Алиса Бяльская

Опыт борьбы с удушьем

Ох, как крошится наш табак,

Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы жизнь просвистать скворцом,

Заесть ореховым пирогом…

Да, видно, нельзя никак…

Осип Мандельштам

© Бяльская А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Глава 1

Куш келибсыз!

1

Первого апреля 1976 года в Ташкенте стояла необыкновенная жара. Солнце палило нещадно, и, выйдя из здания аэропорта «Ташкент Южный» на улицу, Сева тут же вспотел. Он снял пальто и с удовольствием оглядел залитую солнцем площадь. Надпись кириллицей на растянутом над площадью огромном транспаранте гласила: «Куш келибсыз!»

В Ташкенте он до этого никогда не бывал, не знал здесь ни одного человека и не имел ни одного адреса, по которому можно было обратиться. Однако, как и все остальные жители страны, он знал – зайди в любую пивную, и тебе скажут: «Ташкент – город хлебный». Тут перед ним остановилось такси. «Чем черт не шутит, – решил Сева, – проверим, может, народ не врет».

Город ему сразу понравился. Красиво. Климат замечательный. Первое апреля, в Москве немногим больше нуля и мокрый снег, а здесь теплынь. Сказка.

– Куда едем? – прервал течение его мысли водитель.

– В гостиницу.

– Какую гостиницу? У нас большой город, у нас очень много гостиниц. Куда хотите?

– В лучшую гостиницу, – с нажимом сказал Сева.

– Какая лучшая гостиница? У нас есть «Ташкент» и новая гостиница «Узбекистан».

– Какая считается самой лучшей?

– Конечно, новая гостиница «Узбекистан».

– Тогда поехали в «Узбекистан». Да, кстати, что такое «куш келибсыз»?

– «Добро пожаловать» будет.

Сева не ожидал, что гостиница «Узбекистан» окажется двадцатиэтажным современным зданием из стекла и бетона. «Человек, остановившийся в такой гостинице, должен производить впечатление полного материального благополучия», – удовлетворенно подумал Сева и легкой пружинящей походкой направился к окошку администратора. Он, разумеется, знал, что «мест нет», это даже и спрашивать не надо было.

– Меня зовут Савелий Матвеевич Бялый, я приехал из Москвы. Мне, пожалуйста, номер. Хороший.

Администратор удивилась такой просьбе и, оценив костюм, представительный вид и московский выговор неожиданного гостя, решила все-таки разобраться, в чем тут дело.

– Покажите ваши документы, пожалуйста.

Сева вложил в паспорт пятьдесят рублей и протянул ей в окошко.

– Ну, как документы, в порядке? – спросил он.

– Да, нормальные документы, – ответила администратор, забирая купюру. – Не фантастические, не какие-то особенные, но вполне нормальные документы, чтобы получить одноместный номер.

Поднявшись в номер, Сева принял душ, поменял рубашку, обрызгал себя одеколоном и спустился в ресторан. Белые скатерти, накрахмаленные салфетки, запах хорошей и дорогой еды, тихая приятная музыка, как всегда, привели Севу в хорошее настроение.

– Мне узбекский стол, пожалуйста, – улыбнулся он миловидной девушке-официантке. – Шашлык, плов, лагман, что еще?

– Еще манты и салат. Будете?

– Давайте манты тоже, и салатик. И бутылочку водки, будьте любезны.

Выпивая и закусывая, Сева ждал, что будет дальше. Что-нибудь обязательно должно произойти, он знал точно. Юноше тридцать два года, пьет и ест не по-детски, костюм, галстук, прическа на косой пробор, золотые очки, тихо обедает в ресторане гостиницы «Узбекистан», а вокруг ни одного европейского лица.

Ждать пришлось недолго, через десять минут к нему подошла женщина-метрдотель, представилась.

– Так мало у нас здесь бывает приличных людей. Вы из Москвы, вероятно? – спросила она.

– Да, из Москвы.

– А кто вы, чем занимаетесь?

– Я художник. Вот приехал первый раз в Ташкент, за новыми впечатлениями. Но знаете, я здесь несколько часов, а уже чувствую себя как дома. Я никого в городе не знаю пока, поэтому и обедаю один.

Она ушла, но через несколько минут подошла еще раз.

– Вон там, в отдельном кабинете, сидят две женщины, очень приличные женщины, не подумайте чего, не какие-то там. Вы на них произвели благоприятное впечатление, и они с удовольствием составят вам компанию.

– Я весьма польщен, – произнес Сева, самодовольно подумав про себя: «Еще бы». – Конечно, пусть пересядут ко мне.

– Нет, они к вам не пойдут. Вы можете присоединиться к ним.

Лейла и Динара на самом деле оказались интеллигентными узбекскими женщинами, обе на несколько лет старше Севы. Он прикинул, что обеим было слегка за сорок, хотя сказать было сложно, восточные женщины старятся быстрее. Лейла работала в международной редакции радио Ташкента, Динара, в прошлом балерина, была теперь хореографом в Ташкентском театре оперы и балета. Они тут же взяли покровительство над московским гостем и начали обсуждать, с кем из художников, писателей и музыкантов стоит познакомить его в первую очередь. «Главное, ввязаться в бой, а там видно будет», – этому девизу Наполеона Сева неукоснительно следовал всю свою сознательную жизнь. Приехав с планами завоевать этот город и не зная здесь ни одного человека, через несколько дней с помощью Лейлы и Динары он перезнакомился со всей художественной элитой Ташкента. Лейла сияла от гордости, потчуя своих друзей Савелием Бялым, и он не разочаровывал – тактично, в меру флиртовал с хозяйкой, обсуждал московские сплетни с ее мужем, шутил, смеялся, сыпал историями.

Узнавать новых людей, очаровывать и завоевывать, находиться в центре внимания, конечно, было приятно и даже в некотором смысле льстило его самолюбию, но Сева приехал в Узбекистан с конкретной целью и до сих пор мало продвинулся в нужном ему направлении.

Пока суд да дело, Сева изучал Ташкент, который, как и любой восточный город, состоял из двух четко разделенных частей: новой и старой. Новый город, выросший буквально на пустом месте после страшного землетрясения тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, уничтожившего весь центр, мало чем отличался от обычных советских городов. Разве что, несмотря на типовую архитектуру, дома были не серыми, как почти везде в стране, а разноцветными: розовыми, желтыми, бежевыми и даже красными.

Особенно нравились Севе люди: спокойные, улыбчивые, доброжелательные, не похожие на вечно мрачных и раздраженных москвичей. Многие горожане были одеты по-европейски, но большинство узбеков предпочитали национальные костюмы. Гулял Сева и по кривым улочкам старого города, захаживал в чайханы. Он представлял себе, что попал в шестнадцатый век, что он герой книг Кортеса или Кабеса де Вака, завоеватель в побежденной стране, из которой надо постараться выкачать материальные блага: конкистадор Савелий Бялый. На каждом углу жарили шашлыки, готовили плов – и над городом витал густой, пряный запах специй. Есть на бегу Сева не любил, и он искал место, где можно было расслабиться, спокойно посидеть и отведать национальные блюда, приготовленные прямо при тебе. На границе старого и нового города, на задах только что построенного нового современного здания, он обнаружил свалку, рассеченную пополам протекающим по дну грязным ручейком. По обеим сторонам ручья узбечки в куйнаках и шароварах жарили шашлык и варили шурпу на открытом огне. Едоки сидели на старых сломанных ящиках, ногами по щиколотку в глине. Место это в городе называлось Яма. Вкуснее того, что готовили там, Сева больше нигде и никогда не ел. Он практически поселился в Яме на неделю.

– …Не представляю себе, что ты находишь в этой Яме. Убожество и антисанитария. Попробуй-ка вот это, там тебе такого не подадут. – Лейла протянула ему высокий запотевший стакан с белым пенистым напитком.

Они сидели на открытой террасе ее дома, перед ними на столе стояли пиалы с урюком, кишмишем, фисташками, миндалем и джиду. Дом был полон гостей.

– Что это, кумыс? – Кумыс Сева пробовал, и он ему не понравился.

– Нет, – ответила Лейла, – это наш узбекский айран со специями. Вкусно, полезно и утоляет жажду.

– Интересно, похож на мацони, только не такой густой. Я мацони с детства люблю. – Сева закурил и оглядел гостей. – Уф, я уже устал от интеллигенции. Я в Москве-то от них устал, специально вот в Ташкент уехал. Мне бы что-нибудь попроще, люди дела, понимаешь меня?

Лейла задумалась.

– Завтра открывается кинофестиваль стран Азии и Африки, я работаю на нем переводчицей. В рамках фестиваля будет закрытый показ нового индийского фильма на даче у Рашидова.

– Ты имеешь в виду Шарафа Рашидовича Рашидова, первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана? – удивленно спросил Сева.

– А ты знаешь другого Рашидова? Конечно, его. Меня позвали туда переводить.

– Ого! Смотри, какие у тебя связи, оказывается, в номенклатурной среде.

– Все-таки я – единственный синхронный переводчик с хинди в Ташкенте, – с гордостью проговорила Лейла. – Могу устроить тебе пропуск. У Рашидова обязательно будут хозяйственники.

Через пару дней поехали на показ на даче Рашидова. Сева смотрел во все глаза, запоминал детали. В подобных местах он никогда до этого не бывал. Вокруг дачи ограждение, КПП, правительственная связь, комитетская охрана – все как положено. Лейла пошла на свое место переводить, а Сева направился в небольшой, мест на двести, зрительный зал.

Фильм начался. В первых же кадрах самолет, на котором летели главные герои, потерпел крушение и упал в горах. Героиня, красивая смуглая девушка в разноцветном сари, бросилась в пляс и запела от радости, что осталась жива. Из сугроба выскочил главный герой и присоединился к ней. Народ поодиночке потянулся из зала. Сева, который сюда не кино приехал смотреть, тоже вышел погулять в кулуарах.

Дача Рашидова была скорее похожа на дворец падишаха, чем на собственность партийного функционера. Сквозь разноцветную витражную крышу на мраморный узорный пол падали лучи солнца. В центре зала бил фонтан. В отдельном зале был накрыт огромный стол, после сеанса гостей во главе с самим Рашидовым ожидал банкет. Пока же вокруг них вились красавицы-официантки с канапе и прохладительными напитками. В сад с экзотическими деревьями и гуляющими по дорожкам павлинами никто из гостей не выходил, все старались держаться поближе к залу, чтобы сразу было видно, кто вошел, кто вышел. Случайных людей на показе у Рашидова быть не могло, поэтому люди осматривали друг друга оценивающе.

Коренастый коротышка с блестящей на солнце лысиной остановился рядом с Савелием. Заметив за венецианским с пола до потолка окном гуляющего в саду павлина, он схватил Севу за локоть.

– Вот это да! Вы видели?

– Ну да. Павлин, – спокойно ответил Сева.

– Да, ну и дачка у Шарафа Рашидовича! Живут же люди. Просто коммунизм в действии.

– Даже по меркам Политбюро она высоко котируется, – значительно кивнул Сева. – Хотя дело вкуса… Вот, например, вы бывали на даче у Микояна?

– Нет. – Коротышка смотрел на Савелия с уважением, поскольку понимал, что Савелий как раз на даче Микояна бывал.

– Вот это просто готический замок. И даже здание кухни двухэтажное, тоже в готическом стиле.

На даче Микояна Сева, конечно, никогда не был, однако читал изданные в самиздате воспоминания Аллилуевой.

– Кстати, о кухне. Вы знаете, что здесь на даче две кухни, одна – узбекская, там и тандыр, и все что положено для приготовления национальных блюд. А рядом – европейская, – эту информацию Сева получил от Лейлы по дороге на дачу.

– Настоящий тандыр? Да что вы! – Севин собеседник удивлялся все больше.

– А какой там лес вокруг! – закатил глаза Сева. – Я про дачу Микояна. Хотя надо сразу сказать, что касается лесных угодий, то тут на первом месте, безусловно, Устинов.

– Маршал Устинов?

– Конечно. Он же страстный охотник. Для него лес – это все. Какой лесище, и какой дичи там только нет! Сам Леонид Ильич часто к нему приезжает поохотиться. Вы охотитесь?

– Я? Нет, не приходилось. Ой, да что же мы, – протянул руку коротышка. – Разрешите представиться, Виктор Викторович Ким, замминистра плодоовощного хозяйства.

– Бялый Савелий Матвеевич. Из Москвы, – весомо сказал Сева.

– Надо обязательно повидаться. Вы еще долго у нас будете?

– Какое-то время еще, да. Я живу в гостинице «Узбекистан».

– Значит, успеем встретиться, поговорить. Вот мои координаты.

Скоро Сева уже имел на руках телефоны нескольких перспективных товарищей. Самым плодотворным оказалось знакомство с Аликом Шварцем, заместителем министра строительства. На банкете после окончания фильма они успели только обменяться парой слов, но сразу понравились друг другу. Шварц был всего несколькими годами старше Севы, крупный полный мужчина с умными живыми глазами и утопающим в складках жира подбородком. По аппетиту, с которым он набрасывался на рашидовские угощения, было ясно, что чревоугодие является главной страстью его жизни. Сева, всегда полагающийся на свою интуицию и умение читать людей, понял, что Шварц именно тот человек, которого он искал.

На следующее утро он пришел к Шварцу в кабинет в высотном здании министерства строительства, сразу же перешел на «ты» и раскрыл свои карты.

– Алик, я понимаю, что у тебя нормальная зарплата, но уверен, ты сам знаешь, – этого мало. Что ты воруешь и берешь взятки, написано у тебя на физиономии. Но я дам тебе больше.

– И сколько? – спросил Алик насмешливо, однако смотрел на Севу серьезно и даже подался немного вперед.

Сева удовлетворенно откинулся в кресле. Приятно иметь дело с понимающим человеком.

– Пока сказать не могу. Но объясняю тебе, Алик, как товарищу, – очень много. Все остальное, что там у тебя сейчас, это будут копейки по сравнению с тем, что предлагаю тебе я.

– Секундочку, подожди. Не хочу говорить о делах в кабинете. – Алик по селектору соединился с секретаршей: «Людочка, я уезжаю по важному делу. Сегодня больше не вернусь. Все встречи перенесите на завтра», – и тут же набрал другой номер: «Томочка, я еду домой с ответственным руководителем из Москвы. Позаботься об обеде, пожалуйста».

После обеда они переместились в кабинет. Жена Алика подала мужчинам кофе и вышла, закрыв за собой дверь. Они приступили к деловой части.

– Итак, чем я занимаюсь? Я работаю в Художественном фонде, и в мою задачу входит продать различным предприятиям как можно больше художественной продукции. Система у нас советская, за художественную пропаганду только хвалят и вешают на Доску почета. Так что в политическом смысле тут все совершенно правомерно. И, более того, приветствуется. У тебя в твоем бюджете есть определенная статья именно на подобную деятельность, следовательно, деньги ты можешь тратить на совершенно законных основаниях. Понятно?

– Пока да. Но о чем конкретно идет речь? Какие работы ты можешь выполнять?

– Если это будет, например, школа – мы ее художественно оформим. То есть распишем стены композициями с правильным идейно-художественным содержанием. Большая картина в актовом зале на патриотическую тему. Дальше портреты по классам.

– Какие портреты?

– Все известные узбеки, которые что-либо внесли в науку и литературу. И таджики заодно. Кроме того, русские и советские ученые, деятели искусства и исторические персонажи. Все на высочайшем художественном уровне, это я гарантирую. При входе в школу будет стоять бюст, вероятно, Ленина. Я – специалист в этой области, все будет оформлено в едином ключе в зависимости от объекта, будь это школа, зона отдыха, клуб или заводская столовая. Вот так приблизительно.

– Что я конкретно должен делать? – спросил Алик.

– Ты должен знакомить меня с руководителями крупных предприятий, еще лучше, целых отраслей, причем с такими, с которыми можно разговаривать. Я буду заключать с ними договоры на очень большие суммы. Ты же будешь с этого иметь свой процент. О конкретных суммах сейчас, думаю, говорить рано. Когда развернемся, обсудим детали.

Шварц составил список перспективных знакомых и начал постепенно сводить Севу с руководящей верхушкой хозяйственников. Они с Севой стали неразлучны. Куда Алик, туда и Сева. Он сидел у Шварца в кабинете, ходил с ним на все встречи и налаживал контакты.

Сева всегда был главным героем в своем собственном, никогда не прекращающемся фильме, который постоянно шел перед его мысленным взором. Декорации, персонажи и ситуации менялись, но герой никогда не исчезал с экрана. Готовясь к предстоящему дню, настраивая себя на операцию, Сева представлял себя разведчиком во вражеском стане. Еще в детстве фильмов про разведчиков он видел множество, и все они учили, как настоящему разведчику себя вести: осмотреться, понять, кто есть кто, наладить разговор, заинтересовать, ненавязчиво показать, что ты важная персона, пошутить. Умение рассмешить – одно из самых ценных качеств, чувство юмора на вес золота. Потом обменяться телефонами, назначить встречу. На первой встрече о делах ни слова, потому что главное – убедить человека, что он тебе интересен. И быть открытым. А потом уже невзначай удивиться: «О, ты же действительно управляющий трестом? А я из Худфонда. Можем вместе поработать».

2

– Это Клондайк, который ждет своего старателя. Разумеется, работы много, тонны песка надо просеять, но когда золотая жила найдена, остается вывозить золото тоннами. Я только удивляюсь, почему это никому до меня не пришло в голову. Узбекистан станет моим Эльдорадо! И это, заметь, Женя, в Советском Союзе, – Сева в возбуждении расхаживал по комнате, пытаясь вселить в жену хотя бы часть своего энтузиазма.

– Не кричи, ребенка разбудишь, – махнула рукой Женя. – Клондайк, Эльдорадо – это как-то слишком далеко от дома. Мне же все это кажется чистой хлестаковщиной. Кроме того, это опасно, Сева! С нашим государством шутки плохи.

– Объясняю по порядку. – Сева понизил голос и принялся рассказывать: – Во-первых, это абсолютно безопасно. Более того, совершенно законно! Я ничего не нарушаю, никого не обманываю, ничего не ворую. Государство из одного своего кармана перекладывает деньги в другой карман, не теряя при этом ни копейки. Все деньги эти – бюджетные, государственные. Они никому не принадлежат, никто их не считает. Ну что же делать, если система такая дурацкая? А по поводу шуток… Когда за отцом пришли в пятьдесят третьем году люди из НКВД, он вместо того, чтобы протянуть руки и дать себя арестовать, спрятался под кровать. А гэбисты поганые сидели рядом, смотрели на меня, смотрели на мать, чистили ногти перочинным ножиком, ждали, когда отец вернется домой и даже квартиру не обыскали, настолько им в голову не приходило, что кто-то может их вот за таких идиотов держать! А утром ушли и больше не возвращались, а потом Сталин сдох. И я тогда, десятилетний пацан, просидев всю ночь на этой кровати, под которой прятался мой отец, понял, что система – дура, слепой циклоп.

В общем, с грехом пополам Сева убедил Женю, пообещав, что занятие это временное, пока он не найдет себе что-нибудь более подходящее. А началось все несколько месяцев назад, и как раз с Жени. Она работала тогда в Институте сердечно-сосудистой хирургии, и Сева захаживал к ней на работу регулярно. Вокруг Жени постоянно вились молодые успешные хирурги и ученые, так что он старался держать руку на пульсе. В один из его приходов, когда они сидели в лаборатории и гоняли чаи, лаборантка Верочка упомянула вскользь о работе своего мужа в отделении Художественного фонда в подмосковном Подольске. В чем именно состоит его работа, Сева тогда до конца не уловил, но зато сразу понял: работает он немного, а зарабатывает хорошо. Сразу подумал: может, стоит и ему попробовать? Познакомился с Верочкиным мужем, запойным пьяницей, съездил с ним в Подольск к начальнику отделения. Идея стала казаться Севе все более привлекательной, тем более что к тому времени он уволился из института архитектуры и уже пару месяцев слонялся без работы. Казалось бы, все в институте складывалось для него неплохо, место было элитарным, на работу каждый день можно было не ходить, работать дома, в общем, идеальные условия. Для Севы даже специально придумали должность – главный инженер. На самом деле в институте архитектуры вообще никогда главного инженера не было, зачем он нужен в НИИ, но Сева был штучным специалистом, и, чтобы иметь возможность платить ему приличные деньги, придумали эту должность. Так и было записано в его трудовой книжке «главный инженер института архитектуры» – зарплата двести рублей.

Сева занимался бионикой, искал взаимосвязь между архитектурой и живыми организмами. Однако, написав монографию «Гармония форм в живой природе и архитектуре», он утратил к работе всякий интерес.

– Это не научная деятельность, а жалкая имитация. Идейка небогатая. За сто пятьдесят лет до меня Спенсер писал на эту тему. Я видоизменил, модернизировал Спенсера, вот и все. – Сева пытался объяснить Жене, почему он решил уволиться из института. – Спенсер считается одним из столпов науки, но на самом деле – идиот. Он нашел биологическую основу для любых социальных явлений, для технических и вообще всего, что делает человек. Так, как работает нервная система или выделительная система, по тому же принципу работает государство. Глупость.

– Да при чем здесь Спенсер? Проблема в том, что ты не можешь, по-моему, вот так все бросить, пока не нашел что-то другое.

– Как при чем Спенсер? Залезь в энциклопедию и почитай. Сама убедишься, что чушь несусветная.

– Зачем ты тогда занимался этим?

– Из своих эгоистических соображений. Работать-то надо где-то. Но ты запомни, Спенсер – полный мудак.

– Поняла. Если при мне зайдет разговор о Спенсере, сразу же скажу: «А, Спенсер, полный мудак».

– Правильно. А начнут спорить, сразу ногой по морде. Но если говорить серьезно, я был бы рад уйти из науки. Совсем. Я чувствую, что мне это неинтересно, я имею в виду, сама советская наука. Так, отдельные всплески интеллекта, что-то придумать, до чего-то дойти, но в принципе – мне перестало быть интересно, меня это не заводит, не будоражит. Я умираю от скуки. Когда я слышу, о чем они говорят, как с серьезными лицами обсуждают херню, не имеющую никакого значения, мне даже не смешно, мне скучно.

– Вот так все разом бросить? Ты же был так увлечен.

– Вся та романтическая чушь, которой я забивал себе голову, читая «Двойную спираль» Уотсона, облетела. Я уже десять лет с окончания университета этим занимаюсь, достаточно времени, чтобы понять, что наука – это такая же профанация, как и все остальное в этой стране. Игрой в бисер заниматься не хочу.

На ловца и зверь бежит. Выяснилось, что у Игоря, Севиного университетского друга, есть одноклассник Слон, который как раз работал в Художественном фонде и утверждал, что придумал способ, как в Советской России зарабатывать деньги и при этом не сесть.

– Могу тебя с ним познакомить – сказал Игорь. – Хотя я тебе не советую этим заниматься. У тебя мозги созданы для науки.

Через пару часов Сева уже выпивал со Слоном в «Арагви». Слон был на пару сантиметров выше Севы и в несколько раз шире его. Говорил он низким густым басом и смеялся на весь зал, так что дрожали люстры, и люди как по команде поворачивали головы в его сторону. Слон без умолку сыпал прибаутками и матерными словечками, не приглушая ни на йоту своего голоса, рассказывал истории, все изображая в лицах, и жег сигарету за сигаретой, так что искры летели во все стороны. От него исходило ощущение огромной физической силы, полноты жизни и довольства собой. Сева невольно им любовался.

– Этот твой парень – идиот, – сказал Слон, выслушав рассказ Савелия о встрече с мужем лаборантки.

– Почему?

– Потому что он все сдает государству, а сам получает копейки. Умные люди все делают иначе. Они вначале находят предприятия, готовые купить художественную продукцию, оформляют с ними заказы, подписывают договор, а потом уже привозят эти договоры художникам. Лучше всего в Грузию или Армению, где люди больше готовы платить. Ты им бумажку, а они тебе петьку наличман.

– Все это криминально, конечно?

– В этой стране все криминально, – вздохнул Слон. – Но здесь риск сведен к минимуму. Единственная разница с легальной процедурой в том, что ты отдаешь договоры сразу художникам в руки, а они уже все это оформляют сами. Не нарушаются никакие законы – договоры официальные, проводятся через кассу Худфонда, налоги отчисляются. Твой основной заработок – это процент от договора, который тебе платят художники. То есть если ты привозишь им заказов на, скажем, сто тысяч рублей, то твой заработок – десять тысяч. В кассе официально ты таких денег никогда не получишь. Но все равно тебе туда надо сдавать минимальное количество договоров, просто для того, чтобы получать зарплату и числиться где-то в штате, как положено всем советским гражданам. Понятно теперь?

На следующий день Сева поехал в Подольск. Руководителю местного отделения Худфонда, Герою Советского Союза, бывшему военному летчику Приходько он сразу понравился. Главным для этой работы было умение хорошо говорить, располагать к себе и продавать. Художественного образования для этого не требовалось, Севиного диплома биофака МГУ Приходько оказалось достаточно, и он тут же оформил Севу на должность эксперта-искусствоведа. Съездив пару раз в командировки в далекие российские города, Сева понял, что Слон был прав и официальным образом много не заработать. Все договоры, привезенные им из командировок, он сдал в свое отделение – инспектора Худфонда тоже имели план, который им надо было выполнять, – и получил зарплату в окошке кассы. Значительно больше, чем его оклад в НИИ, но этого все равно было мало. Да и условия жизни в этих поездках Севу никак не удовлетворяли – гостиница дешевая, сосед в номере, никакого удовольствия, сплошное убожество. Сева понял, что золотое дно надо искать самостоятельно. Там, где тепло, и там, где есть деньги.

Добираться до отделения в Подольске надо было вначале на электричке, потом от станции на автобусе. Скрипя зубами, Сева в очередной раз проделал этот путь – но сегодня у него была важная цель.

Приходько какое-то время слушал Севу, который делился мыслями о том, как улучшить работу с художниками, чтобы они, заключив договор, сразу же не уходили в запой и не нарушали сроки сдачи картин. Наконец Приходько достал из ящика стола початую бутылку водки. Сева тут же вынул из портфеля взятую с собой закуску: сыр, колбасу, шпроты.

Налили, выпили. Потом еще по одной. Сева навел разговор на любимую тему бывшего летчика – войну.

– Я как раз тогда на Кавказском фронте воевал, в Краснодарском крае, – сразу включился Приходько. – Под станицей Крымская был большой бой. Геринг послал против нас лучшие свои эскадры: «Удет», «Грюнхерц», «Эдельвейс» – слыхал про такие? Но главное – это специальная группа асов. Каждый из асов имел по триста-четыреста боевых вылетов… Вот ты послушай, я тут записал.

Он взял со стола школьную тетрадку, исписанную мелким почерком, и начал читать вслух: «Блестело золотом солнце, холмы, играючи, разрывали облака, бежали березы, заламывая руки. Всюду крылья – у самолетов, у деревянных крестов, у вольного ветра. Перелетные птицы, назло вселенскому холоду, возвращались к родной, теплой земле. Пулеметные очереди взбаламутили небо. Мертвые птицы камнем падали вниз, но живые с неудержимой яростью продолжали свой путь».

– Замечательно. Очень поэтично, – сказал Сева и разлил по стаканам оставшуюся в бутылке водку.

Герой Советского Союза выпил и стал читать дальше, а Сева как бы рассеянно просматривал бумаги на его столе. Найдя нужные ему бланки командировочных удостоверений, он взял стопку и положил себе в портфель. Приходько ничего не замечал, увлеченный воспоминаниями. Сева отправил в портфель стопку бланков ведомостей договоров.

– «Я приготовился к посадке. Внезапно огненная струя вскипятила воздух у самой кабины. Комэск чудом увернулся от огня. «Мессершмитт» шарахнулся вниз, как в пропасть».

– Комэск… это кто? – Сева хоть и воровал в это время бланки со стола, слушал внимательно.

– Командир эскадрильи. Это я, значит, – охотно пояснил Приходько. – Я тогда был комэском, летчики меня Дедом звали. Дед, а мне только двадцать пять было.

– Так вы начали писать «я» от первого лица, а потом тут же говорите о себе в третьем лице «комэск». Так не получится, надо выбрать что-то одно.

– А ты прав. Ну, молодец, Савелий Матвеевич, а то мне никто ничего не говорит дельного. Надо исправить. Вот сейчас, погоди. – Приходько склонился над тетрадкой.

Сева поднялся и вышел в пустую приемную. Было уже поздно, секретарша к этому времени давно ушла. Он достал из портфеля украденные бланки и проставил на них печати. Плацдарм для завоевания Узбекистана был готов.

3

Алик Шварц любил погулять в ресторане, особенно за чужой счет. Сева давно перестал считать деньги, потраченные им на удовлетворение чудовищного пантагрюэлевского аппетита замминистра строительства советской республики Узбекистан.

Но затраты Алик окупал и исправно сводил Севу с нужными людьми. Самым ценным оказалось знакомство с министром водного хозяйства, Тохтамышем Байрамовичем Мурсалимовым.

– Тохтамыш-ака – большой человек, – сказал Алик. – Водное хозяйство в Узбекистане – это тебе не плодоовощное министерство или кто там еще у нас в списке? У него по всей республике тресты, которые занимаются мелиорацией. Сам понимаешь, мелиорация – это важнейшая отрасль: дождей у нас нет, а вода нужна, чтобы хлопок рос. В подчинении Тохтамыша огромные хозяйства и выход на хлопководческие колхозы. А там клубы, детские сады, школы, санатории и пансионаты – все те места, куда можно всунуть картины.

Тохтамыш отнесся к Севиным предложениям серьезно, и работа закипела. Однако ему пришлось давать взятки, не деньгами, конечно, – денег у Тохтамыша было столько, что потратить их в Советском Союзе он не мог физически, а подарками, в знак уважения.

Начались бесконечные, изматывающие поездки по республике. Помотавшись так какое-то время, Сева понял, что ему необходим партнер, с которым будет не так скучно проводить время вдали от дома и своей привычной московской жизни. Он больше не мог выдерживать долгих застольных бесед с номенклатурными идиотами. Это был тяжкий труд – каждый раз придумывать, о чем говорить, что врать, изображать дружбу, когда тебя от человека просто тошнит, и смеяться тихонько про себя. Он отводил душу только в телефонных разговорах с Женей, пересказывая ей во всех деталях свои приключения.

– Тебя могут посадить! – постоянно повторяла Женя.

– Вот ведь все ты меня тюрьмой пугаешь. Я занимаюсь совершенно законным делом. По какой статье меня могут посадить?

– Да хотя бы за тунеядство. Ты же не работаешь нигде официально.

Женя была права. Свою трудовую книжку Сева из Подольска забрал. Как только он начал зарабатывать в Узбекистане, то сразу перестал выполнять официальный план, и его собирались уволить. Он ушел по собственному желанию и дома положил книжку в шкаф.

– Ты забыла мое любимое – «нетрудовые доходы», статья 153 УК РСФСР. Нетрудовые! А ведь я пашу как вол. Ты, кстати, знаешь, в каком еще государстве была уголовная статья о нетрудовых доходах? – Сева замолчал, но ответа не дождался. – Запрет на «нетрудовые и легкие доходы» был частью официальной программы НСДАП «25 пунктов». Пункт одиннадцатый, если мне память не изменяет. Не случайно эта партия называлась социалистической и рабочей.

– Ты доиграешься! – Женя бросила трубку.

Ради приятной компании Сева был готов поделиться частью своих заработков. Ведь совсем другое дело, когда есть зритель: тогда можно развернуться вовсю, а потом вместе поржать, смакуя детали. На роль компаньона Сева выбрал Леню Палкера. С Палкером они дружили с тех пор, как вместе работали в институте экспериментальной биологии. Палкер был кандидатом наук и по-прежнему работал в той же лаборатории.

Как он отпросится у себя в институте и уедет в Ташкент, Севу не интересовало.

