился, ее кровяное давление падало, количество мочи было скудным, и скорее всего присоединилась инфекция. У нее собирались взять кровь и мочу на анализ и установить новый катетер. Врачи также хотели заменить ПИК, но для этой сложной процедуры требовалось разрешение родителей. Одному из нас необходимо было немедленно приехать в больницу.

Келли была напугана и растеряна, к тому же у нее першило в горле, и она боялась, что заболела. Она не могла подвергать Джуни риску заразиться. Я поцеловал ее и ринулся к двери.

По пути я вспомнил свой ночной кошмар: гром и молнии, ужас, который охватил меня ночью и не отпускал весь день. Мое подсознание сложило воедино все подсказки, которые я собирал после пробуждения, проанализировало их и послало мне удивительно простое сообщение.

Джунипер на пределе.

Когда я зашел в палату, Йода стояла рядом с инкубатором. Она выглядела еще более обеспокоенной, чем раньше. Она сказала, что повышает содержание кортизола в крови Джунипер из-за ее «гипокортицизма». Я не знал, что именно это означало, но, судя по всему, это было необходимо для повышения кровяного давления моей дочери.

«Не понимаю, почему ее давление падает, — сказала доктор Маккарти. — Возможно, она пока настолько мала, что ее почки просто не справляются».

Медсестра и лабораторный техник брали у Джунипер кровь и мочу на анализ и готовили ее к установке катетера. Они накрыли ее лицо марлей и смазали пах бетадином. Лабораторный техник сдвинул все трубки, так, чтобы ничего не запутать и не выдернуть.

— Ты держишь ПИК? — спросила медсестра, придвигаясь ближе.

— Держу, — ответил техник.

— Итак, милая, — сказала медсестра, пытаясь установить катетер.

Однако тот не входил. Катетер был слишком велик для уретры Джунипер.

Медсестра держала Джуни за ноги. Малышка была такой отекшей, что почти не могла двигаться, но умудрялась извиваться, пинаться и толкаться. Она имела возможность выражать свой протест только так, ведь кричать она не могла.

— Мне так жаль, малышка, — сказала медсестра.

— Я ее не виню, — сказал техник.

Я задержал дыхание и молился, чтобы это поскорее закончилось.

— Это ведь пятерка? — спросил техник, сомневаясь, что они взяли катетер нужного размера.

Пинки не прекращались.

— Да.

Она делала все, что в ее силах, чтобы отогнать их.

— Нам, похоже, понадобится три с половиной.

Показатель содержания кислорода в ее крови падал.

Джунипер продолжала молча плакать, а я ничем не мог ей помочь. Мысленно я умолял их прекратить, принести чертов катетер размера три с половиной и все остальное, что им было нужно, лишь бы прекратить мучения моего ребенка. Наконец им удалось установить катетер. Даже тогда, когда они снова надели на нее подгузник, она продолжала пинаться. Я не мог этого выносить. Неужели катетер был настолько большим, что ей до сих пор было больно?

«Знаю, малышка», — сказала медсестра.

На этом все не закончилось. Как только уретральный катетер был на месте, прибыла другая команда медиков, чтобы установить новый ПИК. Меня попросили подписать согласие на процедуру. В отделении интенсивной терапии родителям не разрешалось присутствовать при установке ПИК, поэтому меня попросили выйти. Прежде чем я ушел, старшая медсестра сказала мне, что Джунипер снова поставят капельницу с фентанилом. При мысли об этом я содрогнулся.

Я упал на стул в семейной комнате отдыха. По телевизору показывали детское развлекательное шоу. Главный герой, похоже, копировал Индиану Джонса, судя по его шляпе. Он прыгал, бегал и слишком эмоционально говорил по-испански. Я посмотрел в окно на светло-голубой свод неба, возвышающийся над темно-синей водой. Таким же видом я восхищался рано утром того же дня, но теперь приближался закат, и все купалось в свете заходящего солнца.

Ночь скоро наступит. Возможно, Джунипер поспит. А может, нам обоим удастся поспать.

Я все еще наблюдал из окна за окрашенным в фиолетовый небом, как вдруг, посмотрев на дисплей телефона, понял, что прошло уже больше часа. Я не понимал, почему никто мне не позвонил и не сказал, что процедура закончена и я могу вернуться в палату. Когда в Джунипер вставляли ПИК в прошлый раз, медсестры попросили меня выйти всего минут на пятнадцать. Почему на этот раз это заняло так много времени?

Я поднялся и пошел обратно в отделение, чтобы быть неподалеку, когда мне позвонят. Я сел на диван напротив стойки администратора и стал слушать, как пожилая женщина отвечает на звонки. На нее было сложно не обращать внимания, потому что ее звучный голос дополнялся сильным немецким акцентом.

Каждый раз, когда она снимала телефонную трубку, она напоминала мне бабулю в армейских ботинках.

«Отделение интенсивной терапии новорождённых! — сказала она, напевно растягивая „ё“. — Ханси!»

Голос Ханси был очень громким, и я слышал все, что она говорила сидящей рядом с ней молодой женщине. Они проверяли, какие медсестры были приставлены к каким новорожденным той ночью, и Ханси отпускала комментарии по поводу слишком большой численности медперсонала. Я радовался тому, что Ханси меня отвлекала. Прошло полтора часа, а о Джунипер до сих пор не было новостей. Я фокусировал внимание на голосе администратора, ритме ее предложений, внезапном повышении голоса и на том, как акцент делал ее похожей на военнослужащую.

«Отделение интенсивной терапии новорожденных, Ханси! — Пауза. — Линда ушла делать рентген, чем я могу вам помочь?»

Далее последовала более продолжительная пауза. Она слушала.

«Хорошо», — сказала она.

Еще более долгая пауза.

«Если я иногда и допускаю глупые ошибки, — сказала она, — то я делаю их с любовью».

На середине непринужденного разговора Ханси с напарницей я услышал нечто такое, отчего мое сердце ненадолго остановилось.

— Мне сделать по минимуму ярлычков? — спросила Ханси сидящую рядом молодую женщину. — Вдруг этот ребенок не выживет?

— Да, — ответила та, понизив голос.

Хотя они не озвучили имя ребенка, я подозревал, что они говорят о Джуни. Возможно, во время процедуры что-то пошло не так. Возможно, в данный момент члены команды спорили, кому придется сообщать мне, что моя дочь мертва. Даже если это была правда, я не понимал, почему об этом знала Ханси или ее коллега. Неужели весь персонал оповещали, когда какой-нибудь ребенок был на грани смерти? Неужели слух об этом мгновенно распространялся по всему отделению?

Мое сердце снова начало биться. Я опять попытался отвлечься, прислушиваясь к работе кондиционера, звуку открывавшихся и закрывавшихся дверей лифта, приглушенным и знакомым голосам, звучавшим в кабинах.

Пока я пытался догадаться, умерла ли моя дочь, кто-то подошел к стойке администратора и стал рассказывать Ханси о своих выходных, показывая фотографии. Эта женщина отлично провела время. «Обожаю фотографии!» — воскликнула Ханси.

Ее напарница куда-то отошла, и Ханси начала напевать один из тех маршей, что повсюду звучат Четвертого июля. Я был практически уверен, что это «Stars and Stripes Forever» («Звезды и полосы навсегда») Джона Филипа Сузы. Партию духовых она изображала, сжимая губы и выдувая мелодию.

Я не мог не смеяться про себя. Смеялся ли я от того, что эта женщина была забавной, или от того, что дошел до предела? Не знаю.

Если Джунипер умерла, я всегда буду ассоциировать этот момент со звуком духовых, сымитированным Ханси. Если она жива, я приглашу эту женщину на барбекю и попрошу ее повторить свое представление.

У нее был настоящий талант.

Зазвонил телефон.

«Отделение интенсивной терапии новорожденных, Ханси!» — ответила она.

Она послушала несколько секунд, а затем обратилась ко мне: «Мистер Френч? Вы можете вернуться в палату».

На часах было 18:47. Прошло практически два часа с начала процедуры. Джунипер спала. У дневной медсестры закончилась смена. Старшая медсестра тоже ушла. Единственным свидетельством произошедшего была лежащая на полу ватная палочка, испачканная кровью.

Я уже готовился заплакать, как вдруг увидел в углу комнаты Ким, которая пришла на ночную смену и обновляла карту Джунипер. Она сказала, что процедура не удалась. Медики пытались установить новый ПИК в одну из ног Джунипер, но он не заработал. Тогда они поставили его во вторую ногу, но результат был тем же. Необходимо было подождать несколько дней, а затем попробовать снова. Ким решила дать Джуни поспать. Я подошел к своей девочке и прошептал ей несколько слов, чтобы она смогла понять — я рядом.

В палате напротив младенец громко плакал в своем инкубаторе. Медсестра пыталась успокоить его, но ее внимание только усилило степень его возмущения.

«Господи, — сказала медсестра. — Да ты сумасшедший, ты знаешь об этом?»

Келли: спасают не только лекарства

Чем дольше наша дочь жила, тем легче нам было поверить, что она не умрет, хотя записи в ее карте свидетельствовали об обратном:

Сильнейшие отеки

Двусторонние затемнения в легких

Иногда возникает спонтанная дыхательная недостаточность

На тридцать седьмой день жизни Джунипер мне исполнилось тридцать семь лет, и в качестве подарка медсестры снова позволили мне ее подержать.

Я наблюдала за тем, как команда медиков внимательно и неторопливо готовится положить ее ко мне на грудь. На крошечном пространстве между инкубатором и креслом, в котором я сидела, это выглядело как танго в шкафу для одежды. Если бы Анна-Мария споткнулась и Джунипер оказалась в воздухе вместе со всеми проводами, смогла бы я поймать ее?

Теперь она весила в два раза больше, чем при рождении: один килограмм двести граммов. Конечно, это было связано с отеком… Несмотря на отечность, я могла закрыть пальцами одной ладони всю ее спину. Она казалась мне маленькой голубкой.

Как она меня воспринимала? Была ли у нее память или просто примитивная способность к узнаванию? Я пыталась заморозить время.

С помощью прозрачного скотча Трейси прикрепила к ее голове фиолетовый бантик, а на грудь — надпись: «Я ♥ маму».

Однако эти украшения не могли скрыть очевидного: она прожила пять недель, и нам казалось, что все это время она умирала.

«Нам нужно вывести из нее всю лишнюю жидкость», — сказала Диана.

Она была такой отекшей, что жидкость сочилась из ее кожи, проступая капельками на поверхность, словно пот. Она пухла, как бисквит в духовке. Ее шея заплыла, а лоб превратился в жировую складку над носом. Я перестала ее фотографировать. Я не хотела, чтобы она видела себя в таком состоянии, если выживет. Я не хотела запомнить ее такой.

В течение нескольких дней врачи спорили, что делать с отеком. Скопление жидкости было ответной реакцией тела на повреждение. Сосуды раскрывались таким образом, чтобы антитела и коагулянты могли попасть к поврежденному участку. Кровяное давление падало, кровь не доставляла отходы в почки, и вредные вещества накапливались внутри организма.

Я смотрела на нее, опухшую и влажную в одеялах, в то время как медики говорили о ее сухом весе и капельницах.

«Возможно, это звучит глупо, — сказала я однажды во время утреннего обхода, — но если бы я уронила свой мобильный в бассейн, я бы положила его в пакет с рисом. Нельзя ли что-то подобное сделать с ней?»

Том нервно усмехнулся, словно хотел сказать: «О, не обращайте внимания на мою жену, она в сильном стрессе».

Медсестры поставили ей капельницу с альбумином, чтобы загнать жидкость обратно в сосуды. К ней также поступал фуросемид, чтобы она больше мочилась, и дофамин, чтобы поднять ее кровяное давление. Стойка рядом с ее инкубатором была перегружена помпами с различными лекарствами, поэтому в палату привезли вторую.

Всем этим лекарствам необходимо было обеспечить доступ в тело Джунипер, но, по словам медсестер, это всегда было крайне проблематично. Маленькие капельницы, которые устанавливают в руку на ночь, не подходят для долгосрочного применения. Когда пациенты лежат в больнице месяцами, медсестрам необходим постоянный доступ в большие центральные вены, расположенные на туловище и шее. Из-за отказа кишечника Джунипер все питательные вещества, жиры и лекарства попадали в кровоток. Такой крошечный человек был не в состоянии все это абсорбировать, и, кроме того, некоторые лекарства не должны были поступать в одну вену.

Когда медсестра искала новое место для установки капельницы, она, светя фонариком, осматривала кожу у нее под мышкой и на остальных участках тела. Вены на ее руках изгибались, обходя шрамы от предыдущих установок катетеров.

Сложившаяся ситуация напрягала Трейси. Я наблюдала за ней, пока она осматривала руки, ноги и даже голову Джунипер.

— Вы нашли место? — спросила я.

— Все еще ищу, — ответила Трейси, смотря на меня из-под маски. — Нужно найти лучшее место.

Содержание кислорода в крови Джунипер упало до семидесяти двух. Она сжимала и разжимала пальцы на ногах.

— Будь хорошей девочкой, покажи мне вену побольше, — сказала Трейси. — Не стесняйся.

Трейси хотела установить катетер типа «бровиак», чтобы необходимые вещества поступали непосредственно на порог сердца Джунипер. Это означало, что придется снова позвать хирурга. С присущим ей среднезападным прагматизмом Трейси убедила доктора Уолфорд в необходимости планировать все заранее, а также попросила ее поставить катетер немедленно, не дожидаясь экстренной ситуации.

«Мне бы очень не хотелось тревожить вас в воскресенье», — сказала Трейси.

Катетер установили.

Джунипер нужен был перерыв. В конце мая, наконец, такая возможность представилась. Врачи выяснили, что поддержание ее кровяного давления выше пятидесяти пяти помогает ей нормально мочиться. Как объяснила доктор Стромкист, все младенцы разные, и Джунипер была особенно зависима от уровня кровяного давления. Таким образом, они подкорректировали подачу лекарств, и, слава богу, отек стал спадать.

Всего через несколько дней Джунипер стала похожа на младенца, потому что она подросла.

Когда отек спал, наша дочь предстала перед нами совершенно другим человеком.

У нее все еще не было подкожного жира, поэтому, когда отек сошел, она снова стала похожа на старика с шишковатыми коленями и тонкими длинными ногами и руками. Однако лицо ее смягчилось, а раскрывшиеся глаза напоминали два темных озерца. Она недоуменно озиралась по сторонам, приподнимая брови. Она была любопытна и находилась в сознании. Ее крошечные кулачки сжимались и разжимались. Пассивное лежание ее уже не устраивало. Джуни пыталась поворачивать голову из стороны в сторону, чтобы посмотреть, что происходит вокруг, но трубка дыхательного аппарата ее сдерживала. Теперь медсестры использовали больше лейкопластыря, чтобы она не смогла вытащить трубку.

Трейси сшила для Джуни бант из ткани расцветки «зебра» и розовой ленты, который был настолько комично большим, что я стала называть его шляпой Ареты Франклин для инаугурации. Головной убор Ареты из серого фетра, украшенный огромным бантом, обрамленным стразами, стал одним из главных событий инаугурации Обамы в 2009 году. Теперь он находился в Смитсоновском институте и ездил в туры с Залом славы рок-н-ролла, а малышка из Флориды носила его крошечное подобие.

Я слышала, что Трейси любила подшучивать над новорожденными, но с нами она всегда была сдержанной. Возможно, этот мультяшный бант говорил о том, что Джунипер уже не находится на грани смерти. Однажды утром я пришла в торговый центр и, хотя был конец весны, увидела витрину с рождественскими игрушками в форме маленьких музыкальных инструментов. Я купила красную электрогитару с проволочными струнами длиной десять сантиметров. На следующее утро я вложила ее в ручки Джунипер. Она идеально подошла.

Трейси обернулась, увидела нас и рассмеялась. Близился ежегодный больничный детский телемарафон. Организаторы хотели, чтобы Джунипер приняла в нем участие, но доктор Йода наложила вето. Прогноз для Джунипер до сих пор был весьма мрачным. Вместо этого ей полагалось несколько секунд эфирного времени, когда камера будет показывать всех младенцев в инкубаторах по очереди. Предполагалось, что это поможет собрать пожертвования. Медсестры называли это «продвижением младенцев». Трейси надела на Джунипер крошечное платье, чья длина была не больше пятнадцати сантиметров от воротника до края подола. Оно было в черно-белую полоску, а юбочка была сшита из розового тюля. Я сразу решила, что фотографии в этом наряде будут преследовать Джунипер в средних классах.

— Где вы нашли это платье? — спросила я Трейси.

— В зоомагазине, — ответила она. — Это наряд для чихуа-хуа.

С того момента мы с Трейси стали наряжать Джунипер в одежду из «Маленький йорк Фру-Фру» и бутика «Собачья дива».

Платья для собак были не только забавными и крошечными, но и удобными: застежка «липучка» и открытая спина позволяли надеть платье быстро и оставить много места для проводов. Я часто заходила в бутики для собак, над которыми я раньше смеялась. Я и понятия не имела, что чихуа-хуа так хорошо одеваются. Я не могла позволить себе и половину из того, что видела. Большинство комплектов были до сих пор слишком велики Джунипер. Даже по собачьим меркам она носила XXS.

Однажды я зашла в такой магазин, где меня встретили две леди, которые смотрели «Настоящих домохозяек», смеялись и попивали белое вино.

— Какой породы ваша собака? — спросила меня одна из них.

— Это не для собаки, — ответила я, — а для ребенка.

— О да, мы все считаем их своими детьми.

— Нет, я серьезно. Это для человеческого ребенка. Моя собака породы питбуль, и она ни при каких обстоятельствах не согласилась бы надеть такое.

Нам было весело, но мне казалось, что я испытываю судьбу. Джунипер выглядела уже лучше, но она до сих пор была тяжело больна. Ей все еще требовался дыхательный аппарат, и через какое-то время рентген показал почему. Ее легкие выглядели затуманенными и белесыми, и это говорило о том, что они окружены жидкостью. Из-за этой жидкости ей было тяжело дышать, будто она была зарыта в песок.

— С этой лапочкой всегда что-то не в порядке, — однажды сказала медсестра Синди в конце мая.