– Чтобы через час был на Пушкинской, – скомандовал Сева, – оттуда вместе поедем в аэропорт.

Палкер что-то промекал в ответ. Он вообще разговаривал очень медленно и между словами делал долгие паузы, видимо, обдумывая, что сказать в следующем предложении.

– Мне совершенно не интересно. Если через час тебя не будет, я улетаю один. – С этими словами Сева повесил трубку.

Через час Палкер был на месте. Запыхавшийся потный, под стать фамилии худой и длинный как палка, с вытянутым лошадиным лицом. Одет он был в потрепанный костюм советского производства с пузырями на коленях и локтях и вылинявшую от постоянных стирок рубашку.

– Ты бы надел другой костюм, мы все-таки в командировку в восточный город едем, – сказал Сева, оглядывая Палкера. – Там обращают большое внимание на то, как человек одет.

– У меня только один костюм, – меланхолично отозвался Палкер.

– А рубашка другая есть? У этой уже воротничок истрепался.

– Зато мягкий, шею не трет.

Сева вздохнул. У важного человека – а Савелий Матвеевич был важным человеком в Ташкенте – не может быть таких подозрительных друзей. Придется Палкера одевать.

– Леня, не потому, что как-то неуважительно к тебе отношусь, но просто для дела нужно: Значит, я – начальник. А ты у меня типа шестерка. Так что ты будешь носить за мной портфель.

Палкер согласился, куда же он денется. Номер люкс и лучшие рестораны города за счет Севы компенсировали ношение портфеля с лихвой. Тем более что у Палкера была актерская жилка, а все, что происходило с ними в Ташкенте, очень напоминало театр. Сева рассказывал директорам про решения пленума и наглядную агитацию, торговался с бухгалтерами, а Палкер сидел в сторонке и тихонько посмеивался. Он к этому моменту свою роль уже сыграл. Когда они приезжали на место встречи, Палкер выходил из машины первым и открывал Севину дверь. Сева вылезал, не глядя на него, и направлялся ко входу в здание своей решительной походкой. Палкер следовал за ним на расстоянии в несколько шагов, с портфелем в руках. Жили они с Палкером душа в душу, но один раз между ними вышла размолвка. Палкер захотел поехать на экскурсию по древним городам великой империи Тамерлана. В трехдневный автобусный тур входили Ургенч, Хива, Самарканд и Бухара. Заплатить за экскурсию должен был, по его мнению, Сева.

– Ты хочешь, чтобы я дал денег? Я тебя позвал быть со мной, помогать мне. А ты собираешься свалить, да еще и денег хочешь. Не дам.

– Ты мне даже Ташкент по-настоящему не дал посмотреть! – возмутился Палкер.

– Говорю же тебе, в Ташкенте все как в Москве, нет только московских фарцовщиков и московских проституток. А все остальное то же самое.

– Я тогда на свои поеду, – для патологически скупого Палкера, который дома питался только кашами, это было невероятное заявление.

– Можешь ехать на свои, – пожал плечами Сева. – Но возвращаться тогда сюда ко мне не надо. Сразу вали в Москву.

Палкер обиделся и замолчал, но ни на какую экскурсию не поехал.

В качестве компенсации за несостоявшуюся поездку Сева повел Палкера в Яму.

– Ты чувствуешь, какие ароматы? – не уставал восхищаться он. – Божественные: запах жареного мяса и специй. Фантастика, Багдад, пещера Аладдина!..

Палкер согласился.

Они заказали по двадцать пять палочек сарпанжа – шашлыка из баранины и кабоб жигар – шашлыка из телячьей печени, шурпы литра на два и бутылку водки.

– Можно умирать, жизнь прожита не зря, – сказал Сева, отдуваясь.

– Все равно я тебе никогда не прощу, что из-за тебя я не поехал в Ургенч, – ответил Палкер, отставил тарелку и вытер пот с лица.

– Да чего тебе сдался этот Ургенч? Дыра дырой, – искренне удивился Сева.

– Это древняя столица Хорезма. Интересно посмотреть.

– Да что там смотреть? Хорезмом и древностью там не пахнет. Все это я видел, и единственное интересное место во всем городе, нет, скорее, поселке городского типа, – это где за базаром горох с мясом делают. Очень вкусный. Я, чтобы тебе было известно, осматриваю достопримечательности народные – кабаки.

Небольшая лекция о кабаках, которую устроил Сева Палкеру в Яме

Человек, который не на сто процентов советский, то есть ходит на демонстрации и сидит на собраниях, но ни черта в это не верит, вынужден приспосабливаться к условиям, в которых он живет. Совершенно нет мест, где можно встретиться, а молодым людям – я имею в виду людям до пятидесяти, – хочется где-то посидеть и выпить. Так было всегда, есть и будет. Здесь надо понять следующую социологическую вещь, Леня, и ты как ученый должен со мной согласиться – люди на Земле рождены не одинаковыми, они разные. Один рождается блондином, другой брюнетом, и блондин хоть в задницу себя отымеет, но брюнетом не станет. Люди поделены на страты, и нормальное человеческое желание – подниматься вверх по социальной лестнице. Что такое подниматься? Это значит, человек хочет выделяться на фоне своей социальной группы, в которой он оказался в силу происхождения, образования, материальных достижений или неуспехов, своих интеллектуальных и физических возможностей.

Советский кабак, особенно любой из хороших московских ресторанов, – это единственное место, где люди одновременно могут отдохнуть от того казарменного социализма, в котором мы живем, и почувствовать временное, но превосходство над серой улицей за окном. Поэтому огромное количество командировочных по приезде в Москву обязательно должны попасть в кабак. Ведь ни в одном городе не существует ничего похожего. Третьяковка, театр – это для галочки, а для 99,99 процента приезжих главное – попасть в кабак. Чтобы попасть в ресторан, надо простоять два часа в очереди, на морозе или под палящим солнцем. Я никогда не стоял, я всегда прохожу без очереди и друзей провожу, как тебе прекрасно известно. Некоторые советские люди были в ресторане один раз в жизни и рассказывали мне потом с восторгом и в деталях о своем посещении, что они ели и пили. Когда я в Москве, мы с Женькой ходим в ресторан два раза в неделю.

Хорошие московские кабаки вот какие. На первом месте «Гранд-отель», где я был всего три раза и каждый раз с Женей. Потом он закрылся. Находился «Гранд-отель» в гостинице «Москва», вход был со стороны музея Ленина. «Гранд-отель» считался самым фешенебельным рестораном в городе: серебряная посуда, хрустальные фужеры, официанты в смокингах и белых перчатках, фантастическое обслуживание. Поход нам стоил от трех до пяти рублей с бутылкой вина, то есть очень дешево. Я Жене это объяснил, и она со мной сразу согласилась: в самом лучшем советском ресторане цены такие же, как в самом хуевом кафе, поэтому глупо не ходить в лучшие места. Здесь к тебе с уважением относятся, и вообще, ты чувствуешь себя человеком. Первый раз Женя немного стеснялась. Публика в ресторане была богатая, хорошо одетая, а мы – нищие студенты. Но хоть мы и были почти детьми, нас там обслуживали как взрослых и богатых, высоко стоящих на социальной лестнице людей. Это доставляло удовольствие.

«Прага», «Метрополь», «Центральный», «Националь», «Будапешт», «Арагви» – это который около левого яйца коня Юрия Долгорукого. Попадание в эти рестораны считается подъемом по социальной лестнице. Я больше всего люблю «Центральный», куда меня еще мама мальчиком водила после школы обедать. Она никогда готовить не любила, и папина зарплата позволяла не экономить.

Кроме того, рестораны при творческих домах: ВТО, Дом кино, Дом литераторов, Дом художника, Дом журналиста. Но попасть в эти места очень сложно, вход только по пропускам – творческим книжкам соответствующего союза. Я туда хожу нечасто, потому что со входом бывают проблемы. А зачем нужны проблемы, когда есть места, где проблем нет. Да и не люблю я эти творческие кабаки, еда там так себе, и атмосфера мне не нравится.

Все эти советские художники, писатели, актеры, музыканты, композиторы – так называемая творческая элита – на самом деле обыкновенная шпана. Они проституируют на советской власти, защищая моральные принципы и интересы, за которые нужно топить в выгребной яме. Строят из себя избранных, но в действительности обычные приблатненные и воры от искусства. Вот и живут эти люди материально на несколько порядков лучше, чем окружающая масса людей. Все эти песни, картины, спектакли – пена…

Когда человек делает свое дело честно, его хоть можно понять. Простить его нельзя, но понять можно. А тот, кто все это делает, ни на секунду не забывая, что продается за деньги и покой, – его нельзя ни понять, ни простить. Тварь, хуже, чем палач.

Вся система в совке построена на разделении людей на четкие группы, и каждый из своей социальной группы пытается подняться в следующую, при этом твердо зная, что единственный способ подняться – это угождать социалистической власти. Чем выше человек поднимается по социальной лестнице, тем ниже он падает в моральном отношении. Без исключения. В науке то же самое. В науке для честного человека, не вступившего в партию, предел достижений – кандидатская диссертация и должность младшего научного сотрудника, потому что без проституции ни один человек в Советском Союзе подняться не может. Это еще Сталин придумал, и он твердо знал, что абсолютно каждого, от мала до велика, можно схватить за яйца. Плюс полная уверенность в том, что если собирается компания больше пяти человек, то на сто процентов там есть осведомитель. Ни одного чистого нет. Кроме дворников, истопников, санитаров. Да и то не факт. Даже я проституирую, вполне осознанно, впрочем. Я издеваюсь над поганым строем, да, но пытаюсь его использовать. Так что все запачканы.

4

…Они приехали в очередной хлопковый колхоз. Тохтамыш-ака позвонил председателю райисполкома, тот в свою очередь своим подчиненным – и приказал показать ответственным товарищам из Москвы передовые колхозы области. Сева всегда начинал беседу с руководителями с небольшого вступления, чтобы они осознали важность момента.

– Здравствуйте. Меня зовут Савелий Матвеевич Бялый, я из Художественного фонда Советского Союза. Это товарищ со мной – кивок на молчаливого и серьезного Палкера. – Прибыл к вам из Москвы по решению последнего пленума ЦК партии. На пленуме со всей четкостью был поставлен вопрос о наглядной агитации и пропаганде советских ценностей. Сектор по Средней Азии направил меня на подъем работы в этом направлении в вашем районе.

Председатель колхоза замер по стойке «смирно».

– Ну, показывайте ваше хозяйство, сейчас вместе посмотрим, посоветуемся, решим, что надо делать. Детский сад у вас есть? – спросил Сева председателя.

– Да, конечно, недавно построили, – отрапортовал тот. – Совсем новый, совсем пустой пока.

В саду до сих пор не провели ни воду, ни канализацию, но идеология важнее физиологии, и председатель был рад закупить картины на сказочную тематику в количестве пятидесяти штук по цене две с половиной тысячи рублей за каждую. Сказочная тематика – это зайчики, лисички, петушки и колобки.

– Ты понимаешь, я это сам придумал и пробил, – инструктировал Сева Палкера в гостинице. – Если писать в ведомости «сказка», то она стоит пятьсот рублей, а если «многофигурная композиция», то есть, например, Лиса и Волк вместе, то она уже стоит две с половиной тысячи. Поэтому у нас не будет никаких сказок, только многофигурные композиции на сказочные темы.

Палкер достал из портфеля складную линейку и произвел замеры, чтобы впихнуть максимальное количество картин на метр полезной площади. Если одна к одной, то влезали все пятьдесят.

Из детского сада перешли в колхозный Дом культуры. В актовом зале Сева остановился напротив голой стены.

– Я считаю, что здесь должно быть какое-то пятно живописное, которое будет держать всю экспозицию. Например, сбор хлопка в Навоинской области. А вот сюда, думаю, подошла бы композиция «Ленин в Горках» – как вы считаете?

– Ленин в Горках, хорошо, конечно, – закивал головой председатель.

– Но мне кажется, было бы хорошо Владимир Ильич с Надеждой Константиновной. Или с сестрой, – Севе была нужна многофигурная композиция, о чем председатель, разумеется, не догадывался. – Как вы думаете, какое ваше мнение?

– Я думаю, с Крупской. Все-таки – жена, – важно сказал председатель.

– Да, да, вы правы. Так и запишем: «Ленин с Крупской в Горках».

Палкер вписал в ведомость: холст, масло, багетовая рама, многофигурная композиция.

– Вот мы с вами как разбежались, много всего задумали. А нас потом ругать будут. Есть ли у вас деньги-то на оплату всего этого?

– Деньги есть, – твердо сказал председатель колхоза.

– Давайте все-таки главного бухгалтера позовем, – предложил Сева. – Точно узнаем, что будет, чего не будет.

После разговора с подозрительным и недовольным бухгалтером пришлось сократить первоначальный план и уложиться в сумму, которая была в наличии. Директор подписал ведомость.

На выходе из бухгалтерии Сева обратил внимание на пустые стены, еще не охваченные наглядной агитацией.

– В этом коридоре можно повесить портреты передовиков производства. Что вы думаете?

– Да, да, обязательно. Очень правильная мысль, – обрадовался председатель. – А что, художник приедет сюда портреты рисовать?

– Нет, вы мне фотографии соберите, а художник напишет портреты уже по ним. Так мы много времени сэкономим, зачем же отрывать рабочих от производства…

В приемной председателя колхоза подписали договор, поставили печать, пожали руки. От традиционного восточного приглашения вместе поужинать Сева отказался.

В самолете Палкер задумчиво разглядывал полученные фотографии передовиков.

– Кто все это рисовать будет? – спросил он у Севы.

– Как – кто? Грузины. Я получаю заказы, оформляю договоры и отвожу их художникам в Тбилиси. Да выброси ты эти фотографии, их никто не смотрит никогда. Грузины так говорят: тюбетейка будет – и порядок.

Палкер рассмеялся.

– Знаешь, как они работают? Например, мой коронный номер – Брежнев на пшеничном поле. Это делают два человека: один рисует фигуру Леонида Ильича, а второй – пейзаж. И ставят две подписи. Небольшая такая картина, два метра на три. Нормальное творчество у ребят, а? Все заслуженные и народные художники, между прочим. Дай-ка мне портфель, – протянул руку Сева.

Палкер передал ему портфель, Сева с удовольствием перебрал бумаги.

– Когда прилетим в Тбилиси, покажем им договоры: «Смотрите, что я вам привез». Мы им бумажки, а они нам – деньги. У них займет пару-тройку дней всю сумму собрать, поживем там, а потом домой. Но заметь, Леня, ничего бы этого не было, если бы на последнем пленуме ЦК партии вопрос о наглядной агитации не ставился со всей четкостью.

Глава 2

Детство Жени

1

Женя умирала. Она лежала без сознания под капельницей с двумя дренажами в животе. Врач Морозовской больницы сказал ее маме Елизавете Львовне Прейжнер готовиться к худшему: вряд ли девочка переживет ночь. Женя запомнила, что она как будто увидела палату сверху – она сама лежит на кровати, мама рыдает у нее в ногах, опустив голову на руки. Женя поднялась выше и увидела коридор, по которому бегали дети, все в белом. Ей стало любопытно, что эти дети делают в коридоре, она хотела подойти и спросить, кто их туда пустил, но жалко было оставлять плачущую маму. Утром Женя пошла на поправку. Врачи сказали, что это чудо.

Выздоравливала она долго. Когда через несколько месяцев Женя смогла встать с кровати, выяснилось, что она разучилась ходить. Ее, пятилетнюю, заново учили вначале стоять, а потом переставлять ноги, шаг за шагом. Мама, папа и старшая сестра Таня, сменяя друг друга, водили ее по двору, пока она не начала ходить самостоятельно.

Прейжнеры жили в большой коммуналке на Арбате, бывшей усадьбе Рукавишниковых. От былого купеческого великолепия остались только удивительной красоты кованая ограда вокруг особняка и большой бальный зал с колоннами – «зала», как называли ее обитатели дома, – чудом не перегороженная и не поделенная на клети, а так и оставленная в своем оригинальном виде. Дети любили устраивать там игры и танцы, хотя рассерженные соседи часто гоняли их. Парадный вход давно замуровали, и жильцы пользовались черным ходом, выводившим в просторный широкий коридор. У Прейжнеров была огромная комната с тремя большими окнами и своей личной маленькой кухней. По утрам за отцом, главным инженером завода пластмасс, приезжал бежевый трофейный «БМВ» и увозил его на работу. Мама, несмотря на два инженерных образования, не работала, посвятив себя дочерям Татьяне и Жене.

В пятьдесят втором году отца уволили с завода. Речь шла и об исключении из партии. Он боролся, пытался доказать свою правоту, потом махнул рукой и стал искать другую работу, но везде получал отказ – никто не хотел рисковать и брать к себе зачумленного космополита. Деньги закончились, мама потихоньку распродавала вещи, чтобы прокормить семью. Семен Григорьевич каждую минуту ожидал ареста. Друзья рекомендовали ему уехать куда-нибудь подальше и затаиться, авось пронесет.

– Я прятаться не собираюсь и семью не брошу, – решительно отказывался Семен Прейжнер. – Если и ехать, то всем вместе. Сразу в Биробиджан. Оттуда дальше не сошлют.

Дома зазвучало это непонятное слово «Биробиджан», появились мешки, в них начали собирать вещи.

– Что такое Биробиджан? Зачем мы туда поедем? – спросила Женя у отца.

– Ну, Биробиджан – это такое место. Мы поедем в отпуск, отдыхать. Вы же уезжаете с мамой каждое лето отдыхать, правильно? Едете два дня на поезде. Вот и сейчас поедем, – ответил Семен Григорьевич и погладил ее по голове.

– А почему мы едем отдыхать, ведь сейчас не лето? – после разговора с отцом спросила Женя у Тани.

– Ну да, отдыхать. Туда одиннадцать дней на поезде ехать. Это не отдых, а ссылка. В этом Биробиджане зима круглый год, и туда специально отправляют только евреев, чтобы они все умерли, – ответила Таня, которая была старше Жени на шесть лет и понимала больше.

После этих слов Женя спряталась под большим квадратным столом, накрытым длинной, до пола, скатертью с бахромой. Она не отозвалась, пока ее искали по всему дому и во дворе. Под плач матери и крики отца и соседей «Женя, Женя!» она свернулась калачиком и уснула. Там ее и нашли ночью, когда родители, обессилевшие после безуспешных поисков, вернулись домой. Женя проснулась, когда ее попытались перенести на кровать, выходить из-под стола отказалась и так и осталась там жить. Никакие уговоры и угрозы не могли ее оттуда выманить, она выбегала в туалет и возвращалась под стол.

На Пурим, двадцать восьмого февраля, к родителям пришли друзья, дядя Изя и дядя Давид с женой. Мама поставила на стол гоменташи и вино, купленное на последние деньги, которые она выручила, продав на рынке несколько серебряных ложек с монограммой матери. Еврейские праздники дома никогда не отмечали, только раз в году, на Песах, ходили к папиным родителям, но сегодня был особый день.

Тарелку с несколькими пирожками мама передала Жене под стол, за которым сидели взрослые, пили вино и молчали, лишь изредка перекидываясь редкими словами.

– Гришка Лебедев из соседнего отдела, еврей тоже, подошел ко мне сегодня в курилке. Так сразу несколько голосов раздалось: «Ну, «Джойнт» уже в полном составе», – сказал дядя Изя.

– Говорят, что готовится полная депортация. Мне по секрету один знакомый особист рассказал, что по всей стране составляются списки на евреев – отделами кадров по месту работы и домоуправлениями по месту жительства. Есть два вида списков: на чистокровных евреев и на полукровок. Первыми вышлют чистокровных, полукровок – следом, – откликнулся дядя Давид.

…А в начале марта умер Сталин. Отец в тот день пошел проведать своих родителей, живших на Дмитровке, и оказался там заперт на время похорон. Несколько дней он не мог выйти, потому что ворота закрыли на замок. Окна их квартиры выходили во двор, и они не могли видеть, что происходит на улице, но до них доносились непонятный скрежет и крики раздавленных. Соседи рассказывали, что у здания прокуратуры образовался затор, толпа на улице почти не двигается, люди стоят на месте и давят друг друга.

– Лиза, не смей выходить из дома. Ты не представляешь, что здесь творится! – Семен Григорьевич позвонил домой предупредить жену.

– У нас на Арбате все спокойно, не волнуйся.

– Я звонил Изе, он сказал, что слышал по немецкому радио, будто первый удар случился именно двадцать восьмого февраля. Ты представляешь, точно на Пурим! Как здесь не уверовать? Папа надел ермолку и целый день читает псалмы.

– Сема, ты с ума сошел, не по телефону. – И мама повесила трубку.

Таня вернулась из школы и рассказала, что в школе все рыдали в голос, их учительница, милейшая Раиса Андреевна, не могла стоять на ногах, и ее держали под руки. По лицу у Раисы беспрерывно текли слезы, и она говорила: «Если бы сейчас спросили, что у меня самое дорогое? Дочка, конечно. И вот скажи: отдай ее, и он воскреснет, я бы согласилась».

– Ты бы меня отдала за Сталина, мама? – спросила Таня. Мама только махнула на нее рукой, мол, не городи чушь.

– А меня? – испугалась Женя под столом.

Таня села на корточки и подняла скатерть, чтобы видеть Женю.

– Все девочки у нас в классе лежали лицами на партах, уткнувшись в рукав, и плакали. Я не плакала, но трясла плечами, как все, и думала, что теперь нам не надо будет ехать в Биробиджан. Вылезай.

В конце года им объявили, что их дом вместе с несколькими соседними выселяется, высвобождали место под строительство нового высотного здания МИД. Семен Григорьевич к этому времени уже устроился на новую работу, правда, лишь начальником цеха, а не главным инженером, но это была работа. Он отправил жену с дочками отдыхать на все лето в Лазаревское, а переезд взял целиком на себя. Возвращаясь, мама уже знала, что они едут на новую квартиру. Папа встретил их на машине, и они поехали не на Арбат, как обычно, а на Фили. Ехали долго. Когда вошли в новое жилье, то поняли, что им достались две комнаты в трехкомнатной квартире с соседями. Настроение у мамы было ужасное: другие, переехавшие из их дома на Арбате, получили отдельные двухкомнатные квартиры…

Женя вышла на балкон и увидела болото, за которым открывался вид на проселочную дорогу в деревню Мазилово.

– Ой, болото! – обрадовалась Женя.

– Это не болото, это пруд. По-моему, очень красивый. Лиза, ну посмотри сама. – Папа пытался изобразить энтузиазм.

– Если это пруд, то почему лягушки квакают? – спросила Елизавета Львовна. – Конечно, Женя права – это болото.

– Я не слышу никаких лягушек, – упрямо покачал головой отец. – Это тебе кажется. А вот там, налево от деревни, дача Сталина. Я вас туда как-нибудь отведу.

Мама, поморщившись как от зубной боли, отвернулась и закурила.

Елизавета Львовна не была похожа на других мам. Она всегда носила красивые платья, которые шила или подгоняла по ее стройной фигуре свекровь, обшивавшая всю семью, туфли на невысоком каблучке, красила губы красной помадой, высвечивающей ее голубые глаза, и курила. Мама не прощала людям глупости и была остра на язык, но вступать в конфликты не любила и поддерживала со всеми ровные отношения. Она не выносила бездействия, была все время занята и не терпела лени в других. «Опять бездельничаешь?» – злилась она, увидев Женю на кровати с книжкой в руках. И тотчас давала ей поручение: выбросить мусор, подмести, помыть посуду, позвонить бабушке. А еще лучше, позаниматься на фортепиано. С Женей, поздним ребенком, родившейся, когда Елизавете Львовне было уже сорок лет, она старалась быть построже, боялась избаловать.

Женя, взрослея, все хорошела, и окружающие не давали ей забыть о ее внешности. Когда она еще сидела в коляске, прохожие останавливали Елизавету Львовну и громко восхищались золотыми кудрями девочки, ее голубыми глазами и белой фарфоровой кожей: «Кукла, просто кукла! Ее бы в витрину». В школе Женя вела все вечера и торжественные сборы, ее всегда сажали играть на фортепиано перед разнообразными комиссиями, и она знала, что дело не только в ее музыкальных способностях. Просто она очень хорошо смотрелась за инструментом в белом платье, с рассыпанными по плечам золотыми волосами. Хуже всех был папа. Иногда он подолгу заглядывался на Женю: «До чего же хороша! – говорил он и украдкой утирал слезу. – Ангел!»

– Да что же ты такое говоришь, Сема?! – сердилась Елизавета Львовна. – Ты знаешь, куда ангелы в конце концов попадают? Нет, плохая, плохая! Женя, иди вынеси ведро!

Женя провела счастливые годы на Филях. Пруд очистили, насыпали песчаные берега, и девочки бегали туда летом купаться. Во дворе построили новые дома, и они закрыли вид на деревню Мазилово.

Папа так и не отвел их с Таней посмотреть на дачу Сталина, у него не было времени. «БМВ» за ним больше не присылали, он добирался до работы два часа своим ходом. На новом месте ему нравилось, его любили, и в конце концов он опять стал главным инженером. Женя продолжала заниматься музыкой. Поначалу после переезда мама еще возила ее в музыкальную школу на Арбат, но это было тяжело, и Женя стала заниматься музыкой по соседству – в Доме культуры имени Горбунова.

2

Женя заканчивала восьмой класс, когда стало известно о новшествах в системе школьного образования. Вместо десяти классов им сделали одиннадцать и ввели обязательное профессиональное обучение. В их школе специальность для девочек была «продавец в обувном магазине».

– Почему так узко? В стране именно продавцов обуви не хватает? Больше обуви, что ли, стали производить и теперь ее некому продавать? – возмущался Семен Григорьевич.

– Хоть бы повар был – научилась бы готовить, а так что? – отвечала ему Елизавета Львовна.

В школе родителей успокаивали: «Рядом построили новый микрорайон, и там открыли обувной магазин, так что практические занятия будут проходить близко от дома».

Однажды Женя возвращалась с девчонками из кино, и они решили заглянуть в этот обувной магазин, проверить, что к чему. В окне она увидела отца. Он задумчиво стоял у прилавка и наблюдал за работой продавщиц. После посещения магазина Семен Григорьевич твердо решил перевести Женю в другую школу: его дочь не будет продавать обувь и нюхать чужие ноги.

Перевестись оказалось не просто, слишком много было желающих. Наконец, через знакомую, бывшую соседку по дому на Арбате, удалось пристроить Женю в школу на Кутузовском проспекте, с производственным уклоном «портной женского легкого платья». Профессиональной подготовке по швейному делу посвящались два полных учебных дня в неделю.

– Научишься шить, это хорошо, – сказала мама.

Но учиться шить Женя не захотела. Она не выносила уроки шитья и, по выражению учительницы, «успешно симулировала неспособность к швейному делу».

– А еще училка все время говорит «паруйтесь». Что значит паруйтесь? Мы что, в зоопарке и должны спариваться? Что хочешь делай, мама, но я на эти уроки ходить не буду.

Елизавета Львовна расстаралась и добыла для Жени справку об освобождении от профуклона. До окончания школы Женя эти два дня проводила дома.

Женя оставалась первой красавицей школы, пока к ним в десятом классе не перешла Катя Гордеева, дочь известной театральной актрисы, высокая, статная девушка с огромными серыми глазами. Они сразу подружились. Сидели за одной партой, болтали на переменах, вместе бегали в буфет, встречались после школы, ходили в кино, в театр. Катя проводила Женю за кулисы на спектакли матери.

Первый раз, увидев их обеих вместе у себя в гримерке, актриса рассмеялась.

– Вот злые люди говорят, что красивые женщины специально выбирают себе уродливых подруг, чтобы на их фоне казаться еще красивее. Глупость! Посмотрите на себя – обе красавицы, каждая по-своему. Катя – спокойная, величавая, блоковская Снежная маска:

Вот явилась. Заслонила

Всех нарядных, всех подруг,

И душа моя вступила

В предназначенный ей круг.

И ты, Женя, нервная, хрупкая, как Соломинка Мандельштама:

Соломка звонкая, соломинка сухая,

Всю смерть ты выпила и сделалась нежней,

Сломалась милая соломка неживая,

Не Саломея, нет, соломинка скорей.

Она декламировала стихи низким грудным голосом, приложив руку к сердцу, как будто перед ней был заполненный амфитеатр, а не две девчонки-школьницы. Жене не понравился «ее» стих: почему соломка неживая, какую смерть она выпила?

…Кате подбросили на стол письмо, очень нехорошее, со множеством гадостей в ее адрес. Когда Женя подошла к их парте, Катя, с горящими щеками, протянула ей исписанный лист бумаги.

– Это ты написала?

Женя взяла письмо в руки. Кто-то не поленился подделать ее почерк и даже вставить пару ее любимых выражений.

– Катя, бог с тобой. Это ерунда какая-то…

– Так это ты или нет? – повторила Гордеева.

– А ты как считаешь? – Женя вспыхнула до корней волос.

– Я не знаю, но почерк твой.

Больше они с Катей не общались. Гордеева пересела за другую парту, и на переменах беспрерывно смеялась с девчонками, как казалось Жене, ей назло.

– Я ведь вижу, что ты переживаешь, думаешь об этом, – сказала ей Елизавета Львовна. – Почему ты не хочешь объяснить Кате, что ты это письмо не писала, что это фальшивка?

– Раз она могла подумать, что я на такое способна, значит, такого она обо мне мнения и, по-моему, дружба здесь невозможна, – заявила Женя.

– Но она не может залезть в твою голову и узнать, что ты думаешь, пока ты этого не скажешь. Люди все устроены более или менее просто. Они хватаются за то, что на виду, за то, что более очевидно. Твой почерк – значит, ты написала.

– Мама, здесь не о чем больше говорить. Я не собираюсь унижаться, оправдываться и что-то там объяснять.

– Это называется гордыня, доченька, – вздохнула Елизавета Львовна. – Никому в жизни это еще не помогало, только шишки себе набьешь.

3

После десятого класса Женя поехала отдыхать в свой первый взрослый отпуск с Иркой Успенской, с которой они сидели за одной партой и были неразлейвода. Семен Григорьевич со скрипом согласился отпустить Женю и дал денег на поездку, но потребовал, чтобы она звонила и писала каждый день.

В разгар пляжного сезона Геленджик был заполнен отдыхающими, и девушки с трудом сняли небольшую комнатушку у самых гор. На море надо было идти через весь город, волоча на себе все оборудование: ласты, маски, подстилки, питье, еду, книги. На центральном городском пляже с мягким песком люди были утрамбованы как шпроты в банке, некоторым даже не хватало места расстелить полотенце, и они стояли как столбы. Женя и Ирка ходили на далекий дикий пляж, где отдыхающих не было, потому что их отпугивал покрытый острой галькой берег.

С начала отдыха прошла неделя, когда они обнаружили на своем месте, под большим развесистым деревом, компанию ребят. Мальчики громко смеялись, толкались и поливали друг друга водой. Их товарищ, который читал книгу, молча взял свою подстилку и ушел от них подальше. Это вызвало у двоих оставшихся новый приступ смеха. Тот же невозмутимо открыл книгу и углубился в чтение.

– Девчонки, идите сюда, под дерево! Тени на всех хватит, – позвал один из мальчиков.

Познакомились быстро. Оказалось, что ребята тоже из Москвы, биофизики, учатся в МГУ на биофаке.

– А мы еще в школе, – сообщила Ирка, – нам ввели одиннадцать классов, так что остался еще год.

Мальчики переглянулись и довольно засмеялись.

– Не повезло вам, целый год терять в школе. Мы успели десять закончить. Кстати, меня зовут Игорь, это Антон, а тот умник в очках, читающий книгу, – это Витька.

Умник даже не повернул головы, хотя слышал, что говорили о нем.

Женя взяла ласты и побежала в море. Из-за каменистого дна в воду можно было войти только с деревянных настилов на сваях, уходящих в море метров на десять, туда, где уже глубоко. Очкарик вдруг поднялся, взял ласты и двинулся к морю, но с другого настила. Оба прыгнули одновременно и поплыли. Женя изо всех сил старалась обогнать Витьку, ей не понравилось, что он демонстративно не обращал на нее внимания. Женя с семьей каждое лето проводила на море и была отличной пловчихой, до буйков она доплыла первой. Позади нее раздался крик Витьки. Она развернулась и поплыла в его сторону.

– Очки! Очки волной смыло, – крикнул ей Витька и нырнул.

Они с Женей еще покрутились на этом месте, поныряли, но очки, конечно, не нашли. Витька, видимо, расстроился. Он быстро собрал вещи и ушел, не сказав никому ни слова.

– Надо же, что это он ушел, вот так, не попрощавшись? – удивилась Женя.

Она привыкла к тому, что, где бы ни появлялась, сразу оказывалась в центре мужского внимания.

– А что ему здесь делать, – беспечно сказал Игорь, – очки он потерял. Читать теперь не может.

На следующий день московской компании на пляже не было. И через день тоже.

– Все, сегодня идем на танцплощадку, – неожиданно объявила Женя вечером.

– А что это ты вдруг? – удивилась Ира.

– Ничего не вдруг. Надо уже пойти посмотреть, что там происходит.

Первый раз за время отдыха они нормально оделись, прихорошились и пошли на танцы. Пляжных москвичей там не оказалось. Но к ним очень быстро подошел симпатичный парень и пригласил Женю и Иру по очереди на танец. Он тоже был из Москвы, учился в МИФИ.

На следующий день физик, которого звали Костя, присоединился к ним на пляже. За кем он ухаживает, за Ирой или Женей, было непонятно, он оказывал им обеим одинаковые знаки внимания. Витьки и московской компании по-прежнему не было. Когда через пару дней москвичи все-таки пришли на пляж, Витька был при очках, больше похожих на водолазную маску, закрывавших пол-лица. Где он их достал – неизвестно, такие вышли из моды еще до Рождества Христова.

– Вот мотались, искали очки. В городе не нашлось, пришлось всю область объездить, – сказал Витька Жене, хотя она его ни о чем не спрашивала.

– Зато смотрите, что мы там приобрели, – Игорь вынул из сумки бутыль с самогоном. Самогон был мутный, и от него разило сивухой.

– Вы с ума сошли? Вы же биофизики, а будете на пляже в такую жару самогон пить? – Женя поморщилась.

– Невозможно представить русскую науку без давних традиций застолья. Неформальное общение и обучение в лабораториях не менее важно, чем общение формальное и официальная учеба. – Игорь залпом выпил полстакана. – Не «несмеяновка», конечно, но мы и не такое пивали.

– Вы говорите «мутный», – Антон рассматривал бутыль с самогоном на свет. – А вот послушайте историю. Нам как-то с Бяшей выпить захотелось. Бяша – мой друг, я его еще со школы знаю. Мы вместе в университет поступили. Он должен был с нами в Геленджик ехать, но в последнюю минуту у него не получилось, и Витька вместо него поехал… Так вот, мы слили спирт из банки, в которой был заспиртован препарат, эмбрион какой-то. Банки эти с препаратами огромные, высотой метра полтора или выше. Нужно несколько человек, чтобы слить оттуда спирт, – держать, чтобы банка не упала и не разбилась. Позвали Марата, он здоровый пацан, чтобы помог. Понесли продавать в киоск у метро у Киевского вокзала. Продавщица спрашивает: «А что он такой белый, спирт-то?» Бяша говорит ей: «Так это медицинский спирт. Тройной очистки». Она отвечает, что возьмет, только если мы прямо там, на месте, при ней его попробуем. Я сразу сказал, что пить не буду. Бяша предложил кинуть жребий. Я говорю: «Нет, я вообще не буду. Оставим ей бутылку и уйдем». Ну, Марат взял и выпил. Получили деньги, и на эти деньги купили бутылку, которую вместе и выпили. Марат выпил больше – заслужил.

Все засмеялись.

– Вы его спросили, как на вкус-то? – спросил Витька.

– Сказал, ничего особенного. Мы теперь ему почти каждый день сливаем. И все в порядке, живдоров.

У Жени, хотя она сама вообще не пила, тоже была история.

– Мой папа работает на химическом заводе. Они в производстве используют не спирт, а денатурат – специально, чтобы рабочие не пили. Они все равно пьют, конечно. Называется это «выпить на выхлоп» – выпивают в самом конце смены, успевают пройти через проходную и падают сразу за воротами, то есть уже не на территории завода. У них, папа говорит, измерено даже количество шагов, то есть какое расстояние он может пройти до того, как упасть. Но не дай бог, если кто-то его задержит на проходной. Тогда он упадет на территории завода и будет наказан.

Биологи и физик Костя уехали раньше, на прощание взяли у девочек телефоны. Витька начал звонить еще до того, как Женя вернулась из отпуска. После первого свидания Женя позвонила отчитаться Ирке, и выяснилось, что той позвонил Костя.

– Ага, значит, он все-таки определился наконец, – засмеялась Женя.

4

Витька ждал ее в начале Гоголевского бульвара – Жене было удобно после школы сесть у кинотеатра «Призыв» на восемьдесят девятый автобус, довозивший ее до Арбатской площади. Витька сказал, что они встречаются уже три месяца, и ему надоело гулять по бульварам, ходить в музеи и кино. Он не ест, не спит, не может сосредоточиться, не может заниматься, он похудел на три килограмма – и все потому, что постоянно думает о Жене. И на уровне молекулярной биологии он объяснил, что все живые существа стремятся к размножению.

– Ты с ума сошел, что ли? – ахнула Женя. – До свадьбы? Об этом даже разговоров никаких быть не может.

– Кто говорит о свадьбе? Я только на третьем курсе.

– И я еще в школе, – отрезала Женя. – Поэтому об этом даже не заговаривай.

Витька замолчал. Они свернули с Гоголевского бульвара на Сивцев Вражек и пошли по направлению к Денежному. Сколько лет прошло после переезда на Фили, но Женю все равно тянуло в свои места.

– Это биология. Инстинкт продолжения рода – это возможность индивидуального бессмертия. Инстинкт говорит, что сексуальные отношения необходимы для выживания. И если их нет, человек переживает биологический страх перед лицом реальной угрозы физической смерти, – бубнил Витька.

В этот момент они повернули в Денежный. Женя дернула Витьку за рукав.

– Смотри, вот ровно на этом месте стоял мой дом, там, за забором. Даже не посмотреть, что сейчас внутри. Знаешь, здесь было три дома все под одним номером и такой большой сад, только наш, только для детей этих трех домов. Он был отгорожен от улицы фигурной кованой оградой с разными животными и цветами. И в центре сада росла вековая липа.

Виктор стоял, глядя в землю, и ковырял носком ботинка асфальт. Женины детские воспоминания в этот момент его не интересовали.

– Инстинкт есть, и он одинаков для мужчин и женщин, но многие поведенческие нормы привиты обществом. И согласно этому коду поведения девушка обязана строить из себя недотрогу и сопротивляться естественным биологическим императивам, – методично продолжал Витька.

– Знаешь что? – не выдержала Женя. – Ты мне надоел! Ты даже не хочешь посмотреть на место, где я родилась и выросла, а потом у тебя хватает наглости говорить, что я что-то там из себя строю.

Она развернулась и быстро пошла в направлении Арбата. Витька догнал ее и схватил за руку. Женя вырвалась.

– Все, заканчиваем отношения. Ты не можешь так, а я не готова этак. Страха смерти у меня нет. Мало этого, я убеждена, что и ты не умрешь. Больше не звони.

Женя тосковала. В школу ходить было невозможно, сидеть за партой, слушать учителей и детские разговоры подруг – от одной мысли ее передергивало. Утром она надевала форму, брала портфель и уходила из дома, а сама ехала на Арбат, ходила в кино, бесцельно толкалась в магазинах – денег у нее все равно не было, – гуляла по своим любимым арбатским переулкам. Или шла в Филевский парк, бродила в одиночестве по тропинкам, подбирала с земли палки и сбивала последние красные листья, оставшиеся на деревьях.

Неделю она вытерпела, а потом поехала к дому Витьки на улицу Лесную. Она не думала подниматься, звонить, хотела только посмотреть на его окна.

Женя стояла внизу и представляла, как совсем близко от нее, кажется, протяни руку – и дотронешься, Витька в своей комнате сидит за столом и готовится к очередному экзамену.

– Смотри-ка, услышала. – Женя вздрогнула от неожиданности и повернулась. Рядом с ней стоял Витька и улыбался. – Это я тебя звал.

– Ничего я не слышала.

– Я не вслух, я про себя. Уже два или три дня тебя зову, мысленно.

Витька привел Женю к себе, мамы и бабушки не было дома. Когда он, изнуренный месяцами страданий и воздержания, излился на Женю ниагарским водопадом, она вскрикнула от отвращения. Ей никто про это не рассказал. Теоретически Женя знала, что такое семяизвержение, но не представляла себе, каково это в реальности, и ей не понравилось.

– Какая гадость! Что это, ты с ума сошел? – Она скинула Витьку с себя и вскочила с кровати.

– Ты о чем? Что случилось? Я сделал тебе больно?

– Ничего мне не больно. Почему это так воняет?

– Ты имеешь в виду сперму?

– Зачем ты сделал это на меня? Посмотри, ты мне всю комбинашку испачкал. – Женя так и не разделась до конца.

– Вообще-то так не должно быть, – пожал плечами Витька, – но мы же не хотим, чтобы ты забеременела, вот так и получилось.

Помывшись с мылом три раза и застирав комбинацию, Женя, по-прежнему в возмущении, поехала домой. Витька пошел ее провожать и всю дорогу шел позади на расстоянии нескольких шагов, близко его к себе Женя не подпускала.

У Витькиных родителей была дача в Болшеве, и Витька с Женей ездили туда на электричке с Ярославского вокзала. В межсезонье там было безлюдно, что их очень устраивало.

Витька без конца говорил о биофаке. Из его рассказов выходило, что это лучшее место на земле. Он уговаривал Женю после школы попробовать поступать именно на этот факультет.

– Обрати внимание: Игорь, Антон, Марат… Ты же видела их, они все профессорские дети, из богатых семей, с такими связями – ого! – а выбрали именно биофак, – заливался соловьем Витька.

– Да, – кивнула Женя и осторожно произнесла: – А тебе не кажется, что они над тобой постоянно… м-м-м… подшучивают, что ли?

– Ты заметила? А ведь я – лучший студент факультета, учусь как зверь, получаю повышенную стипендию. А они со своими шуточками как будто до конца не воспринимают меня всерьез. И в то же время Бяшу слушают с открытыми ртами, что бы он ни сказал, соглашаются. Он их называет в шутку «моя свита». Куда он, туда и они…

Женя слушала и кивала, а сама думала, что должна поговорить с родителями. Они хотели, чтобы она шла в Менделеевку. Семен Григорьевич там преподавал, у него имелись связи, это было надежно. «Я хочу учиться в университете, – решила для себя Женя. – И плевать на пятый пункт. Другие ведь как-то поступают».

Стояла весна, они с Витькой лежали под большим дачным окном с развевающейся занавеской, сквозь которую пробивался солнечный свет, пахло сухой мандариновой коркой, оставшейся от отмечания Нового года, оттаявшей землей, и каждые двадцать минут гудел свисток паровоза.

5

Шли выпускные экзамены. Женя все время проводила в школе, готовилась к выпускному вечеру – она была одновременно его драматургом, режиссером, композитором и ведущей. Кроме того, надо было позаботиться о платье, и Женя решила сшить его сама. С Витькой они виделись все реже. Еще успели отметить окончание школы в ресторане на двенадцатом этаже гостиницы «Москва», а потом он уехал в Чашниково, на летнюю биологическую практику.

Летом, вместо того чтобы готовиться к поступлению в институт, Женя бесцельно шаталась по городу. Поступать в Менделеевку она отказалась наотрез. Про университет Семен Григорьевич и слышать не хотел, конкурс на биофак был огромный, он говорил, что Жене с ее фамилией ничего там не светит, она не поступит и потеряет год. Он направил ее к своему старинному другу дяде Изе, декану недавно созданного факультета радиоэлектронной аппаратуры в МАТИ. Чтобы не спорить с отцом, Женя поехала на Берниковскую набережную в МАТИ. Дядя Изя устроил ей экскурсию по институту, но она знала, что учиться там не хочет.

Наконец Витька позвонил. Не дав ему раскрыть рта, она засыпала его предложениями о походах в кино, театры, куда-нибудь, только бы не думать о «претензионном приборостроении».

– Пре-ци-зи-он-ное, – по слогам поправил Витька. – Значит, высокоточное. Ты бы овладела терминологией, а то над тобой смеяться будут.

– Я посмотрю на того, кто будет надо мной смеяться, – хмыкнула Женя. – Ладно, это все ерунда. А главное, я записалась на курсы подготовки к поступлению на биофак. И там познакомилась с Машей Шаховой, она принимала у меня документы. Маша говорит, что вы с ней на одном курсе. Здорово, правда?

– Машка? Ну, она на другой кафедре, на генетике, кажется. Пустая баба, из нее ничего не выйдет.

– Что значит, «ничего не выйдет»?

– А то, – с пренебрежением сказал Витька, – что она на четвертом-пятом курсе выскочит замуж, нарожает детей и устроится старшей лаборанткой в какой-нибудь занюханный институт. Это высший предел ее карьеры.

– Ну, не знаю. Она одну очень важную вещь мне посоветовала – поступать не на дневное отделение, а на вечернее. Она говорит, что на факультете сейчас кампания по профориентации. Тем, у кого год стажа по специальности, помогают на экзаменах. Если окончить первый курс с хорошими оценками, можно будет потом перевестись на дневное отделение.

– Никого не знаю, кто бы с вечернего перевелся. Я бы на твоем месте пошел поступать к отцу, – заявил Витька.

Женя ушам своим не поверила:

– Но ведь ты мне сам говорил про биофак…

– Одно дело мечты, другое – реалии жизни. В Менделеевский ты точно поступишь, и отец тебе потом сможет помочь с работой, – проговорил Витька. – Но я, собственно, звоню сказать, что через два дня уезжаю отдыхать. Мы не успеем встретиться, у меня еще куча дел.

– Как – отдыхать? Ты не дождешься меня? – растерялась Женя.

– Нет, мы едем университетской компанией, и билеты уже куплены.

И Витька, к полному недоумению Жени, на самом деле укатил отдыхать.

В день его отъезда Женя пошла в МАТИ на первый вступительный экзамен по математике, получила листы с заданием, посидела и сдала их, ничего не написав. Родителям она не стала говорить, что даже не думала ничего решать, наврала, что получила двойку.

Лето закончилось, Витька не звонил. Дома у него к телефону никто не подходил. Наконец трубку взяла его бабушка.

– Да, Витя в Москве, но его нет дома.

Дома его не было теперь постоянно, сколько бы Женя ни звонила. Пару раз она ездила на Лесную, стояла под окнами в тайной надежде, что вот прямо сию секунду он повернет из-за угла, увидит ее, обрадуется, подбежит, обнимет, и все пойдет, как было. Но чуда не произошло, она ни разу Витьку не увидела. Объяснение состоялось по телефону.

– Но как же так? Почему? – Женя сама понимала всю бессмысленность вопроса, но удержаться не могла.

– Ну, все преходяще в жизни, – равнодушно и отстраненно произнес Витька. – Все приходит, все уходит.

…Женя рыдала у себя на кровати, накрывшись с головой одеялом. Елизавета Львовна села у нее в ногах, погладила по голове. Жена порывисто обняла мать.

– Мама, но почему, почему? Я не понимаю. Как такое может быть?

– В жизни каждой женщины бывает такой момент, – начала Елизавета Львовна. – Я помню, я была приблизительно в твоем возрасте, когда…

– Нет, – замотала головой Женя, – не говори, не говори мне про себя! Я не хочу слушать!

– Вот ты говоришь «почему», – проговорила Елизавета Львовна, когда Женя немного утихла. – Здесь нет «почему», просто так получается, и все. Ты поплачь, не надо в себе копить. А потом придется встать и жить. Больше-то делать нечего. Сначала тяжело и очень обидно, а потом отпускает. Ты еще встретишь своего суженого.

– Ой, ну, мама. Как ты не понимаешь, я не хочу никого другого встречать. Я Витьку люблю.

– А помнишь, – улыбнулась Елизавета Львовна, – как ты вот так же плакала, когда Ленька Петин тебе письмо, что ли, какое-то прислал, что не любит тебя? А сейчас ты и не помнишь его, и на улице, наверное, не узнаешь, если встретишь.

– Как ты можешь сравнивать? – Женя от возмущения даже перестала плакать и села на кровати. – Мне тогда было тринадцать лет, и это была не любовь. И не письмо прислал, а кусочек желтой бумаги в конверте.

– А это что обозначает?

– Желтый цвет значит измена. Нет, ну что ты, мама, вдруг это вспомнила? Это же детский сад какой-то.

– Но ведь слезы и страдания были настоящие. И рыдала, и губы вот так же раздуло, и в школу не ходила несколько дней. Все прошло, и это пройдет. И станешь только мудрее и сильнее.

– Мама, уйди, пожалуйста. Я знаю, что ты как лучше хочешь, но мне сейчас плохо, а ты смеешься. – Женя опять упала на кровать и накрылась подушкой.

Особенно тяжело бывало по утрам. Женя просыпалась и понимала, что ее ждет еще один день, когда она не увидит Витьку, не поговорит с ним. Она лежала и прокручивала в голове, что же она сделала не так, в чем ошиблась, чем могла его обидеть. Вспомнилось, как в последние недели перед выпускными она часто отказывалась ездить с ним на дачу, потому что ей надо было готовиться к экзаменам. Потом он перестал настаивать, и она вздохнула с облегчением, а стоило бы задуматься… Но как бы ни было плохо, надо было подниматься и идти на работу. Она устроилась лаборанткой в Институт педиатрии.

Приняв душ, Женя заставляла себя выпить чашку кофе и шла на остановку сто тридцатого автобуса, по прямой довозившего ее до Ломоносовского проспекта. В лаборатории Женя до обеда готовила химически чистую посуду, осваивала микротом и микроскоп, кормила животных в виварии: в отдельных клетках содержались крысы, лабораторные белые мыши, цыплята, кролики, кошки и три собаки.

Оказалось, что получение химически чистой посуды – дело непростое. Вначале она мыла каждую колбу под проточной водой двадцать раз. Сушила и обрабатывала хромпиком. Потом обрабатывала десять раз дистиллированной водой и пять раз особым раствором. В конце стерилизовала посуду в автоклавной. Работать приходилось в перчатках и маске из-за высокотоксичного хромпика. У Жени был свой стол, и когда случались перерывы в работе, она готовилась к экзаменам.

Однажды заведующий отделом попросил ее занести папку с бумагами в клиническое отделение, располагавшееся на их же этаже, напротив лаборатории.

Массивная дверь была заперта. Женя позвонила в звонок.

– Мне вот нужно передать, – сказала Женя открывшей ей сестре.

– Проходи. Скорее, скорее! – махнула рукой сестра и тут же снова заперла дверь.

Передав бумаги, Женя осталась в отделении. Ее окружили ребятишки странной наружности. Она таких раньше никогда в своей жизни не видела. Они были все похожи друг на друга, маленькие, толстенькие, с круглыми маленькими головами, плоскими лицами и небольшими узкими глазами. Дети смотрели на Женю, как на чудо-юдо заморское, и улыбались во весь рот. Один мальчик побойчее подошел к ней совсем близко.

– Какая ты красивая, – сказал он.

– Спасибо. Ты тоже очень красивый, – ответила Женя.

Мальчик застеснялся, закрыл лицо руками и спрятался за спинами других.

Все засмеялись – и сестры, и дети.

– Это наш Антоша. У него синдром Дауна. И у других детишек то же самое, – сказала сестра. – Ты знаешь, что такое синдром Дауна?

Женя отрицательно покачала головой. Она никогда не видела и ничего не слышала про даунов. Дети уже взяли Женю за обе руки и тянули ее за собой. Они толкались и смеялись, и переговаривались между собой, но разобрать слова Женя не могла.

– Они умственно неполноценные? – шепотом, чтобы дети не услышали, спросила она.

– Отставание в развитии – одно из проявлений симптома, но все зависит от ребенка. У нас есть такие, которые сами себя обслуживают и читать и считать умеют, рисуют прекрасно. Есть и другие, конечно. Они тебя ведут в игровую комнату. Пойдем, сама все увидишь.

Когда они вошли в комнату, две сестры внесли на руках девочку и положили ее на кушетку. Она сразу же с интересом стала рассматривать Женю. Глаза были единственной живой частью ее маленького тела, которое безвольно, как тряпичная кукла, лежало на кровати.

– Это Дашенька. У нее миопатия – полная мышечная слабость. Она вообще не может двигаться, нет тонуса мышц. Но она очень любит следить за другими детьми и радуется. Вот тебя, новенькую, увидела – и смотрит. Ты ей нравишься. Попробуй ее попоить. Не бойся. У тебя получится.

Женя взяла поильник и дала его Даше. Та пила и смотрела на Женю такими радостными живыми глазами, полными интереса и благодарности, что Жене захотелось разрыдаться и убежать. Вместо этого она села на кровать и поправила прядь волос, упавшую на лоб девочки.

– А давай, я тебе что-нибудь почитаю. – предложила Женя и посмотрела на сестру. – Можно?

– Конечно. Ты им нравишься. Эти детки очень чуткие, раз они к тебе тянутся, значит, чувствуют, что ты им зла не сделаешь. Почитай Даше, порисуй потом с другими. Им больше всего нужна забота и любовь.

Теперь Женя каждый день ходила в клиническое отделение и часто оставалась там до самого вечера. Антоша ждал ее у двери и, когда она входила, прыгал от радости, как резиновый мячик. Сестры доверяли Жене кормить детей и, когда надо, переодевать и мыть. Больше всего ей нравилось с ними заниматься. Она собирала вокруг себя группу детей и учила их читать. Очень медленно, но они продвигались. Николай Борисович, одноногий врач-педиатр, иногда приходил понаблюдать за их успехами. Дети его любили. Когда он приподнимал брючину и показывал им свой протез, они приходили в восторг, хлопали в ладоши и прыгали на одной ноге.

Весной Ирка Успенская вышла замуж за своего Костю. Из загса поехали к ним домой. Несколько столов соединили в ряд, шедший из одной смежной комнаты в другую. Дверь, чтобы не мешала, сняли с петель и поставили на лестнице. Народу было – тьма. Ирка привела весь свой курс с мехмата, а Костя половину МИФИ. Ира с Костей сидели во главе стола с одинаковыми счастливыми улыбками.

Женя чувствовала себя одиноко, она никого здесь не знала. Ее беспрерывно приглашали танцевать, но она всем отказывала и продолжала сидеть рядом с Иркиной бабушкой, наливая себе бокал за бокалом.

– Теперь твоя очередь, – сказала Иркина бабушка. – Мы все всегда считали, что ты первая замуж выйдешь из вас двоих, а смотри, как все повернулось.

– Почему я? – удивилась Женя.

– Ну, такие, как ты, недолго в девках ходят. Ира-то у нас серьезная, учеба, наука, а у тебя все хихоньки да хахоньки на уме.

У Жени слезы подступили к глазам. Она вспомнила, как они с Ирой одновременно познакомились в Геленджике с Костей и Витей, и все шло у них параллельно, и как они иногда, в шутку, конечно, но говорили о том, что здорово было бы пожениться в один день и устроить свадьбу на четверых. Ей так стало стыдно за свои дурацкие мечты, что она убежала в ванную и прорыдала там до конца вечера, жалея себя.

Глава 3

Бяша

1

Женя опаздывала. Занятия начинались в шесть в большой биологической, а надо было еще сдать шубу в гардеробе и подняться по лестнице на второй этаж. Женя торопилась, потому что ей уже порядком надоело входить в заполненную до отказа аудиторию и подниматься на свое место под взглядами всего курса и лектора, который обязательно отпускал какую-нибудь шуточку в ее адрес. Без году неделя на биофаке, а Женины опоздания уже стали притчей во языцех. На факультете Женя встретила Галку Зервас, свою одноклассницу из школы на Кутузовском. Как и Женя, Зервас отработала год лаборанткой и поступила на вечернее. Галка утверждала, что если бы у Жени грудь была поменьше и она не надевала бы подчеркивающие фигуру платья, то на нее не смотрели бы с таким пристальным вниманием. Женя про себя думала, что у Галки грудь тоже не маленькая, но к ней столько взглядов не приклеивается.

За три месяца с начала занятий Женя ни разу не встретилась с Витькой. Занятия на вечернем отделении начинались поздно, в шесть вечера, когда большая часть студентов уже расходилась по домам, может быть, в этом была причина. Однако она регулярно сталкивалась с Игорем и Антоном, а Витька как сквозь землю провалился. Несколько раз Женя специально подходила к стендам, где была вывешена информация дневного факультета, думала, что, может быть, увидит его там или хотя бы прочтет фамилию в одном из объявлений, но тщетно.

Когда ей надоело охотиться за Витькиной тенью, Женя засела за учебники.

Она твердо решила закончить год с круглыми пятерками, чтобы перевестись на дневное отделение.

…Пока она переодевалась, двое старшекурсников, сидевших в кожаных креслах у больших дубовых столов в холле у входа, пожирали ее глазами. Это повторялось уже неделю. Женя опаздывает, торопится, а парочка сидит и рассматривает ее, как в театре. Один из них менялся, но вот второй зритель был постоянным. Женя уже знала, что это Бяша. Еще в самом начале Маша Шахова провела ее по факультету, показала, где буфет и курилка, и привела к себе на кафедру генетики. В рекреации рядом с кафедрой стояли большие круглые деревянные столы, но стульев не было. На стенах висели две огромные картины. Три коровы и теленок, и напротив – одинокая задумчивая корова. На одном из столов лежал парень, закинув руки за голову.

– Привет. А ты что здесь? – спросила его Маша.

Парень оперся на локоть и осмотрел Женю с головы до ног. Потом перевел взгляд на Машу.

– Ты задумывалась когда-нибудь, почему коровы? Кто придумал, что на кафедре генетики должны висеть коровы, и почему они такие огромные?

И он опять улегся на стол.

– Кто это? – спросила Женя, когда они отошли.

– Бяша.

– Это Бяша? – Женя удивилась. Немодные очки в тонкой золотой оправе никак не вязались с обликом бретера, который она себе составила по Витькиным рассказам.

– Да, а что? Ты-то откуда о нем знаешь? – спросила Маша.

– Витька рассказывал. Ты заметила, что у него носки какого-то немыслимого салатного цвета? Где он такие взял?

– На носки я как-то не смотрела, – развела руками Маша, – не могу сказать, что эта часть мужского туалета меня особенно интересует.

– Не скажи, – не согласилась Женя, – носки – это очень важно, по ним многое можно сказать о мужчине.

– Я слышала про руки, уши и даже носы, по которым можно сказать что-то о человеке. Но носки? Интересно, и что же ты можешь сказать по его носкам?

– Что мужчина, который надевает носки такого кричащего цвета, много о себе думает. С другой стороны, то, что у него брюки слишком короткие, говорит, что он хочет казаться тем, кем не является на самом деле.

Маша остановилась.

– Мать, это глубоко. Может, тебе на психфак перейти?

– Отстань, – отмахнулась Женя.

И вот теперь этот Бяша уже неделю встречает ее в холле и провожает взглядами. Когда она прошла мимо него к лестнице, Бяша закинул ногу на ногу и изобразил, что погружен в оживленную беседу. Носки были красного цвета.

Женя поднялась на один пролет, поняла, что забыла взять номерок в гардеробе, и повернула назад. Бяша в это время успел пойти за ней и стоял в начале лестницы. Делать нечего, он поднялся выше и остановился на площадке. Женя, взяв номерок, стала подниматься ему навстречу, Бяша смотрел на нее, но так ничего и не сказал. Она прошла мимо и поднялась на следующий пролет. «Ну надо же, робкий какой», – подумала Женя. На стене висел стенд с факультетской газетой и объявлениями, и Женя специально остановилась рядом с ним, чтобы дать Бяше возможность подойти. Он сделал шаг на одну ступеньку и остановился, не решаясь двинуться дальше.

Поднявшись еще на пролет и выйдя на балюстраду, Женя оглянулась вниз.

– Молодой человек, я же вижу, что вы хотите со мной познакомиться. Так подходите, что вы боитесь?

Бяша замер на месте, Женя повернулась и побежала к себе в аудиторию. Под взглядами всех присутствующих, в полной тишине, она пробралась на свое место рядом с Зервас, пока лектор профессор Гапочка демонстративно молчал и дожидался, когда она усядется.

Через несколько минут дверь в аудиторию открылась, и Бяша просунул голову внутрь. Он оглядел аудиторию, не заметил Женю – и исчез.

В перерыве, выйдя в коридор, Женя увидела его. Бяша шел к ней.

– Могу ли я узнать, как вас зовут? – церемонно спросил он.

– Виолетта. – Почему Виолетта, Женя сама не знала, это был первый раз в жизни, когда она вместо своего имени назвала имя оперной героини.

– Очень приятно, в таком случае, Альфред. – Жене сразу понравилось, что он так быстро нашелся. – Куда ты исчезла так внезапно? Я обошел все аудитории. Все до одной аудитории вечернего факультета.

– Я видела, как ты заглядывал, но меня не заметил, – призналась Женя.

– Я хотел тебя пригласить в «Сайгон». Мои друзья уже там, занимают места. Так что выходить надо срочно.

Про «Сайгон» – огромный пивной бар в районе Киевского вокзала – Женя, конечно, слышала, но ни разу там не была.

– У меня занятия до десяти. Гапочка меня уже видел, если я вот так исчезну, могут быть проблемы.

– Ерунда, – отмахнулся Бяша, – он и внимания не обратит. Главное, он отметил, что ты пришла. Пойдем, будет весело.

У входа в двухэтажное здание, несмотря на мороз, толпилась очередь. Двое вышибал со сломанными носами осаживали особо нетерпеливых. «У нас занят стол!» – прокричал Бяша, и они протиснулись сквозь обшитую чугунной решеткой дверь с мутным пластиком вместо стекла.

– Видела их уши? – спросил Бяша, пока они с Женей раздевались в гардеробе. – Сломанные ушные раковины, из-за этого у них уши похожи на пельмени. Носы тоже. Они здесь все бывшие боксеры.

В зале было не протолкаться. Женя обратила внимание, что почти все столы завалены ошметками от креветок.

Со второго этажа Игорь уже махал им рукой. Кроме него и Антона с ними был Марат, который встал и поцеловал Жене руку. Мужчины спорили, где пиво лучше, в «Пльзене» в Парке культуры или здесь, в «Сайгоне». Женя сразу опьянела от нескольких глотков неразбавленного чешского пива и налегала на закуску: сыр гермелин, очень похожий на камамбер, и кнедлики. Она поймала Бяшин взгляд.

– Очень симпатичный костюмчик, тебе идет, – не отводя глаз, проговорил Бяша.

– Спасибо, – улыбнулась Женя. – У нас родственники во Франции, они привозят иногда одежду.

– Я обратил внимание, ты всегда потрясающе одета. Ты не похожа на советскую девушку.

Женя немного смутилась и перевела разговор:

– Почему тебя все называют Бяша?

– Так еще со школы повелось. Фамилия Бялый. Бяша поэтому… А зовут меня на самом деле Савелий.

– Какое редкое имя. И длинное. Что, тебя мама зовет каждый раз: «Савелий!» – когда обед готов?

– Нет, для семьи я – Севка. Отец, когда вернулся с фронта, начал называть меня «сявка», так у них в полку называли молодняк, новобранцев. А мама обиделась, говорит: «Почему сявка, это очень грубо. Пусть будет Севка», – и прижилось.