— Неужели она не подарит нам ни одного спокойного дня? — заметила доктор Стромкист.

— Она — настоящая головоломка, — сказала Диана.

Диана воткнула иглу между ребрами Джунипер с каждой стороны и откачала странную прозрачную жидкость. После этого она поместила в ее грудную клетку трубки аппарата для отсасывания жидкости, шум которого напоминал звук журчащей воды в спа-салоне. Каждый день у Джунипер откачивали полчашки жидкости или даже больше. Сдвинуть трубки означало причинить ей боль, поэтому нам нельзя было брать нашу дочь на руки, пока их не извлекут. Наблюдая, как желтоватая жидкость по трубкам поступает в пакет, я пыталась вообразить, что медитирую у бурного ручья.

Экспериментальным путем врачи выяснили, что жиры в ее рационе делают жидкость мутной. Это означало, что где-то в ее лимфатической системе произошел сбой. Из всех систем организма об этой я думала меньше всего. Мне нужно было проконсультироваться с «Гуглом», чтобы понять, в чем дело. Оказалось, что лимфатическая система — это как вторая кровеносная система, которая разносит лейкоциты по всему организму. Она выводит токсины и борется с инфекциями. Лимфатическая система также доставляет некоторые жиры из пищеварительного тракта к клеткам, которые в них нуждаются.

Иногда во время операций на грудной клетке лимфатическая система повреждается скальпелем или зондом. Некоторые уже рождаются с неисправными протоками. Ни один из этих сценариев не относился к Джунипер, однако у нее было странное заболевание под названием «хилоторакс», и никто не знал причин его возникновения. Оно довольно редко встречается у недоношенных младенцев. Хилоторакса не было в списке проблем, о которых нас когда-то предупреждал доктор Жермен. Нам просто не повезло.

Диана предполагала, что лимфатический канал в животе Джунипер закупорился, вызывая отток жидкости в грудную клетку. Доктор Стромкист полагала, что это может быть связано со сгустком на конце одного из катетеров. Или, возможно, ее лимфатическая система просто была недоразвита, как и организм в целом. Никто открыто не говорил, что хилоторакс может убить ее, но жить с ним она тоже не могла.

«Что происходит с этой девочкой? — сказала Трейси. — Я собираюсь сделать ей строгий выговор».

Наступил июнь, и нашей дочери исполнилось два месяца. Мы обняли на прощание доктора Шакил и поприветствовали нового врача, уже третьего. Они менялись каждые несколько недель, потому что вести тяжелых пациентов на протяжении долгого времени им было сложно. Я очень любила доктора Шакил, но мне было все равно, нужен ей перерыв или нет. Она лучше всех знала моего ребенка, и я хотела, чтобы она осталась. Я была расстроена. Все приходили и уходили, кроме нас, никто не оставался.

Нашим новым неонатологом стал доктор Раджан Вадхаван. Медсестры называли его доктор Радж. Он был спокойным, уверенным и улыбчивым. Он сел рядом с нами, чтобы изучить прогресс Джунипер. Казалось, что это наше первое родительское собрание.

Когда состояние ребенка было тяжелым, врачи и медсестры говорили, что малыш плохо себя ведет. Наш ребенок не слушался уже очень долго.

Мы сидели на вращающихся креслах в тесном кабинете неподалеку от отделения интенсивной терапии, пока доктор Радж знакомился со всеми сложностями, с которыми Джунипер довелось столкнуться.

Главным поводом для беспокойства был кровяной сгусток, который до сих пор находился у нее в сердце. Если бы от него оторвался кусок, он мог попасть по сосудам в легкие или мозг и убить ее.

Бывали дни, когда из легких Джунипер откачивали целую чашку жидкости. По словам доктора Раджа, это был самый непонятный случай хилоторакса из всех, что он встречал. Это означало, что Джунипер нельзя было питаться грудным молоком, которое я до сих пор старалась производить, потому что молочные жиры усугубляли ситуацию.

На следующий день врачи стали вливать ей по трубке какую-то отвратительную смесь, чтобы проверить работу ее заживающего кишечника.

В списке ее проблем еще были рубцы на легких из-за дыхательного аппарата, слабый кишечник и постоянная угроза инфекции. Она получала очень мало калорий и росла слишком медленно. Ее почки и печень были в постоянном стрессе.

Смерть все еще угрожала ей, как и опасность ослепнуть, потерять слух, церебрального паралича и целого ряда задержек в развитии. Ей также грозило пожизненное питание через трубку или существование на кислородном аппарате.

Я все еще представляла себе, как за руку поведу свою маленькую девочку в детский сад. Она будет пытаться скрыть волнение, прыгая на носочках. Она будет радоваться своему «взрослому» рюкзаку и сияющим ботинкам. Я помню, как моя мама повела меня в детский сад. Я прижалась к ее шее, ощущая щекой ее накрахмаленную больничную униформу.

«Всего один вопрос, — сказала я доктору Раджу. — Есть ли у нее шанс стать нормальным ребенком?»

Доктор Радж пустился в аналитику. Он объяснил, что на этот вопрос нельзя ответить, сославшись на статистику. Определенные виды исследований попросту нельзя было проводить на настолько хрупких человеческих существах. Материально-технические, правовые и этические проблемы выходили на первый план. Когда речь шла о таких крошечных младенцах, как Джунипер, было сложно найти достаточное их количество для крупномасштабного исследования. И технологии развивались настолько быстро, что к тому моменту, как такой ребенок начинал учиться в средних классах школы, где фиксировался его прогресс, варианты лечения и прогнозы для недоношенных младенцев текущего года рождения были уже не такими, как раньше.

Но все же существовало несколько показателей, по которым можно было спрогнозировать, как будет развиваться ребенок. Первый — это было ли у младенца серьезное мозговое кровотечение. У Джунипер не было. Одно очко в ее копилку! Однако были и другие факторы, включая то, что произошло с ее легкими, глазами и кишечником, и мы не знали, чем все это обернется. Возможно, все это скажется на ее развитии.

Я мысленно вернулась к давнему разговору с доктором Жерменом, в котором он сообщил нам о неутешительном прогнозе. А затем доктор Радж произнес нечто важное. Он сказал, что главным фактором в развитии ребенка является окружение, в котором он растет. По его словам, родители значили гораздо больше, чем наличие или отсутствие мозгового кровотечения.

Неонатологи находятся рядом с детьми, пока они не покинут больницу, но они обычно не видят, как их пациенты учатся ходить или идут в первый класс.

Согласно результатам исследований, половине преждевременно рожденных детей требуется помощь в первые годы обучения в школе, но потом они обычно догоняют одноклассников. Мозг постепенно восстанавливается.

Время играло большую роль, но еще важнее было наличие у ребенка обоих родителей, материальное благополучие семьи и хорошее образование матери.

У Джунипер было двое работающих и хорошо образованных родителей. У нее была собственная комната в уютном доме с тремя спальнями и двумя ванными комнатами, который был взят в ипотеку под разумные проценты. Еще несколько очков в пользу Джунипер.

Я чувствовала себя беспомощной. Теперь доктор Радж, этот уверенный и знающий мужчина в белом халате, говорил нам, что мы имели важнейшее значение.

Этот разговор сильно отличался от того, что состоялся у нас с доктором Шакил. «Где жизнь, там надежда», — говорила она. В тот день она слушала только свое сердце, а теперь доктор Радж помогал нам взглянуть на ситуацию с научной точки зрения. Нам нужно было и то и другое: результаты исследований в сочетании с верой и состраданием людей, которые их интерпретировали.

Том: жизнь вне больницы

Отделение интенсивной терапии поглощало мое существо. Меня преследовал страх того, что Джуни умрет в мое отсутствие, поэтому я постоянно находился рядом. Чаще всего я был в ее палате уже на рассвете: разговаривал с Джуни, читал ей и слушал ежедневный прогноз, сделанный врачами на обходе. Затем я возвращался днем и еще раз вечером. Иногда засыпал на стуле. Медсестры, не знавшие меня, не могли понять, безработный я или просто безответственный.

«Где, еще раз, вы работаете? — спрашивали они меня. — Вашему боссу разве не интересно, где вы?»

Трейси знала, что у меня нет недостатка свободного времени. По крайней мере это должно было продолжаться до тех пор, пока в конце августа не возобновятся занятия. Тем не менее она считала, что мне не следует жить на шестом этаже южного крыла.

«Вам нужно уйти, — говорила она мне. — Иначе вы просто сорветесь, а это не пойдет на пользу ни вам, ни Келли, ни Джуни».

Я чувствовал, что вот-вот дойду до предела. Я начал покидать клинику каждый день после обхода. Большую часть времени Келли сцеживала молоко дома, поэтому я направлялся в бар «Баньян». Иногда ко мне присоединялся Рой, но если у Джунипер выдавался особенно плохой день, я шел туда один, садился за барную стойку и пытался притвориться спокойным.

Эрика, милая женщина и хозяйка «Баньяна», всегда понимала, что мне нужно. В такие дни она приносила мне капучино в большой желтой кружке и один из фирменных сэндвичей, не заставляя меня произносить ни слова. Сэндвичи были сделаны из кубинского хлеба, который Эрика покупала с утра свежеиспеченным, яйцо было всегда умеренно прожарено, а бекон — толстым и хрустящим. Не знаю, как ему это удавалось каждый день, но парень по имени Рич, который готовил эти сэндвичи на крошечной кухне, всегда добавлял идеальное количество соли и перца. Принесенный Эрикой на толстой плоской тарелке сэндвич всегда был очень горячим. Именно это мне и нравилось.

Однажды во время семейного сеанса психотерапии нас с Келли попросили назвать место, где мы оба чувствовали себя в безопасности. Когда пришла моя очередь, я мгновенно сказал: «Баньян».

Там были низкие скамьи и деревянный стол, залитый светом из панорамного окна. Рой называл его «поэтическим уголком», потому что там была полка с книгами и большая доска, на которой можно было писать цитаты любимых писателей. Часто я заполнял ее словами из песен Спрингстина. Нам с Роем нравилось сидеть там, обсуждать все, о чем мы писали и читали в тот момент, и смотреть в окно на бездомных, которые бесстыдно мочились на дубы через дорогу.

Что по-настоящему отличало «Баньян» от других заведений, так это Эрика и ее постоянно меняющаяся команда — Эрика часто кого-то увольняла. Она делала это так часто, что на кухне даже завели список имен всех уволенных сотрудников. Бывало, что она повторно нанимала кого-то, но потом снова выгоняла. Этот список называли «Список смерти». Однажды она уволила официантку в начале ее первой рабочей смены, после того как увидела, что та ест положенную ей бесплатную еду еще до того, как обслужила посетителя. В «Списке смерти» в графе «причина увольнения» кто-то из персонала написал: «Была голодна». Эрика выгоняла буйных посетителей и находила менее радикальные способы борьбы с менее злостными нарушителями. Она заполонила ресторан посудой всевозможных цветов, но ненавидела светло-фиолетовый, и каждый раз, когда кому-то еда подавалась на фиолетовой тарелке, тем самым демонстрировалось презрение Эрики.

Каждый сотрудник ресторана напоминал персонажа ситкома, чересчур смелого для показа по телевидению.

Рич часто был раздраженным, особенно когда кто-то трогал его любимый нож. Он часто вылетал из черного выхода, матерясь и держа нож в руке. Седой пожилой мужчина, который мыл посуду, был нераскаивающимся распутником и всегда говорил, что станет супергероем по прозвищу «Суперчлен». Эрика часто угощала кофе и сэндвичами бездомных и беспокоилась за судьбу проститутки, которая жила в доме за крошечной парковкой «Баньяна». Иногда посетители бара, подъезжая к ресторану, видели, как эта леди, с взъерошенными волосами и в потрепанном кимоно, прощается с очередным клиентом в дверях. Однажды, когда мужчина убежал, не заплатив, она босиком гналась за ним вдоль аллеи. «Бедная маленькая проститутка», — сказала Эрика, качая головой.

Я проверял работы студентов в «Баньяне», написал там часть своей третьей книги и справился с эмоциями, которые сопровождали мой переход из отдела новостей в университет. Я приходил туда при любой возможности. Неудивительно, что я так много времени провел, сидя за барной стойкой «Баньяна» и горюя из-за своей дочери.

Эрика всегда была готова меня выслушать. Она ждала, когда я соберусь с мыслями, и, пока я рассказывал об умирающих вокруг нас младенцах и тяжелом состоянии Джунипер, она никогда не говорила мне о чудесах и о том, что на все воля Божья. Когда я показал ей фото Джуни на своем телефоне, она не вздрогнула.

Непрекращающийся кризис не позволял нам подвести итоги. Постоянный регресс и неторопливая череда все новых катастроф стали статусом-кво нашей жизни. Все эти трудности смущали некоторых из наших друзей, которые считали, что теперь, когда Джунипер пережила операцию, опасность миновала. «С ней теперь все в порядке, да? — спрашивали они. — Когда вы заберете ее домой?»

Поначалу мы с Келли пытались рассказывать им о проблемах с легкими и кишечником, отеке, сгустке и хилотораксе. Наши друзья были добры и терпеливы, но им было тяжело слушать о подробностях больничной жизни. Вежливо послушав нас десять минут, они моргали, отводили взгляд и говорили, что Джунипер — настоящее чудо. Возможно, они просто не знали, что еще сказать. Теперь, когда не слишком близкие нам люди спрашивали о Джуни, мы отвечали размыто.

«Она борец, но ей предстоит еще долгий путь».

Мы ненавидели все эти клише, но, как ни странно, они работали. Мы видели благодарность на лицах этих людей, когда они понимали, что избавились от вынужденного двадцатиминутного разговора о трагедии в нашей семье. У нас были близкие друзья и члены семьи, которые терпеливо слушали нас, когда бы мы ни позвонили. Я боялся, что мы слишком многого от них требуем, ведь у каждого из них были дети, желающие послушать сказку на ночь; собаки, которых нужно было выгулять, прежде чем те описают весь пол в комнате; работа, где было совершенно неприемлемо отвечать на звонок истеричного друга в середине дня.

Даже в отношениях с Майком, Роем и другими нашими ближайшими друзьями мы с Келли старались держать дистанцию. Мы хотели, как раньше, ужинать вместе с ними, обсуждать глупые телешоу, болтать обо всем, а не тревожить постоянно. Мы с Роем нуждались в том, чтобы, сидя в «поэтическом уголке» «Баньяна», смеяться, когда Эрика приносит кому-нибудь ризотто в фиолетовой тарелке. Нам было необходимо восхищаться красотой сногсшибательной женщины, прошедшей мимо. Все это нужно было для того, чтобы ощущать себя живыми. «Этот мир полон прекрасного», — говорил Рой, когда видел особенно красивую женщину, и был прав.

Нам с Келли необходимо было вернуть все то, что мы потеряли в момент появления нашей дочери на свет.

Нам снова нужно было пойти в наш любимый ресторан в Тампе, заказать не один, а два великолепных десерта и разговаривать обо всем, кроме больницы. Нам нужно было заново научиться целоваться. Только тогда, вернувшись в отделение интенсивной терапии, мы смогли бы насладиться еще одним днем, проведенным рядом с нашей маленькой девочкой. Да, смерть могла забрать ее у нас в любой момент, но рано или поздно она придет за каждым из нас. Я, Келли, Рой, Эрика или любой другой человек могли умереть когда угодно.

Мы с Келли нуждались в вере, чтобы научиться осознавать, что Джуни жива прямо сейчас. Нам необходимо было найти способ показать ей красоту мира и его радости.

Наша дочь лежала прямо перед нами. Ее глаза были открыты, уши слышали, она ощущала прикосновение кончиков наших пальцев на своей коже. Ее разум был чистым листом, готовым к новой информации, новому опыту и ощущениям.

Настал ее час.

Врачи сокращали список возможных угроз.

Время от времени ее осматривал офтальмолог, чтобы проследить, повреждает ли кислород сетчатку глаз.

Джуни ненавидела его осмотры еще больше, чем установку катетера, потому что врач фиксировал ее открытые глаза с помощью металлических клипс, прикрепляемых к векам, как в «Заводном апельсине».

После нескольких осмотров он сообщил нам, что степень повреждения сетчатки Джунипер можно охарактеризовать как «вторая плюс». Это повреждение усугублялось наличием «попкорна», то есть отдельных маленьких кусочков неоваскулярной ткани на поверхности сетчатки. «Попкорн» был зловещим признаком того, что состояние глаз ухудшалось. Врач сказал, что Джунипер вскоре понадобится лазерная операция и что, возможно, ей грозит по крайней мере частичная слепота.

— Пусть лучше она будет слепой, чем умрет, — сказала Келли.

— Согласен, — ответил я.

Практически все, что делали врачи, имело смысл, и отрицание этого только усугубило бы ситуацию. Врачи не знали, с чем столкнется хирург, снова вскрыв живот Джунипер. Я не мог оторвать глаз от раны, которая тянулась вдоль ее живота, как Евфрат. Отверстия, в которых раньше были дренажные трубки, не до конца затянулись, и я видел внутри что-то серое.

— Это ее кишечник? — спросил я доктора Уолфорд, когда она зашла к нам, чтобы проверить свою пациентку.

Она была в хорошем расположении духа.

— Нет, — сказала она и объяснила, что это был фибрин — белок, который образует полимерные цепи, чтобы помочь крови свернуться в месте раны.

— Это часть процесса заживления, — добавила она.

Хирург не видела Джуни десять дней — выйдя замуж, она уехала в свадебное путешествие. Взглянув на свою пациентку, она явно удивилась. «Ого! Она так выросла!» — воскликнула она.

Доктор Уолфорд посмотрела в моем направлении. «Как мама себя чувствует?» — спросила она.

Я замешкался. Мне стоило быть вежливым и сказать, что у Келли все хорошо? Или быть откровенным и признаться, что она испытывает резкие перепады настроения? Доктор Уолфорд прочла все это на моем лице. Сколько пар, которым пришлось пройти через это, ей довелось видеть?

Сколько браков распалось на шестом этаже южного крыла?

Учитывая то, что она только что вышла замуж, было бы грубо спрашивать об этом?

«Все стабильно», — сказала она, сняла перчатки и направилась к следующему пациенту.