2

31 декабря Женя в полном одиночестве наряжала елку. Вся семья уже уехала к бабушке. Она не могла решить, с кем идти встречать Новый, 1966 год, с Бяшей или с Арсеном, математиком. Они оба по очереди звонили ей и настойчиво требовали ответа. Она сомневалась. Арсен пригласил ее на новогоднюю вечеринку в Главное здание, где он жил в общежитии. Об университетских отмечаниях Нового года по Москве ходили легенды, и многие готовы были буквально на все, чтобы туда попасть. Жене тоже было любопытно, тем более что она помнила Витькины рассказы об этих «вечерухах». «Может быть, и он там будет?» – подумала она и вдруг обратила внимание, что обычного замирания сердца, как всегда бывало, когда она вспоминала Витьку, на этот раз не произошло. Сценарий, который она бесконечно проигрывала у себя в голове: она будет с кем-то невероятно красивым и талантливым, в ослепительном платье, Витька побледнеет и остановится, не зная, что сказать, потом пошутит, отводя глаза, а она ему скажет нечто такое проникновенно-мудрое, что он сразу осознает всю необратимость своей ошибки, – перестал ей быть интересен. А ведь во многом ради такой встречи Женя и поступала на биофак…

Раздался очередной звонок. Это был Бяша. Женя услышала в трубке писклявый голос его матери: «Что же это такое, уже девять часов, а ты до сих пор не можешь уговорить эту принцессу встретить с тобой Новый год». Смешно, но Женя вдруг сразу решила, что пойдет с Бяшей.

– Все, осталось только последнее, – бодро сообщила она. – Я уже притащила лестницу, сейчас надену верхушку и выхожу.

– Не понял, какую верхушку, что наденешь? – Бяша казался озадаченным, что было даже приятно, обычно все ему было нипочем.

– Не важно. Так, где это будет?

– Увидишь. Бери такси и останавливайся у «Армении». Я там тебя буду ждать.

Подъезжая, из окошка такси Женя еще издали заметила его высокую фигуру. Савелий расхаживал по улице, немного покачиваясь на длинных ногах.

«Смешной, как будто всю жизнь провел на корабле. Тоже мне, пират», – подумала Женя.

Бяша забрался в такси и повез ее в высотку на Баррикадной, к своему однокласснику Владику Воробьеву. Народу было немного, человек десять. Женя любила танцевать, но Савелий не танцевал, да и никто не танцевал. В основном сидели за столом, ели и пили коктейли, которыми мальчики очень гордились. Отец Владика, известный академик, из недавней поездки за границу привез разные интересные напитки и настоящий шейкер. Жене все время подливали, она быстро опьянела, и все происходящее немного вышло из фокуса. У одной из приглашенных девушек пропало кольцо, его долго искали, и, кажется, так и не нашли. Глаза у Жени слипались, она хотела домой, хотела спать, но о такси в такое время и мечтать не стоило. Гости начали укладываться на ночевку.

– Вы здесь, – сказал Вадик, кивнув в сторону родительской спальни, и убежал устраивать остальных.

Женя присела на краешек кровати, больше в комнате сесть было не на что. Бяша снял пиджак, расслабил узел галстука.

От выпитых коктейлей голова у Жени кружилась, к горлу подступала тошнота. Усилием воли Жене удалось подавить приступ.

– Что это ты делаешь? – спросила она.

– Но ведь мы спать собираемся? – с недоумением посмотрел на нее Бяша. – Я раздеваюсь.

– Я раздеваться не собираюсь в чужой квартире. Да и спать, собственно, тоже не намерена.

– Как скажешь. Но прилечь мы можем?

Женя кивнула.

Она сидела, прислонясь к стене, а Савелий лежал, опершись на локоть, и расстояние, разделявшее их, ощущалось, как барьер на дуэли. Шаги посчитаны и отдана команда: «Сходитесь!» Женя замерла на воображаемой линии, успокаивая пульс, чтобы ненароком не сдвинуться ни на миллиметр, потому что знала: еще пара шагов – и ее настигнет выстрел, удар шпагой, не важно что, но в самое сердце. Было одновременно страшно и интересно. Она вдруг почувствовала, что у нее пересохло в горле, почему-то вспомнилось, как Пьер Безухов жевал снег перед дуэлью с Долоховым. Женя встала и подошла к окну, раздвинула занавески – на улице рассвело. Она открыла форточку и собрала немного снега с рамы, лизнула пальцы.

Бяша смотрел на нее с кровати, за милым интеллигентным мальчиком в золотых отцовских очках просматривался опытный бретер.

– Утро наступило, нам пора, – сказал он, вставая.

Поехали к ней на Фили на такси. Сева поднялся с Женей наверх, родителей дома не было, они остались ночевать у бабушки. Женя оставила его в комнате и убежала в ванную. Перед зеркалом, привычным движением вынула шпильки из тугого высокого пучка, тряхнула головой. Робкое январское солнце из маленького окошка под потолком упало на ее распущенные волосы и осветило комнату золотым светом. Она всегда перед сном расчесывалась и заплетала две косы, чтобы волосы утром не стояли дыбом, как пружины. Они ведь, кажется, собираются спать?

Сева уже разделся и ждал ее в постели. Он удивился, увидев Женю с косами и в ночной рубашке.

– Это что за первоклассница с косичками? – засмеялся он.

– Я так привыкла. Я сплю с косами.

– Ну, ты вроде бы сейчас собралась спать со мной, а не с косами.

Все первое января они провели в кровати. Женя и не знала, что такое бывает на свете, что она может испытывать нечто подобное, забывая порой, кто она и где находится. Ее возвращали в реальность звонки родителей, которые хотели, чтобы она приехала к бабушке. Женя собиралась, но каждый раз Сева удерживал ее, и все опять начиналось по новой, и опять звонил папа.

– Где же ты? Уже два часа прошло, а ты еще дома?

– Я верхушку на елку все не могу надеть. Я верхушку надеваю. Сейчас надену и приеду.

– Верхушку надеть – это такой новый эвфемизм? Так теперь это называется? – смеялся Сева и тянул ее к себе.

Наконец они вышли из квартиры, он поехал к себе на Пушкинскую, Женя – к бабушке.

3

Второго января Сева отсыпался, третьего он позвонил Жене.

– Нет, я в универ не пойду сегодня, – сказала она.

Он помолчал, откашлялся.

– У меня вопрос. Ты меня любишь?

– Ого, так сразу? Вроде рановато говорить о любви, ты не думаешь?

– Как?! Ты со мной была и говоришь, что рано говорить о любви?

Договорились встретиться около кинотеатра «Мир» на Цветном бульваре и пойти на «Шербурские зонтики».

Жене фильм понравился до слез: невероятно красивая Катрин Денев, любовь, музыка, а рядом с ней мужчина, в которого она с каждой секундой близости с ним влюблялась все больше и больше.

Сева же смотрел не на экран, а на Женю.

– Как ты похожа на нее. Просто одно лицо, – повторял он все время.

После сеанса Сева предложил зайти на Центральный рынок, он располагался в двух шагах от кинотеатра. Женя в огромном пятиэтажном крытом здании Централки оказывалась нечасто, ей было любопытно. Она вдруг словно попала на юг посреди заснеженной зимней Москвы. Запахи специй и фруктов из Средней Азии и Закавказья перенесли ее в лето. Сева купил немного фруктов, и, устроившись на подоконнике у большого окна, они ели понемногу из всех кульков.

– Это невероятно, как ты похожа на Катрин Денев. Как будто вы – сестры-близнецы, – повторял Сева.

– У нее глаза, правда, карие, а не голубые, как у меня, зато побольше. У меня маленькие глаза.

– У тебя маленькие глаза? У тебя такие глаза, каких я в жизни не видел. Они так сияют, Женька! Тебе говорили, что у тебя самые сияющие прекрасные глаза в мире? Как будто все, что есть прекрасного и доброго в жизни, отражается в них. Почему ты качаешь головой?

– У меня в ушах все еще звучит музыка Леграна. – И Женя напела мелодию из фильма.

– Я не верю, честное слово, я не могу до сих пор поверить, что это со мной происходит, – воскликнул Сева. – Как такое сокровище, такое чудо, как ты, могла выбрать меня? Почему, чем я заслужил?

Женя не успела ничего ответить, как вдруг он поднялся и исчез из вида. Вернулся минут через десять с несколькими кустиками вербы в руках.

– Других цветов нет, я обошел весь рынок. – Он протянул букетик Жене.

Они вышли на Цветной бульвар.

– Кстати, здесь рядом загс. Пойдем посмотрим? – предложил Сева.

Женя пожала плечами – почему не посмотреть? Загс оказался обыкновенным, серым, ничем не примечательным совучреждением. В будний день, в рабочие часы в коридорах было тихо и пусто.

– Ты в первый раз мне так и не ответила. Ты уже решила, ты меня любишь?

– Я знаю, что вопросом на вопрос не отвечают, мы не в Одессе. Но все же: а ты меня?

– Это даже не надо спрашивать, – ответил Сева. – Это глупый вопрос. Я тебя люблю больше жизни.

Они подали заявление. По закону между подачей заявления и свадьбой должно было пройти не меньше месяца, «чтобы молодые проверили свои чувства», так что их записали на третье февраля.

Потом пошли знакомиться с матерью Севы, к нему домой. Сева по дороге немного отстал от Жени и шел позади. Она оглянулась на него, и он в два шага поравнялся с ней.

– Ты даже не представляешь себе, какая ты красивая. У меня аж дух захватывает. Мы пока шли, я на всех баб смотрел – такой красивой, как ты, нет.

– Я и не знала, что участвую в конкурсе красоты, – Женя засмеялась.

С улицы Горького они свернули в Большой Гнездниковский переулок. Перед входом в подъезд, уже взявшись за ручку массивной дубовой двери, Сева остановился.

– Я тебя только должен предупредить, что мама меня очень любит.

– Нас всех мамы любят, что в этом такого необычного?

– Все любят, но не так. Я знаю, потому что мои друзья обращают на это внимание. И говорят мне. Да я и сам понимаю, ведь я бываю у других дома, вижу, как они общаются с родителями. В общем, ты это учти.

Женя и Сева вышли из лифта и оказались в бесконечно длинном коридоре с дверями квартир по обе стороны. Пройдя по нему несколько метров, они свернули в другой коридор, покороче, с большим окном в торце. Их шаги гулко отдавались в тишине.

Софья Исааковна – Софа, тут же про себя окрестила ее Женя – оказалась высокой женщиной лет пятидесяти пяти, с большими, почти черными глазами, черными волосами, в которых слегка пробивалась седина, и очень бледной матовой кожей. После первых неловких представлений в тесной прихожей, в которой к тому же стояли плита и маленький холодильник, прошли в большую светлую комнату с окном в полстены.

– Мама, тебе нравится эта девушка? – спросил Сева.

– Голубые глаза, блондинка, очень красивая девушка, – ответила Софа и улыбнулась Жене фальшивой улыбкой. Взгляд ее по-прежнему оставался настороженным.

– Я рад, что она тебе нравится, потому что мы женимся, – как в воду с разбега, брякнул Сева.

Софа охнула и села на диван. Сева, чтобы у матери не осталось сомнений, достал из кармана пиджака и дал ей бумажку, которую им выдали в загсе. Женя протянула Софе вербу.

4

Совмещать учебу и работу становилось все тяжелее, но Женя не хотела уходить из Института педиатрии, бросать Антошку и детишек, к которым она так привязалась. Когда же детей отправили назад по своим детским домам, Женя подала заявление об уходе.

Сестра Таня в январе вышла на работу после декретного отпуска, и семья постановила, что Женя будет помогать бабушке сидеть с маленькой племянницей. Выйдя замуж, Таня уехала из Филей жить к бабушке в ее квартиру на Дмитровке. Женя теперь ездила туда как на работу, с девяти утра до пяти, когда ей надо было уходить в университет. Племянница, маленькая Юля, почти никогда не плакала, много спала, хорошо ела и любила смеяться. Смеялась она громким утробным мужским смехом, что удивительно не вязалось с ее очаровательными кудряшками, пухлыми губками бантиком и ямочками на щеках. Женя не могла удержаться и смешила ее до икоты, так что Юля потом долго не могла остановиться. Но как бы Женя ни любила бабушку и Юльку, она скучала, томилась и хотела быть с Севой.

Как-то раз она позвонила ему – он захворал и не пошел на занятия, – и Сева сказал, что Софы нет дома. Недолго думая Женя пулей собралась, взяла коляску и, сказав бабушке, что идет погулять с Юлей, пешком отправилась в Большой Гнездниковский. Сева очень обрадовался ее приходу, полюбовался на Юлю, даже покачал ее на руках, и принялся жарить котлеты, чтобы покормить проголодавшуюся от пробежки Женю. Пока он готовил, она осматривала квартиру. Большая сорокаметровая комната с высоченными потолками, у одной из стен стоит диван, на котором спит Сева, через всю комнату в небольшом алькове – кровать матери, отгороженная ширмой. Книжные шкафы, буфет с посудой, пианино и круглый стол посреди комнаты – вот и вся обстановка.

– Слушай, Сева, я в прошлый раз не обратила внимания – у вас что, телевизора нет?

– А зачем он нужен? Что там смотреть, советские новости? Или «Голубой огонек» с куплетами «как хорошо в стране Советской жить»?

Юля, сморенная прогулкой и новыми впечатлениями, задремала в коляске. Женя и Сева посмотрели на спящую девочку и решили, что бог с ними, с котлетами. Котлеты могут подождать. Вывезли коляску в прихожую, закрыли дверь и занялись любовью.

Юля заболела, и родственники обвинили в этом Женю, которая ушла гулять с ребенком на несколько часов в жуткий мороз. Сестра взяла больничный и временно освободила Женю от обязанностей няньки. На следующий день, когда все домашние ушли на работу, Сева тайком, чтобы не увидела соседка по квартире Ксения Ивановна, пробрался к Жене. Ксения Ивановна, смутно знавшая, что у Жени появился новый ухажер, все же заподозрила неладное. Она немного подежурила у двери, ничего подозрительного не услышала, и уже двинулась было уходить, но тут из Жениной комнаты опять раздались непонятные звуки. Она постучала и вошла в комнату.

– Женечка, ты бидон мой синий, случайно, не видела?

– Нет, не видела. Я вот сижу, готовлюсь к экзаменам. – Женя в халатике сидела за столом над открытой книгой.

Ксения Ивановна пробормотала что-то неразборчиво и вышла. Сева, голый, вылез из шкафа, куда он спрятался, услышав шаркающие шаги соседки.

– Ладно еще прятаться в шкаф от разъяренного мужа – это по-мужски. Но от старушки-соседки?

– Эта старушка самому Зорге фору даст. У нее глаз-алмаз.

– Я все-таки не понимаю, почему мы должны прятаться? Мы разве делаем что-то плохое, противоречащее законам природы и общества?

– Я не хочу, чтобы папа узнал об этом от соседки, – объяснила Женя. – Я должна ему сама рассказать.

– Ну, так вперед. Со мной что-то не так, я чем-то плох? Не подхожу ему в качестве зятя? Я вроде не косой, не кривой, а наоборот, хорош собой, молод, учусь в университете. Почему меня надо скрывать?

– Пожалуйста, не дави на меня, – взмолилась Женя. – Я знаю, как это надо сделать, и просто жду правильного момента.

– Да почему нужен какой-то особый момент для этого? «Вот это Сева Бялый, я его люблю, он любит меня, и мы хотим пожениться». Ура, все счастливы. И вообще, твои родители должны быть рады, что ты нашла себе еврейского юношу из хорошей семьи.

– Да, но, по-моему, твое еврейство – как раз одна из причин того, что они не очень рады.

– Почему это?

Сева, по-прежнему голый, расхаживал по комнате и курил.

– Не знаю. Папа ненавидит все, что связано с местечковостью. Он считает, что евреи должны ассимилироваться среди других народов, а не стараться сбиться в кучку и держаться за свои предрассудки, искусственно созданные годами гонений. Он поэтому и Израиль не любит. Говорит, Израиль – это просто большое местечко.

– А что такого плохого в местечке? – удивился Сева. – И вообще, ты знаешь, что в местечках была поголовная стопроцентная грамотность? В отличие, скажем, от русской деревни, где кроме старосты никто читать не умел. Еврейские мальчики и девочки обязательно учились читать и писать, ходили в хедер. Антисемиты сделали из штетла синоним всего отсталого и косного. Так, значит, твой отец относится к тем евреям, которые ненавидят самих себя? Не ожидал.

– Во-первых, не говори о моем отце в подобном тоне. Папа ни к кому не относится. Он родился в местечке и знает о нем не понаслышке. А во-вторых, если бы ты надел штаны, мне бы легче было воспринимать лекции о еврейском прошлом.

– А что, разве я не красив? Я, между прочим, сложен как греческий бог. Посмотри на торс, на прямую мышцу живота. А яйца? Такие яйца надо после смерти отделить от тела и сохранить для человечества. Вот только не знаю, в чем хранить, в формалине или в стопроцентном спирте? Жень, ты как считаешь, формалин или спирт?

5

В назначенный день они не поженились. Мама, которая одна только знала, что они подавали заявление в загс, легла в больницу на обследование. Вечером Елизавета Львовна позвонила Жене.

– Вы расписались? Ведь сегодня третье февраля? – спросила она, хотя до этого целый месяц старательно обходила эту тему стороной.

– Ты в больнице, папе ничего не сказали – как здесь жениться?

Отношения у Жени с отцом испортились. Она чувствовала, что он первый раз в жизни недоволен ею. Семен Григорьевич сердился, что она бросила работу, якобы ради учебы, а теперь и не работает, «болтается без дела», как он говорил, и учится тоже не блестяще. Да, пятерками Женя похвастать не могла. Она стала поздно возвращаться домой, от нее пахло сигаретами, она часами говорила по телефону, замолкая каждый раз, когда отец приближался. Но главное, она перестала приходить к нему и делиться своими радостями и проблемами, поверять ему свои секреты, как делала всю жизнь. Он чувствовал, что его Женечка уходит от него. Когда Женя наконец все ему рассказала, Семен Григорьевич вспылил и смахнул пару тарелок со стола.

– Этот человек тебе не подходит. Он ведет себя как вор. Он тебе всю жизнь поломает. Ты разве не видишь, что это волк в овечьей шкуре?

Женя собирала осколки с пола и не отвечала ему. Отец вышел из комнаты, шибанув дверью так, что штукатурка посыпалась.

В середине февраля, оказавшись опять в районе Центрального рынка, Женя с Севой решили зайти в загс, сказать, что они хотели бы перенести свадьбу на другое число. Авоську с мандаринами, купленными на рынке, оставили в предбаннике.

– На какое число вы хотите назначить бракосочетание? – спросила их служащая загса.

– На сегодня, – неожиданно ответил Сева.

Женя с удивлением поглядела на него: ни о чем подобном они не договаривались.

– Как «сегодня»? – удивилась служащая.

– Так, сегодня, – спокойно ответил Сева.

– Нет, так нельзя.

– Почему? Вы даете тридцать дней испытательного срока. А у нас уже прошло больше времени с момента подачи заявления.

– Ну, вы же не пришли вовремя и не предупредили заранее. И потом, мы не можем вот так, с бухты-барахты.

– У нас были уважительные причины. Мама лежала в больнице, – вступила Женя.

Идея расписаться сегодня, вот так, без всякой подготовки, нравилась ей все больше.

– Ладно, подождите здесь. Я схожу, спрошу заведующую, – служащая ушла в другую комнату, откуда вернулась с другой женщиной средних лет.

Выражение лица у той было более приветливое, она доброжелательно осмотрела жениха и невесту.

– Если дети хотят, то почему нет. Но нужны свидетели. У вас есть свидетели? – спросила заведующая.

– Это мы сейчас организуем.

Они опять побежали на Центральный рынок, на последние копейки купили мимозы и начали обзванивать знакомых в поисках свидетелей. Была середина дня посреди рабочей недели, и никого не оказалось дома.

– Давай этого мужика попросим. Он вроде приятный, – предложил Сева.

– Какого мужика?

– У которого мы цветы купили. Что ему стоит, отойдет на десять минут, и всех дел. Он согласится, ты ему понравилась.

– Сева, ты совсем с ума сошел, да? Мало того что я в маминой немыслимой кофте коричневого цвета, так еще и постороннего мужика брать в свидетели? Нет, я сейчас еще раз позвоню. Ирка точно дома, у нее экзамен, она готовится. Она просто к телефону не подходит, чтобы не отвлекали. Если нет, позвоню Зервас, она, наверное, сумеет с работы отпроситься.

Наконец, на двадцатом или тридцатом гудке, Ирка сломалась и ответила.

– Приезжай к Центральному рынку. Срочно собирайся и выезжай, – прокричала Женя в трубку.

В соседней будке Сева вновь обзванивал своих друзей, но по растерянному выражению его лица было понятно, что так никого и не вызвонил.

– Что случилось? – испугалась Ирка.

– В загс идем. Мы женимся.

– Ой! Вы что, серьезно?

– Только не одевайся, потому что мы одеты буднично. Мы не собирались, это спонтанно получилось.

Колец, разумеется, не было, зато были цветы – букетик мимоз, который держала в руках Ирка. Расписались, сидя за столом, в большой книге регистрации браков.

– Мы с тобой прямо как в период военного коммунизма, никаких буржуазных глупостей. Именно что расписались. Теперь понимаю, почему это так называется, – сказала Женя, забирая у Ирки букет.

– Veni vidi vici, – ответил Сева. Он галантно подал Ире пальто, любуясь Женей. – Женька такая красивая, когда она входит в помещение, все замирают.

– Почему? – поинтересовалась Ирка, пытаясь попасть рукой в рукав, так как Сева держал пальто слишком высоко.

– Красавица, видно, что умная интеллигентная женщина, не проститутка и не блядь.

Женя с Иркой, переглянувшись, засмеялись.

Вечером устроили застолье для друзей в ресторане гостиницы «Узбекистан». Пришли Игорь, Марат, Владик Воробьев, Антон и еще пара человек, которых Женя не знала. С ее стороны были Ирка с Костей, Маша Шахова и Галка Зервас. Сидели, трепались, смеялись, пили за молодых, кричали «Горько!» Ребята договорились с оркестром, и те сыграли марш Мендельсона. Весь зал аплодировал молодым. Это было счастье.

В одиннадцать начали расходиться.

– Куда идти нам? Ведь мы никому не сказали. – Проза жизни вывела Женю из состояния невесомости, в котором она пребывала.

– Ребята, вот мы тут собрали вам денег, – сказал Игорь и сунул пачку купюр Севе.

Это было очень кстати, у них не было ни копейки. Оба не работали, и как начинать новую жизнь, было неясно.

Решили идти к Тане на Дмитровку. Бабушка немного удивилась позднему приходу, но пустила их. Женя тихонько рассказала Тане, что они с Севой поженились.

– Вы встречаетесь только месяц. И уже поженились? А папа, мама знают? – спросила сестра. Женя знала, что Таня от Севы не в восторге.

– Нет, мы им не успели сказать. Бабушке я тоже пока ничего не говорила.

– А почему такая секретность?

– Ну, вот так получилось. Что теперь делать?

– Юля спит все равно с нами, так что маленькая комната свободна. Вы можете пойти туда, – сказала Таня просто.

В час ночи бабушка постучала в комнату к Тане.

– Пойду гнать, – сказала она и, опираясь на костыль и палку, медленно двинулась в сторону маленькой комнаты.

Таня ей была нужна в качестве моральной поддержки.

– Ба, оставь их, – попыталась остановить ее Таня, но бабушка уже вошла в комнату, где на кровати рядышком, как нахохленные воробышки на проводе, сидели Женя и Сева.

– Вы знаете, сколько уже времени?

– Да, мы знаем, ба.

– Ну, пора уже прощаться.

– А мы поженились, – Женя привела свой самый сильный аргумент.

– Что?

– Вот, нам выдали свидетельство о заключении брака.

Женя достала из сумки свидетельство и дала его бабушке. Та, грузно опираясь на костыль, взяла бумажку и внимательно изучила. Вернула бумажку, не глядя в Севину сторону, коротко поздравила Женю, кивнула и вышла.

– Ну что, спим сегодня первый раз на законном основании? – радостно спросил Сева.

6

– Мамин отец, мой дед, был купцом первой гильдии, таких евреев на Россию было с гулькин хрен. Он жил в Красноярске и владел лесоперерабатывающими заводами по всей Сибири, так что я – прямой наследник всего русского леса. – Сева церемонно поклонился, прижав руку к груди. – Довели большевики до ручки, и мама, игравшая в младенчестве алмазами и янтарем как игрушками, выросла в нищете. Галина, старшая дочь моего деда, в шестнадцать лет порвала со своей средой, послала отца куда подальше и подалась в большевики. Совершала переворот в Петрограде, потом три года хуячила комиссаром на фронтах Гражданской войны, после войны стала партийным функционером, и ей дали эту квартиру.

– Женщина-комиссар? Это как в «Оптимистической трагедии»? – заинтересовалась Женя.

– Да, она даже всю жизнь утверждает, что Вишневский комиссара с нее списал. Как бы то ни было, когда мама и их младшая сестра Фаня приехали в Москву, Галина прописала их здесь, а сама, естественно, получила другую, большую квартиру. Потом мама нашла папу, сбежавшего из Томска, и получился я.

Они стояли на смотровой площадке на крыше его дома и любовались открывавшимся перед ними видом Москвы.

– Наш дом Нирнзее был самым высоким домом в Москве, пока Сталин после войны не построил свои высотки. Его раньше называли Дом правительства.

– Я думала, Дом правительства – это Дом на набережной.

– Дом на набережной был потом. Я имею в виду, сразу после революции и до начала тридцатых годов. Полдома жильцов, если не больше, было арестовано или расстреляно. Здесь сам Вышинский жил, так что ему было удобно – просто греб своих соседей. Он, кстати, на моем этаже жил и построил для себя специальный лифт, который сразу шел к нему на этаж, нигде не останавливаясь. Наверное, для того, чтобы не встречаться лицом к лицу с родственниками арестованных.

Они уже несколько дней жили у Софы. Бабушке Сева не нравился, и она даже не старалась это скрывать. Таня с мужем Юрой тоже, по мнению Севы, радушием не отличались, он обижался, и поэтому Женя с легкостью согласилась на его предложение переехать к его матери, хотя у той была всего одна комната.

В первый раз, когда они остались там ночевать, вернувшись из университета, Сева пошел помыться. Женя сидела в комнате, читала книгу. Софа подошла к закрытой двери в ванную.

– Севка, я там положила новое мыло. Возьми его. Не перепутай с хозяйственным.

– Мама, я не идиот!

– Ты всегда так говоришь, но моешься иногда хозяйственным.

– Никогда в жизни!

– А почему оно тогда всегда мокрое после твоего купания?

– Мама, сделай одолжение, отойди от двери, пожалуйста!

Софа вернулась в комнату и занялась приготовлением ужина.

– Женя! Женя, поди сюда, – позвал Сева из ванной.

– Что? – Чувствуя на себе Софин взгляд, Женя подошла к двери, но входить не стала.

– Спинку помыть.

– Уже спину сегодня мыли, и не один раз. Я в ванную к тебе не пойду, не зови больше, – шепотом ответила Женя и ушла в комнату.

Опять взялась за книгу. Софа у подсобного стола месила тесто под звуки радио и усиленно изображала незаинтересованность в происходящем. Из ванной раздался грохот, звук падающих тазов, послышались крики и проклятия. Женя встала с кресла, но Софа, опережая ее, бросилась к двери.

– Севка, в чем там дело? – Она подергала за ручку двери, но та была предусмотрительно заперта Севой изнутри. – Севка, открой, дай мне посмотреть, что с тобой.

– Мама, все в порядке. Позови Женю.

– Если ты перевернул таз с бельем, я должна немедленно прибрать, а то протечет к соседям.

– Все в порядке с твоим бельем. Ничего не разлилось.

– Но я слышала, что упал таз.

– Это пустой таз упал.

– Зачем ты брал пустой таз? Он же стоит далеко от ванны? Что ты скрываешь от меня? – Мать снова подергала ручку запертой двери.

– Мама, уйди! – зарычал в ответ Сева. – Женя!

Софа ретировалась в комнату, поджав губы, а Женя пошла проверять, в чем дело.

– Таз ты, конечно, нарочно перевернул, – сказала она, глядя на ухмыляющегося, довольного собой Севу.

– Спинку потри. – Он протянул ей намыленную мочалку.

– Спину протру, но другие места протирать не буду, – предупредила она, взяв мочалку.

– Подожди, ты что, прямо в этой кофточке будешь мыть? Сними, а то испачкаешь.

После кофты пришлось снять и все остальное, мытье Севиной спины перешло в Женино омовение с попытками заняться любовью.

– Ты с ума сошел? Я же сказала, что на глубинные протирания спины не согласна. Тут твоя мама, ушки на макушке.

После ужина Софа разложила диван, постелила им и ушла к себе в альков, задвинула ширму.

– Чтобы никаких даже поползновений не было с твоей стороны. Я рядом с твоей матерью не хочу, – прошептала Женя Севе в ухо.

– Ну что ты. Я так устал.

Они погасили лампу. Сева только ждал, когда мать заснет.

– Мама? Мама? – позвал он.

Ни звука, вроде бы спит. На всякий случай, подождав пару минут, он позвал еще раз. Молчание. Они немного поспорили шепотом, но молодость и Севин напор взяли свое.

– Бессовестный, Севка! Мало того что целый час в ванной спину терли, потом всю ночь возился! – сказала Софа на следующее утро.

– Мам, ты же спала.

– Я всю ночь не спала. Бесстыдник, маму не стесняешься.

– Ну, мама, молодоженов согласилась принять, а сама всю ночь не спала? Нехорошо, мама.

– Это я теперь виновата? – возмутилась Софа.

– Ты, кстати, ошибаешься. Это совсем не то, что ты подумала. Я возился, да, но совершенно по другой причине, к Жене никакого отношения не имеющей. Даже не знаю, как тебе сказать. – Сева замолчал и подмигнул Жене.

– Да что такое? – с раздражением спросила Софа.

– Меня клопы зажрали!

– Клопы! Севка! У меня дома? Что ты такое говоришь? У меня в жизни клопов не было!

Софа водила Женю по магазинам на улице Горького, в которых она всю жизнь делала покупки. За хлебом они ходили в Филипповскую булочную, где от запаха свежей выпечки у Жени начинало щекотать в носу и всегда поднималось настроение. За маленьким мраморным столиком в кафетерии они выпивали по чашке кофе, и Софа обязательно заставляла невестку съесть свежайшее, только испеченное пирожное или хотя бы филипповский рогалик с маком.

– Ты такая худая, Женя. Ну что там обнимать моему сыну? – Софа придвигала к невестке тарелку с пирожным.

Потом они шли в Елисеевский. Хотя Женя родилась на Арбате, но выросла она на рабочей окраине Москвы. Для нее было непривычно и поначалу даже немного странно ходить за покупками в Елисеевский, с его расписными потолками, хрустальными люстрами, мраморными колоннами и венецианскими зеркалами в два человеческих роста. Она не призналась Севе, что до встречи с ним бывала в Елисеевском, кажется, всего пару раз. Главной достопримечательностью этого магазина были немыслимые очереди, в которых надо было отстаивать часами. Но Софе нравилось делать покупки именно здесь. Она входила в магазин с царственным видом и, отстояв два часа, покупала двести грамм ветчины, немного сыра и пару антрекотов. Антрекоты Сева ел каждый день.

– Сева ест много мяса, – говорила Софа и показывала Жене, как правильно раскалять сковородку и сколько класть масла, чтобы антрекот получился ароматным и сочным, как любил Сева.

Антрекоты каждый день были Жене в новинку, у нее дома так не ели. Мама жарила котлеты, отваривала мясо в бульоне, а потом перекручивала на голубцы, в большом казане готовила жаркое с картошкой на несколько дней вперед, тушила капусту.