Вскоре после осмотра Джунипер доктором Уолфорд в подгузнике нашей дочери неожиданно появились фекалии. Фистула закрылась сама по себе. Отверстия в ее кишечнике тоже затянулись. Ее телу каким-то образом удалось восстановить процесс пищеварения. Никто больше не говорил об укороченном кишечнике и необходимости повторной операции.

— Подождите, подождите! — сказал я, когда Диана сообщала нам эту хорошую новость. — Вы хотите сказать, что ее тело пришло в норму?

— Да, — ответила она с улыбкой. — Ваша дочь просто удивительна.

Далее по плану была битва с хилотораксом. Жидкость до сих пор скапливалась внутри грудной клетки Джуни, и врачам еще предстояло понять почему. Они собирались решить эту проблему с помощью препарата под названием «октреотид», но сначала доктору Жермену требовалось получить мое разрешение. Он предупредил меня, что в медицинской литературе не было практически никаких упоминаний о применении этого лекарства на недоношенных младенцах. Врачи не знали, сработает ли оно, и не могли с уверенностью сказать, что оно не навредит нашей дочери.

Прошло достаточно много времени с тех пор, когда мне хотелось ударить этого человека.

Теперь я высоко ценил его осторожность и прямоту. Его деликатная и спокойная манера говорить, которая так разозлила меня при нашей первой встрече, не являлась выражением опеки надо мной. По словам Трейси и всех, кого я спрашивал, он был невероятно милым мужчиной. Когда его пациент был на грани, он буквально не мог спать ночами. Мне хотелось обнять его, но я боялся его напугать.

«Есть еще какие-нибудь варианты?» — спросил я.

Он подумал минуту, смотря мне в глаза, а потом ответил: «Нет».

Келли: есть ли у жизни цена?

Мне тяжело было думать о том, в какую сумму обходилась медицинская помощь. Эти мысли рождали сложные вопросы о стоимости жизни Джунипер или любого другого человека.

Однажды днем я зашла в редакцию, чтобы выполнить кое-какую бумажную работу. Подруга, обняв меня, задала непростой вопрос. Она надеялась, что я пойму. Правильно пойму его.

«Не пойми меня неправильно, — сказала она, — но не было бы лучше, если бы за эти деньги вакцинировали миллионы африканских детей?»

Я знала, что многие люди думали так же. Так или иначе, расходы на медицинские услуги для конкретного человека распределяются между всеми нами. Если бы мы с Томом продолжали пользоваться предоставленной газетой страховкой, то скорее всего оставили бы всех сотрудников без премий. Может ли ребенок, у которого так мало шансов выжить, оправдать все расходы на его лечение, в то время как множество людей вообще не имеют страховки?

Я спорила с ней целый час.

Никогда нельзя угадать, какие плоды принесет вложение денег в жизнь ребенка. Невозможно предсказать, какие случайные открытия будут совершены в результате смелых попыток.

Мы не отказываем в медицинской помощи престарелым, так почему же должны отказывать новорожденным?

Моя подруга была умна, однако ответ на ее вопрос был очень сложен, а мне не хотелось вдаваться в подробности.

К тому моменту как ребенок, рожденный до двадцать восьмой недели, достигнет возраста семи лет, на оказание ему медицинской помощи будет потрачено в среднем двести тысяч долларов. На Джунипер уже было потрачено гораздо больше. Отчеты, которые практически каждый день приходили из страховой компании, частично проясняли ситуацию. Неонатологи обходились примерно в тысячу девятьсот долларов в сутки. Месяц в отделении интенсивной терапии — палата, питание и работа медсестер — стоил от двухсот тысяч до четырехсот пятидесяти тысяч долларов. Также необходимо было оплачивать операции, анализы и работу специалистов.

В сумме лечение Джунипер стоило более шести тысяч долларов в день.

Интенсивная терапия для новорожденных в тяжелом состоянии — самая большая статья расходов в педиатрии. Но это не так плохо. Страховые компании охотно это оплачивают, поэтому наличие отделения интенсивной терапии новорожденных выгодно для многих больниц. Лечение младенцев, рожденных значительно раньше срока, финансирует лечение других детей.

В отделении интенсивной терапии девяносто центов от каждого доллара тратятся на детей, которые в итоге выживают. Это касается даже самых крошечных младенцев. Частично это связано с тем, что самые слабые новорожденные умирают в первые несколько дней, пока расходы на их лечение не успевают достичь баснословных сумм. Для сравнения, большинство средств, выделяемых на уход за престарелыми людьми, тратится на пациентов, которые умирают, так и не покинув больницу. Это дорогостоящие и бесперспективные попытки выиграть еще неделю или месяц жизни с помощью операций, лучевой терапии, диализа, трахеотомии и аппарата ИВЛ.

По сравнению с интенсивной терапией взрослых интенсивная терапия новорожденных весьма выгодна, так как на деньги, потраченные на нее, покупаются долгие годы жизни.

Итак, было бы лучше потратить эти деньги на миллионы африканских детей?

Я ответила ей честно, как любая другая отчаявшаяся мать новорожденного ребенка: «Лучше для кого?»

Том: моя дочь заговорила со мной на сорок девятый день своей жизни

Со временем я полюбил сонное время сразу после рассвета. Когда Трейси ускользала, чтобы проверить других своих пациентов, я держал ручку Джунипер и тихо читал ей. На книге был закреплен крошечный фонарик, который бросал тонкий луч света и позволял увидеть ее лицо, повернутое ко мне. Она всегда смотрела на меня с ожиданием.

Когда солнце вставало и здание больницы начинало таять в жидких объятиях субтропического лета, палата моей дочери оставалась прохладной и темной. Мне нравилась эта темнота. Я начал воспринимать ее как что-то общее ее и мое. Бархатное покрывало скрывало нас от внешнего мира, как плащ-невидимка. Палата была нашим логовом, где мы оба находились в зимней спячке, чтобы потом превратиться в других существ. Темная звезда, манящая своей одинокой красотой, приглашала нас на орбиту призрачной реальности со множеством возможностей, ряда суперпозиций, которые никогда не менялись. Это было место, где смерть не могла до нас добраться.

Уборщица Мэри каждое утро приходила со шваброй и видела, как я стою над инкубатором и перелистываю страницы книги. Ее одобрительный кивок каждый раз меня смущал.

«Продолжайте, папочка, — говорила она. — Ваша маленькая девочка слушает».

Мы, слава богу, закончили читать первую книгу о Гарри Поттере и уже далеко продвинулись во второй, где говорилось о летающей машине, несправедливом заточении Хагрида, пауках и гигантской змее, высовывающей язык в подземной Тайной комнате. Содержание кислорода в крови Джунипер всегда приближалось к ста единицам, когда я читал о Добби, персонаже, чем-то похожем на нее. Честно говоря, она очень напоминала домового эльфа.

Когда она засыпала, я закрывал книгу, выключал подсветку и рассматривал ее лицо. Теперь, когда отек наконец спал, я видел в ней настоящего ребенка. Я смеялся при виде ее лица, на котором выражение недовольства быстро сменялось удовлетворением и блаженным замешательством. Иногда, когда Джуни спала, я мысленно благодарил Джоан Роулинг за такую чудесную книгу и за то, что она подарила моей дочери первую в ее жизни историю, и притом такую хорошую. Я был практически уверен, что Роулинг поняла бы Джунипер, потому что в ее книгах рассказывалось о ребенке, не знавшем, кто он такой; ребенке, пережившем потери и боль, которые могли сломить его, но не сделали этого; ребенке, который нуждался в защите своих родителей и который побеждал смерть снова и снова.

Теперь, когда мы были в отдельной палате, я подумал, что могу включить Джуни музыку. Я ставил песню «June Hymn» рок-группы The Descemberists, которую пел ей, пока она была в матке. Я включал Джунипер Стиви Уандера, потому что он тоже родился раньше срока, а показатель содержания кислорода в ее крови всегда рос, когда она слышала его воздушный голос.

Я включал ей The Beatles, Rolling Stones, Отиса Реддинга, Арету Франклин, Роя Орбисона, группы Wiko и Weezer.

Я включал ей песни, которые мы с сестрой Брук любили в семидесятые: «Patches», «Signs» и «Joy to the World». Я ставил ей саундтрек к «Мэри Поппинс», но ни Трейси, ни Келли не выносили, когда я включал песню «Feed the Birds», в которой говорилось о пожилой женщине, продававшей пакеты с хлебными крошками, чтобы люди могли кормить голубей, сидящих на ступенях собора Святого Павла. Хотя это была любимая песня Уолта Диснея, моя жена и наша медсестра не выносили ее.

— Она просто бесконечная, — говорила Келли.

— Все эти взмахи крыльями, — комментировала Трейси. — Два пенса за штуку, два пенса за штуку.

— Хватит с нас этих двух пенсов.

Разумеется, я часто включал ей Спрингстина: «Wild Billy’s Circus Story», «Tenth Avenue Freeze-Out», «The Promised Land», «The River», перепетую им песню Тома Уэйта «Jersey Girl», запись живого исполнения «Racing in the Street». Последнюю песню Спрингстин исполнил на одном из концертов летом 1981 года, а Рой Биттан дополнил ее фортепианным соло в конце. Я десятки раз говорил Джунипер, что видел Спрингстина на концертах и что всегда в своих песнях он говорил о том, что было в моей голове, но что я никогда не мог высказать. Я рассказал ей, как встретил Спрингстина после концерта в Саут-Бенде, когда еще был студентом. После окончания шоу мы с друзьями приехали в закусочную, расположенную к югу от города. Когда через несколько минут туда же вошел Спрингстин со своими музыкантами, я набрался смелости, взял в руки записную книжку и попросил их дать мне интервью. Хотя Спрингстин был уставшим, он терпеливо ответил на все мои вопросы и был так вежлив, что даже не прокомментировал того, как от волнения дрожат мои руки. Я рассказал ему, как мы с друзьями постоянно спорили о строчке из песни «Streets of Fire», в которой говорилось о голосе, произносящем в темноте его имя. Голос звучал спереди от Спрингстина или за его спиной?

«Ты слишком много думаешь, парень», — сказал он, смеясь.

Джунипер тоже очень терпеливо слушала все мои истории. Содержание кислорода в ее крови было высоким. Я хотел, чтобы она понимала, почему я водил Нэта и Сэма на концерты Спрингстина с тех пор, как они были в начальной школе, и почему я с таким нетерпением ждал дня, когда посажу ее на плечи, стоя рядом со сценой, и мы будем вместе петь «Thunder Road».

Келли познакомила Джуни с Бобом Диланом, Элом Грином, Джоном Прайном и Джонни Кэшем. Однажды я зашел в палату и увидел, как она, держа нашего ребенка на руках, поет «Folsom Prison Blues», рассказывая Джунипер, как она застрелила мужчину в Рино, просто чтобы посмотреть, как тот умирает.

Не думаю, что можно любить кого-то сильнее, чем я любил свою жену в тот момент.

Когда Келли не было в палате, я рассказывал Джунипер, как встретил ее маму, когда она была еще в старших классах, и если бы начал встречаться с ней тогда, то меня непременно привлекли бы к уголовной ответственности. Как снова встретил Келли много лет спустя, как мы целовались и каким идиотом я был, так долго избегая ее. Я рассказал и о том, как ее мама мечтала переехать меня на своей машине, и о своем просветлении, и о том, как пытался ее вернуть. Когда Келли шла к алтарю в свадебном платье, она была так прекрасна, что я невольно задался вопросом, а достоин ли я ее.

После того как Джунипер уснула, я вспомнил остальные подробности нашей истории — те, что не для детских ушей. Полуночные поездки к молодой женщине, которая робко ждала меня у окна. Первый поцелуй, который длился девять часов. Выражение ее лица в смотровом кабинете, когда она, испачканная непереваренными ягодами голубики, умоляла меня не дать ей умереть. Кровь. Ночь, когда мы услышали статистику от доктора Жермена и не спали до рассвета, пытаясь понять, какое решение будет правильным для нашей маленькой девочки. Родовую палату, где Келли, после того как нашу дочь увезли, посмотрела на меня и сказала: «Иди за ней».

Джунипер зашевелилась, и я снова взял в руки «Тайную комнату». Мы были готовы к последней главе, где Добби получает свободу после жизни в неволе. Закончив читать ее вечером, следующим утром уже углубились в третью. Показатель содержания кислорода в крови Джуни держался на высокой отметке. Мы читали первую главу второй части, когда кто-то из персонала открыл крышку инкубатора, чтобы сменить ей подгузник. Анна-Мария, физиотерапевт, массировала плечо Джунипер, а потом вдруг повернулась и подвела меня поближе. Джуни слушала мой голос и смотрела в моем направлении, а когда я нагнулся к ней, то услышал тихий скрипящий звук, который исходил из ее рта. Анна-Мария улыбнулась.

«Она с вами разговаривает», — сказала она.

Сорок девятый день жизни!

Ленивый полдень понедельника, никаких новых потрясений, ничего примечательного. Трубки, подключенные к Джунипер, протекли, и Трейси пришлось сменить ей постельное белье. Она попросила меня слегка приподнять ребенка, пока стелила новую простыню. Чтобы сделать это, мне пришлось постараться, ведь нужно было держать еще и трубку дыхательного аппарата.

Трейси суетилась и осталась недовольна результатом, поэтому решила сделать все заново. Через пару мгновений я услышал, как она придвигает ко мне один из высоких стульев.

«Чтобы спина не затекла», — сказала она и исчезла.

Внезапно я осознал, что держу на руках свою дочь, а не просто какой-то живой сверток. Я крепко прижал Джунипер и посмотрел ей в глаза, а она в ответ поглядела в моем направлении.

Я откашлялся и запел. Мой голос был грубым, но Джуни, похоже, не возражала. Эту песню она слышала уже много раз. Стеклянная дверь захлопнулась, а платье Мэри развевалось в ночи[20].

Келли: волшебству — быть!

Я находилась в машине, когда Трейси прислала мне фото с телефона Тома.

Джунипер, завернутая в зеленое одеяло, протянула маленькие ручки вверх, будто махала ими или изображала папу римского. Она выглядела как морщинистый старик. Том был изможден, как и любой другой новоиспеченный отец, впервые держащий на руках свою дочь. Она лежала на его предплечье. Этого момента он ждал целых семь недель.

Я же ждала, когда увижу его с нашим младенцем на руках, целых пять лет, если вести отсчет с того времени, когда мы начали пытаться зачать ребенка. Или девять лет — с нашего первого поцелуя. Или всю свою жизнь, если хотите.

Я ехала в больницу. Времени у меня было предостаточно. С Джунипер все было в порядке, а значит, не было никакой нужды торопиться. Придя в палату, я обняла Тома, сделала семейное селфи и слушала, как он поет нашей дочери песню Роя Орбисона «Blue Bayou». Бурление в трубках, идущих из ее груди, и шум дыхательного аппарата больше не отвлекали меня. Том пел о своей тревоге и одиноком сердце, о том, как копил деньги и работал до изнеможения, только чтобы забрать свою дочь домой, крепко прижать ее к себе и вместе увидеть восход серебристой луны.

«Возможно, я буду счастлив на Блю Бай». «Счастлив» — это такое поверхностное слово. Оно не передавало того, что я чувствовала, находясь в палате.

Мой муж был прекрасен, несмотря на грязную футболку, немытые волосы и срывающийся голос. Я хотела «наполниться» им.

Сравнить свою дочь с куколкой было бы слишком банально. Люди, которые сравнивают своих дочерей с куклами, в действительности имеют детей нормального размера. Она была волшебной живой куклой, которая извивалась и махала руками.

Она смотрела на него сначала с подозрением, затем с благоговением, затем с раздражением, которое позднее сменилось радостью.

Я не чувствовала ничего, что было бы похоже на счастье. Я не испытывала эйфории, радости или каких-либо других сильных эмоций. Я чувствовала себя цельным человеком, ощущала наполненность. Мне было хорошо. В тот момент нам всем было хорошо. Я бы хотела, чтобы это мгновение длилось вечно, и неважно, что ждало нас впереди.

Никто не мог сказать, стабилизируется ли состояние Джуни, и если да, то когда это произойдет.

Когда я увидела Тома с нашей дочерью на руках, я словно на секунду выбежала из тоннеля, прежде чем снова оказаться в темноте.

По словам окружающих, мы находились на американских горках или в долгом путешествии, но меня уже тошнило от этих метафор. Если это действительно были американские горки, то неустойчивые и без тормозов.

Так как мне отчаянно нужно было на чем-то сосредоточиться, я купила белую маркерную доску и прикрепила ее на стену палаты.

Список дел

•Пережить роды

•Научиться дышать (сейчас в процессе)

•Восстановить кишечник

•Уговорить Трейси

•1000 г

•2000 г

•Отказаться от дыхательного аппарата

•Научиться обходиться без подачи кислорода

•Избавиться от трубок в груди

•Растворить кровяной сгусток

•Научиться есть

•Завести пони

Том прочитал список и добавил:

•Победить пространство и время

Я также прикрепила индикатор уровня опасности с цветовыми кодами, потому что никогда не была уверена, совпадает ли мое восприятие опасности с мнением врача. Индикатор почти всегда был желтым, что означало необходимость быть настороже. Чтобы он сменился на зеленый, нужно было, чтобы тревожные сигналы вообще не срабатывали.

Постепенно врачи снова начали вводить грудное молоко в трубку, ведущую в живот Джунипер. Ничего страшного не произошло. С грудным молоком нужно соблюдать осторожность, так как оно содержит длинноцепочечные триглицериды, то есть именно тот тип жиров, который вызывает скопление жидкости в грудной клетке. Я бы не стала возражать, если бы врачи сказали, что при сложившихся обстоятельствах подойдет только сухая смесь, но польза грудного молока все же превосходила его вред для нашей дочери. Молоко содержало лейкоциты, антитела, ферменты и гормоны, которых не было в сухой смеси.

Консультанты по грудному вскармливанию помещали молоко в центрифугу, а затем убирали весь жир. Они убедили меня провести целую серию научных экспериментов в домашних условиях. Я выставляла маленькие бутылочки в ряд на кухонном столе и, используя больничные приспособления, погружала в них трубки. Я охлаждала молоко, чтобы жир скопился на поверхности, и всегда боялась, что мои пасынки, приехавшие в гости, нечаянно возьмут его, когда будут искать молоко для фраппучино.

Я принесла в больницу разные образцы молока, чтобы их протестировали на содержание жира: утреннее молоко, вечернее молоко, переднее молоко, заднее молоко. Мамы поймут, о чем я говорю, а папам это вряд ли будет интересно.

Казалось, что консультантам по грудному вскармливанию проект пришелся по душе. Они расхваливали жидкое золото в разговоре с сопротивляющимися грудному вскармливанию матерями. Это была благородная работа.

По моим представлениям, их жизнь была переполнена сосками — растрескавшимися, кровоточащими, закупоренными, втянутыми — плачущими матерями и разъяренными младенцами.

Одна из консультантов носила с собой плюшевую обезьяну, чтобы на ней демонстрировать правильную технику кормления. Каждый раз, когда я видела ее в коридоре с этим плюшевым фиолетовым ребенком, я пряталась.

— Вас снова искала консультант по грудному вскармливанию, — однажды сказала мне Трейси.

— Та, что с обезьяной?

— Нет, не она.

Даже если технике уделялось много внимания, прогресс все равно мог быть удивительно медленным. Наша дочь была так чувствительна к переменам, что даже постепенный отказ от какого-либо лекарства мог быть для нее слишком тяжелым. Вместо того чтобы снизить дозировку, врачам приходилось ждать, когда она наберет вес. Однако время от времени происходило нечто замечательное.

На пятьдесят девятый день жизни Джунипер Трейси извлекла из нее трубку дыхательного аппарата. Всего на секунду я увидела лицо своей дочери.

Трейси вытащила трубку и приподняла Джунипер, мне даже удалось ее сфотографировать. Она была похожа на Дженнифер — тот же хорошенький носик и пухлая верхняя губа. Все то же самое, только в миниатюре. Губа Джунипер была красной из-за лейкопластыря, который ей не снимали с рождения. У нее в левом уголке рта залегла глубокая морщина. Трейси поместила канюлю в нос Джуни, из-за чего она еще больше стала похожа на старика, подключенного к кислородному аппарату. У нее оставалась трубка, ведущая изо рта в желудок, но теперь она могла закрыть рот. И сосать пустышку, которая была размером с ластик на карандаше. И еще она могла плакать.

Поначалу ее голосок был тонким и хриплым. Она словно мяукала. Однако он быстро стал сильнее и заскрипел, как ржавые дверные петли.

На протяжении двух месяцев мы наблюдали за тем, как она беззвучно корчится. Теперь же Джуни издавала ошеломительный плач. Он свидетельствовал о ее силе. И о силе технологий, которые помогли ее легким раскрыться. На легких Джунипер остались рубцы, возможно, навсегда. Тем не менее ее скрипучий плач был чудом. Это был триумф. Это было заявление.

Люди спорят о том, когда начинается жизнь и когда плод становится человеческим существом, занимающим свое место в мире. Для меня Джунипер никогда не была недочеловеком. Даже в ее первый день жизни, за четыре месяца до предполагаемой даты рождения, я обратила внимание на ее индивидуальность и решительность. Однако было нечто загадочное в том, как, находясь в инкубаторе, она принимала позы, подобные тем, что она принимала в матке. Когда из нее извлекли трубку аппарата вентиляции легких, я увидела маленькую девочку, скрытую от наших глаз.

У нее было свое мнение. Она чувствовала боль, раздражение, недовольство, ярость. И вот впервые мы услышали ее голос.

Даже если бы она родилась в том июне, когда ей вытащили трубку, то она все равно бы была на два месяца недоношенной. Тем не менее теперь она выглядела как младенец. Она напоминала одного из тех малюсеньких пупсов, которых малыши таскают за собой.

Теперь, когда Джунипер освободилась от дыхательного аппарата, Трейси стала смелее ее наряжать. Нам рассказывали, что однажды она надела на младенца синий цилиндр, галстук-бабочку, пояс и манжеты, а в подгузник засунула долларовую купюру. Она перевоплощала Джуни в водителя почтового грузовика, медсестру, боксера на ринге и красноносого олененка Рудольфа. Одного младенца она даже забинтовала, как мумию, а его инкубатор украсила пластмассовыми пауками. Малыши никогда не сопротивлялись.

В один из летних дней мы нарядили Джунипер в кукольное розовое бикини в горошек. У нее был крошечный мячик и пляжная сумка через плечо.

Дженнифер с детьми была в тот день на пляже. Я прислала им фотографию с подписью: «Мысленно мы с вами».

Как-то в середине июня, пока Джунипер спала, Трейси начала работу над самой большой своей проделкой. Она достала из сумки кусок темного фетра и разрезала его на две части в форме буквы «Т». Она вручную сшила их вместе и сделала спереди разрез для проводов. Она старательно прятала крошечный наряд, чтобы не испортить сюрприз. Положила его в пакет, Трейси подписала и убрала в ящик, чтобы другие медсестры случайно его не выбросили.

Трейси не была сентиментальна, но начала верить, что не зря позволила себе привязаться к Джунипер.

Когда я видела, как Трейси наклоняется к Джунипер и шепчет ей что-нибудь, гладит ее голову кончиком пальца или наряжает ее, как чихуа-хуа на вечеринке, я знала — она не просто заботится о нашей дочери, она любит ее.

Однажды мы с Трейси удалили с ватной палочки вату и сделали крошечную метлу из пластиковой основы. Обычно Трейси была против того, чтобы надевать на младенцев очки, пиратские повязки на глаза, фальшивый гипс, деревянные ноги и все остальное, что может служить предзнаменованием будущих проблем со здоровьем. Однако для этого костюма были необходимы очки в круглой оправе и шрам в форме молнии.

Она вырезала очки из черной больничной маски и нарисовала шрам на кусочке прозрачного скотча. Прямо перед приходом Тома она надела на Джунипер мантию в форме буквы «Т» и приклеила шрам ей на лоб.

С Днем отца. От Гарри Поттера.

Том: целебная сила музыки

Однажды утром в конце июня мы с Джунипер были увлечены чтением третьей книги про Гарри Поттера. Мы прочли о побеге Сириуса Блэка от дементоров из Азкабана. Палата была окутана прекрасной тьмой, а тоненький луч света от фонарика освещал страницы и инкубатор. Джуни смотрела на меня и внимательно слушала, а показатель содержания кислорода в ее крови был близок к ста. Мы только перешли к главе, где Короста, крыса Рона, оказалась Питером Петтигрю, слугой Волан-де-Морта, как внезапно сработал тревожный сигнал и содержание кислорода в крови Джунипер начало резко снижаться. Девяносто, восемьдесят…

Я захлопнул книгу и погладил Джуни по плечу, пытаясь напомнить ей о том, что нужно дышать. Однако ее сердцебиение замедлилось, а показатель содержания кислорода продолжал снижаться.

Это было практически то же самое, что смотреть, как она падает с крыши небоскреба.

Услышав тревожный сигнал, Трейси примчалась вместе с командой специалистов по дыханию. Я отошел, освобождая им место, в то время как они включили свет, сняли крышку инкубатора, приподняли Джунипер, надели на ее рот и нос маску и стали сжимать дыхательный мешок, пытаясь наполнить ее легкие воздухом. Они хлопали ее по спине и кричали.

Менее шестидесяти, менее пятидесяти…

Глаза Джуни были открыты и изучали лица медсестер. Искала ли она меня? Ее кожа, которая была розовой всего минуту назад, стала синей и постепенно серела.

Сорок…

«Давай, Джунипер! — говорила Трейси. — Дыши! Давай!»

Тридцать…

Я был не в силах дышать. Я хотел отмотать время назад, вернуться во тьму и спокойствие нашей истории.

Двадцать…

«Дыши, Джуни, дыши!»

Джунипер уже была близка к точке невозврата, как вдруг она вернулась к нам. Показатель содержания кислорода начал расти, сердцебиение участилось, а кожа вновь порозовела. Трейси оставалась рядом с ней. Подойдя к инкубатору, я взглянул на свою дочь. Она все еще была с нами.

Теперь, когда Джуни дышала самостоятельно, ее тело пыталось к этому приспособиться.

У нее регулярно случались внезапные остановки дыхания, когда ее легкие замирали, а также эпизоды брадикардии, при которых ее сердцебиение замедлялось. Иногда это происходило до десяти раз в сутки.

Тем же утром, когда мы с Джуни читали последние главы третьей книги, доктор Радж заглянул к нам на обходе и попытался понять, что вызвало такой сильный приступ. Ей уже сделали рентген грудной клетки. Доктор Радж указал на большой белый участок на снимке с правой стороны.

По словам врача, с утра у нее либо случился коллапс легкого, либо вокруг легкого скопилось большое количество жидкости, сдавив его и затруднив дыхание.

Доктор рассказывал о том, что предстоит делать дальше, когда его вдруг прервал тревожный сигнал монитора. Сердцебиение Джунипер и уровень кислорода в ее крови снова начали падать. Трейси приподняла ее, снова надела маску и стала сжимать дыхательный мешок.

— У нее приступ брадикардии, — сказала Трейси.

— Дыхание остановилось? — спросил Радж.

— Да.

Трейси держала над лицом Джунипер дыхательный мешок и наблюдала, как индекс сатурации снова приближается к девяноста.

— Джунипер, — сказала она, — да что с тобой такое?

Несмотря на положительные сдвиги, мы знали, что все равно рискуем ее потерять. Кровяной сгусток полностью не рассосался, а лишь уменьшился в размере. Ее легким до сих пор дополнительно требовался кислород, особенно когда внутри грудной клетки скапливалась жидкость. В течение дня уровень кислорода в ее крови несколько раз поднимался, падал и снова поднимался. Медсестры называли это «кислородным танцем», и мы понимали, что, пока она не окрепнет, танец не прекратится.

В тот день мы с Джуни закончили чтение третьей книги, и она была счастлива (или как бы это назвал неонатолог), когда Гарри и Гермиона использовали Маховик времени, чтобы спасти Клювокрыла от казни, а затем забрались на спину гиппогрифа и в ночи полетели спасать Сириуса от дементоров. Смелые истории спасения всегда были моими любимыми в этой серии книг, и я был уверен, что моя дочь слышала это в моем голосе.

За несколько следующих дней мы прочли и четвертую книгу. В темноте я рассказывал Джунипер истории о ее матери. О том, как в детстве она любила лошадей и как в жаркие летние дни ездила верхом в «Баскин-Роббинс» за мороженым.

Я рассказывал ей о случаях из жизни ее братьев, о преклонении Нэта перед Исааком Ньютоном и восхищении Сэма любым булочником, который снабжал его пончиками.

Однажды, когда мы с Келли сидели рядом с Джунипер, мы поделились с ней кратким списком жизненных правил, который мы с мальчиками составили, когда те росли:

1. Никогда не бить копа.

2. Никогда не называть мать «пьяной шлюхой», как однажды сделал один из друзей Сэма, полагая, что это забавно.

3. Никогда не злить Боба Дилана, потому что он напишет о тебе песню, которая будет настолько хороша, что его презрение будет жить вечно.

Чтобы это доказать, я включил ей «Positively Fourth Street».

Когда я уставал от чтения и уже не мог вспомнить неприличных историй из жизни, я читал наизусть первые двадцать страниц «Рождественской песни» Диккенса. Праздники прошли много месяцев назад, но мне было все равно. Я любил аудиокнигу, записанную Патриком Стюартом, и я регулярно включал ее каждый год, начиная с Дня благодарения. Я помнил большие отрывки и мог подражать различным акцентам и голосам, придуманным Стюартом. Это очень нравилось Келли и мальчикам.

«Начать с того, что Марли был мертв…» — говорил я. Сэм закатывал глаза и продолжал: «Сомневаться в этом не приходилось». Затем подключался Нэт: «Итак, старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке».

Джуни не протестовала, когда я развлекал ее Диккенсом. Она не знала, что на улице лето.

«Ну и сквалыга же он был, этот Скрудж! — читал я. — Вот уж кто умел выжимать соки, вытягивать жилы, вколачивать в гроб, загребать, захватывать, заграбастывать, вымогать… Умел, умел старый греховодник!»

Трейси укорительно смотрела на меня, но я продолжал: «Да, он был холоден и тверд, как кремень, и еще никому ни разу в жизни не удалось высечь из его каменного сердца хоть искру сострадания. Скрытный, замкнутый, одинокий — он прятался как устрица в свою раковину»[21].

Хотел бы я быть автором этих строк. Окунувшись в повесть, я начал верить, что Диккенс идентифицировал себя со Скруджем и создал это произведение, чтобы напомнить себе о том, что может произойти с человеком, ведомым страхом. Это было особенно применимо ко мне. Я убедил себя в том, что малютка Тим был преждевременно рожденным и что его организм так и не смог прийти в норму. Это объясняет, почему его отец Боб Крэтчит так его защищал. Я помнил, как Патрик Стюарт подражал срывающемуся голосу Тима, когда тот слабо кричал «Ура!» за обеденным столом. Я представлял, как моя дочь сидит среди Крэтчитов, требуя свою порцию рождественского гуся.

Однажды, когда Трейси надела на Джунипер парик из темных длинных волос, я вспомнил о певице Мелани. Меня посетило вдохновение, и я спел своей дочери фальцетом: «У меня есть новенькая пара роликовых коньков», что рассмешило Трейси. В течение того долгого лета я придумал свою версию песни «The Hokey Pokey»[22].

Засовываешь кислородную трубку, вытаскиваешь кислородную трубку,

Засовываешь кислородную трубку и встряхиваешь ее.

Танцуешь танец малышей и поворачиваешься кругом.

Вот и все!

Когда ничто не помогало успокоить Джунипер, эта песенка всегда срабатывала:

Засовываешь Бровиак, вытаскиваешь Бровиак…

Практически каждый вечер я включал своей дочери песню «My Sweet Lord». Голос Джорджа Харрисона сопутствовал мне с того момента, когда я впервые услышал эту песню в шестом классе. Мне было все равно, действительно ли он поет о Кришне и имеет ли песнопение в конце какой-то смысл. Для меня «My Sweet Lord» была одной из самых трансцендентных песен, созданных человечеством. Харрисон написал песню о том, как он хочет увидеть лицо бога, и не побоялся выпустить ее на коммерческое радио. Казалось, что Иисус читал проповедь, стоя среди ростовщиков, заполонивших храм. О страстном желании в голосе Харрисона было больно размышлять. Он больше всего на свете хотел быть рядом с Господом. И теперь его мечта исполнилась.

Часами сидя в темноте, я много думал о Боге и о том, что значило для меня это слово. Меня не интересовала версия, которую монахини пытались вбить мне в голову во время чтения катехизиса. Бородатый мудрец, обрекающий людей на вечное пламя ада? В таком случае он был похож на озлобленного старика, живущего в доме на окраине и осыпающего проклятиями всех, кто был с ним не согласен.

Мне казалось, что Бог является вовсе не существом, а силой, которая содержится внутри всего, что имеет смысл.

Когда я видел, как моя дочь обхватывает ручкой палец своей матери, я верил в Бога. Исполняя дочери красивые песни сиплым голосом, я словно молился. Когда мы с Джунипер окунались в детскую книгу, где продолжали жить образы ее маленьких братьев, мы все общались друг с другом.

«Мир состоит из противостояния порядка и хаоса», — однажды сказал математик в интервью «Нью-Йорк таймс». Каждый день и каждый час силы хаоса заявляли о своих правах. Торнадо спускались с неба и разрушали дома престарелых. Раковые клетки процветали внутри здоровых детских организмов. Черные дыры поглощали галактики. Темная энергия, невидимая в телескопы НАСА и непонятная ученым, нажимала на педаль газа, двигаясь в сторону расширения Вселенной, толкая нас в вакуум.

В темноте палаты Джуни и при свете солнца за ее пределами истории оставались для меня лучшей защитой от хаоса.

Если мир — это противостояние порядка и хаоса, то наша жизнь — это непрекращающаяся борьба смысла и бессмыслицы.

Я замечал это каждый раз, когда заходил в отделение интенсивной терапии, где все время звучали тревожные сигналы. Песни, которые мы пели, и книги, которые мы читали, помогали нашей семье держаться на плаву. Они успокаивали и вдохновляли нас, давая нам силы жить в те долгие месяцы, когда мы не знали, чем закончится история нашей дочери. Каждый раз открывая новую страницу «Гарри Поттера», мы переносились к другим впечатлениям и другим жизням, которые отдаленно были похожи на наши. Эти истории позволяли нам троим представить себе наше будущее после больницы. Они убеждали нашу дочь в том, что она не одна.

Любимой песней Джунипер была «Waitin’ On a Sunny Day». Однажды я прочел интервью, в котором Спрингстин сказал, что не считает эту песню наиболее изысканным своим творением. Однако она делала то, что должна была: заставляла людей подняться с места. К тому же в ней было то постепенное нарастание звука, которое мне всегда особенно нравилось. Когда мы включали ее, уровень кислорода в крови Джуни всегда поднимался, ведь она никогда еще не чувствовала солнца на своей коже.

Эта песня была о мужчине, который ждал, когда его любимая вернется домой. В ней описывалась неизбежность тяжелых времен и сила любви, способная преодолеть все препятствия. Образы, содержащиеся в стихах, описывали явления, с которыми наша дочь еще никогда не сталкивалась: капли дождя на коже, лающая вдали собака, гудок фургона с мороженым на пустой улице, тиканье настенных часов, ночь, сменяющая день.

Спрингстин не знал мою маленькую девочку, но он запустил свою песню в эфир, а оттуда она попала в постоянную тьму мира Джунипер, в инкубатор, внутри которого она была заточена. Когда я нажимал на кнопку «воспроизвести» на своем телефоне, она слышала его голос — голос, который сопровождал меня большую часть моей мрачной жизни. Он создал мир новых впечатлений для моей дочери. Каждый раз он обещал ей то, что я обещать не осмеливался. Однажды она найдет способ выбраться отсюда.

Не волнуйся, мы найдем способ.

Не волнуйся, мы найдем способ.