Сева учился и нигде не работал, Софа работала бухгалтером и получала гроши по сравнению с папиным окладом главного инженера или даже маминой инженерской зарплатой. Тем не менее в доме не переводились деликатесы: икра, осетрина, балык, ветчина – понемногу, но постоянно.

– Слушай, откуда все это? – как-то раз удивилась Женя. – На какие шиши?

– А это все талоны Галины, – откликнулся с дивана Сева.

Они были дома одни, Софа ушла на работу в свой Музей революции, Жене надо было ехать в университет только вечером, Сева на занятия не пошел, остался с ней.

– Что такое талоны Галины?

Сева встал и достал из ящика письменного стола толстую пачку талонов. Выяснилось, что Галина, старшая сестра Софы, член ВКП(б) с дореволюционным стажем, имела спецпаек. Старые большевики каждый день ходили в спецраспределитель и получали там продукты сухим пайком домой. Когда умер отец Севы Матвей Ильич, Галина стала давать им свои талоны, не все, конечно, а на один день раз в неделю, у нее самой была большая семья, и всех надо было кормить.

– В пайке полкило осетрины, полкило белуги, сто грамм красной и сто грамм черной икры, курица, кусок мяса килограмма на полтора. Заметь, это на один день на одного человека. Стоит копейки.

Женя как раз разглядывала содержимое холодильника, когда Сева неслышно подкрался к ней сзади и сжал в объятиях.

– Ладно, потом поедим. Пойдем.

– Это уже который раз, невозможно так, Сева. – Женя попыталась высвободиться.

– А ты что, подсчеты ведешь? Что обозначает это недовольное выражение лица? Ты не рада? Другие на твоем месте были бы счастливы…

Сева осекся, вспомнив, что недавно по тому же самому поводу они поругались в пух и прах. Тогда они лежали рядом на диване и громко отдувались. Закурив и пуская колечки дыма изо рта, Сева мечтательно сказал:

– Представляю себе, как тебе сейчас завидуют твои подруги.

Женю подбросило как на пружинах.

– Мне? Завидуют мне? С чего вдруг? Если кому и завидуют, так это тебе, и не только все твои друзья, но и весь факультет! Что это ты возомнил о себе?

Она вскочила с кровати и принялась лихорадочно одеваться. Сева в состоянии посткоитального полузабытья попробовал было вначале отшутиться, но не тут-то было. Женя, меча в него молнии негодования, уже натягивала сапоги.

– Ты с ума сошла?! Да что случилось-то? Что я такого сказал? Никуда ты не пойдешь!

Подскочив к Жене, он начал рвать у нее из рук второй, еще не надетый сапог, она не отпускала, но в результате победа осталась за Севой. Выдрав сапог, он покачнулся, потерял равновесие и сел голой задницей на пол. Сева не выдержал и громко рассмеялся, но быстро осекся, потому что Женя бросила в него штанами и пряжка ремня ударила ему по причинному месту.

– Ведьма! – диким голосом заревел Сева.

С сапогом в руке он бросился к окну, распахнул раму и выбросил сапог вниз. Так Женя и ушла в одном сапоге, шарахнув изо всех сил дверью на прощание.

Сейчас Сева испугался своих слов, отступил от Жени на шаг и с виноватым видом посмотрел на нее, ожидая бури. Но она решила на этот раз не раздувать историю и занялась приготовлением завтрака. Вначале надо было сварить кофе, Женя не могла начать день без нескольких чашек. У Софы нашлись джезва и кофемолка. Кофе арабику, свой любимый сорт, Женя покупала сама в чайном магазине на Мясницкой, куда она обычно ходила с папой, страстным кофеманом. Сколько она себя помнила, ее день всегда начинался с запаха свежемолотого кофе. Папа был жаворонком, всегда вставал раньше всех, и к моменту, когда просыпалась мама, кофе уже был прожарен и помолот. Каждое новое утро на Пушкинской, обжаривая кофейные зерна на сковородке, Женя осознавала, что началась ее новая самостоятельная жизнь, и в ней вновь вспыхивали одновременно обида и чувство вины из-за ссоры с отцом.

Поздней весной, вечером Семен Григорьевич пришел на Дмитровку, когда Женя навещала бабушку. Женя, увидев отца, кинулась к нему, он шагнул ей навстречу. Слезы стояли у него в глазах, он оглянулся, сел на диван, посадил Женю на колени, и они, обнявшись, сидели и плакали, Женя плакала, и папа плакал.

– Ты не думай, он хороший. Я его люблю. Ты меня прости, – говорила Женя, не утирая слез, бежавших у нее по лицу.

– Что сделано, то сделано. И ты меня прости, – шептал отец. – Наверное, я не понял.

Они опять обнялись.

– Давай, я его позову, чтобы он сам мог все сказать.

Женя позвонила Севе, и он сразу же приехал. Она не могла присутствовать при их разговоре и ушла, они остались вдвоем. Потом Сева частично ей передал их беседу.

– Ты понимаешь, какое сокровище ты получил? Ты понимаешь, что за создание у тебя в руках? – спросил Семен Григорьевич.

– Конечно, я понимаю. Вы должны мне верить, что я сделаю все, чтобы она была счастлива.

Папа, в свою очередь, ей рассказал, что, когда он предъявил Севе претензии по поводу внезапной и тайной свадьбы, Сева ответил, что это была идея Жени.

– «Это не я, это Женя так решила» – вот его точные слова. Он ответственность за свое гусарское поведение переложил на тебя. Ты это знай.

На семейном совете постановили, что надо сыграть свадьбу, позвать знакомых, всем объявить: родственникам, сослуживцам, друзьям. Познакомиться наконец-то с мамой Севы. В общем, сделать все по-людски.

Глава 4

Дни и труды

1

Севу в школе били. Это началось в пятом классе, когда к ним перевели нового мальчика, Олега Бочкарева. Бочкарев возненавидел Севу с первого взгляда. «Жидовская морда» или «Саррочка», никак иначе он к Севе не обращался. Для класса это было в диковинку. Даже на пике дела врачей, когда Москва была заражена антисемитизмом и евреев на улицах били и таскали за бороду при полном попустительстве милиции, у них в школе было все спокойно. Бочкарев и два его новых друга, Саша Оганезов и Коля Шальных, оба здоровяки, главные спортсмены класса, поначалу довольствовались мелочами – заливали Севе тетради чернилами, крали книги из портфеля, сбрасывали его вещи с парты.

В стране царила шахматная лихорадка. В шахматы играли все, и советские шахматисты – чемпионы мира, считались национальными героями. Кумиром был Тигран Петросян, сын дворника, сам в юности подметавший улицы, – настоящее воплощение советской мечты «Кто был ничем, тот станет всем». На каждой перемене и после уроков в классе устраивались шахматные баталии. Бочкарев и компания играли в шахматы и страстно желали обыграть Севу, лучшего шахматиста класса. Их бесило, что никому и никогда это не удавалось. После очередного поражения они подкарауливали его там, где их не могли увидеть учителя, и били. Сева пытался отбиваться, но их было больше, и каждый из них был сильнее его.

Младший брат Олега Бочкарева, Коля, худенький мальчик с огромными карими глазами, был таким же патологическим антисемитом, как и его старший брат. Завидев Севу, он заходился от ненависти и начинал юродствовать, за что и бывал нещадно бит Севой. Коля был слабеньким и младше Севы на несколько классов, его Сева мог легко одолеть. А на следующий день Олег с дружками учили его самого коваными сапогами: «Будешь знать, как бить моего брата, жидовская морда». Их было всего трое, его гонителей, для которых охота за Севой являлась главным развлечением школьной программы, остальной класс в этом участия не принимал. Ребята сторонились и не вмешивались, и даже если в душе скорее осуждали Бочкарева, то тщательно это скрывали. С Олегом никто связываться не хотел. Сева чувствовал себя абсолютным изгоем. Так продолжалось три с половиной года.

В восьмом классе, на следующий день после его дня рождения – Севе исполнилось четырнадцать – он вернулся домой со следами побоев, скрыть которые было непросто.

Все эти годы ему удавалось утаивать происходящее от матери, потому что он не мог себе представить, что бы с ней было, если бы она узнала. Когда она замечала синяки на его теле, он врал, что упал с велосипеда, после чего она, разумеется, запрещала ему впредь кататься на велосипеде, или поскользнулся на мокром полу и скатился с лестницы, неудачно прыгнул через козла на уроке физкультуры. Отец же, если и понимал, что творится, ничего не говорил, считал, что Сева должен разобраться со своими делами сам.

Сева сразу же прошел в ванную, чтобы смыть кровь с рубашки. Отец по одному взгляду на сына угадал, в чем дело, прошел к нему и прикрыл за собой дверь. Сева рассказал ему про Бочкарева и его шайку. Отец внимательно его выслушал.

– Что ты столько времени терпишь? – удивился он. – Вымани их во двор, а там возьми кирпич – и в рожу.

Сева так и сделал. Когда они в следующий раз окружили его, он вместо того, чтобы, как обычно, отбиваться, увернулся и побежал к выходу из школы. Они бросились за ним. Обогнув школьное здание, Сева выхватил булыжник поувесистей из рядка камней, огораживающих клумбу. Первым к нему подбежал Бочкарев. Сева развернулся и огрел его кирпичом по голове.

Олег упал и так и остался лежать на земле, из уха его вытекла струйка крови. Сева стоял над Бочкаревым с камнем в руках и наблюдал, как два амбала подбирают его под руки и уводят. Бочкарев стонал и держался за голову. На Севу они глаз не поднимали.

На следующий день отца вызвали в школу к директору.

– Ваш сын изуродовал своего одноклассника Олега Бочкарева, – строго, но в меру, сказал директор.

Матвей Ильич пришел в школу в своей форме капитана-инженера 1 ранга Военно-морского флота со всеми фронтовыми наградами, а директор фронтовиков уважал, особенно в чине полковника.

– Одного изуродовал, изуродует и остальных. Не надо к Савелию Бялому приставать, – заявил отец. – Тот, кто сильнее духом, всегда из Голиафа сделает котлету. Я поддерживаю своего сына.

Историю замяли. Больше Севу никто не трогал, его враги предпочитали делать вид, что не замечают его. В конце года объявили, что их школа стала одиннадцатилеткой, и в сентябре Сева перешел в другую школу, десятилетку, чтобы не терять год. За лето он вытянулся, раздался в плечах и решил, что пришло время к силе духа прибавить силу физическую. Вместе со своим новым другом Антоном Красногорским Сева записался в секцию бокса клуба «Крылья Советов». Звездой клуба был двадцатилетний Борис Кулагин, только что выигравший Спартакиаду народов СССР. Тренер Кулагина довольно быстро разглядел в Севе способности и взял его тренироваться к себе. Несколько раз Сева боксировал и с Кулагиным, скорее для повышения мотивации, но в основном они с Антоном с восхищением наблюдали за ним со стороны.

Поступив в университет, Сева стал реже появляться на тренировках, а потом и вовсе забросил бокс. Когда он перешел на третий курс, на биофак неожиданно поступил Кулагин, ставший к тому моменту олимпийским чемпионом. Учеба у Кулагина шла с трудом, и Сева помогал ему сдавать коллоквиумы и готовиться к сессиям. Учитель из Севы был неважный, терпением он не отличался.

– Что ты хочешь, Сева, – спокойно отвечал Кулагин, когда Сева выходил из себя и хватался в отчаянии за голову. – Если бы тебя столько лет регулярно били по голове, ты бы тоже туго соображал.

После учебы Боря вел секцию бокса в «Спартаке», и Сева приезжал к нему для тренировок. Были они одного роста, оба весили семьдесят килограмм, длинноногие и длиннорукие. Кулагин в основном показывал Севе приемы, но иногда отвечал ему по-настоящему.

Женя спортом не интересовалась, и кто такой Кулагин, не знала. Она не разделяла Севиного энтузиазма, когда тот, весь избитый, возвращался домой после тренировок и с гордостью рассказывал, что «на равных» дрался с самим олимпийским чемпионом.

Еще тяжелее ей было привыкнуть к его игре в карты. В любую свободную минуту Сева находил компанию и садился расписать пульку. По этому поводу они с Женей часто ссорились.

– Почему ты один такой, почему Игорь или Антон не играют как сумасшедшие весь день напролет, забыв обо всем?

– Я играю с первого курса. Мои друзья тоже играли, но по чуть-чуть, и потом бросили. Им неинтересно, потому что они не понимают игру. Они не достигли тех высот, которых достиг я. Я же вижу то, что видно только при определенном уровне.

– И что же это?

– Красота игры.

Женя передернула плечами и ушла на кухню. Он пошел за ней.

– Каждая раздача карт, у кого какие карты, как обмануть: сказать одно, показать другое, нестандартный ход сделать, чтобы тебя не просчитали. Это азарт. Уровень, на котором играю в преферанс я, – это уровень необычный. Он на несколько порядков превышает уровень других людей. Это не значит, что я намного умнее этих людей, но вот в плане преферанса мой мозг почему-то создан самым правильным образом. Каждый в чем-то своем находит применение своим способностям. Вот мои способности, так уж вышло, в игре в преферанс.

– Я этого не понимаю. Ладно бы ты еще выигрывал, раз у тебя такой уровень. Но ведь нет.

– Дело не в выигрыше. Хотя выиграть все равно все время хочется. Но главное, ты пойми, такой я человек. Я люблю играть в преферанс. Я играю во все. Я – игрок. Я за игру маму родную готов продать.

2

Сева защитился с блеском. Дипломную работу он готовил в Институте вирусологии, где занимался исследованием комплекса ДНК с металлами с помощью ЭПР – электронного парамагнитного резонанса. Он изучал, каким образом меняется спектр, когда есть голая ДНК и когда туда добавляют металл. Ему удалось доказать, что металлы ингибируют процессы в ДНК.

На защите присутствовала профессор Булатова, ученица Евгения Константиновича Завойского, первооткрывателя электронного парамагнитного резонанса, сама крупнейший специалист по ЭПР в стране. В конце она подошла к Севе и, единственному из всех пожав руку, сказала, что ей очень понравилась его работа. Игорь и Антон, с которыми Сева вместе работал в лаборатории и вместе защищался, чуть не умерли от зависти. Однако выяснилось, что, хотя руководитель лаборатории в Институте вирусологии, где они готовились к диплому, хотел их всех троих взять к себе на работу, мест в институте не было. Надо было начинать крутиться, искать работу в нормальном месте. Игорь и Антон, да и другие его однокурсники вовсю использовали свои связи и знакомства. У Севы блата не было, но была голова на плечах. Он верил в свою звезду. Он записался на прием к академику Богрову, директору Института океанологии, и с порога заявил, что хотел бы работать у них в институте стажером-исследователем. Институт занимался изучением Мирового океана, у него даже был свой исследовательский флот, прежде всего легендарный «Витязь» – главное научно-исследовательское судно страны, оснащенное самыми передовыми техническими средствами для научных наблюдений, пара судов поменьше, а также несколько подводных аппаратов для работы на глубинах до шести тысяч метров. Выйти на «Витязе» в открытый океан было бы осуществлением давней мечты. Сева еще мальчишкой зачитывался книгами о великих географических открытиях.

– Есть идея, – сказал Сева в меру удивленному академику.

– Ну-с, рассказывайте.

Идея была, как все гениальное, проста. В Мировом океане биомасса состоит из трех разных слоев: бентоса, нектона и планктона. Бентос – это все живое, что живет на самом дне. Нектон – это все, что движется в воде самостоятельно и способно противостоять силе течения, то есть рыбы, кальмары, водные змеи и все остальное. А вот разнородные мелкие организмы, свободно дрейфующие в толще воды и не способные сопротивляться течению, – это планктон: всякие простейшие, моллюски, ракообразные, яйца и личинки рыб, водоросли и прочее. Планктоном пронизана вся толща Мирового океана, от самого дна до поверхности воды. И если сквозь эту толщу движется крупное тело, будь это стадо китов или подводная лодка, оно непременно множество таких организмов заденет. Раз есть биологический организм, который определенным образом разрушается полностью или частично, совершенно естественно, что он при этом излучает энергию. Непонятно только еще, в каком именно диапазоне. Надо определить, в какой части спектра происходит это излучение. Речь не идет о световом спектре, то, что планктон светится, – общеизвестный факт. Интересно, разумеется, уменьшение длины волны. Может быть, это даже ультрафиолет.

– Общая идея такова: вначале выяснить, в какой части спектра планктон излучает энергию, пройти по всему спектру, выяснить, где происходит изменение, где в большей или в меньшей степени, очистить данные и дальше исследовать. Есть ли какие-нибудь особенности при взаимодействии именно с металлом, как зависит от скорости, с которой происходит столкновение. В общем, здесь масса вариантов. Надо проверять.

Богров мгновенно оценил перспективность идеи.

– Что ж, идея заманчивая. Интересно, очень интересно! Если все получится, то это докторская. Но вы понимаете, конечно, что это не только чистая наука. Ваша идея имеет также прикладной характер.

– Да, конечно. Эти разработки, вероятно, нужно совместно с Министерством обороны проводить.

– В общем, тут уже моя забота, – с довольным видом свернул разговор Бодров. – Вы же с завтрашнего дня выходите на работу в лабораторию планктона.

Сева начал работать стажером-исследователем в лаборатории и готовиться к экспедиции на «Витязе». Никто не мог бы назвать Севу скромным человеком. Игорь, смеясь, говорил: «Может быть, Бяша и бывает скромным, но я его никогда таким не видел». Он изучал институт, ходил из лаборатории в лабораторию, общался с учеными. Часто можно было услышать его громкий голос, когда он объяснял коллегам, что они не до конца понимают их собственные исследования, и советовал, как можно их улучшить. Часто он попадал пальцем в небо, но иногда говорил дельные вещи, и тогда люди пугались, что он отнимет у них тему. Но на самом деле Севу интересовал только «Витязь».

Пойти в плавание на «Витязе» – любой из его друзей отдал бы за такую возможность полжизни! Научные экспедиции во всех океанах, открытия, заходы в экзотические страны, встречи с интересными людьми. Сева еще не знал маршрута их экспедиции, будет ли это кругосветный переход, пойдут ли они в Тихий или Атлантический океан, и он представлял себя попеременно, то Колумбом, то Васко да Гама. Но для экспедиции подобного рода всем участникам требовался допуск.

Через несколько месяцев Богров вызвал Севу к себе.

– Ну что, Савелий Матвеевич, не пускают вас. И не пустят никогда, как я выяснил. Так что идея хороша, очень хороша. Но не для вас. Поэтому вот что мы сделаем: ищите себе другую тему для исследований, какую хотите. В любой лаборатории института.

Вернувшись в лабораторию, Сева задумался, почему Комитет государственной безопасности мог отказать ему в допуске. Долго гадать не пришлось. Полтора года назад, 11 июня 1967 года, Сева оказался рядом с израильским посольством. Накануне закончилась Шестидневная война, и работники посольства в знак победы, впервые за двадцать лет, вывесили на флагштоке израильский флаг. До этого, несмотря на дипотношения и поддержку Сталиным идеи создания Еврейского государства, израильские дипломаты старались держаться тише воды, ниже травы и не привлекать к себе внимания. Они до сих пор помнили, какой гнев вызвала у Сталина восторженная встреча, которую устроили московские евреи Голде Меир, первому израильскому послу в СССР.

Возле посольства проходила антиизраильская демонстрация, было полно милиции и зевак. Флаг, однако, развевался недолго, в тот же день СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем, флаг опустили, посольство закрыли. Но победу, победу они забрать у евреев не могли. Даже Семен Григорьевич, бывший всю жизнь принципиальным противником Еврейского государства, не мог сдержать радости и гордости. «Как наши нашим наподдали», – повторял он с растерянной улыбкой и с удивлением качал головой, будто никак не мог поверить в происходящее.

Недели через две стало известно, что интересы Израиля представляет теперь голландское посольство. Оно располагалось по соседству с Домом журналистов, и, пройдя через ресторан, можно было оказаться во внутреннем дворе, граничащем с территорией посольства. Во дворе посольства стояла очередь из евреев, подающих документы на отъезд. Получить разрешение от советских властей могли только люди, имеющие родственников в Израиле, всем другим ОВИР отказывал. У Бялых никаких родственников или даже знакомых в Израиле не было. Сева, поминутно оглядываясь, боясь комитетчиков, через забор, из кармана в карман передал бумажку со своими и Жениными данными кому-то из очереди. Ответа никакого не было, вызов они не получили, и он благополучно забыл об этом происшествии. Правда, в начале той зимы на имя Жени пришла из Голландии посылка по почте, а в ней – шуба. Они решили, что это такой ответ, вызов они прислать не могут, но вот вам подарок от Сохнута. Значит, данные до них все-таки дошли. Женя эту шубу отнесла в комиссионку, и на вырученные деньги они отлично прожили какое-то время. Сева прекрасно понимал, что люди, стоявшие тогда в очереди в посольство, действовали открыто, официально, ставили себя под удар системы, а он хотел провернуть все потихоньку, безопасно, так, чтобы никто об этом не узнал.

Но выяснилось, что кому надо – всё знают.

Новую тему Сева себе не нашел, да и не пытался, ни черта не делал и вообще продолжать работать в институте, где у него украли идею, не хотел. Он исправно приходил на работу и целыми днями читал научную литературу. К концу года стало понятно, что в Институте океанологии он не останется. У него было два варианта – идти в Институт физической химии, куда его звала Булатова, или переходить в лабораторию к доктору наук Лурье в Институт экспериментальной биологии. На работы Лурье по генетике он наткнулся, читая журналы, и пошел к нему в институт проверить, чем занимается его лаборатория. В лаборатории было чем заняться, и сам Лурье ему сразу понравился – крупный ученый и нормальный мужик. Сева показал ему свой диплом, и тот был готов взять его к себе. Но Сева сомневался: Булатова была ведущим специалистом, ее покровительство могло принести ощутимые карьерные выгоды, кроме того, Институт физхимии, как и океанологии, был намного более престижным, чем Институт экспериментальной биологии, долгое время находившийся в упадке из-за систематических гонений на генетику. Но в последние годы он начал возрождаться, и у Лурье в лаборатории можно было заняться по-настоящему интересным делом. Сейчас, когда с океанологией все заглохло, Сева хотел вернуться к своей теме, структуре ДНК.

Все решилось, когда Лурье напросился в гости к ним домой. Сели пить чай. Лурье сказал, что Севины идеи ему понравились.

– Савелий, поймите, там академический институт, все очень долго, медленно. С диссертацией будут трудности. А у меня вы за два года защититесь.

Сева был польщен. Настоящий серьезный ученый, заведующий лабораторией, с огромным количеством печатных работ, приходит к нему домой его уговаривать, хочет взять к себе. Он уволился из Института океанологии и перешел к Лурье.

3

На майские праздники Сева собрался в пансионат на Клязьме.

– Это еще зачем? – удивилась Женя.

– Мы с Маратом всегда туда ездим в мае, еще со второго курса. Там можно найти настоящего клиента и выиграть рублей сто. На сто рублей мы с тобой заживем.

– Ну и что, выиграли хоть раз?

– Не понимаю этого скепсиса в твоем голосе. Да, выиграли – хватило на бутылку портвейна и два плавленых сырка.

Марат Галиулин был старше и больше своих однокурсников и смотрел на них с доброй снисходительностью, как на детей малых. Он постоянно брал академический отпуск, приносил в деканат справку из психдиспансера, где состоял на учете. У него была то ли шизофрения, то ли маниакально-депрессивный психоз. Выглядел он, впрочем, совершенно нормальным, только немного неадекватным и иногда заторможенным. В таких случаях он говорил: «Я под западногерманским», – и крутил пальцем у виска, мол, не приставайте ко мне, ничего не знаю. Семья Марата жила в большой пятикомнатной квартире в Доме на набережной, которую его отец получил как московский корреспондент уфимской газеты «Башкирская правда». Старший брат Марата был дипломатом, другой брат работал на кафедре коллоидной химии на химфаке. Еще у Марата была сестра, которую он мечтал выдать замуж за Севу. Для этой цели он устроил знакомство и смотрины. Увидев сестру, настоящего крокодила, а на крокодилов Сева предпочитал смотреть в зоопарке, а не в своей постели, Сева сказал Марату, что жениться ему пока рано. Сначала он должен закончить учебу и найти работу, чтобы обеспечить семье достойную жизнь. Марат не обиделся, а потом и забыл об этой истории.

Марат постоянно искал «клиентов» для игры в преферанс. Как-то раз он вызвонил Севу к одному перспективному, по его мнению, полотеру.

– У него много денег, точно говорю тебе. Полотеры хорошо зарабатывают, – сказал Марат Севе, когда они встретились у метро и шли по направлению к блочному дому, в котором жил полотер-преферансист.

Сева точно не знал, насколько богат полотер, но помнил, как во времена былого благоденствия, когда был еще жив отец, к ним раз в месяц приходил полотер и натирал их дубовый паркет до зеркального блеска.

Полотер играть не умел и быстро начал проигрывать. Он злился и продолжал игру, проигрывая все больше. В доме у него было хоть шаром покати, он даже чаю гостям не предложил. Но Марат принес с собой бутылку портвейна и водки, а у Севы имелась сигара. Сигары он до этого никогда не курил, поэтому затягивался, как обычно, пока не упал со стула без сознания. Когда пришел в себя, он увидел, что Маратик к этому времени тоже падал со стула от всего выпитого. Ночь закончилась, рассвело, наступило утро, солнце подошло к зениту, они продолжали играть. Куранты по радио пробили двенадцать раз.

– Последнюю партию, и все, – говорил, проигрывая в очередной раз, полотер. Но он снова проигрывал и играл следующую партию.

– Все, больше играть не буду. Я устал. Мы уходим. Пора расплачиваться. – Сева поднялся из-за стола.

– А у меня денег нет, – сказал полотер и посмотрел воровато в угол комнаты.

– Как это ты сел играть, если у тебя денег нет? Такого быть не может, – ответил Сева.

– Нет у меня денег. И потом, что это мы уже закончили? Время всего двенадцать.

– Ты что, совсем спятил? Мы начали в шесть вечера, играли целый вечер, всю ночь и все утро. Куда дальше? Хватит.

– Нет, я расплачиваться не буду. – Полотер хоть и не смотрел им в глаза, но уперся на своем.

– Не будешь, и черт с тобой, – вступил в разговор Марат. – Давай, Бяша, бери телевизор.

Они подошли и взялись за большой телевизор, стоявший на почетном месте в гостиной.

– Что вы делаете? – в ужасе закричал полотер.

– Выносим мебель, – лаконично ответил Марат.

– Поставьте на место, я отдам деньги.

– Нет, не поставим, пока не принесешь и не покажешь деньги, – все это время Марат с Севой держали телевизор в руках.

Полотер принес деньги, отсчитал выигрыш, рублей тридцать, и положил Севе в карман. Тогда они вернули телевизор на тумбочку, вежливо поблагодарили полотера и ушли.

Сева с Маратиком поехали на Клязьму, всего на один день, к вечеру они должны были вернуться. Вернулся Сева через два дня и без гроша в кармане. За два дня игры они выиграли пять рублей, которые тут же с Маратиком и пропили. Его лепетания, что клиент был очень выгодный, что шла карта, что вечер незаметно перешел в ночь, а ночь в утро следующего дня, не помогли. Женя злилась, что он испортил ей праздники, он не желал выслушивать обвинения и упреки, они поругались, и Сева, схватив пару своих рубашек, убежал к матери. Потом были звонки, встречи, как первые свидания, извинения со слезами на глазах и клятвы в вечной любви. Опять «побежим туда», «посмотрим это», кино, рестораны и страстный примирительный секс. Женю каждый раз поражала готовность Севы отдать всего себя. Ей казалось, что он растворяется в ней, что в желании поделиться с ней высшим удовольствием он забывает себя и думает только о ней.

– Я тебе рассказывал, как умер отец? – спросил Сева.

Они лежали на своей узкой кушетке, родителей дома не было. Соседка Ксения Ивановна, пару раз сунувшаяся было к ним в комнату, с тех пор, как они отпраздновали свадьбу, больше не заходила. Сева теперь был муж и в шкаф не прятался.

– Пришел папа с работы, я, как ни странно, был дома. Он сразу сказал, что очень плохо себя чувствует. Я помог ему снять плащ. Не так холодно было в Москве 15 октября. А за два дня до этого я ходил с Антоном на футбол СССР – Италия, и мы были в рубашках с коротким рукавом. Почему я это запомнил? Потому что, когда я пришел домой, мама мне устроила из-за этого жуткий скандал. «Ведь ты мог заболеть», – кричала она, и папа нас практически разнимал. Они тогда сильно поругались: он ей говорил оставить меня в покое и дать жить, она кричала, что он не заботится обо мне и потакает моим суицидальным наклонностям. В общем, они были в ссоре и не разговаривали, вполне обычная ситуация в нашей семье. Папа сразу лег, как был, в костюме и галстуке, даже ботинки не снял. Сказал: «Вызови мне срочно «Скорую помощь», – и сразу потерял сознание. Мы с матерью бросились звонить. «Скорая» все не ехала, и минут через десять мать послала меня на улицу их встречать. «Может быть, они не в тот подъезд пошли и заблудились». Я вышел, еще минут десять ждал. А когда они приехали и мы поднялись в квартиру, папа уже умер. «Скорая» делала массаж сердца, но ничего не помогло. В сознание он так и не пришел, и с матерью попрощаться не успел. Тело отца увезли, мы остались одни, мать сидела на полу, по-звериному выла и рвала на себе волосы, по-настоящему, клочьями выдирала из себя. Было одновременно жалко ее и жутко. Я знал, что надо подойти, обнять ее, успокоить, – и не мог. Я все думал о том, как папа умер, когда меня не было, пока я ждал эту дурацкую «Скорую» внизу.

Женя разрыдалась. Сева, увидев ее слезы, встал перед ней на колени.

– Я, когда полюбил тебя, сразу знал, что это не потому, что ты красивая или умная и талантливая, а потому, что у тебя необыкновенное сердце. Я тебя потому люблю, что ты вот так можешь понять меня и принять мою боль как свою.

Женя вытерла свои и Севины слезы. Сева легко плакал и никогда не стыдился своих слез. «Севка такой чувствительный», – говорила в таких случаях Софа.

Сева поднялся и сделал круг по комнате.

– В общем, что я хочу сказать. Давай договоримся, что бы ни случилось, как бы мы ни ругались, но ночью перед сном мы должны помириться.

– Я согласна, хотя трудно помириться перед сном, если ты чуть что убегаешь к матери. Ей-богу, Сева, ну что за беготня?

– Да, но почему я ухожу?

– Вот я и спрашиваю, почему?

– Я физически не могу находиться в месте, где меня не хотят. Я не могу быть там, где меня не любят.

– Кто тебя не любит? Куда еще больше любить? Но ведь не может так быть, что тебе ничего сказать нельзя, как только критика или упрек, или тебе только кажется, что я тобой недовольна, ты вскакиваешь и уходишь. Я же не могу тебя только по шерстке гладить все время.

– Ты опять меня учишь? Спасибо, не надо, мне мамы хватает.

Повисла пауза. Женя знала, когда у Севы вот так ходят желваки, он борется с раздражением.

– А как вы жили? Ведь мама не работала нигде, а ты учился уже в университете, да? Вы пенсию получали за отца? – спросила она.

– Мы остались без всяких средств к существованию. Мать была в панике. Пенсию за отца мы, конечно, не получали никакую, умер и черт с тобой. Пенсия полагалась бы маме, если бы она была в пенсионном возрасте или инвалид. А так здоровый человек пятидесяти лет, о чем ты говоришь? Работай, сука. А этот молодой кобель – какая учеба? Иди работай, нам кочегары нужны. Маму брат Шура устроил бухгалтером в Музей революции. Я тоже нашел работу – собирал трупы по Москве ночами.

– Что? – ахнула Женя. – Какие трупы? Ты мне ничего раньше не говорил об этом.