Однажды в конце июня в палату, где я сидел рядом с Джунипер, ворвалась Келли. Кларенс Клемонс, легендарный саксофонист из группы Спрингстина, скончался в возрасте шестидесяти девяти лет от перенесенного за несколько дней до этого инсульта. Мы с Келли выразили сожаление, что Джуни никогда не услышит, как Кларенс исполняет свое долгое гипнотическое соло в «Jungleland». В тот день я включил ей эту песню, и, пока мы слушали, голова Келли лежала у меня на плече. Мы не подпевали.

Мы хотели, чтобы наша дочь услышала каждую ноту, чтобы она почувствовала, как музыка окутывает нас и проходит сквозь наши тела, как она наполняет их и рвет на части, а затем улетает.

В это время Джунипер лежала очень спокойно. И наблюдала за происходящим своими черными глазами.

Келли: первые побеги радости

За те месяцы, что Джунипер провела в отделении интенсивной терапии, дети полудюжины наших друзей успели побывать в этой больнице: им лечили сколиоз хирургическим путем, удаляли воспаленный аппендикс, обследовали сердце.

Однажды у стойки администратора мы представились дочери нашего бухгалтера. Даниэль и ее муж все еще были шокированы новостью о том, что их сыну, рожденному с синдромом Дауна, требовалась операция. Их лица были изможденными, но радостными.

— Мы дождаться не можем, когда заберем его домой и окружим любовью, — сказал муж Даниэль.

Я навестила малыша Джека в его палате, украшенной приветственными плакатами и заставленной книгами.

— Вы уже можете держать Джунипер на руках? — спросила Даниэль.

— У меня давно не было такой возможности, — ответила я.

Даниэль схватила Джека и тут же положила его мне на руки.

Я не помнила, когда в последний раз держала ребенка нормального размера.

У Джека были мягкие щечки, дыхание и волосы. Он был значительно крупнее Джунипер, с пухлыми детскими ручками и сладкими складочками на шее. Его родители не знали, что у него синдром Дауна, пока он не родился. Для них это не имело никакого значения. Я завидовала им. Он был чудесным. Врачи предупреждали нас, что Джунипер, возможно, останется инвалидом. Мы думали о том, чтобы позволить ей умереть, лишь бы она не мучилась. Почему мы так страдали, когда родители Джека казались такими счастливыми?

Многие из нас совершенно спокойно относятся к детям с синдромом Дауна, однако не так давно все было совершенно по-другому. В 1989 году в Индиане родители младенца с синдромом Дауна не дали согласия на операцию на пищеводе, которая спасла бы ему жизнь. Этот случай привлек общественное внимание, и хирург заявил, что отказ от лечения в связи с его умственной неполноценностью приравнивается к жестокому обращению с ребенком. Случай малыша До дал повод врачам, больницам и родителям переоценить свои взгляды на качество жизни.

Тридцать лет спустя матери все равно все так же боялись рожать ребенка с синдромом Дауна, и большинство из них делало аборт после скриннинга. Однако детей, рожденных с этой патологией, было решено лечить. Дети с синдромом Дауна появлялись в рекламе торговых центров, а одна девушка с таким диагнозом даже снялась в сериале «Хор».

Почему же тогда риск инвалидности у недоношенных младенцев, таких как Джунипер, воспринимался как смертный приговор? Некоторые из этих малышей будут иметь серьезные проблемы со здоровьем, как и Джек, но другие ничем не будут отличаться от детей, рожденных в срок. Получается, бороться с такой патологией, как синдром Дауна, проще, чем с целым рядом других отклонений?

Мама Джека никак не оценивала его потенциал. Она читала ему в отделении интенсивной терапии с того дня, как он родился. «Мы не имеем никакого представления о том, на что он будет способен», — сказала она мне. И была права. Я видела взрослых с синдромом Дауна в свадебных платьях и мантиях выпускников, несмотря на то что общество лишь недавно стало предоставлять им шанс на нормальную жизнь. Чего мог такой ребенок, как Джек, достичь с такой мамой, как Даниэль?

Я бы хотела позаимствовать у нее немного уверенности. Для меня каждый день в отделении интенсивной терапии был уроком смирения, терпения и принятия риска.

Даниэль вдохновила меня задаться новым вопросом: чего могла такая девочка, как Джунипер, достичь с такой мамой, как я?

Я видела, как она реагирует на мой голос. Я поняла, что обладаю интуицией в ее отношении, которой не обладал даже Том. Каждый вечер я брала с собой ее одеяла, чтобы постирать, но перед тем, как забросить их в стиральную машину, всегда утыкалась в них лицом и вдыхала запах. Я кормила ее тем, что производило мое тело.

Материнство не было тем, чем мне предстояло заняться в будущем. Я была ее матерью в данный момент и каждый день.

Том был прав. Главное — это быть рядом. Я научилась быть рядом.

Я все еще хотела, чтобы она каталась на лошадях, бегала марафоны и побеждала в олимпиадах по орфографии, однако прочитала кое-что, что изменило мою точку зрения. В своем эссе канадский неонатолог Энни Жанвье рассказывает о молодой семье, чей преждевременно рожденный ребенок перенес сильное мозговое кровотечение. Размышляя, нужно ли снять его с системы жизнеобеспечения, его отец задал врачу ряд вопросов.

«Буду ли я любить его, несмотря на инвалидность?»

Конечно.

«Будет ли он любить нас?»

Как и любой другой ребенок, который любит своих родителей.

«Сможет ли он заниматься сексом?»

После этого вопроса врач пришла в замешательство. Физических причин, указывающих на неспособность делать это, не было.

«Сможет ли он делать пиццу?»

Оказалось, что родители ребенка работали в семейной пиццерии и жили просто: они любили друг друга, делали пиццу, смотрели фильмы, занимались сексом. Они были счастливы. Они знали, что, если их сын сможет делать то же самое, он тоже будет счастлив.

Так почему же я хотела, чтобы Джунипер не просто водила автомобиль, а управляла самолетом; не просто любила музыку, а ходила на концерты Спрингстина и была там в первых рядах; не просто получила образование, а получила научную степень по какому-нибудь интересному и творческому направлению, с легкостью построила карьеру в прибыльной сфере и имела возможность не только менять мир к лучшему, но и проводить кучу времени с моими многочисленными внуками?

Мы с Томом хотели подарить ей целый мир, но это должен был быть мир, который искала она сама, а не тот, который создали мы.

Нам было еще меньше известно о ее потенциале, чем Даниэль было известно о потенциале Джека. Если ей придется носить очки, испытывать приступы астмы, хромать или таскать за собой кислородный баллон, будет ли она от этого менее замечательной? Если она устроится на работу в пиццерию, будет ли она от этого менее любима?

«Она самый сильный человек из всех, что я знаю, — сказал Том. — Ей никогда не придется ничего мне доказывать».

Вернувшись в палату Джунипер, я взяла ее за руку и заметила, что теперь та была нормального цвета: ни прозрачной, ни раздраженно-красной, ни ядовито-коричневой. Просто крошечная детская ручка, лежащая у меня между указательным и большим пальцем.

Я пообещала ей, что, как бы ни сложилась ее жизнь, она будет рада, что родилась именно у нас.

Трейси теперь никогда не закрывала инкубатор крышкой, чтобы дать телу Джунипер возможность самостоятельно регулировать свою температуру.

Так как держать ее было нельзя, я опускала стенки инкубатора и ложилась головой рядом с ней. Мы смотрели друг на друга и даже делали селфи. Она спала, а я закрывала глаза и представляла, что мы дома.

УЗИ, сделанное в конце июня, показало, что кровяной сгусток в сердце наконец рассосался. Спустя несколько недель на октреотиде жидкость в ее грудной клетке сначала стала скапливаться медленнее, а затем и вовсе перестала. Через какое-то время медсестры вынули трубки.

Ее вес приближался к полутора килограммам. Черты ее лица продолжали смягчаться. Теперь она еще больше напоминала пухлых здоровых малышей с третьего этажа. Она внимательно осматривала палату. Ее взгляд был осознанным.

Джуни была сильнее любого другого новорожденного, а до предполагаемой даты ее появления на свет все еще оставался месяц.

По словам Анны-Марии, это связано с тем, что она занималась зарядкой с рождения, постоянно упираясь в твердые стенки инкубатора. Джунипер умела многое, чего не умели другие новорожденные. Она наблюдала за нами и поворачивала голову. Она реагировала, когда мы с ней разговаривали, и улыбалась. Она плакала, когда нам нужно было уходить.

Мне не было никакого дела до того, что в книгах сказано о новорожденных и их способности улыбаться. Пишут, что ребенок реагирует таким образом, когда у него отходят газы, и что это просто рефлекс. Чем бы это ни было, у меня есть видео, как Джунипер улыбается, и ни одна журнальная статья не убедит меня в том, что на тех кадрах запечатлены не мама с дочкой, которые безумно любят друг друга и корчат смешные рожицы день напролет. Видео было снято двенадцатого июля, когда Джунипер только исполнилось три месяца. На головке шляпа в стиле Ареты Франклин, одеяльце с рисунком «зебра». Я поздравляю ее с днем рождения, а она улыбается. Я целую ее в голову, и она улыбается снова.

«Чем ты хочешь заняться в свой день рождения? — говорю я. — Хочешь пообниматься? Послушать песни? Почитать книжку? Может, почитаем об Иа-Иа и воздушных шариках? Ну, ту главу, где он получает три подарка?»

Она жмурится и лучезарно улыбается.

«Поздоровайся с папочкой», — говорю я.

Она хмурится. Ей не нравится действовать по команде.

Теперь, когда из ее груди извлекли трубки, мы могли держать ее на руках. Пока она была в стабильном состоянии, для этого даже не нужно было спрашивать разрешения. Мы научились собирать все провода и трубки, которые до сих пор исходили из ее носа, рта, рук и стоп, приподнимали ее, заворачивали в одеяло, садились с ней в большое кресло в углу и раскачивались.

Джуни была не больше, чем сэндвич-«субмарина».

Она периодически переставала дышать. Иногда это случалось, когда мы были в палате одни. Она просто забывала делать вдох, становилась серой, слабой. Мы с Томом стали экспертами в том, как растирать спину малышке, чтобы вновь ее оживить.

«Давай, Джунипер, — говорила я ей. — Дыши».

Когда она возвращалась, то всегда выглядела удивленной, словно не понимала, что произошло. Позднее я поняла, что задерживала дыхание и делала вдох вместе с ней. Я все время напоминала Джунипер, что ей необходимо будет дышать каждый день на протяжении всей жизни.

Когда мы говорили о чем-то простом, то всегда проводили сравнение: «Это так же просто, как дышать». Однако Джунипер не могла дышать рефлекторно, потому что ее мозг был еще не до конца сформирован. Осознанное дыхание на йоге заставляло меня чувствовать себя так, словно вот-вот случится паническая атака. Я представить себе не могла, как, вероятно, сложно быть такой маленькой и уделять так много внимания каждому вдоху и выдоху.

«Потом станет легче», — говорила я ей.

Однажды медсестры прикатили в палату детскую кроватку, и мы тут же помчались в магазин покупать мобиль. Я выбрала одну из современных черно-белых моделей, но через два дня поняла, что этот для мам, а не малышей, поэтому пришлось его вернуть. Мы заменили его на пластмассовый, который вращался, играл музыку и отбрасывал блики на потолок. Джунипер всегда завороженно смотрела на него. Трейси принесла качели для новорожденных, и мы положили туда нашу дочь.

Анна-Мария продолжала показывать нам, как успокаивать ее с помощью голоса и прикосновений. Она сказала, что в инкубаторе младенец лежит неподвижно, из-за чего его мышцы напрягаются и могут возникнуть проблемы с дыханием. Когда руки Джунипер лежали вдоль тела, ей было некомфортно, словно они парили в воздухе. Анна-Мария показала нам, как сгибать колени Джунипер, подносить ее руки к лицу и подпирать ее тельце подушками так, чтобы оно принимало наиболее удобное положение.

Джунипер любила Анну-Марию. Я представляла, как она говорит: «Вот она меня понимает!» — и сладко засыпает.

Сэм был дома все лето. Он приходил к сестре каждый день, держал ее на руках, убаюкивал и развлекал неловкими историями про своего отца.

Линда, мама мальчиков, часто навещала Джунипер и ворковала с ней.

«Я бы хотела поближе познакомиться с ней, если вы позволите», — сказала она.

Майку тоже наконец-то удалось взять ее на руки. «Господи, — сказал он, впервые подняв ее. — С ней точно все будет в порядке».

К началу июля наш список дел выглядел следующим образом:

•Пережить роды

•Научиться дышать (сейчас в процессе)

•Восстановить кишечник

•Уговорить Трейси

•1000 г

•2000 г

•Отказаться от дыхательного аппарата

•Научиться обходиться без подачи кислорода

•Избавиться от трубок в груди

•Растворить кровяной сгусток

•Научиться есть

•Завести пони

•Победить пространство и время

На протяжении нескольких недель она носила кислородную маску СИПАП с маленьким пластиковым конусом, закрывающим ее нос.

Этот аппарат был похож на те, которые храпящие люди используют по ночам, чтобы сохранить свой брак.

В праздник Четвертого июля медсестра на минутку приподняла маску, и я увидела глубокие вмятины, оставшиеся от ремешков, удерживающих ее на месте. «Это останется навсегда?» — спросила я, а медсестра лишь хихикнула. В течение пяти-десяти минут я растирала руками лицо и крошечную голову Джунипер, пытаясь привести все в норму. Медсестра просто разрешила мне насладиться телесным контактом.

Пришла Диана.

«Вы видели, что ее перевели на полноценное питание?» — спросила она.

Я посмотрела на металлическую стойку капельницы, которая раньше была загружена под завязку, а теперь стала легче. Пакета с прозрачным жидким питанием не было. Все семьдесят дней Джунипер жила только на нем, что, вероятно, нанесло вред ее печени. Теперь она получала по трубке семь миллилитров грудного молока в час.

Вскоре Диана распорядилась добавить витамины и железо, а подачу октреотида постепенно сократить.

«Вам, пожалуй, уже нужно подумать о детском автомобильном кресле, — сказала она. — Ей не так долго осталось здесь находиться».

Я месяцами — нет, годами — ждала, когда появится повод купить автомобильное кресло.

Теперь, когда приближалась предполагаемая дата появления Джунипер на свет, Диана впервые сказала, что малышка, вероятно, все же покинет больницу. Я ощутила эйфорию, но вскоре это чувство сменилось волнением. Остаток дня мы с Томом были озадачены. Нас лихорадило, накатывали слезы.

«Что со мной такое?» — спросил Том.

Вечером мы уехали из отделения интенсивной терапии. Взяв нашу собаку Маппет и захватив ее любимый теннисный мячик, мы отправились на пляж Форт Десото, который являлся частью цепочки крошечных островов рядом с самой южной точкой округа Пинеллас.

Был будний июльский вечер. Австралийские сосны возвышались над песком рядом с мангровыми деревьями и юниолой метельчатой. Велосипедисты и роллеры проносились мимо старой крепости, палаточных лагерей и прокатов каяков. Собачий пляж находился чуть дальше и представлял собой участок чуть менее чистого песка, чем белая пудра, что покрывала более популярные участки береговой линии. Мы ушли на самый конец пляжа и стали бросать Маппет мяч, а она носилась за ним. Был сильный ветер, волны сталкивались друг с другом и наперегонки мчались к берегу. Уши Маппет развевались, она виляла хвостом и словно пританцовывала.

Пока я наблюдала за тем, как Маппет носится вперед-назад по пляжу, я поняла, почему мы упали духом. На протяжении нескольких месяцев мы измеряли время минутами и часами. Мы никогда не заглядывали вперед, не подвергали себя риску разочарований. Теперь все изменилось.

Надежды, которые мы так долго подавляли, переполняли нас.

Том крепко обнял меня.

Часть 5

Небо

Чудо заключается в том, что мы способны любить друг друга. Вот и все. Конечно, это и было главным.

Каждый день с Джунипер был чудом. Она изменила наш мир.

Келли: главное — быть рядом

Наступило третье августа. Предполагаемая дата родов.

Эта дата записалась у меня на подкорку, и наступление ее казалось мне очень важным событием. Однако вместо пухлого краснощекого новорожденного у меня был больной госпитализированный четырехмесячный ребенок. Тома не было в городе. Я не находила себе места.

С того момента у Джунипер было два возраста: реальный и предполагаемый.

Ей было уже 113 дней, но по развитию она соответствовала новорожденному ребенку.

Наша медсестра Кэрол-Тиффани прочла все мои эмоции на моем лице. Она отправила ассистентку по уходу за пациентами Брук в родовое отделение, чтобы привезти колыбель на колесиках. Мы с Брук раздели Джунипер и завернули ее в одеяло с рисунком из голубых и розовых отпечатков стоп. Именно такое одеяло можно увидеть на фотографии каждого американского новорожденного. Мы надели на нее шапочку, и та подошла по размеру! Затем взвесили ее: один килограмм восемьсот граммов. Сделали отпечатки ладоней и стоп. Диана подписала формальное свидетельство о рождении, а Брук прикрепила к кроватке Джунипер табличку с надписью: «С днем рождения меня!»

Я пыталась вообразить, что бы я чувствовала, если бы действительно родила ее в тот день, ничего не зная о прошедших четырех месяцах и не помня, каким слабым младенцем весом в полкило она была. Я бы отдала что угодно, лишь бы избавить ее от боли и позволить ей находиться в матке нужное количество времени. Я так хотела, чтобы медсестра положила ее мне на грудь, чтобы Том со слезами на глазах делал фото, услышать ее пронзительный и здоровый плач, заполняющий палату. Но нам с ней не дано было насладиться этим моментом. Отныне и навсегда мы стали другими людьми. Мы застряли в этой Небыляндии, где-то между маткой и внешним миром. Я узнала свою дочь с тех сторон, с которых лишь немногим матерям удается узнать своих детей. Я увидела, кем она была по самой своей сути. Я представляла ее пророщенным зернышком. Я была свидетелем ее силы и решительности. Я видела, как она меняет форму. Я видела, как она пробуждается.

Мы с Брук стояли над ее колыбелью. Джунипер легко могла приподниматься на предплечьях, поворачивать голову и изучать мир. Она осматривала палату и улыбалась.