– Вот сейчас говорю. Я пошел в Склиф, устраиваться ночным работником на «Скорую помощь». Мне сказали, что есть место в труповозке. Я подумал, какая разница. Мы по домам не ездили, подбирали только тех, кто умер на улице или в транспорте. За ночь трупов семь: инсульты, инфаркты, в основном мужчины. Я там месяца три-четыре проработал, потом ушел. Как не спать ночами и учиться в университете? И вообще, работа, конечно, по моему интеллекту, я справлялся, но все же мне было трудно. Иногда это было выше моих умственных возможностей. Поэтому я оставил эту прекрасную службу. Дальше уже вел исключительно интеллектуальный образ жизни.

– Ты имеешь в виду карты, бильярд, бега? – ехидно прищурилась Женя.

Сева кивнул.

– Что-то не много ты на этом зарабатываешь.

– Не сложилось, но это пока. Я уверен, наступит день, и я выиграю свой миллион на блюдечке с голубой каемочкой. И потом, всегда при деле.

4

Им катастрофически не хватало денег, Севина зарплата испарялась за несколько дней. Внизу на факультете на доске объявлений постоянно висели объявления «Требуются». Когда Женя в очередной раз подошла к доске, то увидела там новое объявление: в Институте биохимии нужен лаборант. Она пошла на собеседование, и доктор наук Одинцова сразу же приняла ее на работу к себе в лабораторию молекулярных полимеров.

Женя проработала несколько дней, и ее послали на медосмотр. Она прошла терапевта, отоларинголога и других врачей, наконец очередь дошла до гинеколога.

– Сколько абортов? – спросила гинеколог, осматривая Женю.

– Один.

– А если вспомнить получше? Слева камень, совершеннейший камень. Так сколько абортов? – снова спросила доктор, продолжая осмотр.

– Два.

– Два – это уже ближе. Но и справа тоже не все хорошо. Так сколько абортов?

– Три.

– Ну, вот это уже похоже на правду. Что я могу тебе сказать? Слева яичник – камень. Справа есть еще живых сантиметр-полтора. Ты вряд ли забеременеешь. Если забеременеешь, это будет чрезвычайная ситуация, практически чудо. Но не думаю.

Получив от гинеколога справку, что она не беременна, Женя вышла из кабинета. Дойдя до ближайшей телефонной будки, она позвонила Севе на работу.

– Мне сказали, что детей у меня никогда не будет. Что слишком много абортов сделала, и теперь все. Никаких вариантов.

– Понял.

– Что ты понял? – что-то в его интонации Женю насторожило.

– Все понял. Выезжаю, – ответил Сева.

– Идиот, у тебя только одно на уме всегда.

Он на самом деле довольно быстро приехал, и произошло «соитие», как потом называла произошедшее Женя.

– Ты вообще не принимал в этом участия. Это было не с тобой, а с небесами. Рядом архангелы стояли, дудели в трубы. Все было под воздействием высших сил, – говорила она Севе.

Он только довольно смеялся.

Первые же месячные не пришли, Женя забеременела. Она не стала ничего говорить Одинцовой, потому что для чего молодую замужнюю женщину посылают на проверку к гинекологу? Чтобы удостовериться, что она не беременна. Она и справку принесла, как теперь скажешь?

Работа для беременной была неподходящая. Химические реактивы, которыми она пользовалась для выделения митохондрий, воняли настолько тошнотворно, что Женя постоянно бегала в туалет. Образцы тканей нужно было содержать в ледяной среде, и, когда кончался лед, Женя выходила во двор собирать чистый снег и немного дышала свежим воздухом. Несмотря на все ухищрения, одна из аспиранток вскоре заметила ее состояние.

– Женечка, а что это тебя тошнит все время? – приторным голосом спросила она.

– Да так, съела что-то. – Признаваться было нельзя, Женя понимала, что за это место надо держаться.

Софа настаивала, что надо опять делать аборт, избавляться от плода.

– Условий нет, тебе надо окончить университет, Севка должен защититься, а не с пеленками сидеть. Ты сама подумай, ну как это будет? Где рожать? В коммуналке?

Денег нет. И потом, ты в биохимии работаешь, глупо сейчас все бросать из-за беременности. Ты ведь там можешь остаться после университета, ты там диссертацию защитишь. Ни один дневник не может мечтать о таком распределении, а у тебя уже место в академическом институте. Не всем же так везет, как тебе, – поддержал мать Сева.

– Но ведь сказали, что это чудо, что я вообще беременна, – возразила Женя. – Если опять аборт делать, то шансов никаких нет.

– Все это глупости и сказки для бедных, – отмахнулся Сева. – Она просто так пугала, это ее работа. А вот ведь ты забеременела сразу.

– Так это чудо.

– Это не чудо, а мои сперматозоиды, и они все и всегда в твоем распоряжении. Надо будет, я хоть кочан капусты оплодотворю.

Елизавета Львовна была категорически против аборта.

– Я, когда вернулась из эвакуации, сразу забеременела. Тридцать девять лет мне было. Старая уже, ну куда здесь рожать? Просто курам на смех. Думала выйти на работу, а тут – здрасьте вам. Я три или четыре месяца проплакала.

– Так что же ты аборт не сделала? – запальчиво спросила Женя, ей не понравилась эта история. – И вообще, зачем ты мне это рассказываешь? Наверное, когда ты Таню рожала, то не плакала.

– Женя, бог с тобой, какой аборт? После войны, когда полстраны было похоронено, аборты строжайше запретили. А говорю я вот зачем. Я поплакала по глупости, а потом нарадоваться не могла. Справились мы со всеми трудностями, а как бы мы жили без тебя? Смотри, какая ты выросла. Рожай и ни о чем не думай.

Но Сева с Софой ее уговорили. Женя поехала на Пироговку во второй мед к главному акушеру-гинекологу Москвы, профессору Краснову получать направление на аборт. Краснов, старый искушенный врач, с эспаньолкой, делавшей его похожим на пирата, осмотрев Женю, сел за стол и потер глаза.

– Деточка, это уже энный аборт. Я все понимаю – впереди диплом, потом работа. Я вижу: Институт биохимии, конечно же, диссертация. Но я тебе советую, даже прошу, не надо.

– Ну а как же? – дрогнувшим голосом проговорила Женя. – Вот у меня сейчас курсовая, зачеты, дипломная работа…

– А у меня рука не пишет.

Женя вышла в коридор и позвала Севу. Вдвоем они уболтали Краснова, и тот с тяжелым сердцем подписал направление.

В назначенный день, встав утром и собравшись, Женя обнаружила, что пропали ее единственные сапоги. Зима, в чем выйти из дома?

– Мама, что-то не могу сапоги свои найти, – Женя позвонила маме на работу. – Ты не видела? Мне же на аборт ехать.

– Спроси у папы, – сказала мама и разъединилась.

Женя удивилась, но позвонила папе.

– Па, мама сказала тебе позвонить по поводу моих сапог. Они пропали, а мне надо из дома выходить.

– Я их с собой взял. Они у меня здесь, на работе. – И папа повесил трубку.

– Сапог нет. Папа сошел с ума и унес их с собой. Мне выйти из дому не в чем, – сказала Женя Севе, уже полностью готовому.

– Да, ладно. У тебя полуботинки коричневые есть.

– Я зимой по снегу в ботиночках не пойду.

Они постояли, помолчали и, решив, что, раз уже она все равно беременна, то можно ни о чем не думать и не предохраняться, отправились в кровать.

Рожать ребенка в коммуналке не хотелось. На семейном совете было решено меняться. Все произошло молниеносно: Женя прочла объявление о срочном обмене квартиры на Басманной улице. Созвонились, и они с Севой поехали смотреть. Улица в центре города, приличный старый дом. Когда они зашли в подъезд, то на первом же этаже увидели табличку на двери «Юрий Левитан».

– Левитан здесь живет? Даже думать не надо, мы еще квартиру не видели, но мы ее берем, – сказал Сева.

Квартира им сразу понравилась, а жильцы заинтересовались их вариантом, им нужна была отдельная трехкомнатная квартира, они съезжались. Это было очень кстати, потому что надо было искать вариант и для соседки Ксении Ивановны, а так она получала комнату на Кутузовском проспекте. Все сошлось.

Севины истории

История о том, как Сева в Елисеевский ходил

Женя всегда любила рябчиков, просто с ума сходила от них и меня к ним приучила. Рябчики, уже приготовленные, продавались в Елисеевском. Стоили рубль. Денег у нас вначале никогда не было, и я подумал, зачем платить рубль за готового рябчика, когда наверняка можно купить свежую дичь. Пошли с Женькой в магазин «Охотник» на Сретенке, и там тушка рябчика стоила шестьдесят восемь копеек. Ясно, что шестьдесят восемь копеек и рубль – это колоссальная разница, так что мы начали покупать рябчиков, а также куропаток и перепелок, которых Женя любила уже просто до дрожи, в «Охотнике». Мы покупали птичьи тушки в огромных количествах, ощипывали их сами дома, и Женька потрясающе их готовила, выходило намного вкуснее, чем в Елисее. Не было ни одного застолья у нас дома, чтобы мы не подавали рябчиков. И ананасы. «Ешь ананасы, рябчиков жуй». Все друзья приходили, огромные столы мы им ставили, но главный любитель рябчиков был Палкер. Как готовим дома рябчиков, обязательно Палкер первым проклюнется. Я специально проводил эксперименты, его не приглашал, не говорил, что намечается очередной сабантуй, но он всегда приходил, ни одного раза не пропустил. Удивительный нюх у человека.

Очереди в Елисеевском были просто смерть. Например, ты хочешь купить колбасу. Вначале надо отстоять два часа очередь в колбасный отдел, где тебе взвешивают колбасу. Потом еще два часа в кассу, чтобы заплатить, и после этого тебе в мясном отделе выдают твою колбасу. То же происходит с сыром, который продается в молочном отделе, туда своя отдельная очередь. Я придумал – это моя личная интеллектуальная разработка – Женька только наблюдала. Я подходил к мясному отделу, но не в конец очереди, а в самое начало, и тихо ждал, когда какая-нибудь мадам возьмет то, что мне надо. Она взвесила нужный мне сорт колбасы, и продавщица ей говорит: рубль семнадцать. Теперь я знаю, что у меня впереди очень много времени, потому что пока еще мадам отстоит в кассу, а если ей еще и сыры нужны, то и в молочный отдел, пройдет не меньше двух часов. Я иду в кассу, там, разумеется, очередь и все злые.

– Мне надо доплатить две копейки. Можно? – вежливо спрашиваю у граждан в очереди.

– Две копейки, что за вопрос? Проходите, молодой человек. – Меня всегда пускали без очереди.

Теперь у меня есть чек на две копейки. Имея чек на руках, я шел в другую кассу. Елисеевский – магазин огромный, народу тьма тьмущая, поэтому никто понятия не имеет, кто я и откуда.

– Мне надо доплатить, – говорю и показываю чек, никто же не видит, что он на две копейки. И меня тоже пускали без очереди. Здесь я платил, соответственно, рубль пятнадцать. Имея эти два чека, я мчался в мясной отдел и давал их продавщице. Взвешенный и завернутый кусок колбасы с биркой «1 рубль 17 копеек» лежит и дожидается, когда его заберет покупатель. У продавщицы перед глазами проходит такое количество людей, что она, конечно, понятия не имеет, кто и когда этот сверток взвесил.

– Почему два чека? – спрашивает продавщица.

– Ну, так получилось, – отвечаю и виновато улыбаюсь.

Она мне отдает сверток на рубль семнадцать, и мы с Женькой выкатываемся из магазина. Я никогда не оставался проверить реакцию той покупательницы, которая не обнаружит свою покупку, хотя Женя мне и предлагала. Все это, однако, занимало час времени, ведь надо было продираться сквозь толпу. Но часа три мы экономили. Годами это делалось, но только в Елисеевском, потому что там миллион касс. Ни разу не было осечки. Я и водку так покупал, но за водкой надо было все равно стоять в очереди, там могли и убить. Но в кассу я не стоял никогда. Вначале в одну без очереди подходил – две копейки, потом в другую – выбивал остаток цены.

История о том, как Сева Женю водил в «Арагви»

Очереди в «Арагви» были страшные. А рядом с «Арагви» в угловом здании было кафе «Отдых». И я подумал, что надо пойти проверить, может быть, они как-то связаны между собой. Захожу, спрашиваю:

– Какое у вас меню?

– У нас кавказская кухня, – отвечают мне.

– Почему вдруг кавказская кухня?

– А у нас общая кухня с «Арагви». – Это-то мне и надо было знать.

Пока Женька стоит в очереди в «Арагви», я решаю остаться здесь, в кафе «Отдых». Сдаю одежду, сажусь за столик – и минуты через две-три поднимаюсь пройти в туалет, еще до заказа. На самом деле, ищу, где у них кухня и, конечно, нахожу. Все непросто: лестницы какие-то, подниматься надо, спускаться, но в результате попадаю в общую для кафе и ресторана кухню. Прохожу через кухню и оказываюсь в зале «Арагви».

Сразу иду к гардеробщику, и он, разумеется, думает, что я давно здесь сижу, я же без верхней одежды, а на улице зима.

– Ко мне жена пришла, хочу ее ввести, – говорю.

Открывают дверь, зову Женю. Она начинает раздеваться.

– Повесьте на мой номерок, – шарю по карманам, – ой черт, а номерок у Сережи остался. Ладно, возьмем новый.

Он вешает ее пальто, и мы идем в зал. Теперь надо уговаривать метрдотеля, чтобы нам дали столик. Так мы ходили раз пятьдесят, никто никого не узнавал, такое там количество народа. Так начиналось в молодости. А через годы уже бывало так: иду я летом по Столешникову, не собираюсь даже идти в «Арагви», вдруг распахивается дверь, гардеробщик отодвигает очередь в сторону.

– Заходите, – мне, а очереди: – У него заказано.

История о том, как Сева попал в психушку

Я работал тогда в Институте экспериментальной биологии на «Соколе». После окончания рабочего дня мы спирт всегда употребляли. Как-то раз выпили спирту на троих с моим непосредственным начальником, доктором медицинских наук и лаборантом. Выпили и пошли домой. Заходим в метро. На «Соколе» есть переход прямо над проходящими поездами. Когда мы там проходили, я по пьяни предложил им поспорить со мной на интерес.

– За бутылку водки готов сейчас с виадука прыгнуть на крышу поезда, а оттуда на платформу. Не хуй делать. Акробатом для этого не надо быть.

Они тоже пьяные были, так что идея их заинтересовала. Поспорили. Я дождался, когда пришел поезд, прыгнул на крышу вагона, оттуда вниз – и сразу попал в объятия мента. Я его не увидел сверху и угодил прямо на него. Он меня тут же схватил в обнимку и потащил в ментовку. Научные сотрудники, с которыми я спорил, пропали, конечно, сразу. Менты в отделении были, к моему удивлению, настроены серьезно.

– Это был суицид? Мы вызываем бригаду психиатров, пусть они с тобой разбираются, мы с тобой возиться не хотим. Можешь ничего не говорить, нам твои рассказы неинтересны, вот приедут врачи, им и расскажешь, – говорят они мне.

Приехали врачи, молодые ребята, совершенно вменяемые на первый взгляд. Я им рассказываю, как все было на самом деле. Они, в свою очередь, никакой симпатии и понимания не проявляют.

– Все, доигрался. Поедешь как миленький в Ганнушкина. Оформляем тебя как суицид, – говорят.

Под охраной отвели меня в машину и доставили в психушку, где поместили в наблюдательную палату. Вкололи аминазин, все как надо. А там, в палате, со мной одни ебанько, да какие! Боялся, что убьют.

Наблюдательная палата – это небольшая комната, в которой стоят десять кроватей, на них лежат пациенты. Вставать с этих кроватей нельзя. В дверях сидят два здоровых санитара и следят. Можно сидеть в кровати, можно ходить по кровати, но сходить с нее нельзя, только если в туалет. Для этого нужно просить разрешения, и тебя выводят под наблюдением санитара.

– Мне поссать, – говорю, и они меня выводят.

Я-то знаю, что Машка Шахова, моя однокурсница с биофака и Женькина подруга, здесь работает. Моя задача дать ей знать, что я в Ганнушкина, во-первых, чтобы она сообщила Женьке, где я и что я, а во-вторых, чтобы она вытащила меня отсюда.

– Врача найдешь в этой больнице. В этой больнице, ходить никуда не надо. Она тебе за это денег даст. Скажешь, что Сева Бялый находится в наблюдательной палате, – говорю я санитару.

– Нам запрещено, – уперся санитар. И ни в какую, ничего слышать не хочет.

Я раз пятьдесят в сортир ходил, разговаривал со всеми санитарами, пока одного наконец уговорил. Если бы первый согласился утром в пятницу, меня бы там уже не было к концу дня. Но мне удалось договориться только вечером в пятницу. Машка прибежала, не прошло и получаса. Но было уже поздно, все врачи ушли, и мне надо было ждать два дня выходных.

Так я пробыл до понедельника в наблюдательной палате. Уже спокоен, знаю, что все в порядке, но за жизнь переживаю. Хотя никому нельзя вставать с кровати, все равно обстановка не располагает к душевному спокойствию – кто-то мочится под себя, кто-то размазывает по лицу говно, кто-то вообще лежит привязанный. Десять человек – и ни одного нормального вроде меня. В понедельник утром состоялся консилиум. Врачи довольны, ухмыляются:

– Ну что, будет вам урок. Что за глупые споры, да еще в вашем возрасте, вроде не мальчик уже, а отец семейства.

Меня отпустили, но с диагнозом, конечно, – психопатия или МДП.

История о том, как Сева играл в «Кто дальше спичку бросит»

Меня от нашего Института экспериментальной биологии послали на выставку «Химия 70-х», чтобы я там выбрал прибор, необходимый мне для исследований. Я занимался исследованием структуры ДНК, как она образует комплексы с белками. Мне был нужен спектрофотометр, на который институт выделил деньги, полученные специально для этой цели от Академии наук. Прибор стоил несколько десятков тысяч долларов, и японцы, производители исследовательского оборудования, поняв, что я – ученый, реальный покупатель с деньгами и всеми необходимыми бумажками, к важному клиенту проявляли большое уважение.

– Это называется ДНП – дезоксирибонуклеиновые протеины, – объяснил я им. – ДНК в природе работает так: на ней в зависимости от генетических последовательностей образуется белок, который потом от нее отходит и уже функционирует отдельно в организме. Каким образом происходит сцепление и связь белка и ДНК – вот этим вопросом я и занимаюсь.

Я хотел, чтобы японцы точно понимали, для чего будет использован их прибор. Может быть, с их помощью состоится прорыв в науке. Японцы важно кивали в ответ. Они носили меня на руках, и до того я им понравился, что они стали звать меня Ален Делон. Женя говорила, что для них все европейцы на одно лицо, но она не права, конечно. Мы с Делоном похожи, мне об этом не раз многие люди говорили. Я с японцами часто встречался, они приносили французский коньяк и сигареты. Коньяк всегда был «Камю Наполеон», сигареты всегда «Кент». После подписания договора о покупке спектрофотометра я их пригласил к нам на Пушкинскую в гости, мы с Женей устроили для них прием. Перед тем как попрощаться, они подарили мне часы «Сейко». В семидесятом году в Москве, наверное, было человек десять, кто «Сейко» носил. Эти часы я тут же проиграл в спички.

Дело было так. Я играл в бильярд в Парке культуры. Подходит ко мне дед, маленький, мне до пупа.

– Не хочешь со мной сыграть, кто дальше бросит спичку? – спрашивает.

– Отойди, дед. Смешно даже.

Мне было двадцать шесть лет, старику хорошо за семьдесят. Как-то он меня зацепил, и я согласился с ним сыграть, может, из жалости, а может, интересно стало, что-то новое. Потом выяснилось, что он этим всю жизнь занимается, и из своих семидесяти восьми лет последние шестьдесят восемь только тем и занят, что ищет таких, кто готов с ним сыграть на кто дальше бросит спичку. Я не идиот, я не сразу стал играть на часы. Он постепенно увеличивал ставки, не сразу показал, как он кидает. Когда уже последний бросок был на часы, вот тогда он мне показал все свое искусство. Спичка улетела за километр. Он ее отправлял метров на сто дальше, чем мог бросить любой другой. Зажимал между пальцами особенным способом и щелчком посылал вперед. Спичка улетала так, что ее даже не было видно. В общем, хитрый старик у всех выигрывал. У меня вот выиграл часы.

История о том, как Сева собирал профсоюзные взносы

Директор Института экспериментальной биологии академик Бережников сидел у себя в темном, провонявшем прогорклым маслом кабинете с зашторенными окнами, как паук, и никогда не выходил. Был он сволочь, мразь, гад и мракобес. Мой научный руководитель доктор наук Лурье рассказал, что Бережников в сорок восьмом году принимал активное, если не решающее, участие в гонении на генетиков. Он был лично виноват в том, что лучшие генетики страны, включая основателя и первого директора того самого института, что он сейчас возглавлял, были арестованы, некоторых расстреляли, другие сгинули в лагерях. Он был главный гонитель генетики в СССР, даже больший, чем сам Лысенко. Я задумался: как же наказать его? И пришла в голову мысль: материально, конечно. Кроме всего прочего, мое-то материальное положение трудное, мне же необходимо какое-то материальное вспомоществование. Бережников получал зарплату тысячу рублей в месяц и поэтому платил десять рублей в месяц за профсоюз. Я сделал для Бережникова специальную тетрадку, амбарную книгу, где якобы были записаны все профсоюзные взносы. Я к нему приходил раз в два месяца и сразу брал взносы за полгода, за семь месяцев, говоря ему, что он постоянно не платит. Он ничего не помнил, извинялся и платил. Собирание взносов я, разумеется, взял на себя добровольно. Никто меня на эту должность не делегировал, и собирал я взносы только с Бережникова.

– А почему постоянно разные люди ходят? – иногда удивлялся он.

– Ну, мы помогаем друг другу, – отвечал я.

Представляю, какой был бы скандал, если бы все это открылось. А потом Лурье меня выгнал. Это был единственный раз, когда меня выгнали, а не я сам ушел. Понять это разумом невозможно. Лурье был совершенно вменяемый, умный, приятный человек. У нас сложились с ним идеальные отношения, дружеские, товарищеские, с его стороны покровительственно-отцовские. Это не были отношения «начальник – подчиненный», но намного более близкие. Я сделал преддиссертационную работу и ее на ученом совете защитил. В самое ближайшее время я должен был защитить кандидатскую.

Мы с Лурье вдвоем в лаборатории выпивали, отмечали мою работу и обсуждали кандидатскую. Лурье был человек скупой, поэтому, хоть выпивали мы в лаборатории, на рынок сходил я, за свой счет купил закуску. Выпивку покупать было не надо, разумеется, пили мы лабораторный спирт. У меня в одной мензурке спирт, в другой мензурке вода, мензурки совершенно одинаковые. Я наливал и разбавлял, наливал и разбавлял. Когда мы уже прилично выпили и я уже не раз добавлял в мензурку, я перепутал по пьяни колбы со спиртом и водой. Мы с ним чокнулись и хряпнули по стаканчику чистого спирта. Поняли, что выпили спирт, тут же потянулись водою запить, запиваем, а там тоже спирт. Оба бросились к умывальнику, я Лурье как старшего по возрасту пропустил вперед.

– Вот этого я вам, Савелий, не прощу никогда. Так издеваться над стариком, – сказал Лурье, напившись.

– Что вы, Павел Маркович! Непонятно разве, что я спутал мензурки?

– Нет, вы не могли спутать мензурки. Вы это сделали специально. И я больше не хочу иметь с вами ничего общего. Уходите от меня, я вас видеть не желаю. Я такого издевательства над собой потерпеть не могу. Увольняйтесь.

Мне пришлось уйти. Взносы с Бережникова я собирал до последней секунды своей работы в институте и прекратил, только когда уволился оттуда. Какой же я мудак! Ну, уволился я, ну не работаю, но почему я перестал ходить к Бережникову? Дикая ошибка была мною допущена, пропали деньги.

История о том, как Сева работал лектором в обществе «Знание»

Я понял, что деньги-то надо зарабатывать, – собственно, эта мысль всегда для меня была главной. Мой друг Витька Тронов защитил кандидатскую, и я у него, сам не знаю зачем, списал номер кандидатского свидетельства, когда выдан и где выдан, серийный номер. Откуда-то я тогда же узнал про общество «Знание» и понял, что надо туда идти и предлагать свои услуги в качестве лектора.

Придумал название лекции: «Почему я похож на папу» – о генетике, разумеется, в том смысле, определяет ли рецессивная аллель фенотип, если генотип гетерозиготен. Написал лекцию на доступном для широкого читателя языке и дал прочесть Жене. Женька одобрила. С этой идеей я пошел в общество «Знание». Захожу в предбанник, за столом сидит секретарша.

– Я – кандидат биологических наук Бялый Савелий Матвеевич, – представляюсь.

Изложил свою идею, и они приняли ее на ура.

– Дорогой Савелий Матвеевич! Мы так рады, что вы к нам пришли. Нам как раз нужен лектор в самое ближайшее время в Северный Казахстан. Вы хотите поехать на целину? – радостно спрашивает начальник.

– Целина? Да я всю жизнь о ней мечтал! – А что еще я могу ему сказать?

Выдали мне командировочные прямо на месте. Поехал я в Северный Казахстан, в район Оренбурга, Кустаная, Петропавловска. Ездил по цехам. Прочел я пару раз свою лекцию и вижу, что аудитория скучает. Не волнует их, почему они похожи на папу. В обеденный перерыв будет им какой-то мудак рассказывать про папу. «Да в рот ебать и тебя, и папу твоего», – примерно так они мне говорили.

Понял я, что так дело не пойдет. Мне нужно было как можно больше лекций дать, потому что платили мне по количеству данных лекций. Именно для этого и была нужна кандидатская степень, кандидат наук получал за лекцию десять рублей, а некандидат – только шесть. Представители заводов заполняли лист, из которого было видно, сколько лекций ты прочел. А заказывали лекции уже на месте, и я понял, что мы с папой не пользуемся большим успехом. Не очень-то нас приглашают. Я перешел на международное положение. Утром прочел газету, сдобрил парой-тройкой исторических анекдотов – и порядок. Международное положение пошло значительно лучше, язык у меня живой, изложение доступное, да и на вопросы я всегда умел ответить. Как-то раз после лекции подходит ко мне очередной представитель.

– У нас большой район, очень много полевых станов, где женские коллективы, доярки и другие работницы. Вы бы им подошли, но в женском коллективе международное положение совершенно никого не заинтересует. – И смотрит на меня выжидательно.

– А что в таком коллективе интересно? – спрашиваю.

– Вы можете что-нибудь о медицине? Вы кандидат биологических наук, это же практически как медицинских, да?

Киваю утвердительно.

– Я могу, конечно, только пока не знаю, что именно. Надо подумать.

– Ну, давайте мы вас отвезем, – предложил представитель. – А вы что хотите, то и читайте.

Погрузились на машину и поехали. Кругом степь, бескрайние просторы до горизонта, ни домов, ни людей… но мне не до красот. Я думаю, что можно людям интересного рассказать? Приехали в совхоз, высадились перед огромным амбаром. Рядом женщины в высоких резиновых сапогах месят глину.

– Это саман, смесь глины и навоза. Навоз для эластичности добавляют. Из самана кирпичи делают, а когда он мягкий, им стены обмазывают, – пояснил представитель. – Ну, пойдемте пока в здание сельсовета, а женщины сейчас подтянутся.

Постепенно комната заполнилась женщинами. Работницы, в основном молодые, в пестрых сарафанах, с платками на голове или плечах. На меня, городского, в костюме и при галстуке, смотрят стыдливо, не поднимая глаз, но с интересом.

– Лекция моя называется «Гигиена женщины», – говорю им внушительно. – Вот я здесь набросал некоторые исторические факты. – Беру листок, читаю: – «Тяжело жилось женщинам в царской России. Непосильный труд, нищенские условия существования порождали огромную заболеваемость и смертность. Смертность среди рожениц была очень велика. Так же велика была заболеваемость крестьянок женскими болезнями. В корне изменилось положение женщины в нашей стране после Великой Октябрьской социалистической революции. Женщина теперь имеет равные права с мужчиной, она активно участвует в строительстве народного хозяйства советской страны, о ее здоровье заботится государство. Партия и правительство уделяли и уделяют этому большое внимание».

Вижу, лица у работниц как-то поникли, понимаю, что надо переходить к самой сути.

– Девочки, у вас же проблемы. Вы беременеете. Нежелательные беременности, отсюда аборты. Правильно?

Женщины удивились, но закивали в знак согласия.

– Я это все потому говорю, что вам врачи не рассказывают. Я вам все расскажу, и абортов не будет. Презервативы у вас в совхозе или вообще в области продаются?

– А это что такое?

– Гондоны, значит, по-нашему. Гондоны есть у вас?

– Ой!

По комнате прошелестел вздох, кто-то ойкнул, остальные захихикали.

– Да мы их отродясь не видели! – наконец выкрикнула одна, побойчее и посимпатичнее других.

– Ну так вот, если гондонов нет, то как надо это делать, чтобы вы не забеременели?

Бабы опять заохали, захихикали еще сильнее, почти все накрыли головы платками, но ни одна не убежала, все остались на месте. Представитель побагровел.

– Ну и как же? – спросила одна приглушенным голосом из-под платка.

– Рассказываю. Скажите вашему кавалеру или мужу, что вынимать надо, кончать не надо внутри.

Опять хихиканье. Теперь уже все сидели, укрывшись платками. Смущались они ужасно, но уж больно тема была животрепещущая.

– Так куда ж ему кончать-то? – опять из-под платка спросила одна из женщин.

– Он должен вынуть и кончить на лобок, а не внутри, – самыми простыми словами поведал я. – Так вы не забеременеете. Теперь по поводу гигиены. Вы знаете, что надо подмываться обязательно каждый день, и не только во время месячных, а то будут у вас всякие женские болезни, воспаления, выделения и прочее. Как вы подмываетесь?

Ответом был дружный смех.

– Наверное, в реке, холодной водой?

– Так в реке-то поди горячая не текеть, – опять засмеялись бабы.

– Воду надо греть обязательно, вредно для женщин подмываться холодной водой, да еще из реки. Девочки, там же кишмя кишит инфекция, вы себе вредите.

Эта лекция не просто пользовалась успехом, это был триумф. Информацию обо мне передавали по сарафанному радио, и меня просто рвали на части. Я катался по огромной области больше Франции, давая в день по семь-восемь лекций. Вступление я сократил и сразу начинал по делу. Лекция длилась не больше пятнадцати минут, хотя по регламенту я должен был читать час. С представителями предприятий я договорился, что в квитанции они будут писать лекцию «Почему я похож на папу», чтобы у «Знания» было меньше головной боли. В результате заработал хорошие деньги.

Когда я вернулся, «Знание» было в восторге.

– Мы на вас такие отзывы получили, все хотят вас еще пригласить. На вас столько запросов, что вы можете уходить с работы и ездить по стране с лекциями, – говорят.

– Это заманчивое предложение. Я могу подумать или вам нужен ответ немедленно?

– Конечно, подумайте, обсудите дома с женой. Но не слишком долго, пожалуйста.

– А знаете, что тут думать? – решил я. – Мне понравилось, и плата приличная. Я согласен.

И тут некстати оказалось, что им нужен оригинал кандидатской диссертации…

– Принесите, нам надо сфотографировать и приобщить к делу, – говорят.

Потом звонили домой и из «Знания», и даже из Казахстана, но Женька отвечала, что я в командировке.

– Что ты как маленький? – говорила она. – Ну скажи им, что тебя лишили диссертации.

– Что значит «лишили»? За что у нас могут человека лишить диссертации?

– Не знаю, придумай что-нибудь.

– Может, сказать, что меня лишили кандидатской из-за антисемитизма? Как-то неудобно… И потом ездить за шесть рублей после того, как я уже получал десять?

Больше я в «Знании» не появлялся.

История о том, как Сева на ипподроме играл

Дядя Шура, мамин брат, в молодости ушел добровольцем в колчаковскую армию. Вот так, сестра убежала из дома в Петроград к большевикам, брат пошел ополченцем к белым. Потом он дезертировал от Колчака и более этот факт своей биографии никогда не упоминал. Работал он главным бухгалтером на «Мосфильме», где завел обширные знакомства в артистической среде.

Шура водил меня обедать в шашлычную «Эльбрус», расположенную напротив нашего дома, в конце Тверского бульвара. Он всегда водочку с собой брал, что считалось совершенно нормальным для шашлычной «Эльбрус», там все с собой приносили водку. Именно Шура привел меня на ипподром совсем мальчиком на лошадок посмотреть. Он меня угощал в буфете бутербродами с икрой. Буфет ипподрома славился на всю Москву, а Шура благодаря своим связям пользовался там большим уважением. Потом, когда я подрос, бутерброды были те же, но уже с коньяком. Через несколько лет, встретив меня на ипподроме, Шура удивился.

– Севка! Что ты здесь делаешь?

– Что делают на бегах? Играю.

– Боже мой, как ты попал на бега?

– Шура, очнись! Ты же меня и привел!

– Я тебя просто привел посмотреть на лошадок. Но зачем ты сюда пришел сейчас?

– Здесь можно получать живые деньги.

– Зачем тебе это нужно? Я тебе дам денег. – Шура полез за кошельком.

– Нет, я хочу играть.

Центральный московский ипподром – это целая жизнь! В среду, пятницу и воскресенье были забеги, в семь вечера в будни и в час дня в воскресенье. Люди три раза в неделю ходили на ипподром как на работу. Три раза в неделю я не ходил никогда, но по два ходил. В чем интерес? Ставишь рубль – получаешь сто! Подходи к кассе и смотри, как люди сумками деньги получают. Каждый мог получить огромный выигрыш! Это завораживало.

Шура играл на бегах три раза в неделю в течение всей жизни, можно сказать, что он был профессионалом. Он выигрывал, но играл копеечно. Шура играл на фаворитов. Выигрыш: за рубль – рубль десять. Я не хотел ставить на фаворита и получать десять копеек за заезд. Я выбирал темняка и ставил пятерочку на него – если бы он пришел первым, тогда на пять рублей выигрыш был бы под тыщу. А Шура ставил трешечник, получал свои тридцать копеек, так за несколько раз получался у него рубль. Теперь уже выигранный рубль он ставил опять на фаворита и в конечном итоге трешку за вечер наяривал. Если вот так на копейки играть, то выиграть на бегах можно было всегда. Но так играло большинство, определить фаворита – это не бином Ньютона, все знали фаворита.

Я всех лошадей по именам знал, знал всех наездников по именам, кто с кем спит, кто с кем дружит, кто с кем пьет. Это отношения к игре никакого не имело, не помогало никак, но мы, молодые дурачки, считали, что, раз я сегодня пил с наездником и он мне рассказывал про свою лошадь, это может нам помочь. Ребята меня слушали как бога, когда я им рассказывал эти истории: это значило, что я владею внутренней информацией, знаю расклад.

Стоишь на трибуне, наблюдаешь пробежку. У некоторых секундомер в руках, проверяешь результат, за сколько секунд лошадь пробежала: одна, другая, следующая. Смотришь, в порядке ли сегодня лошадь, а «порядок бьет класс» – это главная заповедь ипподрома. Вот две лошади, одна явно сильнее другой. Но необязательно, что первая выиграет, потому что важно знать, в каком она состоянии именно сегодня, то есть ее «порядок», а класс – это ее потенциальные возможности.

Марат устроился в Институт коневодства при ипподроме. Теперь он все знал и находился рядом с лошадьми. Он прочел, что если лошади перед заездом дать кусок сахара, то хорошая лошадь станет не очень хороша. На основе этого я разработал научную систему, как с помощью сахара улучшать или ухудшать качества лошади. Бегал по библиотекам, читал литературу. Ходил в Академию сельского хозяйства и штудировал диссертации по коневодству, в Ленинку ходил как на службу. Идея была проста. Если дать фавориту сахар, он получит дополнительную энергию и обязательно перейдет во время скачек в галоп. Но на бегах лошадь должна бежать рысью, в противном случае ее на финише дисквалифицируют, даже если она пришла первой. Так и объявляется: лошадь такая-то прошла финишный столб галопом, победителем является лошадь, пришедшая второй.

Марат под видом научного исследования по моей методе скармливал лошадям сахар. Несколько дней до забега он давал фаворитам определенное количество сахара, а перед заездом должен был дать другую дозу. Я с трибуны наблюдал за ним в бинокль и ждал его отмашку, чтобы в последний момент поставить против фаворитов. Однако в день скачек Марата вообще к лошадям не подпустили.

– Я делал все, что можно. Говорю: «Я – научный сотрудник, я исследование провожу», а конюх меня палкой гонит, – сокрушался Марат. – «Ты же конюх, а я – ученый, я лучше знаю», – говорю, а он: «Пшел на хуй».

Так что и эта коммерческая операция провалилась.

Каждый, кто играет на бегах, предполагает, что обладает эксклюзивной информацией, каждый верит в свою звезду. Все боятся, что кто-то увидит, на какую именно лошадь он ставит, и поставит так же, и это уменьшит твой выигрыш, потому что чем меньше людей поставило на выигравшую лошадь, тем выигрыш больше. Поэтому так важно знакомство с ковалем, кузнецом – он знает, в каком состоянии каждая лошадь. Знакомство с ковалем расценивалось на ипподроме как самая большая удача. Через Марата мне удалось выйти на коваля. Марат сказал, что пьет он не по-детски. Я купил водку, закуску, и на пустыре на задах ипподрома, на ящиках, мы с ним выпивали.

С кем попало коваль, конечно, пить бы не стал, но по знакомству он готов был выпить мою водку. Я с ним в субботу встречался, перед воскресным забегом, специально ездил. Пьем, разговариваем, якобы я с ним познакомился просто потому, что люблю лошадей, а сам думаю, как бы ненавязчиво навести разговор на завтрашний заезд.

Когда мы с ним уже порядочно выпили, он мне говорит: «Ладно, давай программку, она же у тебя с собой. Я тебе размечу».

И он мне разметил программку – все шестнадцать заездов, кто на первом месте, кто на втором.

Есть несколько способов игры на тотализаторе. Можно играть в одинаре – ты указываешь первую лошадь в каждом заезде. Это копейки, если приходит фаворит, а даже если не фаворит, то на рубль получишь два пятьдесят. Можно играть на первых двух лошадей – безразлично, кто придет первой, кто второй. Здесь минимальный выигрыш на рубль три с полтиной. Следующий вид игры – ты указываешь, кто на первом, кто на втором месте, и здесь минимальный выигрыш пять рублей. И наконец, ты указываешь первую лошадь в этом заезде и в следующем заезде – здесь уже червонец. А у меня была вся таблица. Играй во всех этих вариантах, выигрыш, полученный с этого заезда, ставь в следующий заезд, со следующего ставь на третий. У меня больше чем в геометрической прогрессии рос бы выигрыш. После этой встречи я был твердо убежден, что не просто выиграю, а стану богатым человеком.

В воскресенье я прихожу на ипподром, смотрю проездку, наблюдаю за лошадьми. Я считаю, что я специалист по лошадям. В первом заезде я подумал, что кузнец, конечно, все понимает про порядок, но ведь на самом деле он только знает, как он какую лошадь подковал, не более того. Не может такого быть, чтобы те лошади, которых он отметил, выиграли. Одна слишком возбуждена и грызет удила, вторая не так трясет гривой. Та, на которую я сам хочу поставить, явно лучше.

И я сыграл в первом заезде не так, как он мне написал. Пришли те две лошади, что он мне отметил.

Второй заезд. Я думаю: «Если он в первом заезде попал сто процентов, не может же быть, чтобы и во втором он попал?»

И я опять сыграл иначе. Опять пришли, как он предсказал.

И так все заезды. Каждый раз я играл против него с полной уверенностью, что так не бывает, что он не может угадать все шестнадцать заездов. Но выяснилось, что все шестнадцать он действительно отметил совершенно точно. Я мог реально стать миллионером, притом законным, придя с десятью рублями на ипподром. А вместо этого ушел пешком, потому что пятака на метро не было, последние копейки, которые у меня оставались, я поставил у букмекера. После этого я долгое время на ипподром больше не ходил, предполагая, что коваль меня ищет и, найдя, убьет. После такой разметки программы я должен был принести ему пару кусков минимум, так как он точно знает, что я выиграл сумасшедшие деньги. Он бы никогда не поверил, что я играл против его указаний – и проиграл.

История о том, как Сева на Киевский вокзал ходил

Лелик был двоюродным братом Илюши Брука, с которым я учился на биофаке. Однажды Илюша говорит, что у него есть брат, отличный парень, и можно с ним познакомиться. Мы познакомились и подружились. Лелик был человек кипучей энергии, которую он не знал куда применить. Росту в нем было метр шестьдесят. Кипучая энергия не позволила Лелику окончить школу, он отучился максимум классов восемь или девять. Лелик жил только интеллектуальной жизнью, все свое время он проводил в двух местах: московский ипподром, где он бывал три раза в неделю, и бильярдная в Парке культуры. А чтобы зарабатывать деньги, Лелик устроился носильщиком на Киевский вокзал.

На всех московских вокзалах все носильщики поголовно были татары. Сто процентов. И было только одно исключение – еврей Лелик Брук. Лелик утверждал, что там можно заработать бешеные деньги, зубной техник отдыхает. Потом Лелик получил повышение, работал в камере хранения приемщиком багажа, принимал и отдавал вещи. У него там был свой закуток, в котором я обожал выпивать и закусывать. Я именно за этим к нему и приходил на вокзал, выпить и закусить.

На стол стелилась чистая, свежая газетка, и на нее ставилась еда. Продукты брались из сданного в камеру хранения багажа. Лелик с напарником устраивали досмотр вещей: сумки, чемоданы – все же полуоткрыто.

Я не принимал участия в поисках, сидел, курил в закутке, ждал.

У меня спрашивали меню. Что бы я хотел: вина, водки, коньяку, и каково должно быть общее направление закуски?

– Нет практически ни одной сумки без выпивки и закуски. Поэтому мы не все подряд берем, только хорошие, качественные продукты, – говорил Лелик.

– Самогона не хочешь? – спрашивал он, например, в одно из моих появлений.

– Можно и самогона попробовать сегодня, – отвечал я.

К самогону подавалось сальцо и все, что подобает в таком случае, – закуска адекватная выпивке. На поиски уходило минут десять.

– А претензий потом не будет? – спрашивал я Лелика.

Он только рукой махал.

Очень часто приходил с нами откушать мент, который дежурил на вокзале.

– Вот чем бы хотелось закусить сейчас? – иногда философически интересовался я.

– Сейчас бы хорошо большого красного свежего помидора, – откликался мент.

– Щас будет, – говорил Лелик и уходил на поиски.

Через три минуты приносит помидор.

– Колбасу домашнюю хотите?

Мы отказываемся, в нас уже не лезет.

– А дыньку не хотите?

– Дыньку хотим, – говорю я.

В камеру хранения была дикая очередь, поэтому всегда висела вывеска «Мест нет». «Но людям ведь помогать надо, правильно»? – говаривал Лелик. За отдельные деньги, вне талончиков, вне кассы, он принимал у людей багаж вне зависимости от наличия мест. Трешки и пятерки только и летали. Лелик утверждал, что его выручка – сто рублей в день. У меня в моем научном институте месячная зарплата была сто рублей. А здесь сто рублей в день в перерывах между выпивкой и закуской. Лелик был передовик производства, потому что он сутками работал, брал сверхурочные, практически там жил. Его можно понять: деньги, стол, полный хозяин положения. Мент на охране. Иногда толпа теряла терпение и начинала шуметь за дверью – табличка «мест нет» висит, в камере хранения никого нет, потому что мы в закутке выпиваем.

– Не могу это слышать, – говорил тогда мент, выходил к толпе и гавкал: – Если сейчас все не разойдутся, шум не прекратите, вся дальнейшая беседа будет в КПЗ!

История о том, как Сева поспорил с Леликом Бруком

Как-то раз мы с Леликом выпиваем в «Центральном», год семьдесят второй – семьдесят третий, мне под тридцать. У меня был французский серый костюм, который мы вместе с Женькой мне купили. Потрясающей красоты костюм, и он мне фантастически шел. Дальше, у меня была рубашка, подаренная Женькиным дядей из Франции, деканом Страсбургского университета, и им же подаренный галстук. То есть я выглядел ослепительно, что важно для этого рассказа.

Много разных тем мы с ним обсудили, но в конечном итоге остановились на самой животрепещущей – о блядях. Мне казалось, у Лелика с женским полом были определенные трудности: симпатичный парень, но я его никогда ни с одной бабой не видел. И он с живостью слушал мои охотничьи рассказы.

– Закадрить бабу на улице Горького – ну, поссать значительно труднее. Надо расстегивать, вынимать, напрягаться – в общем, это труд. А вот бабу закадрить – это труда не требует, – говорю я.

– Кончай горбатого лепить. Готов поспорить с тобой, что никого ты не снимешь на Горького, – отвечает Лелик.

– Давай поспорим, согласен. Без вопросов. Сто рублей. Подходит?

– Сто рублей. Но есть условия, – говорит Лелик.

– Валяй. – Я в себе уверен, так что согласен на все.

– Во-первых, бабу показываю тебе я.

– Ладно, но чтобы не крокодил, нормальная. Чтобы могла мне понравиться, – вполне резонно отвечаю я.

– Теперь возрастные рамки…

– Не шестьдесят и не пятьдесят, – сразу заявляю я.

– Короче, до сорока, чтобы во всех смыслах нормальная, привлекательная. И вообще, лучше, чтобы она была с мужиком – для чистоты эксперимента, так сказать, – победно заключил Лелик.

– То есть ты хочешь, чтобы я у живого мужика увел на улице Горького бабу?

– Именно.

– Да ни один нормальный человек на такие условия не согласится!

– Так ты зассал? – Лелик был доволен собой.

– Неправда. Пошли.

Выходим на улицу. Думаю про себя: «Наверное, я все-таки погорячился. Как откадрить бабу у мужика? Может, и есть способ, но я такого еще не делал». Но надеюсь на что-то все равно. Идем мы с ним вверх к Елисеевскому. И тут вижу, навстречу идет Барбос, я его сто лет знаю, с какой-то бабой. Вижу по глазам Барбоса, что он меня узнал и собирается здороваться. Я делаю ему каменное лицо, нервно мотаю головой, типа «мы с тобой незнакомы». Он сразу все понял: незнакомы так незнакомы. И глупый Лелик показывает мне именно на данную пару.

– Вот эта.

– Обалдел, да? При таком мужике. Что я могу сделать? – изображаю я недовольство, хотя сам безумно рад такому повороту событий.

– Мы поспорили, – нажимает Лелик.

– Ладно.

Такое счастье раз в жизни бывает. Я к ним. Лелик держится сзади на почтительном расстоянии, чтобы лучше видеть всю картину, ну и чтобы не получить в случае чего по морде заодно со мной. Я объяснил Барбосу в трех словах, в чем дело.

– Все сделаем, – отвечает Барбос.

Бабу никто не спрашивает даже, что она по этому поводу думает. Но она все слышала и в принципе ей забавно, почему нет. Барбос меня хватает за грудки.

– Пойдем отойдем, разберемся в сторонке! – кричит он страшным голосом.

Я его отпихиваю, он меня. Так мы толкаемся какое-то время. Лелик в ужасе, потому что Барбос – здоровый парень. В конечном итоге я Барбоса посильнее отпихнул, он отлетел в сторону, повернулся и ушел вниз по улице. Я беру даму за ручку и завожу ее в подъезд. Постояли там пять минут, я постучал ногой по двери, как будто у нас с ней что-то происходит. Знаю, что Лелик стоит рядом и слушает.

– Ну пока, – говорю я ей. – Спасибо. Барбос тебя ждет у «Арагви». Постой здесь еще немного, пока мы отойдем.

Она смеется, розыгрыш получился хороший.

Выхожу к Лелику, он дежурит у подъезда.

– Ладно, ты выиграл. На тебе сто рублей, – говорит.

С этими деньгами мы поехали на ипподром, где они были проиграны все подчистую.

Лелик был под впечатлением лет пять потом, всем, кому возможно, рассказывал: «Сева совсем сумасшедший. Этот здоровый мужик, а Сева его так пихал, что тот просто отлетал к стенке. Чуть витрину не разбил».

Все-таки Барбос – актер, сыграл хорошо. Он потом смеялся: «Надо же, чтобы так повезло человеку». Но в принципе я знал, что обязательно кого-нибудь встречу на Горького.

А Лелик спился, конечно, в итоге.

История о том, как Сева в баню ходил

– А куда ты собираешься? – спрашивает меня Женя.

– Я в ВМР.

ВМР – высший мужской разряд Сандуновских бань – это было лучшее место в Москве из всех мест, где можно культурно отдохнуть. У меня на баню из семейного бюджета уходило три рубля. Восемь копеек за вход, которые мы не платили, потому что у нас не было билетов. Простыни мы не брали, веники мы не брали: веники мы пиздили у других посетителей бани, простыни – у банщика. Три рубля уходило только на чаевые банщику и пиво, а пиво стоило двадцать копеек бутылка. Ходили мы в баню раз в неделю в течение многих лет.

Очередь в «Сандуны» была больше, чем в «Арагви». Люди, которые хотели попасть к открытию в восемь часов утра – утром самый лучший пар, – занимали очередь с четырех. Мы никогда не ходили в такую рань, но все равно в очереди надо было стоять часа два с половиной. Но мы же не будем в очереди стоять, и я нашел задний вход, со двора, через помещение бассейна. Мы потом пользовались этой дверью, когда сразу из парной через бассейн выбегали во двор и в снег.

В молодости, когда мы только начинали ходить в баню, я заходил внутрь без верхней одежды, которую оставлял у ребят, ждавших меня у входа. Находил место и договаривался с банщиком, что мы здесь сядем, подмигивал ему, показывал, что мы очень хорошие клиенты. Это шестидесятые, десять копеек считались деньгами, поэтому он с нас четверых имел чаевых полтинник – и был более чем доволен, так как обычные посетители, пришедшие по билету, не давали ему чаевых ни копейки. Найдя место, я спускался вниз по центральной лестнице: вот, ко мне еще люди пришли. Их пропускали. Здесь же гардероб, они сдавали одежду, мою заодно тоже, и мы поднимались наверх. А потом, уже с годами, мы стали проходить, просто отстраняя людей в очереди – и нас пропускали, потому что рожи наши примелькались и нас все знали. Но это лет через десять, а первые годы приходилось пробираться разными путями.

Нас всегда было четверо: я, Марат, Игорь и Антон. И всегда кто-то напивался: или Игорь, или Антон. Только кто-то один. Мы с Маратом никогда, и Игорек с Антоном вместе тоже никогда. Или тот, или другой, и заранее угадать было нельзя, никакого алгоритма не существовало. Пива мы выпивали неимоверное количество, и у нас с собой всегда был спирт, кто ж без спирта в баню пойдет? На четверых литр спирта в колбочке. Парились в парной, потом выходили в предбанник, заворачивались в простыню. Из тебя прет пар, ты весь в облаке, удовольствие ни с чем не сравнимое. Банщик тебе дает бутылочку холодных «Жигулей», заглатываешь ледяное пиво, ну а после этого извлекается нехитрый скарб: колбаска, сыр, рыбка – и разливается spiritus vini исключительно rectificatus.

Мы раз по семь парились, очень жестко, по-настоящему, я всегда приходил домой исхлестанный. Игорь любил из парной прыгнуть в ледяную ванну, а мы – в снег. Обтерлись снежком, опять на пять минут в парную, но уже не паримся, а так просто, отойти от холода. «Париться» – это сидеть долго, пот из тебя течет, и веником себя хлещешь. После этого в бассейн, долго плаваем.

В семьдесят втором году появился новый пространщик, татарин Володя. Молодой, месяц как из армии, здоровый, красавец. В «Сандунах» было заведено: сдаешь свое грязное белье – я всегда сдавал – и тебе к концу приносят его чистым и выглаженным. Мы ему сдаем одежду, и я спрашиваю: «Выпить хочешь?» – «Нальете, выпью», – отвечает пространщик.

– Но у нас спирт.

– Мне безразлично.

– Так ты чистый будешь пить или разбавленный?

– Мне безразлично.

Тонкий стакан, двести пятьдесят – ставлю и скобочкой лью спирт. Жду, когда он скажет: «Хватит». Спирт чистый. Он молчит. Я ему налил заподлицо – все двести пятьдесят грамм. Себе разлили по чуть-чуть. Он берет стакан – и двести пятьдесят умерло. Мы на него во все глаза смотрим, ждем, когда он упадет. Двести пятьдесят спирта – это семьсот водки, залпом. Ему ничего.

– На, возьми закусить.

– Спасибо, мне не надо. – Володя понюхал руку.

Дальше мы за ним наблюдаем. Ждем, когда же он свалится, ведь он работает, и жара, пар, а у него ни в одном глазу.

После фильма «Ирония судьбы» вся Москва стала ходить в баню 31 декабря. Ужас что творилось! Мы-то всегда ходили, мы всегда провожали старый год в бане. Часто я возвращался домой пьяный, и бывали годы, когда Новый год я встречал в койке, не мог проснуться. Женя не злилась, она относилась к этому как к восходу солнца: не будешь же злиться на восход солнца?

История о том, как Сева писал письмо Пельше

Ходил я в баню уже довольно долго, все ко мне более-менее привыкли и знали меня, но все-таки пока менее, чем более. И так получалось, что банщиком у меня все время был Петя Петушок, Петя Яковлев. И как-то он понял, что хоть и пьем мы не по-детски, но видно: люди приличные. И он выбрал меня по непонятным причинам из нашей четверки в свои конфиденты. Рассказывал, что с женой расстался, она ушла. Мать его умерла. Они живут в одной комнате в коммуналке – отец, он и сын. И сын время от времени его бьет.

– Как напьется, так меня и бьет, – жаловался Петя. А Петя был маленький, щуплый, с цыплячьей шеей. – Квартиру не можешь помочь получить? – вдруг спрашивает он меня.

Я ему рассказывал, что я – адвокат, вот он и обратился.

– Квартиру можно получить. Но это под силу только очень обеспеченному человеку. А вы, простите, банщик, – отвечаю.

– У меня есть деньги, – говорит Петя.

Петя быстренько организовал достархан, поставил выпивку и закуску. Ребята умирают от смеха, выпивают и едят на халяву. Я им делаю страшные глаза, чтобы не встревали в беседу.

– Биографию надо узнать получше для этого. Расскажите биографию свою, может, удастся найти какую-то зацепку. Вы воевали? – спрашиваю.

Выяснилось, что во время войны Петя был на Дальнем Востоке, где боевых действий вообще не велось, и служил на интендантском складе. В процессе перекрестного допроса обнаружилось, что тушенку и сгущенку он продавал на черном рынке.

– Но все равно, ты же воевал.

– Да, – неуверенно сказал Петя.

– Я выясню, узнаю все в Моссовете и в следующий раз, когда приду, тебе расскажу.

И забыл я о нем.

Только когда в следующий раз пришли, как увидел его – так и вспомнил. А он нам уже отдельный кабинет подготовил.

– Ну как? – спрашивает.

– Все отлично, дело идет. У тебя бумага есть?

– У вас что же, нет бумаги в портфеле? Вы же адвокат.

– Я без бумаг сегодня. Был на совещании, а туда нельзя с бумагами заходить. Секретно. Достань бумагу, ручку. Будешь сейчас прошение писать.

– А это точно сработает?

– Железно. Все уже договорено. Пиши, я диктую: «Председателю партийной комиссии при ЦК КПСС товарищу Пельше Арвиду Яновичу.

Уважаемый Арвид Янович!

Вам пишет ветеран войны Петр Яковлев. Живу в коммунальной квартире в одной комнате с отцом – ветераном Первой мировой…»

– Не воевал папа, – оторвался от бумаги Петя.

– Ты пиши: «С ветераном Первой мировой. Весь советский народ с радостью встречает годовщину победы над фашистской Германией. А закончил я войну на Дальнем Востоке в 1946-м, принимал участие в разгроме милитаристской Японии». Понимаешь, зачем про сорок шестой год пишем? Даем Пельше таким образом возможность успеть к юбилею. Пиши дальше: «Я ветеран. Меня гоняют из инстанции в инстанцию, а у меня раны, я потерял здоровье на войне. Я простой советский рабочий». Ведь ты же банщик, значит, рабочий, не служащий, правильно? Пиши дальше: «Надеюсь на ваше политическое чутье и партийное чувство справедливости. С надеждой, Петр».

– Это письмо для вида, для соблюдения формы, а на самом деле все уже делается. Тебе придет ответ из Моссовета. От Пельше самого ответ не придет, будет письмо именно из Моссовета. Когда получишь письмо, идти туда не надо. Вначале надо будет решить денежный вопрос, уже после этого пойдешь в Моссовет. Вот мой телефон. Получишь ответ – звони.

Через месяц-полтора звонит Петя: приходите срочно.

На этот раз я пошел один. Петя мне показывает письмо из Моссовета: «Вам выделена двухкомнатная квартира. По всем вопросам обращайтесь в кабинет № 117». Надо же – сработало, даже проверять ничего не стали!

– Я ж тебе говорил, что все будет сделано.

– Какой ты большой человек! – сказал мне Петя с уважением.

– Я не большой человек. Но связи есть.

– Короче, сколько?

Я взял с него копейки и кабак для всей компании. Через какое-то время Петя звал на новоселье, но я не пошел. Но с тех пор я стал его ближайшим другом и получал обслуживание по высшему разряду. Потом Петя по возрасту работать банщиком уже не мог, старый стал, и устроился там же в бане сторожем. Он мне всегда наливал, когда я приходил, и я никогда не отказывался, чтобы не обидеть старика.

История о том, как Сева на ледник ездил

Ребята с геофака предложили мне поехать с ними в экспедицию на ледник. Я был на тот момент безработный, идея показалась интересной. Все – друзья-товарищи, географы.

– Получишь удовольствие. Почему не съездить? И платят прилично, – сказал Миша Пастухов, полевой управляющий ледниковой экспедиции.

Нашу группу из четырех человек на вертолете доставили на Марухский ледник рядом с Марухским перевалом через Большой Кавказский хребет на Северном Кавказе. Высота три тысячи метров. В наши задачи входило измерение скорости движения ледника и лавинных конусов, составление температурного профиля. Это называется гляциология, наука о ледниках. Изучение ледников – это инструмент, который позволяет совершенно четко судить о глобальном изменении климата. Ледники хранят историю климата прошлых времен. Мне всегда эта тема была интересна, еще со времени, когда я учился.

Стационар, в котором жили прошлые экспедиции, снесло лавиной, и нам пришлось обустраивать временный лагерь. Мы вырубили в леднике яму, застелили ее досками, сверху поставили палатку. Спали в пуховых спальниках. В спальнике не холодно, но когда встаешь утром – отрываешь от бороды сосульки. Все во льду, температура минус двадцать пять, но моча на ветру не застывает. У нас была специальная площадка для испражнений, чтобы не весь ледник загадить. Каждый день дневальный готовил тушенку и гречку. Гречку варили на кусках сухого спирта. Скоро я понял, что долго на таком рационе не протяну.

– Ребята, мы так сдохнем с голоду, – говорю. – Надо все-таки есть по-человечески.

А когда мы прилетели, летчики вместе с нашей выгрузили тушенку для следующей экспедиции. И мы съели тушенку и следующей экспедиции тоже.

Мое любимое занятие было во время ежедневного обхода реек на леднике подняться на перевал по леднику выше облаков и на газовой плиточке сварить себе кофе. Сидишь, под тобой – облака и лед, над тобой – космос. Впереди Эльбрус – и больше никого, только ветер. Или иногда буришь рейку в трещине ледника, завернешь ледобур покруче, повиснешь на веревке в трещине и закуришь. На тебя водичка капает, сверху голубая полоска неба, и слышно, как ледник живет, дышит. А ледник – это, между прочим, живое существо. Пробыл я там восемь месяцев. В результате выяснилось, что мы съели больше, чем заработали, потому что у нас вычли стоимость лишней еды из зарплаты. Ничего я не получил. Хорошо хоть, что спирта было много.

Глава 5

Пора взрослеть

1

Семен Григорьевич настойчиво требовал, чтобы Женя устраивалась на работу. После декретного отпуска она на работу в лабораторию выходить не планировала. Отцу не нравилось, что она «ничего не делает» – уход за ребенком и учеба в университете, очевидно, делом не считались.

– Я ищу и не могу найти. Ничего нет подходящего, – говорила Женя.

– Не важно, какая работа. Везде объявления висят, что требуются люди. Хоть контролером в метро. Не хочу, чтобы моя дочь жила тунеядкой. Главное, надо работать, – сердился папа.

Женя начала суетиться, искать активнее. Маша Шахова работала в институте психиатрии и предложила место у себя в Ганнушкина, работать у профессора Шацкого в 19-м отделении. Том самом отделении, где Сева провел три дня после своего прыжка в метро. Женю взяли на должность координатора по связям с Фармакологическим комитетом Академии меднаук, а также непосредственно с производителями советских препаратов. В отделение давали множество препаратов на апробацию, как западных, так и советских.

– На базе нашего отделения создан отдел психофармакологии. Это совершенно уникальный отдел! – с восторгом произнес Петр Яковлевич Шацкий, заведующий отделением. – Клиническая психофармакология у нас в стране делает, по сути, первые шаги. Психиатры пока недостаточно в ней понимают: не разработаны показания к новым препаратам, неизвестны механизмы их действия, каковы побочные эффекты и осложнения. Но я твердо убежден: за психофармакологией – будущее психиатрии.

Шацкий несколько раз энергично кивнул в подтверждение своих слов. Он напоминал Жене Бетховена – непропорционально большая голова, короткая бычья шея, грива темных, спутанных волос, высокий лоб. Но главное – взгляд. Взгляд у профессора был непростой. Маша рассказала, что все врачи в Ганнушкина постоянно ставят диагноз друг другу и вообще всем окружающим, даже тем, кого они видят пару минут, такая у них то ли привычка, то ли игра. «Интересно, и какой диагноз он мне поставил? – подумала тогда Женя. – Святая простота, это несложно».

– …Поэтому, деточка, ваша работа очень важна для отделения.

– Женя, Петр Яковлевич. Меня зовут Женя.

– Да, да, конечно. Новые психотропные препараты синтезируются на Западе чуть ли не каждый месяц. Мы зависим от этих препаратов. Вам надо в комитете сразу же установить хорошие отношения. Но с этим у вас проблем не будет: разговаривайте с ними вот так, как вы сейчас со мной говорите, – внимательно, серьезно и доброжелательно. Вы им непременно понравитесь.

В отделение поступал заказ, или их извещали, что появились новые препараты. Женя созванивалась и ехала в комитет их получать.

– Ты же сидишь на золотом дне. Ты знаешь, что этим таблеткам на черном рынке цены нет? – узнав об этом, спросила Женю Галка Зервас.

– Да, – подтвердила Женя, – по институту ходят слухи, что некоторые на препаратах сделали себе большие деньги. Но это не для меня.

Женя и полтаблетки не взяла. Собственно, именно поэтому Шацкий предложил ей эту должность. Сразу было видно, что воровать Женя не станет.

В самом начале Шацкий устроил ей экскурсию по отделению. Напротив его кабинета, в небольшом холле, стоял диван с двумя креслами и журнальный стол. Здесь же рядом у входной двери, за отдельным столом сидел вахтер, у него в книге сотрудники расписывались, приходя на работу. Из холла дверь вела в отделение. Все двери были без ручек, на специальных длинных ключах, похожих на гаечные. Открыть двери без ключа было невозможно. Женя и Шацкий вошли в длинный, широкий коридор с большими окнами, забранными решеткой.