Я рассказала Брук обо всех ситуациях, когда я боялась, что Джунипер умрет. Брук кивнула. Оказалось, одной из ее обязанностей было помогать родителям, которые потеряли ребенка. Она делала отпечатки ручек и ножек умершего младенца, а затем дарила их родителям в расписанных вручную коробочках. По ее словам, коробки делали волонтеры. Внутри был маленький костюмчик, прядь волос, несколько фотографий. Брук называла шкаф, в котором хранился целый запас этих коробок, «Шкаф мертвых младенцев».

«Мне несколько раз говорили на всякий случай приготовить коробку для Джунипер», — призналась она.

Кровь отлила от моего лица, и я постаралась сделать так, чтобы Брук не увидела этого. Я была не против узнать горькую правду.

Через несколько дней Джунипер весила уже два килограмма триста граммов. Я сфотографировала ее, лежащую в инкубаторе рядом с пакетом сахара. Тем утром на обходе был доктор Жермен. На Джунипер была зеленая шапочка с двумя фиолетовыми помпонами. Доктор Жермен выглядел удивленным и гордым. Кто-то даже назвал ее чудом.

Теперь Джунипер питалась нормальным молоком. Его уже не нужно было обезжиривать. Чтобы оказаться на свободе, ей нужно было лишь научиться есть из бутылочки, прожить несколько дней без эпизодов апноэ и освоить дыхание без дополнительного кислорода.

Спустя день или два я зашла в фотосалон по пути в больницу и забрала из печати стопку фотографий. По ним можно было пронаблюдать, как она менялась c апреля по май и с мая по июнь подобно персонажу кукольного мультфильма. Мне было тяжело смотреть на ранние фотографии. Я хотела повесить их в палате, чтобы все, кто каждый день приходил к Джунипер, могли видеть, какой долгий путь она прошла.

Я планировала встретиться с подругой Шери в отделении интенсивной терапии. Когда я зашла в палату, специалист по дыханию возился с трубкой, идущей из носа Джунипер. Ей поступал сорокапроцентный кислород, а такой высокой концентрации давно не было.

«Только что был обход, — сказал он. — Вы опоздали на десять минут».

Медсестры не упомянули о каких-либо проблемах, когда я звонила с утра. Джунипер спала, одетая в пижаму с желтыми уточками и такую же шапочку. Заглянула медсестра и сказала, что врачи назначили рентген, но результаты еще не пришли.

Рентген?

За обедом мы с Шери обсуждали коллег и трудности на работе. К тому моменту как мы закончили обедать, я только и думала о том, чтобы поскорее оказаться в отделении интенсивной терапии. Я чувствовала, что что-то не так.

Когда мы вернулись, в палате стоял аппарат УЗИ, большой, как посудомоечная машина. Медсестра удивленно спросила специалиста:

— Когда успели назначить УЗИ?

— Только что, — ответил он.

Я посмотрела медсестре в глаза.

— Пожалуйста, узнайте, какого черта здесь происходит, — попросила я.

Но необходимость этого быстро отпала. Зашла доктор Стромкист. Вся палата словно оживилась.

Рентген показал, что с одной стороны в грудной клетке Джунипер скопилось более тридцати миллилитров жидкости. Хилоторакс вернулся. Доктор Стромкист собиралась выкачать жидкость с помощью шприца. Снова возникла необходимость в обезжиривании молока.

Нам с Шери пришлось выйти на время процедуры, а когда пятнадцать минут спустя мы вернулись, палата была полна людей.

Джунипер перестала дышать, и ее сердце остановилось.

Доктор Стромкист объяснила, что им пришлось надеть на Джунипер маску и вкачивать воздух в легкие.

Я онемела. Я думала, что все это в прошлом. Ее сглазили, и это не предрассудки. Джуни была так близка к выписке…

— По шкале от одного до десяти, — спросила я доктора Стромкист, — какова должна быть сила моего испуга?

— Четыре или пять, — ответила она.

Это был серьезный регресс. Он свидетельствовал о том, что мы слишком быстро ввели в ее рацион жиры, из-за чего в лимфатической системе снова образовалась брешь. Это значило, что ей придется остаться в больнице еще на несколько недель. А возможно и месяцев.

— Восстановление займет много времени, — сказала доктор Стромкист.

Некоторые младенцы отправлялись домой с предписанием питаться особой смесью. Некоторые даже умирали. Доктор не сказала ничего относительно Джунипер.

Каждый день, проведенный в отделении интенсивной терапии, был сопряжен с опасностью. Каждая медсестра знала хотя бы одну историю о том, как какому-нибудь младенцу оставалась всего пара дней до выписки, а он подхватывал инфекцию и умирал. Доктор Стромкист предупреждала, что у нас впереди еще много тревожных дней.

«Давайте поставим вопрос следующим образом, — сказала я. — К какому празднику она, возможно, вернется домой:

Хэллоуину, Дню благодарения или Рождеству?»

В ответ врач лишь улыбнулась и пожала плечами.

Когда Джунипер исполнилось пять месяцев, у нее из носа достали кислородные трубки. Теперь мы могли видеть ее лицо целиком: мягкие щеки, алый рот и удивленный взгляд. Она всем своим видом будто бы говорила: «А почему все плачут?»

Теперь, когда жидкость была устранена из ее легких, Джунипер дышала самостоятельно. Она все еще иногда забывала, как это делать, но ей это было дозволено.

Медсестры говорили, что дышать для нее — это все равно что учиться кататься на велосипеде без боковых колес.

Том говорил, что в этом деле главное не сводить глаз с дороги и чувствовать ветер в волосах. Она двигалась только вперед.

Вскоре из ее ноги достали и Бровиак. Все тоньше становилась связь с отделением интенсивной терапии.

В начале сентября медсестра по имени Кэрол помогла мне подготовить Джунипер к принятию ванны. Мы с Трейси уже обтирали ее губкой, но это должно было стать ее первым погружением в теплую воду. Кэрол сняла с Джунипер подгузник, отклеила датчики с груди, отсоединила провода и подала мне голого малыша.

«Что вы делаете? — спросила я Кэрол. — Она ведь отключена от мониторов».

Последний раз Джунипер была настолько свободной, когда медсестра из родильного отделения передавала ее Гвен в операционной. С того момента как Гвен поставила ей первую капельницу, она была все время подключена к аппаратам. Теперь же я могла взять ее на руки, как футбольный мяч, и поехать с ней на лифте. Вдруг я уроню ее? Вдруг она перестанет дышать?

«Вы наблюдаете за своим ребенком? — спросила она. — Просто не сводите с нее глаз».

Она знала, что никакие аппараты не могут сравниться с материнской интуицией. Кэрол прекрасно понимала, что мне необходимо было дать возможность научиться прислушиваться и доверять своему чутью. Мне нужно было побыть в роли родителя без наблюдения посторонних.

Я бы хотела вспомнить, что я говорила в тот момент Джунипер. Было бы здорово, если бы свет стал приглушенным. Тогда я качала и купала бы свою дочь, а та бы мечтательно смотрела мне в глаза. Я смогла побыть той мамой, какой всегда мечтала быть.

Я пыталась протирать Джуни чем-то вроде марлевого тампона и мечтала о том, чтобы кто-нибудь принес мне перчатки с пупырышками, чтобы она не выскальзывала из рук. Я боялась, что мой ребенок, прошедший такой тяжелый путь, будет утоплен собственной матерью в пластиковой ванночке. По-моему, я пела ей песню Джона Прайна, как и всегда, когда хотела объяснить, что трудности, пережитые ею в отделении интенсивной терапии, — это лишь часть того, что ожидает ее в дальнейшей жизни. Под тобой лишь пара сантиметров воды, а ты думаешь, что тонешь. Именно так мир и устроен.

Все получилось не так, как я себе представляла, но сказать, что это было плохо, я не могла. Я решила, что если мы все же выйдем из больницы, то я признаю, что это место странным образом на меня повлияло. Я бы сделала все, что угодно, лишь бы избавить Джунипер от трудностей, которые она пережила, но из своей жизни я не выбросила бы и дня. Я пересмотрела все ценности и стала совершенно другим человеком. Я, возможно, за всю свою жизнь не совершу столько героических поступков, сколько Трейси совершала всего за один день. Я никогда не буду обладать влиянием доктора Шакил.

Я усвоила урок и поняла главное: решения, которые мы принимаем в данную минуту, день за днем, определяют, кто мы есть на самом деле.

Главное — быть рядом.

Сэм однажды научил меня технике, перенятой им у школьного преподавателя театрального мастерства. «Взорвите момент», — говорил он. Это означало, что каждая секунда на сцене была наполнена мотивом, действием, напряжением и целью. Актеру необходимо целиком проникнуться этим и донести эмоции до аудитории. Я адаптировала этот совет для своих студентов, которых учила писать: я пыталась показать им, как увидеть смысл в жесте или взгляде и передать это словами.

В отделении интенсивной терапии нам приходилось «взрывать» каждый момент так, словно он был последним. Мне не хотелось слышать в «Waitin’ On a Sunny Day» лишь попсовую песенку. Мне не хотелось воспринимать Гарри Поттера, пережившего нападение самых темных сил зла благодаря защите своих родителей, как пустячную выдумку. Мне не хотелось забыть, как мой муж, положив голову на стекло инкубатора, засыпает, умоляя судьбу. Я никогда не забуду, как лежала на смотровом кресле и глядела на Тома, забрызганного моей кровью.

Том показал мне, кем является на самом деле. Я могла простить ему постоянно холодные батареи, одержимость обувью, абсурдное стремление все раскладывать по папкам и странную потребность декламировать «Рождественскую песнь» в середине августа. То, что я его выбрала и боролась за него, были самыми важными поступками в моей жизни.

Я хотела, чтобы он был рядом и делил со мной все моменты, связанные с ролью родителей.

Я хотела видеть, как он сидит на полу в детской с отверткой в руке и изучает инструкцию по сборке кроватки. Но кого я обманывала? в нашей семье только у меня руки росли, откуда нужно.

Я самостоятельно собрала кроватку за час. Том уехал на работу в Индиану. Джунипер росла так быстро, что Тому, отсутствующему по два-три дня в неделю, было тяжело быть в курсе всех событий.

Теперь главной целью Джунипер было научиться пить из бутылочки. Так долго пробыв на искусственной вентиляции легких, она отвергала все, что оказывалось у нее во рту. Трейси предупредила нас, что, возможно, Джунипер отправится домой с зондом для питания, как и многие другие преждевременно рожденные младенцы. Я и думать не могла о еще одной операции, еще одном отверстии в ее теле. Ее живот был испещрен шрамами.

С Джунипер стала работать Джули, врач-логопед. Она начала всего лишь с капли молока в пустышке. Я вернулась на работу, им нужен был редактор для одного проекта. Офис находился менее чем в полутора километрах от больницы, но Джунипер чувствовала мое отсутствие. Я сбегала с работы как минимум два раза в день, чтобы учиться кормить ее. Чтобы отправиться домой, Джунипер необходимо было выпивать всю положенную порцию молока из бутылочки, и делать это она должна была из наших с Томом рук, а не из рук медсестер.

Сначала она пила совсем по чуть-чуть. Огромное количество новорожденных щенков помогли мне подготовиться к этому. Ким показала мне, как класть указательный палец вдоль линии ее челюсти и использовать средний палец для поддержки подбородка. Она показала, как двигать бутылочку во рту Джуни, чтобы она не забывала ее сосать.

Я продемонстрировала это Тому, когда он вернулся из Индианы. Долгая дорога вымотала его, и в итоге он заснул, упав подбородком на грудь и уронив бутылочку на колени.

— Том, проснись, — сказала я.

— Что? — ответил он. — Да я кормил младенцев еще до того, как ты родилась.

Я нажала кнопку «запись» на видеокамере, когда у него стало получаться кормить Джунипер, и засмеялась, когда она срыгнула ему на рубашку.

«Возможно, вас заинтересует книга „Воспитание волевого ребенка“», — сообщила Трейси.

В итоге спустя несколько недель обучения и терапии Джунипер все же сделала несколько глотков из бутылочки. В молоко ей постепенно начали возвращать жиры. На тот момент она нормально жила без трубок в груди. Джунипер пробыла в отделении интенсивной терапии дольше, чем все остальные девяносто шесть младенцев. Однажды вечером Ким села рядом со мной и напомнила мне, что больница — это место, где младенцы находятся временно. Дети не должны расти здесь.

«Вы удивитесь, как она изменится, когда вы заберете ее домой», — сказала Ким.

Дом. Мои мысли вернулись в дом на Вудлон-Серкл, где выросли Нэт и Сэм, но где я никогда не чувствовала себя комфортно. Том говорил, что я почувствую себя иначе, когда там появится Джунипер. Однако как дом мной воспринималось отделение интенсивной терапии. Я училась быть мамой настоящего младенца, а Трейси, Кэрол, Ким и Анна-Мария мне в этом помогали.

Поздними вечерами, устав за целый день, я всегда могла передать Джунипер Ким, которая знала, как ее отвлечь. Если ее беспокоили газы или было некомфортно, Анна-Мария могла решить эту проблему за минуту. Мне никогда не приходилось ночь напролет слушать ее плач. Если меня беспокоила ее температура или цвет кожи, я просто нажимала на кнопку, и подмога тут же появлялась. Я стала реже задавать вопрос, когда мы сможем отправиться домой. Теперь, когда Том вернулся на работу, мы с ней старались получше узнать друг друга. Мне было бы одиноко дома наедине с новорожденным ребенком. В больнице я была окружена содружеством женщин, которые знали ответы практически на все мои вопросы. Поправьте здесь подгузник, чтобы она могла свести ножки. Похоже на рефлюкс. Приподнимите ее на подушке вот так.

Я представить себе не могла, как мы покинем это место, как я останусь без врачей, медсестер, мониторов. Кто позаботится об этом ребенке? Кто позаботиться обо мне?

«А вы поедете с нами?» — спросила я Ким.

Однажды вечером, когда уже стемнело, я держала Джунипер у себя на груди и пела ей, сидя в синем кресле. Она была закутана в одеяло, бодрствовала и казалась счастливой. До кормления был еще где-то час. Я говорила ей, как люблю ее, и описывала веселье, которое ждет нас в будущем. Джунипер начала обсасывать мою блузку. Я замерла. Она делала это не просто. Намек был ясен. Все вокруг твердили, что о кормлении грудью пока и речи быть не может. Однако моя дочь просто требовала этого, пытаясь отгрызть пуговицы с моей блузки.

Я бы отдала ей все на свете. Но моя грудь! В палате было темно, и Ким находилась где-то в коридоре. Джунипер не полагалось есть полноценное грудное молоко из-за содержания в нем зловещих длинноцепочечных триглицеридов. Но отказать ей было бы жестоко, и в любом случае много ли она съест? Я огляделась, словно собиралась нарушить закон, а затем расстегнула блузку. Она приложилась. Я услышала, как она глотает.

Странное ощущение.

«Ким! — закричала я. — Какого черта здесь происходит?!»

Ким заглянула в палату. Она широко улыбнулась, и казалось, что она вот-вот заплачет.

Том: начало нормальной жизни

За то долгое лето отделение заполнилось новыми обитателями. В палату прямо напротив нашей привезли новорожденную девочку. На табличке значилось, что ее зовут Элеонора и что она прилетела с Каймановых островов. Ее мать все еще находилась в больнице на островах, но я видел ее отца, который сидел рядом с инкубатором, закрыв лицо руками. Его волосы были взъерошенными и седыми.

«Что этот пожилой мужчина здесь делает?» — подумал я.

Секунду спустя я увидел в окне свое седовласое отражение и засмеялся.

Маленький мальчик по имени Фредди, чья палата находилась дальше по коридору, тоже прилетел с Каймановых островов. Его мать родила близнецов, но выжил только Фредди, и врачи подключили его к кислородному аппарату. Однажды рано утром я сидел рядом с Джунипер и читал очередную главу из четвертой книги, когда Трейси спросила, не хочу ли я поговорить с мамой Фредди.

«Я думаю, ей нужно поговорить с кем-нибудь, кто прошел через все это», — сказала Трейси.

Через несколько минут мама Фредди показалась в дверном проеме. Аманда, сюсюкаясь с Джунипер, села рядом со мной. Я рассказал ей нашу историю, а она мне свою. У нее начались преждевременные роды как раз в день вечеринки в честь будущего малыша. Какой-то сбой в циркуляции крови и других жидкостей, и один из мальчиков умер вскоре после рождения. Фредди перевезли сюда, но его ножка была настолько повреждена, что врачам пришлось ампутировать ее выше колена. Аманда рассказывала об этом без тени жалости к себе. Она уже потеряла одного ребенка, а теперь и второй боролся за свою жизнь. Однако они с мужем были благодарны за Фредди и за то, что оказались в этой детской больнице. Она была уверена, что здесь шансы на спасение ее сына возросли.

Когда она ушла, я не сдвинулся с места. Я думал, что Аманде нужен кто-то, кто сможет ее поддержать, но все вышло скорее наоборот — это она меня подбадривала. Аманда говорила, какая Джунипер красивая, сильная и волевая. Она улыбнулась, я увидел в ее глазах уверенность в том, что совсем скоро мы с Келли заберем Джуни домой, а они с мужем заберут Фредди.

Трейси вернулась через несколько минут, но задержалась, увидев слезы в моих глазах.

— Ой-ой, — сказала она. — Похоже, не стоило приглашать ее сюда.

Я был рад, что наша медсестра работала с Фредди.

— Нет, все прошло хорошо, — ответил я. — Очень хорошо.

Раньше я думал, что отделение интенсивной терапии — это грань между жизнью и смертью. Но чем дольше мы там находились, тем сильнее я убеждался, что мне выпал второй шанс. За то время, проведенное на шестом этаже южного крыла, я смог успокоиться. Я понял, кем я на самом деле являюсь. Джунипер была для меня поводом каждый день просыпаться на рассвете.

Я — не пустое место. Я отец, муж и писатель.

Моя девочка сидела у меня на коленях каждое утро, обычно одетая в шапочку, украшенную золотым снитчем[23], которую связала моя сестра Сюзи. Она переводила взгляд на книгу, потом снова смотрела на меня и трогала страницы. Показатель уровня кислорода в крови свидетельствовал о том, что она довольна. Читая четвертую книгу, мы оказались на Святочном балу, смотрели, как Гермиона спускается по лестнице, и качали головой, осуждая Рона за то, что он оказался таким идиотом.

«Мальчики могут быть очень глупыми», — сказал я своей дочери.

Я имел смелость дать ей совет по поводу свиданий. Я говорил, что не стоит искать плохого парня и затем приручать его, нужно постараться сразу найти хорошего. Кого-то, у кого были мозги на месте и кто каждое утро просыпался бы с четким планом в голове. Я советовал ей остерегаться парней, которые вращают нунчаки напротив постера с Брюсом Ли.

«Послушай, — обратился я к Джуни, — я знаю, что Дисней обладает огромной властью и что я не всегда смогу защищать тебя от его влияния. Рано или поздно их маркетинг доберется и до тебя, и ты захочешь одеваться в розовое и играть в принцессу. Мы с твоей матерью вытерпим всю эту чушь. Ты сможешь пригласить меня на чаепитие, и я притворюсь, что пью из твоей маленькой чашечки и соусницы. Ты даже сможешь попросить меня надеть тиару, и я это сделаю. Но мы будем надеяться, что ты в конце концов перерастешь все это».

Сгусток рассосался, отек спал, и кишечник Джуни стал нормально функционировать. У нее все еще случались эпизоды апноэ и брадикардии, но это происходило все реже, и она быстрее восстанавливалась. Октреотид снова боролся с хилотораксом. Когда количество свободной жидкости вокруг легких Джунипер сократилось, Трейси украсила заднюю стенку ее инкубатора кусочками скотча, походившими на маленькие флажки.

«Это чтобы отогнать злых духов», — сказала она.

Однажды я пел Джунипер «Hey Jude», когда зашла логопед. Джули села рядом с нами и стала подпевать. Вскоре наши голоса зазвучали в унисон, и Джуни смотрела на нас, ошеломленная. Или, возможно, она просто ждала, когда мы заткнемся.

Ее настроение было таким переменчивым: в одну секунду она сияла от радости, а в другую была уже мрачнее тучи.

Иногда и мое настроение резко ухудшалось, что невозможно было предвидеть. Я читал двадцать третью главу «Ордена Феникса» и дошел до эпизода, о существовании которого забыл: Гарри, Гермиона, Джинни и Рон пришли навестить отца Рона в больнице для волшебников имени святого Мунго и встретились со своим другом Невиллом Долгопупсом и его бабушкой. Невилл пришел к своим родителям, которые были доведены до сумасшествия последователями Волан-де-Морта. Пока Гарри и его друзья наблюдают, мать Невилла приближается к ним, одетая в ночную рубашку. Ее лицо исхудало и осунулось, а волосы поседели. Ничего не говоря, она подает Невиллу пустую обертку от конфеты, одну из многих, что она давала ему за долгие годы. Невилл благодарит ее, и она возвращается в постель, напевая что-то себе под нос. Когда она уходит, бабушка Невилла приказывает ему выбросить обертку, но Гарри замечает, как тот сует ее себе в карман.

Этот эпизод выбил меня из колеи. Джуни все еще лежала у меня на коленях, а я не мог удержаться от слез. Сколько силы было заключено в этой сцене: мать, тоскующая по своему ребенку, и ребенок, тоскующий по своей матери. Следующую пару часов я тихо сидел со своей дочерью, благодаря Всевышнего за то, что она в этой больнице, что у нее есть мать и отец, что она есть у нас и что мы с Келли есть друг у друга.

Все стало налаживаться… Мы с Келли смеялись, вечера проводили вместе и учились говорить о чем-то помимо ребенка.

Теперь ни дня в перерывах между работой и больницей не проходило без поцелуев.

В конце концов она призналась мне, что преждевременное рождение Джунипер было спровоцировано тем, что Маппет врезалась головой ей в живот, а не падением с велосипеда. Мне было все равно. Это не имело никакого значения.

Однажды утром нам позвонили из молочного хранилища и сказали, что у них больше нет места для молока Келли и что нужно забрать его домой.

Они упаковали бутылочки с замороженным молоком, все четырнадцать сотен, в гигантские пакеты и погрузили их на тележку. Пирамида из бутылок была почти с меня ростом, и пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы закатить тележку в лифт, а затем погрузить все это изобилие в автомобиль.

Сам факт того, что мы забирали сто сорок килограммов грудного молока для ребенка весом два с половиной килограмма, казался таким абсурдным, что мы не могли удержаться от смеха.

Мы купили отдельную морозильную камеру и только потом поняли, что она недостаточно большая. Вот смеху-то было! Смех возвращался в нашу жизнь, это было хорошим знаком.

Мы оба начали верить, что наша дочь все же окажется дома.

Медсестры подходили ко мне в коридоре и говорили, что ни разу не видели ребенка, которому удалось выйти из критического состояния и оправиться до такой степени, как это получилось у Джунипер.

Теперь, когда они слышали, как она плачет, жалуется и требует, чтобы я взял ее на руки, они улыбались.

«Ваша дочь невероятно волевая, — сказала одна из медсестер. — Именно поэтому она до сих пор жива». Она посмотрела на инкубатор, внутри которого Джуни снова плакала. «Но каково вам будет, когда она станет подростком! — добавила она. — Я вам сочувствую».

Келли: пора домой, малышка!

В сентябре пришло распоряжение перевести Джунипер в другую часть отделения интенсивной терапии, где находились дети в менее критическом состоянии. Некоторые медсестры называли ее «местом чмоканья и срыгивания».

Трейси практически не работала в северном крыле. «Чмоканье и срыгивание» было не для нее. Ей нравились крошечные младенцы, которые не могли плакать, которым требовались самые крепкие руки и самый внимательный уход. Я понимала ее. Эти младенцы нуждались в ней. Однако я грустила, что день расставания рано или поздно наступит. Я не могла без Трейси. Не могла оставить ее здесь.

«Все в порядке, — сказала она мне. — Я пойду с вами».

Неудивительно, что поначалу она не хотела быть для кого-то основной медсестрой. Ради Джунипер она приходила в свои выходные, меняла расписание, а теперь переносила свои сабо с рисунком «зебра» и пляжную сумку в другой конец отделения. В данный момент большая часть младенцев, за которыми ей необходимо было ухаживать, находилась там. Эти малыши уже могли реагировать на звуки и свет. Они срыгивали. Испражнения вытекали из их гигантских подгузников. Я хотела обнять Трейси, но она этого не любила, поэтому я тихо порадовалась про себя.

Если и уходить, то стильно, решили мы. Мы нарядили Джунипер в кукольную куртку из искусственной кожи, шляпу в стиле Ареты Франклин и новую розовую балетную пачку, сшитую Трейси. Мы наполнили тележку мягкими игрушками, одеяльцами и книгами и перекатили ее детскую кроватку в новую палату. Трейси разрешила мне донести Джунипер на руках.

Медсестры и родители из других палат, прервав все свои занятия, смотрели на нас.

Целый день к нам заходили гости, чтобы увидеть наряд Джуни. Северное крыло было полно незнакомых лиц. Никому не была известна история Джунипер: долгие ночи, на протяжении которых она была близка к смерти; дни, когда отек изменил ее до неузнаваемости; недели, когда из нее сочилась вода, как из неисправного крана. На дверцу шкафа я прикрепила фотографии, по которым все можно было понять.

В палате напротив дети надолго не задерживались. Одна мама вышагивала по отделению интенсивной терапии в огромных темных очках и никогда их не снимала. Она носила туфли стриптизерши и платье с таким вырезом, что я видела каждый сантиметр ее набухшей татуированной груди. Она целыми днями сплетничала по телефону, в то время как ее ребенок лежал в кроватке без присмотра.

Отец другого малыша просто спал в кресле, надвинув на глаза кепку дальнобойщика, не обращая ни малейшего внимания на новорожденную. Мне было интересно, зачем он вообще здесь находился. «Вы готовы забрать ее домой?» — спросила медсестра. «Ага», — ответил он, даже не взглянув на нее.

Одна пара пыталась научиться надевать подгузник. Трейси терпеливо обучала их.

«Протирая салфеткой маленьких девочек, нужно двигаться спереди назад, понятно?» — говорила Трейси.

Ребенок плакал. Мать копошилась с подгузником и ругала дочь.

«Ох, как же тебе тяжело, — сказала она достаточно громко, чтобы было слышно в коридоре. — Жизнь — дерьмо, да? Да, хреново быть тобой. Хреново быть тобой».

Иногда Трейси надевала хирургическую маску, чтобы родители не заметили неодобрения на ее лице. Она заверяла меня в том, что больничным социальным работникам было дело до всего, что происходило на этаже. Она закрыла дверь в палату напротив и, несмотря на мои просьбы, не открывала. Я практически избавилась от страха иметь ребенка-инвалида. Я изменила свой взгляд на это. Дети рождаются с самыми разными заболеваниями, и всем им нужно, чтобы кто-то любил и заботился о них.

«А этому не нужна семья? — всегда спрашивала я. — Я могла бы взять еще одного».

Трейси знала, что скрывали их гены и клетки. Я и представить себе не могла, с каким количеством отклонений и болезней она сталкивалась каждый день. Она никогда не разглашала факты о семьях детей, их здоровье и наследственных заболеваниях. Она умела держать язык за зубами. На этот счет у нас даже появилась шутка, которую я озвучивала каждый раз, когда видела у Трейси на руках очередного ребенка.

— Можно мне вот этого? — спрашивала я.

— Нет, — отвечала она.

Мне нравилось находиться в отделении интенсивной терапии поздно вечером. В это время Джунипер всегда бодрствовала и внимательно следила за происходящим вокруг. Ким начала отключать ее от монитора на достаточно долгое время, чтобы я могла помещать ее в слинг и прогуливаться по коридору.

Когда мы выбирались из нашей крошечной палаты, нам казалось, что мы сбегаем из Азкабана.

Джунипер выглядывала из слинга и с удивлением взирала на мир, который оказался гораздо больше, чем она могла себе представить. Мы здоровались с каждым младенцем, мимо палаты которого проходили: Джерси, Донтрелл, Имьей, Фредди.

У меня болела душа о детях, которых отлучали от наркотических препаратов. Их крики были слышны во всем коридоре. Сквозь занавески на окошках я видела их безумный сердечный ритм, отображаемый на мониторе.

Джунипер выросла в больничных стенах. Ей нужно было сидеть на песке пляжа и вдыхать соленый воздух. Ей нужно было хватать руками траву, собачью шерсть и грязь. Ей нужно было чувствовать солнце на своем лице и наблюдать за капелькой дождя на коже.

Мне разрешили ходить с ней до большого окна рядом с лифтом. Я приподнимала Джуни так, чтобы она могла видеть фонари, луну и залив Тампа вдалеке.

«Там большой мир, — говорила я, — и я тебе его покажу».

Сначала Джунипер пила из бутылочки пятнадцать миллилитров молока, затем тридцать, а затем и все шестьдесят. Постепенно у нее прекратились эпизоды апноэ. Окулист сказал, что по необъяснимой причине ее сетчатка восстановилась и теперь глаза развивались нормально. Состояние Джуни значительно улучшилось, близилась операция.

«Это чудо, — сказал врач. — Поблагодарите своих медсестер».

Я села с Джунипер во вращающееся кресло в углу палаты и крепко прижала ее к груди. Затем я начала вращаться максимально быстро по часовой стрелке и против нее — я читала, что это полезно для развития вестибулярного аппарата. Как бы то ни было, ей, похоже, это нравилось. Затем я положила ее на живот напротив зеркала — она силилась посмотреть в него. Тем самым укрепляла мышцы шеи. Я показывала ей черно-белые карточки с силуэтами животных, чтобы она не скучала.

«Время учебы, Джуни?» — говорила Трейси. Меня восхищал каждый маленький шажок. Она тянулась к танцующим африканским животным на мобиле. Она плакала, когда я ночью укладывала ее в кроватку.

День выписки был совсем близко. Она снова питалась нормальным молоком. От нее требовалось лишь вести себя как нормальный ребенок в течение сорока восьми часов — тогда Джуни могла отправиться домой. Мы с Томом пошли на обязательные занятия по сердечно-легочной реанимации, где практиковались на надувных младенцах. Я часами ходила по детским магазинам, выбирая водоотталкивающие пеленки для кроватки и крем под подгузник. В приступе паники я заказала домашний монитор, который издавал бы тревожный сигнал, если вдруг она перестанет дышать во сне. Полку над пеленальным столиком я заставила подгузниками Pampers размера 0. Закрепив монитор над детской кроваткой, я прикатила ее в нашу спальню и поставила у кровати со своей стороны, чтобы дотянуться в любой момент.

Я не говорила своим родителям, что день выписки близится, а рассказала об этом только нескольким друзьям — боялась сглазить и не хотела наплыва посетителей. Я мечтала принести Джуни в дом, где будем только мы с Томом и собака, лежать с ней на большой кровати, видеть, как свет от окна падает ей на щеку, и запоминать ее удивленное выражение лица, когда она будет смотреть на потолочный вентилятор. Возможно, мы бы немного послушали Спрингстина.

Однажды днем к нам подошел неонатолог. Я вздрогнула, ожидая плохих новостей, но он улыбался.

«Я работаю здесь уже очень давно, — сказал доктор Тони Наполитано, — и знаю, что чудеса случаются. Ваш ребенок — одно из них».

Чудо. Теперь мы слышали это слово так часто. Даже в страшные первые дни, когда то, что она выживет, было практически невозможным. Чудо — тогда меня передергивало от этого слова. Это было клише, употребляемое слишком часто. Именно его использовали люди, когда невозможно было подобрать слов. Теперь я не возражала. Люди, произносившие его, обладали опытом и проницательностью, которых не было у меня. Это определение происходившему, казалось, мы заслужили. В вопросах веры у нас с Томом не было явной позиции, однако были ли мы частью этого чуда?

Действительно ли Бог, которому мы оба никогда по-хорошему не служили, совершенно неожиданно сделал нам подарок?

К тому моменту я уже узнала кое-что. Я видела в статистике пробелы, которые рождали надежду. Они не преуменьшали возможность чуда, но придавали ему форму и вес.

Статистика, которую озвучил нам доктор Жермен в первый день, была верна: вероятность восемьдесят процентов, что Джуни умрет или останется инвалидом.

Однако был еще один способ взглянуть на цифры, о котором я узнала позднее. Нужно было не брать в расчет случаи смерти, потому что, если бы мы не настаивали на реанимационных действиях, Джуни совершенно точно умерла бы. Итак, эти цифры были ответом на следующий вопрос: если бы мы приложили все усилия и она выжила, какова вероятность, что с ней все будет в порядке? Ответ был бы — примерно пятьдесят процентов. Такое пари я готова была принять.

Все это время я искала бреши в статистике, надеясь найти оговорку о важности быть хорошими родителями. Я бы немного успокоилась, узнав, что младенцы, родители которых принимают активное участие в их жизни, имеют значительное преимущество. Мне не было известно об этом, пока доктор Радж не намекнул на это, когда Джунипер было два месяца. Я бы хотела знать, что младенцы, не умирающие в течение первых трех дней, имеют значительно больше шансов выжить, что по результатам исследований музыка и чтение вслух позволяют достучаться до сознания ребенка сквозь защитное стекло инкубатора и действие наркотических препаратов. Позднее наш друг поделился мыслью, которая тогда значила бы для нас очень много.

Она сказал, что звук — это одна из форм прикосновения.

Я бы хотела знать, какой силой мы обладаем по отношению к нашей дочери, а она — по отношению к нам. Однако ничто из этого не преуменьшало чуда. Джунипер изумляла врачей, растрогать которых было не так легко. Тем не менее нам с Томом было неприятно думать, что Бог поцеловал нашего ребенка в лоб, возможно, обделив вниманием кого-нибудь другого.

Но кое-что я знала точно. Я знала, что в апреле молодая и неопытная медсестра, внимательно посмотрев на нашего ребенка в критический момент, увидела то, чего не замечали аппараты. Я знаю, что одна из лучших медсестер в больнице пошла против своих убеждений, согласившись сделать Джунипер своим основным пациентом. Я знаю, что врач, пытаясь принять труднейшее решение относительно операции, посмотрела в глаза нашему ребенку и сказала, что на все воля Божья. Хирург думала, что у нашего ребенка нет шансов, но ей все равно каким-то образом удалось помочь Джуни. Я знаю, что девочка весом пятьсот граммов нашла в себе силы двигаться вперед.

Я каждый день благодарила Господа за чудо, но все, что помогло ему совершиться, было вокруг меня, было рядом. Наука, благодаря которой она зародилась в чашке Петри. Акушеры, которые приостановили мои схватки. Аппарат, который дышал за нее.

Дженнифер, подарившая нам яйцеклетку. Майк, державший меня за руку. Трейси, внимательная к мельчайшим деталям. Диана с ее безграничным оптимизмом. Мой муж, упорно читавший серию книг из четырех тысяч страниц и веривший, что конец стоит того, чтобы его дождаться и что в итоге мы окажемся все вместе.

Ким и другие медсестры, которые прибегали, когда я кричала, и которые учили меня смотреть на ребенка, а не на монитор. Раньше я не понимала, как быть матерью ребенка, похожего на героя научно-фантастического романа. Эти люди научили меня всему. Джунипер научила меня.

Если вы скажете, что это и есть чудо, я, пожалуй, с вами соглашусь.

Однажды за обедом я обсуждала все это с другом Стивеном. Он был лишь слегка старше меня, но гораздо мудрее. Он первым навестил Джунипер в тот день, когда она родилась, и дал нам понять, что готов принимать участие в жизни этого ребенка и находиться рядом с нами в самые тяжелые моменты. Стивен тоже был частью чуда.

Он поднял глаза от арахисового соуса и сказал мне, что я кое-что упустила.

«Любовь — это чудо, — сказал он. — Чудо заключается в том, что мы способны любить друг друга. Вот и все».

Конечно, это и было главным. Каждый день с Джунипер был чудом. Она изменила наш мир. Теперь я была матерью. И понимала, что это значит. Теперь это были не просто детские фантазии.

Том стоял на кухне в семейных трусах и ковырялся в фильтре для кофе.

— Дорогая, ты в предвкушении? — спросил он.

— Да, — ответила я.

25 октября 2011 года. Сто девяносто шестой день жизни Джунипер!

Дом сверкал чистотой. Машина помыта. Собака тоже. Это было наше последнее утро вдвоем в этом доме.

— Да, но в предвкушении ли ты? — спросил Том. — Хочешь кофе? Сегодня она будет плакать в нашем доме.

Он замолчал, глядя на фильтр для кофемашины, с помощью которой он готовил напиток каждое утро на протяжении более пяти лет.

— Я никогда не видел ничего подобного, — сказал он.

— Никогда не видел фильтра для кофе?

Он был таким усталым. Мы забыли, что такое нормальная жизнь. Но она должна была вскоре измениться.

— Мне просто положить его туда?

— Да, все верно.

Трейси приехала в больницу в середине своего отпуска. Пришла Ким. Доктор Шакил взяла Джунипер на руки. Анна-Мария в последний раз помяла ей плечи. Медсестры, социальные работники, консультанты по грудному вскармливанию, специалисты по дыханию и практикант-гастроэнтеролог собрались в нашей палате на шестом этаже северного крыла. Том читал седьмую главу седьмой книги о Гарри Поттере. Диана напомнила нам, что никогда не сомневалась, что этот день настанет.

Джунипер была одета в красную пачку и боди. Затем она изгадила весь свой наряд, и Трейси организовала срочное купание, после которого достала из своей большой сумки боди с Гарри Поттером, которое сшила сама.

В очередной раз Трейси спасла ситуацию. Наконец Ким и Трейси вместе отсоединили Джунипер от всех проводов и мониторов. Они убрали датчики с ее груди и сняли пульсовой оксиметр со стопы.

Мы посадили Джунипер в автомобильное кресло и понесли к выходу. Не было ни кресла-коляски, ни воздушных шариков, но разве это важно? Мы с Томом шли бок о бок, а Трейси шагала позади нас.

«Она не будет знать, кто из нас ее мама, пока мы не сядем в машину», — сказала я Трейси абсолютно серьезно.

В лифте мы обсуждали, кто будет ее выносить (Том до двери, а потом я). Пару, которая ехала с нами в лифте, это насмешило. Мне было интересно, как долго они находятся в больнице. Я хотела узнать, что не так с их ребенком. Кистозный фиброз? Больное сердце? Помню, как, подходя к больнице поздно вечером, я смотрела на освещенные окна и думала обо всех ужасах, происходящих внутри. Там рушились миры и открывались черные дыры.

Теперь я понимала то, чего не понимала раньше. Там ежедневно происходили и потрясающие вещи тоже. Они случались там всегда, еще задолго до того, как у меня появился повод обратить на это внимание. Теперь это было с нами, но наш ребенок был не единственным, кому необъяснимым образом удалось выкарабкаться. Я представить себе не могла, что подумала Джуни, когда двери распахнулись, врачи остались позади и перед ней открылся целый мир.

Так много солнца.

Такое бесконечное небо.

Вылупившийся птенец

Время ложиться спать. Она теплая, ее голова лежит на предплечье матери, а правая рука в темноте тянется к отцу. Ее дыхание мягкое, а ресницы такие длинные, что щекочут матери щеку.

«Расскажите мне историю, — говорит она. — Расскажите, как я была маленькой».

Всегда одна и та же просьба. Каждый вечер.

— Когда ты была маленькая, то жила у мамы в животе, — начинаем мы свой рассказ. — Там было тепло и безопасно. Тебе там нравилось. Ты плавала. Мы с тобой разговаривали. И пели тебе.

— Я хотела выйти оттуда.

— Да. Ты сильно пиналась, чтобы тебя выпустили. Мы очень испугались, потому что ты появилась на свет очень рано и была совсем крошечной. Ты еще не была к этому готова.

— Эй, — говорит она, неожиданно сев и рассердившись. — Я там не готовилась.

— Не доросла. Еще не до конца выросла.

Она снова ложится.

Мы рассказываем, как впервые увидели ее в больнице. О Трейси, Ким, Диане, докторе Шакил, докторе Жермене и других людях, которые о ней заботились. Мы не говорили о том, что считали ее вдохи и что продолжаем это делать до сих пор.

— Ты жила в инкубаторе.

— Как маленькие цыплятки.

— Да, как цыплятки.

Ей четыре года. Она просыпается ночью, чтобы проверить яйцо, из которого весь день пытался вылупиться цыпленок. Мы относим его наверх, чтобы она могла наблюдать за ним из постели. Она светит своим маленьким фонариком в темноте.

«Привет, цыпленочек!» — кричит она и неистово машет рукой.

Яйцо светло-зеленого цвета, среднего размера и с дырочкой наверху размером чуть меньше монеты в десять центов. Оттуда выглядывает темный глаз, а затем закрывается, чтобы немного отдохнуть. Длинный желтый палец ноги высовывается из отверстия в скорлупе.

Джунипер — это грязные ботинки, сколотый лак на ногтях, вафли, визгливый смех, рассыпанные блестки, поцелуи с чмоканьем, улетевшие воздушные шарики. Она катается на лошадях, карабкается по скалам, пинает переднее сиденье в автомобиле, активно жестикулирует при беседе и разговаривает во сне, обычно о Гермионе.

«Смотри! — говорит она. — Не злись, это так здорово».

Она стыдит старших детей на занятиях по гимнастике своими стойками на руках и оборотами на перекладине. Ей нужно помочь забраться на нижнюю ветку дерева рядом с детским садом, но, как только она оказывается на ней, она мгновенно взбирается на вершину, смотрит на других детей, которые выше ростом, и говорит: «Так карабкаться вы сможете, только когда будете такие же большие, как я».

Она кормит из бутылочки котят и щенков из приюта, поет им и рассказывает истории. У нее восемь цыплят, которых она таскает по всему двору и целует на ночь.

Она надевает черную мантию, размахивает волшебной палочкой и распределяет своих цыплят по факультетам Хогвартса.

«Ты! Пуффендуй!» — кричит она Сесами, своему любимцу.

Затем она указывает на Крэкерса, маленького и пугливого. «Ты! Гриффиндор!» — говорит она.

Мы водили ее на концерт Спрингстина. Она танцевала, стоя на своем кресле, поднимала руки в воздух и подпевала. Если Спрингстин видел ее среди толпы, то, наверное, подумал, что только сумасшедшие люди могли привести четырехлетнего ребенка на рок-концерт. Однако это было наше обещание, помните? Ее солнечный день.

В пластмассовой коробке маленький цыпленок пытается выбраться из твердой скорлупы. Несколько часов мы наблюдали, как напрягается его хрупкое мокрое тельце. Что заставляет его так бороться? Простое скопление углекислого газа внутри скорлупы или что-то еще? Что этот крошечный птенец размером с мячик для настольного тенниса знает о лесе за нашим домом, кишащем букашками, которых можно догонять и клевать, и о маленькой девочке, которая ждет, когда его можно будет взять на руки?

Девочка натягивает одеяло до подбородка.

«Он собирается спать в своей скорлупе, — говорит она. — Он хочет, чтобы я его подержала. Он уже знает меня и любит».

Она зевает.

«Он для меня очень особенный», — говорит она.

Мы спрашивали ее о том, что она помнит, но разузнать это сложно. Она знает имена всех своих врачей и медсестер. Она говорит, что помнит трубку во рту и что ей не понравилось быть рожденной так рано.

Прошлым летом, надеясь объяснить ей все, мы полетели из Индианы, где мы сейчас живем, во Флориду и привели ее в отделение интенсивной терапии детской больницы. Персонал поставил инкубатор в пустую палату прямо напротив палаты 670, где она провела много недель.

Джунипер положила внутрь инкубатора куклу и через боковые отверстия гладила ее по тряпичной руке. Знакомые врачи и медсестры выходили из палаты в изумлении. Трейси и Диана показали Джунипер крошечные подгузники. Джунипер засунула в рот пустышку, предназначенную для преждевременно рожденных младенцев.

Крышка инкубатора была поднята, поэтому Джунипер удалось залезть внутрь и всех рассмешить. Она лежала и смотрела по сторонам, потом попросила Трейси прикрыть крышку и снова поднять ее. Она оставалась в палате два часа и задавала миллион вопросов. Зашла доктор Шакил и приложила стетоскоп к ее груди.

«У тебя красивое сердечко», — сказала врач.

Цыпленок стряхивает последние кусочки скорлупы и падает, сырой и измученный.

— Цыпленок умер? — спрашивает Джунипер.

— Нет, не умер. Он просто устал.

Она спрашивает, где был цыпленок до того, как оказался в яйце. Мы рассказываем ей о том, что когда-то у нас не было Пипа и не было Джунипер. Разве это не странно?

«Он снова издает этот звук», — говорит она. Из инкубатора раздается чириканье. Голос удивительной силы и решительности. Голос, который заявляет о себе.

«Он для меня очень особенный», — снова говорит Джунипер.

Через некоторое время цыпленок обсох и приподнялся. Мы достали его из инкубатора и положили в руки нашей дочери.

5 апреля 2016

Блумингтон, Индиана

Благодарности

Джунипер родилась не вовремя, но ей очень повезло появиться на свет там, где ее защищали и любили более двухсот человек, чье внимание оказалось для нас судьбоносным. Огромное спасибо Аарону Жермену, Жанне Маккарти, Роберто Соса, Гвен Ньютон, Уитни Херц, Энтони Наполитано, Дэбби Лавледи, Раджану Вадхавану, Карин Стромкист, Нэнси и Майклу Галлан, Брук Ловэри, Донне Мадден, Быт Уолфорд, Кортни Милтон и Кэрол Тиффани. Спасибо Диане Луазель, которая изменила нашу жизнь; Анне-Марии — она положила дочь нам на руки; Ким Джей, которая была настороже ночами; Фаузие Шакил, которая помогала нам в самые трудные моменты. Мы обязаны всем Трейси Халлетт за каждый новый день.

Мы не вынесли бы шесть месяцев в отделении интенсивной терапии без бесконечной поддержки нашей семьи, друзей и коллег из «Тампа-Бэй таймс», Пойнтеровского института исследования проблем СМИ и факультета журналистики Индианского университета. Огромное спасибо Рою Питеру Кларку, Майку Уилсону, Шери Диес, Бену Монтгомери, Лэйн Дэгрегори, Майклу Крузу, Леоноре Лапитер-Антон, Биллу Дюреа, Джеффу Саффану, Стэффани Хэйс, Пэтти Кокс, Пэтти Яблонски, Кэйт Брассфилд, Брюсу и Сюзетте Мойер, Джаки Банацински, Брэду Хэмму, Майклу Эвансу, Стивену Бакли, Джиму Келли, Лэзе Хатли-Мэйджер, Тиму и Бриджит Никенс, Дарле Рэйнс, Нилу Брауну и Полу Тэшу.

Спасибо Эрике Аллумс и ее команде в «Баньяне». До конца жизни я буду благодарна Сюзи Френч за то, что она всегда выслушивала и понимала нас. Спасибо всем мамам: Мельве Бенэм, Шерри Вагнер, Линде Роговски и Алтее Нит. Особая благодарность Линде, которая сделала все возможное, чтобы проверить достоверность описания декора больничного зала ожидания.

Джунипер благодарит Дона, Мичиру, Анжелу и Досона, Маппет и цыпленка Сесами.

Эта книга появилась на свет после серии статей под названием «Никогда не отпускай», которую Келли написала для «Тампа-Бэй таймс». Она стала возможной благодаря многим вышеупомянутым людям, их любви и опыту, особенно благодаря Майку Уилсону, Шери Диес и Нилу Брауну. Проницательность доктора Джона Лантоса придала форму не только истории, нами написанной, но и истории, нами прожитой. Джад Абумрад, Пэт Уолтерс и команда из «Радиолэб» помогла нам совершенно по-новому взглянуть на нашу историю и понять, что звук — это форма прикосновения. Превратить статьи Келли в книгу двух авторов было бы невозможно без мудрости и энтузиазма Роя Питера Кларка и нашего агента Джейн Дистэл, которые всегда держали нас за руку. Мы в долгу перед Сарой Миллер за внимательность, а также перед Тейлор Телфорд и Оберн Чатаква. Особое спасибо Райту Томпсону и Крису Джонсу за то, что дали нам пинок под зад; Нилу Брауну и Геларех Асайеш за то, что посоветовали начать с самого начала; Трейси Бехар и Рэйгану Артуру из «Литтл, Браун» за терпение, наставления и поддержку. Спасибо, Трейси, что разрешила Джунипер похозяйничать в своем кабинете.

Без доброты и щедрости Дженнифер Монтгомери с нами не было бы Джунипер. Она — часть нас и нашей жизни… Мы не представляем, как жили бы без Нэта, Сэма и их упрямой младшей сестренки.

Джунипер, мы просим у тебя прощения за то, что иногда не выключаем свет, и за все те дни, когда ты плакала из-за того, что нам приходилось работать над книгой. Мы надеемся, что, когда ты вырастешь и прочитаешь все, что здесь написано, ты поймешь, как упорно боролась и как сильно мы тебя любим.

Будь счастлива с нами!

Об авторах

Келли Бенхам Френч — профессор практической журналистики в Индианском университете. Бывший репортер и редактор «Тампа-Бэй таймс». Ее имя было включено в финальный список номинантов на Пулитцеровскую премию 2013 года за серию материалов «Никогда не отпускай», в которой рассказывалось о первых месяцах жизни Джунипер.

Томас Френч — журналист, лауреат Пулитцеровской премии и заведующий кафедрой журналистики в Индианском университете. Автор книг «Unanswered cries» (Безответные крики), «South of Heaven» (Юг небес) и бестселлера по версии «Нью-Йорк таймс» «Zoo Story» (Истории из зоопарка).

Примечания

1

Брюс Спрингстин — американский рок- и фолк-музыкант и автор песен.

2

«Уринтаун» — бродвейский мюзикл.

3

Красный прилив — общепринятое название частного случая цветения воды, вызванного вспышкой численности морского фитопланктона.

4

Термин «блестящая оболочка» в русском языке используется редко, чаще сохраняется латинское название. — Примеч. пер.

5

«The Tragically Hip» — канадская рок-группа. — Прим. пер.

6

Пер. Ю. Степененко.

7

«Ожидание в солнечный день».

8

Флайбол — официально признанный вид кинологического спорта, игра с мячом.

9

То же, что ординатор в России.

10

ВЖК — внутрижелудочковое кровоизлияние, ООО — открытое овальное окно (неполное закрытие овального отверстия в межпредсердечной перегородке), РДСН — респираторный дистресс-синдром новорожденных, ХЛЗ — хроническое легочное заболевание, ДЦП — детский церебральный паралич.

11

По названию торговой марки хрустящего жареного картофеля Tater Tots. — Прим. ред.

12

Пупочный артериальный катетер, парентеральное питание и эритроцитарная масса.

13

Американский композитор, певец, мультиинструменталист, работавший в разных жанрах. — Прим. ред.

14

На английском языке названия компаний, музыкальных групп и просто современных сокращений. — Прим. ред.

15

Британский певец, поэт, гитарист и композитор. — Прим. ред.

16

«Juniper» переводится с англ. как «можжевельник». — Прим. пер.

17

Что случилось, девочка? (исп.)

18

Выдуманный рекламный образ, используемый мукомольной компанией «Уошберн Кросби», который был настолько популярен в Америке, что этот персонаж даже вел кулинарное радиошоу — Прим. ред.

19

Американская актриса, продюсер и писательница.

20

Автор говорит о песне Б. Спрингстина «Thunder Road». — Примеч. пер.

21

Пер. Т. Озерской.

22

«The Hokey Pokey» — известная детская песня в англоязычных странах, слушая которую дети должны повторять описанные в ней движения. — Примеч. пер.

23

Снитч — также называемый Золотой снитч — золотистый шарик с серебристыми крылышками в квиддиче — вымышленной спортивной игре, в которую играют персонажи романов Джоан К. Роулинг о Гарри Поттере.

Content

Келли и Томас Френч
Джунипер
История девочки, которая появилась на свет слишком рано

От автора

Тоннель

Часть 1 Создание

Келли: никто не может запретить вам спасти чью-либо жизнь

Том: желание побеждает страх и трудности

Келли: последствия урагана страшны, но поправимы

Том: прозаичность непорочного зачатия

Келли: за чудо нужно бороться

Том: о трудностях морального выбора

Часть 2 Кровь

Келли: последствия преждевременной радости

Том: отрицание беды

Келли: сохранить жизнь любой ценой

Том: вы бы подарили своему ребенку жизнь, полную страданий?

Келли: спасение жизни своего ребенка — эгоистичный поступок?

Том: когда страдания твоих близких становятся твоими собственными

Келли: молитвы, не доходящие до адресата

Том: двадцать четыре часа между жизнью и смертью

Келли: неизвестность разрастается

Том: «она была произведением, созданием…»

Келли: есть контакт!

Часть 3 Нулевой пояс

Келли: незавидное исключительное положение

Том: абсолютная любовь исцеляет?

Келли: вещи, которые весят 570 г:

Том: полкило — это так мало

Келли: вы не всегда можете контролировать то, что создали сами

Том: названное перестает быть эфемерным

Келли: позвольте ребенку заявить о себе

Том: выражать любовь можно по-разному

Келли: будьте рядом со своим ребенком так долго, как только сможете

Том: не предавайтесь отчаянию!

Келли: всегда помните об изначальной цели

Том: смотрите правде в глаза, даже если она пугает вас

Келли: тревожные мысли

Том: схватка со временем

Келли: вы не имеете права жаловаться, когда за жизнь вашего ребенка борются десятки человек

Часть 4 Темная звезда

Том: томительное ожидание

Келли: «где жизнь, там надежда»

Том: жизни крохотных малышей спасают с конца XIX века

Келли: новый день — новое испытание

Том: боль ребенка ранит сильнее собственной

Келли: спасают не только лекарства

Том: жизнь вне больницы

Келли: есть ли у жизни цена?

Том: моя дочь заговорила со мной на сорок девятый день своей жизни

Келли: волшебству — быть!

Том: целебная сила музыки

Келли: первые побеги радости

Часть 5 Небо

Келли: главное — быть рядом

Том: начало нормальной жизни

Келли: пора домой, малышка!

Вылупившийся птенец

Благодарности

Об авторах

Примечания