– Это спокойное отделение. Палата, где у дверей сидит дежурный санитар, наблюдательная. В наблюдательной палате больных ни на секунду не оставляют без наблюдения, так как есть угроза, что они могут причинить вред себе или другим.

Они подошли к еще одной двери в конце коридора.

– Это ваш кабинет. Здесь вы будете работать вместе с доктором Лебедевым.

Коридор заканчивался большой круглой комнатой, которую Женя сразу узнала: сюда она приходила навещать Севу. За большим, широким столом сидели больные и что-то мастерили.

– Это комната трудотерапии. Этот же стол служит обеденным столом. Во время трапез его застилают скатертью, разумеется, – продолжал объяснять Шацкий.

– А что они делают? Что-то полезное, имеющее производственную ценность? – спросила Женя.

– Безусловно, иначе нет смысла этим заниматься. Но все-таки это не должно быть опасно. Вот, например, недавно начали делать кольца для брелоков, но один пациент вскрыл себе вены этим металлическим прутиком. Так что только неопасные материалы, в основном пластмасса. Наши больные с удовольствием этим занимаются. Очень любят трудотерапию.

– А если кто-то не хочет работать?

Женя задала вполне резонный, с ее точки зрения, вопрос, но Шацкому он не понравился. Он остановил на ней свой тяжелый, неподвижный взгляд. Жене захотелось опустить голову или отвернуться.

– Тех, кому перестает нравиться трудотерапия, переводят в наблюдательную палату, а потом направляют на собеседование к психиатру, – проговорил он. – После этого, как правило, большинство возвращается к работе, но некоторых приходится отправлять на острую половину.

– Ясно.

Сквозь зарешеченное окно Жене были видны гуляющие во дворе больные. Одна старушка, бродившая с низко опущенной головой, погруженная в свои мысли, заметив Женю, внезапно высоко подпрыгнула, закричала и потрясла кулаком. Женя от неожиданности отшатнулась от окна.

– Ну что вы, деточка, – положил ей на плечо руку Шацкий, – не надо таких резких движений. Это одно из правил поведения с больными психиатрической клиники. Никогда, что бы вам ни сказал больной, никаких резких движений, никаких резких замечаний, только спокойствие и доброжелательность. Да, и никогда не вставайте к больным спиной. Спросите доктора Лебедева при случае, как он получил удар стулом по голове.

– А она должна гулять вот так свободно? – спросила Женя как можно более спокойным голосом, кивая в сторону окна.

– А почему нет? Она вреда никому не приносит и с территории больницы не уйдет, это проверено. Так что пусть себе радуется, что вот вас в окне увидела.

Отделение хоть и называлось спокойным, но вначале Женю многое в нем пугало. Один пациент, режиссер телевидения, каждый день лежал на кушетке, на спине, прижимая подбородок к груди и высоко подтянув ноги, так что колени почти касались лица.

– А-а-а-а-а, помогите! Я рожаю! Уже головка, головка появилась!

– А он точно должен быть на спокойной половине? Он рожает, – спросила Шацкого Женя, увидев его в первый раз.

– А почему нет? – пожал плечами профессор. – Он, собственно, ни себе, ни другим вреда не причиняет. Ну, кажется ему, что он рожает. Что же в этом такого? Конечно, спокойный.

– …Я туда больше не пойду!

Женя с пылающими щеками ворвалась в кабинет заведующего. Прошло недели две, как она начала работать в отделении.

Шацкий посмотрел на нее вопросительно.

– Они там, ну… активно заняты собой.

– Мастурбируют, вы хотите сказать?

– Да, именно это я хочу сказать. В коридоре стоят кровати, и этот, который рожает, в перерывах между родами ласкает себя. Он совершенно голый, только слегка прикрыт простыней, так что все видно. Я сразу отвернулась в другую сторону, а там двери в палату, и в палате они тоже тем же самым заняты. Я так не могу работать.

– Ну, ну, деточка, успокойтесь. Вы скоро научитесь не обращать на такие пустяки внимания. Давайте я вас провожу. А еще лучше, пойдемте со мной на конференцию. Такое нельзя пропустить. Уникальнейший эксперимент, вам будет интересно.

По дороге профессор ввел ее в курс дела. Оказалось, что один из врачей института уже многие годы наблюдает больную, которая считает себя мужчиной. И ей недавно провели операцию по смене пола.

– В каком смысле смене пола? – с удивлением спросила Женя.

– Заходите, сейчас нам все расскажут очевидцы.

Щацкий вежливо пропустил растерявшуюся Женю впереди себя в дверь конференц-зала института.

На сцене стоял врач и рассказывал, что Олег родился девочкой, но с самого детства всегда считал себя мужчиной, вел себя и одевался как мальчик. Долгое время наблюдался в отделении, начал получать гормоны, и ему провели операцию по изменению пола. Из фрагмента кишечника был сделан пенис.

При этих словах в зале зашумели, что напомнило Жене песню любимого Севой Галича: «А из зала кричат: давай подробности!»

– Если предельно упростить, – принялся объяснять врач, – то на первом этапе из тканей в области живота сформировали кожную трубку, так называемый стебель Филатова, который с двух концов соединялся с тканями пациента и напоминал чемоданную ручку. Только таким образом можно было обеспечить создаваемому органу прорастание сосудами и предотвратить отмирание тканей. На втором этапе нижний конец стебля был отсечен и перемещен в область лобка, ранее он располагался на животе. Потом был отсечен от брюшной стенки и верхний конец. Затем внутрь рукотворного пениса был имплантирован фаллоэндопротез.

– А посмотреть можно в натуре? – раздались крики из зала.

– Ведите себя, пожалуйста, достойно, – строго сказал врач. – Никаких просмотров не будет, конечно. Но у нас есть слайды этапов операции.

– А пенис действует? Она им может пользоваться? – В зале раздался смех.

– Товарищи, спокойствие. Мы же врачи. Позже перед вами выступит Виктор Константинович Калнберз, который непосредственно провел саму операцию. Он – ведущий специалист в стране в области реконструктивной хирургии. Транссексуализм – это психиатрическая патология. По этому поводу Ольга несколько раз была госпитализирована в наш институт. Я врач-психиатр, знаю эту пациентку очень давно и готовил Ольгу психологически к перестройке ее сознания в мужское. – продолжал выступление врач.

Женя широко раскрытыми глазами рассматривала зал. Врачи-психиатры громко и возбужденно переговаривались, некоторые вскакивали со своих мест и выкрикивали вопросы. Остальные нервно смеялись.

– Когда Виктор Константинович делал операцию, он просто спасал человеческую жизнь: Ольга уже трижды пыталась покончить жизнь самоубийством. Вообще, в мире до сегодняшнего дня было проведено всего четыре операции по смене пола, последняя, кстати, – в социалистической Чехословакии. С медицинской точки зрения ни одна из них не была законченной. Человек оставался и мужчиной, и женщиной. Операция, выполненная профессором Калнберзом, является первой по степени завершенности. Олег – мужчина во всех отношениях. Это огромное достижение нашей науки.

На сцену вышла она, который был уже он. Несмотря на услышанное, Женя все равно не ожидала, что Олег окажется совершенно обыкновенным мужчиной среднего телосложения с довольно низким мужским голосом.

Он рассказывал, как ему сложно привыкать к новому состоянию.

– Вот сейчас мне поменяли паспорт, переменили женское имя на мужское. Стало немного легче.

Потом к Олегу присоединилась его мать. Она сказала, что всегда поддерживала его во всем и была сторонницей операции.

– Я сказала врачам: «Я трижды спасала свою дочь от смерти. В четвертый раз мне ее не спасти. Я могу смириться с тем, что у меня была дочь, а будет сын. Но я никогда не смогу успокоиться, если потеряю ее навсегда».

Тут Женя заплакала.

– Деточка, ну что вы, мы ведь не в Большом театре. Вы же видели в отделении и Наполеонов, и Ленина, и Сталина, – повернулся к ней Шацкий. – Ну-с, и что вы обо всем этом думаете?

– Я понимаю, что это уникальный научный эксперимент. И даже ее мать была за. Но я не уверена, что все это правильно с моральной точки зрения.

– Вы так думаете? А я вот поговорил с Калнберзом. Он хоть и атеист, а пошел посоветоваться со священником. И тот ему сказал: «Врач – посланник Бога. И если природа совершает ошибку, то врач не только имеет право, но должен ее исправить». Ну-ка, ну-ка, что здесь происходит?

Крики в зале усиливались. Оказалось, что на сцену вышла подруга Олега, с которой он состоял в отношениях несколько лет. Сейчас, когда он официально стал мужчиной, они собирались пожениться. Это сообщение публика уже переварить не смогла. Кто-то из сотрудников института подбежал к сцене с побагровевшим лицом.

– Вы знаете, что сейчас происходит в капиталистическом обществе? В Америке рекламируется открытый секс. Какая-то там парочка на глазах у толпы совершает акт. Вот до чего дошло! Вы хотите, чтобы у нас тоже так было?

– У нас хирургическое лечение, – заступился за своего пациента выступающий врач. – Больной с транссексуализмом к рекламе открытого секса не имеет отношения. Она не хотела продолжать осуждаемые обществом отношения с женщиной. Но не могла и подавить в себе сильное влечение. Секс с мужчинами был ей отвратителен. Больная была на грани самоубийства.

– Чушь! Пусть бы убивала себя!

– …А ты зачем туда поперлась? Тебе необязательно было, – сказала Маша, когда Женя пришла к ней в научный корпус рассказать об увиденном.

– Меня Петр Яковлевич позвал.

– Шацкий, понятно. Ну, он же сам эмдэпэшник.

– Что значит эмдэпэшник?

– МДП, маниакально-депрессивный психоз. – Машка о чем-то задумалась. – А как ты думаешь, у нее, то есть у него орган функционирует?

– Не знаю, наверное, да, – рассеянно кивнула Женя и спросила о более важном для себя: – Слушай, а это точно, что у него есть диагноз?

– Здесь половина психиатров – сами психи с диагнозом. Я бы тебе советовала все-таки держаться от Шацкого подальше. Не его это дело – таскать тебя на такие конференции. Ты девчонка-лаборантка, а он профессор, заведующий отделением.

По институту пошли слухи, что у Калнберза начались серьезные проблемы. Слухи об операции дошли до партийных чиновников, и Калнберза собирались лишить хирургической практики за преступные медицинские действия, недопустимые в социалистическом обществе, чуть ли не опыты над людьми. Мол, он искалечил женщину. Все материалы исследований изъяты, и запрещены любые научные публикации на эту тему. Шептались, что на Калнберза натравили Институт Сербского, хотят его самого объявить душевнобольным.

Институт Сербского был в Жениных глазах, пожалуй, пострашнее тюрьмы. В конце еженедельного отчета у завотделением Женя решилась спросить Щацкого, что же теперь будет с Калнберзом.

– Калнберз умен, – охотно принялся объяснять Шацкий, – он саму операцию провел у себя в Риге, все согласовал только на республиканском уровне. Уверен, он выкрутится, ведь его фаллоэндопротезы – вот как раз такие, какой он поставил этой девушке, – пользуются большим спросом на самом верху. Что понятно, люди там уже не молодые, работают на износ, огромные стрессы, природа иногда отказывает. И тут приходит на помощь медицина. Я слышал, что он помог самому Фиделю Кастро или кому-то из его ближайших помощников. Думаю, Калнберз продолжит работать, но, конечно, никаких операций по смене пола больше не будет. Олег этот из Москвы и долгие годы наблюдался в нашем институте. Поэтому здесь и провели консилиум. И, видимо, кто-то из наших настучал. Так что вы, деточка, лучше помалкивайте об этом.

В острое отделение Женя ходить не любила. Открывая дверь отделения своим ключом и входя в коридор, она всегда внутренне напрягалась. Перед тем как открыть дверь, нужно было позвонить и дождаться санитара, который проведет ее по отделению. Через какое-то время к Жене привыкли, и надобность в сопровождении санитара отпала.

Один раз все же случился казус. Женя несла резюме на новые препараты заведующему острой половиной доктору Минцу. Она не дошла нескольких метров до кабинета, как к ней подошел новый пациент. Она его раньше в остром отделении не видела.

– Я знаю, кто виноват в смерти президента Кеннеди, – очень твердо сказал мужчина, пристально глядя ей в глаза.

– Да, да, конечно, – ответила Женя, как ее учили, спокойно и доброжелательно. – Разве это не Освальд?

– Нет. Это вы виноваты в смерти Кеннеди, – больной ткнул в нее пальцем.

– Ну что вы. Я боюсь, вы ошибаетесь. Дело в том, что я никогда не выезжала за границу. Я никак не могла этого сделать.

– Это вы организовали заговор с территории Советского Союза с целью убийства президента Кеннеди. – Он уже кричал и приблизился к Жене почти вплотную.

Другие больные, заинтересованные происходящим, собрались вокруг них. Агрессия нового пациента передалась и им. Они окружили Женю, и уже все кричали, что это именно она виновата в смерти Кеннеди. Женя в панике оглядывала коридор. Она помнила про доктора, получившего стулом по голове. Санитаров нигде не было видно.

Оценив расстояние до кабинета Минца, Женя взмахнула перед собой папкой с документами и громко закричала:

– Павел Иосифович! Я принесла вам документы.

На пороге кабинета появился Минц. Тут же, откуда ни возьмись, нарисовались санитары. Больных вокруг Жени как ветром сдуло, каждый направился с безразличным видом по своим делам.

Передав Минцу бумаги, Женя собралась уходить.

– Женечка, пожалуйста, не говорите ничего Петру Яковлевичу о наших веселых ребятах. Ничего же не случилось, – попросил ее Минц.

– Ну, наши грустные ребята не случайно здесь находятся, да еще на острой половине, – покачала головой Женя. – А вот санитары меня удивили. Они как будто специально оставили меня наедине с возбужденными больными.

Санитаров Женя не любила. Недавно она зашла с поручением в отделение старческого слабоумия. Коридор был пуст, в палатах тоже никого. Она прошла дальше. Рядом с душевыми санитар выстроил старушек в ряд и велел им задрать больничные рубашки. Они послушно подтянули подолы к подбородку, под рубашками они, конечно, были голыми. Санитар пустил по ним струю из шланга. Потом он потребовал, чтобы они повернулись к нему спиной и опять обдал их водой.

– Что же вы делаете? – крикнула Женя.

– А ну пошла отсюда! – И санитар мотнул шлангом в ее сторону, едва не окатив струей воды.

Она тут же вернулась к себе в отделение и пожаловалась на «садиста» Шацкому. Выслушав Женин взволнованный рассказ, он лишь кивнул и занялся своими делами; в институте катастрофически не хватало санитаров, их ценили на вес золота. И сейчас Минц постарался замять инцидент.

– Ну что вы, Женечка! Ребята просто вышли покурить, – сказал он и посмотрел на нее просительно. – Но вы молодец, держались удивительно хорошо. Спокойно, не теряя самообладания. Мне кажется, вам надо серьезно подумать о будущем в психиатрии. Вы уже решили, куда пойдете работать после защиты диплома? Наше отделение откроет перед вами блестящие возможности. Вы при желании сможете быстро защититься. У нас ведь что ни новый препарат, то диссертация: галоперидол – диссертация, тизерцин – диссертация, френолон – диссертация…

Шацкий предложил Жене взять на себя материальную ответственность за отделение, включая препараты. Кроме того, он хотел, чтобы она теперь работала в кабинете вместе с ним. Посоветовавшись с Севой, папой и Машкой, Женя отказалась.

– Ты с ума сошла? Если что-то пропадет или будет сломано, а ведь это психиатрия, тебя как материально ответственную отдадут под суд. Это и тюрьмой может закончиться. Не соглашайся, – сказал Семен Григорьевич.

– Шацкий любит худосочных блондинок с голубыми глазами. Ты можешь сделать потрясающую карьеру, – многозначительно сказала Машка.

Женя стеснялась своей худобы и мечтала поправиться хотя бы на несколько килограммов. Для этого она даже ходила регулярно сдавать кровь, потому что слышала, что это каким-то образом замедляет быстрый метаболизм. Ничего не помогало, она все равно оставалась очень худой. Намеки Маши ей не понравились.

– Мне папа не рекомендует. Это слишком большая ответственность, – сказала Женя Шацкому.

– Вот как? Вам заведующий отделением предлагает повышение, а папа не разрешает? – Шацкий разозлился, к отказам он не привык.

Через короткое время он сослал Женю в лабораторию и забрал у нее ведение препаратами. В лаборатории Женя чувствовала себя белой вороной, на нее не смотрели, работы не давали и едва с ней здоровались. Она уволилась.

2

В июне Женя защитила диплом. На защиту Сева позвал всех своих друзей. Ее подруги тоже привели людей с других кафедр. В аудиторию, где обычно проходили защиты, набилось столько народа, что людям негде было сидеть, и некоторые устроились на ступеньках. На собственную защиту Женя прибыла с опозданием, потому что дома в ее сборах принимала участие вся семья.

– Ты слишком яркая, слишком бросаешься в глаза. Ты сама этого не понимаешь, но людей это раздражает. На защите диплома не стоит выделяться, надо выглядеть скромнее, – уговаривала ее Елизавета Львовна.

Женя перемерила весь свой и Танин гардероб, но на любое ее предложение мать и сестра говорили: «Это платье не подходит, оно тебя слишком обтягивает. Юбка не та, слишком короткая. В этой блузке идти нельзя, слишком грудь торчит».

Наконец Елизавета Львовна достала из глубин шкафа свой старый костюм болотного цвета с широкой бесформенной юбкой.

– Это не юбка, а мешок. А оттуда торчат мои тоненькие ножки. – Женя рассматривала свое отражение в зеркале с отвращением.

– Не придумывай, нормальные ноги. Так, теперь надо что-то придумать с волосами.

Мама причесала Женю как героиню Марецкой из старого фильма «Сельская учительница» и, отойдя на несколько метров, села на стул, видимо, оценивая ее с точки зрения экзаменаторов.

– То, что надо. – Она осталась довольна результатом. – Сева, а ты как считаешь?

Сева внимательно осмотрел Женю со всех сторон.

– Мать права. Поскромнее – это правильно. – Это был единственный раз, когда он согласился с Елизаветой Львовной.

Благодаря или вопреки костюму, но Женя защитилась и получила оценку «хорошо».

Надо было искать работу. Муж маминой племянницы Николай работал в московском комитете партии, и очень редко, только в исключительных случаях, когда папиных связей не хватало, Прейжнеры обращались к нему за помощью. Теперь, когда у Жени был диплом университета, Семен Григорьевич позвонил Николаю. Он сказал, что специальность получена хорошая, теперь бы найти правильное место работы в Москве.

Николай быстро откликнулся, дал телефон и адрес. Место называлось «Московская лаборатория по проверке степени очистки воды».

Лаборатория была особой, там проверяли степень очистки воды в отдельно взятом районе Москвы – в Кремле. Попасть туда можно было только по исключительному блату. Организация располагалась на Моховой, рядом с музеем Калинина.

Женя пошла знакомиться. Обстановка на будущем месте работы привела ее в уныние – серые, лишенные выражения, неприветливые лица, не то что слово кому-то сказать, взгляд остановить не на ком. Вонь несусветная, запах, несравнимый даже с водоочистительной станцией под Москвой, куда она ездила. Там просто воняло тухлятиной и дерьмом, а здесь химией.

Сотрудники знали, что Женя пришла по звонку сверху, и буравили ее недоброжелательными взглядами. На ее приветливые улыбки не отвечали, а наоборот, поджимали губы. Женю направили в отдел кадров.

– А когда вы собираетесь уезжать в Израиль? – спросила заведующая отделом кадров, разглядывая Женю.

– Простите, мне сразу уйти? – Женя поднялась со стула.

– Да ладно вам, садитесь, – растягивая в нос все гласные, усмехнулась заведующая.

Они заполнили анкету о приеме на работу.

– Вы приняты. Завтра выходите на работу.

– А почему вы собственно спросили меня об Израиле? На каком основании? – поднимаясь, спросила Женя.

– А то вы сами не знаете. – Бабища усмехнулась и потрясла только что заполненной анкетой.

Кровь ударила ей в лицо, но что сказать, Женя не нашлась. Она тут же, на месте, решила, что на работу в лабораторию по очистке кремлевской воды не пойдет ни за что.

Женя жила у родителей на Басманной, Сева опять жил на Пушкинской. Жить вместе не получалось. Женины родители с трудом терпели Севу и его выходки, Севу раздражало, что они не хотели привыкнуть к тому, что Женя – замужняя женщина.

Папе на заводе предложили купить однокомнатную кооперативную квартиру рядом с метро «Преображенская площадь». Было решено отдать эту квартиру Жене.

Она целовала стены, создавала уют, строила гнездышко, и отец приходил помочь ей вешать карнизы. Женя мечтала, что вот-вот они с Севой заживут своей жизнью. Но переезд все откладывался, и пока квартира на Преображенке стояла пустой.

На работу в лабораторию Женя так и не вышла, но говорить никому ничего не стала. Утром она вставала, одевалась и уходила будто бы на службу. На самом же деле она ехала на Преображенку, где маялась от скуки, чувства безысходности и жалости к себе. Единственным человеком, с которым она отводила душу, была Ирка Успенская, которая как раз вышла в декретный отпуск и сидела дома в ожидании родов.

– Не вышла, и правильно. Нечего тебе там делать. Мы что-нибудь придумаем, – успокаивала она Женю.

Пару раз Женя договаривалась встретиться с Севой после работы, но на его просьбы прийти посмотреть на лабораторию отговаривалась: «Не хочу встречаться рядом с этой вонючкой. Давай на углу, у Библиотеки Ленина». И она специально ездила с Преображенки встречаться с ним, как будто после работы. И опять ничего не рассказывала. Приближался день зарплаты, и Жене надо было принести домой деньги. Она пошла в ломбард – и вот он, первый аванс на новом месте работы. Отец растрогался, они даже отметили дома это событие. Сгорая от стыда, она несколько раз порывалась все ему открыть, но так и не решилась.

Женя сидела на Преображенке на маленькой кухне с чашкой кофе и книгой, как вдруг услышала звук ключей. На пороге стоял Сева.

– Ага, попалась! – сказал он, улыбаясь во все лицо, довольный собой донельзя.

– Ну что, Пинкертон, вынюхал? Выследил меня?

– Ничего я не вынюхивал и ничего я не выслеживал. Вижу, ты меня на новую работу не зовешь, приехать посмотреть не приглашаешь. Поехал сам, пришел, осматриваюсь, ищу тебя и не нахожу. Наконец спросил: «Простите, где Бялая Евгения Семеновна?» А мне говорят: «Она на работу не вышла. Ее здесь никто не видел после первого дня». Ну и, сама понимаешь, правильная последовательность азотистых оснований в молекуле дезоксирибонуклеиновой кислоты помогла мне сразу понять, где тебя искать.

– Не представляю, что делать, Сева. Всем наврала, как теперь выпутаться из этого? И главное, папа ведь обратился к Николаю, Николай звонил и просил за меня в лаборатории, а я его так подвела. Больше его никогда ни о чем не попросишь. Но я, честное слово, не могла туда пойти. Ты меня понимаешь, ты же видел их рожи?

– Да не обсуждается даже. Чекистская контора, никаких сомнений. У них у всех, наверное, чин не ниже майора КГБ. Вопрос, сколько ты прятаться собираешься? Надо все-таки родителям сказать.

– Нет, надо еще чуть-чуть подождать. Я чувствую, что скоро все разрешится.

– Каким образом?

– Не знаю, но что-то произойдет.

Через несколько дней позвонила Ирка и заговорщицким шепотом сказала быстро ехать к ним домой.

– А что такое? – спросила Женя.

– Костя позвал своего друга, Вадима Фридмана. Он микробиолог, работает в институте Гамалеи, может помочь тебе с работой. Ты там прихорошись, но в меру.

Женя собралась и поехала. Вадим работал над докторской в своем Институте эпидемиологии и микробиологии, и ему был нужен помощник.

– Будешь приезжать ко мне в институт, и я тебя буду учить азам лаборантской работы. Я из тебя сделаю классного микробиолога. А когда ты овладеешь всем необходимым, я посмотрю, что можно будет сделать в смысле работы. Хорошие специалисты везде нужны, и у меня есть связи.

Женя, по-прежнему не рассказывая ничего родителям, стала ездить к Фридману в институт Гамалеи и учиться, одновременно помогая ему с исследованием стафилококков. Довольно быстро он решил, что Женя готова, и порекомендовал ее своему другу, главному врачу Института сердечно-сосудистой хирургии. К ее удивлению, Женю тут же взяли на работу в бактериологическую лабораторию.

Глава 6

Отец

1

По дороге из аэропорта Сева, который приехал в Геленджик раньше Жени, предупредил ее, что комната, которую он снял, может ей не понравиться.

– Но зато две минуты от моря. Фантастика. Мне все завидуют.

– А есть плита, чтобы можно было что-то приготовить?

– Ты приехала отдыхать, какая плита? – беззаботно пожал плечами Сева. – Я даже не проверял. Будем есть в ресторанах и столовых.

Когда они вошли во двор, Женя двинулась к дому, не обратив внимания на стоящий сбоку у самого частокола фургон.

– Жень, уже пришли. Вот.

Женя с удивлением разглядывала металлический автомобильный кузов, снятый с колес и поставленный на бревна. Из крыльца выпало несколько кирпичей, и Сева подбил их ногой под шаткие ступени. Он поднялся первым и вынул просунутый в металлические скобы железный прут, на который закрывалась дверь.

Женя заглянула внутрь. Два метра на два, окон нет, из мебели – два узких топчана, колченогий стул и два ящика вместо стола. Ни шкафа, ни даже гвоздей в стене, куда можно повесить вещи.

– Ты снял вот это? Наш первый отпуск вдвоем после рождения ребенка, и ты снял конуру? Здесь мы должны проводить наш отпуск?

– Но зато никого нет, мы одни. Почему ты вечно всем недовольна?

Сева оглядел фургон и пожал плечами. Он, кажется, искренне не понимал, из-за чего весь сыр-бор.

– Как одни? Этот фургон посреди двора стоит, все мимо ходят, смотрят и слышат. Дверь же закрыть нельзя, а то мы здесь задохнемся без окна. Господи, представляю себе, как он разогревается к обеду. Это просто газовая камера какая-то!

Женя бросила вещи на землю, выскочила со двора. Выйдя из калитки и пройдя всего несколько метров, она оказалась на берегу моря. На самом деле две минуты до пляжа, Сева не соврал. Женя сняла босоножки и спустилась к воде.

Вырваться в Геленджик было непросто. Елизавета Львовна устроилась билетером в театр и каждый вечер работала. Отец снял дачу и предполагал, что Женя, как и все предыдущие годы, отпуск проведет там с детьми: дочерью и племянницей Юлечкой. Но на этот раз Женя взбрыкнула.

– Я семь лет не отдыхала. Я умираю от усталости и хочу отдохнуть как нормальная женщина, с мужем, – сказала она матери.

– Но папе будет тяжело с детьми. Он и так устал.

– Я понимаю, – взмолилась Женя, – но ты себе представляешь мою жизнь, мама? Я мчусь бегом после работы, чтобы успеть забрать ребенка из сада, весь вечер с ней на Басманной, укладываю и потом еду на Преображенку к Севе. При этом, не забудь, мне надо еще к диссертации готовиться! А на выходные она всегда у нас на Преображенке, и все равно я стараюсь заниматься.

– Я работаю все лето, я не могу на даче сидеть. А папа плохо себя чувствует. Ты не можешь никуда ехать, – сказала Елизавета Львовна.

– Пусть Таня ему поможет. Я сколько лет не вылезаю с дачи, а она каждый год ездит с Юрой в отпуск. Да еще и требует, чтобы Сева ко мне на дачу не приезжал.

– Глупости, ничего такого она никогда не говорила. Сева сам не очень рвется на дачу. За все эти годы сколько времени он там провел со своим собственным ребенком? Трех дней не наберется.

– Еще как говорила. – Женя процитировала слова сестры: – «Пусть Сева не приезжает, он будет тебя отвлекать»… Это вообще что такое?! Ты что, не помнишь, как, когда мы только поженились, я уехала на дачу сидеть с Юлей, а Сева приезжал ко мне тайком и свистел под окнами, чтобы я вышла к нему? А то не дай бог, его бабушка увидит! А потом последним поездом уезжал назад в Москву. Конечно, после такого отношения он не любит на дачу ездить.

– Но в результате-то он тебя все-таки утащил с дачи, и вся забота о ребенке упала на бабушку. А она после инфаркта и с костылем. Но он об этом разве думал?

– Мы были молодожены, это было мое первое лето с мужем, и именно с мужем я хотела его провести! И ребенок, прости меня, все-таки не наш был, а Танин. В общем, дача не дача – мне ничего не интересно. Я поеду отдыхать в этом году с мужем. Я заслужила, я тяжело работаю, в конце концов!

…Сева плюхнулся на песок рядом с Женей.

– Ну что, ты совсем сумасшедшая? Что ты устраиваешь? Нам там и быть не надо совсем, мы все время будем на пляже или в городе. А ночевать – какая разница где? Есть свой угол и хорошо. И мы одни, никто нам в затылок не дышит.

– А как вещи там оставить, когда мы уйдем на пляж?

– Дверь закрывается.

– Как закрывается? Там просто какая-то железяка, ни замка, ни ключа. Ее любой отодвинуть может. Я уже была в Геленджике с Иркой, мы жили в нормальной комнате, с окном, со шкафом. Там была кухня, можно было чай вскипятить. А это что?

– И здесь можно. Они разрешают чай вскипятить на кухне.

Так и зажили. Питались днем в столовых рядом с пляжем, вечерами ходили в рестораны. Все дни напролет Сева играл в преферанс, но Женя заранее знала, что так оно и будет, и не роптала. Она загорала, плавала и болтала с Леной, женой одного из Севиных карточных партнеров, которая до приезда Жени умирала от скуки. Через неделю Сева вдруг объявил, что должен возвращаться в Москву.

– Собирайся, поехали домой. Мне надо на работу.

– Как домой? Я не отдыхала семь лет, я поссорилась с родителями, приехала сюда к тебе – и все это ради недели жизни в этой конуре?

– Меня с работы вызывают, ты понимаешь? Надо возвращаться. Остаток отпуска проведешь на даче, с ребенком.

– Почему ты мне заранее не сказал, что уезжать собираешься? Ты же знал, что я еду на три недели. У меня обратный билет уже куплен. Я семь лет не отдыхала.

– Если я еще раз услышу про семь лет, я сойду с ума! – Сева выскочил из фургона, хлопнув дверью.

Когда он вернулся, Женя сидела на том же месте.

– Знаешь что, ты права, – сказал он. – Ты оставайся. Оставайся, отдыхай до конца своего отпуска. А я поеду.

2

Сева уехал. Женя его проводила до автовокзала, но не поехала с ним в Анапу – своего аэропорта в Геленджике не было, самолеты из Москвы и обратно летали до Анапы, а оттуда надо было добираться полтора часа по серпантинной дороге в горах над расстилающимся внизу морем.

Они почти не разговаривали, оба чувствовали себя обиженными. Женя вернулась в свою конуру, упала на топчан и проплакала больше суток. На следующий день она так и не вышла ни поесть, ни на море, несмотря на то, что фургон раскалился, как духовка. Обида душила ее, она не могла отогнать подозрения, что Сева вот так бросил ее не из-за работы, а совсем по другой причине.

У Севы была своя жизнь. Он никогда не был на коротком поводке, а беспрерывно таскался по разным своим делам: преферанс, ипподром, баня, друзья, кабаки. Где он, что делает, с кем – в точности Женя никогда не знала, у него всегда был один ответ: по друзьям, пишу пулечку.

Она все время его вычисляла, обзванивала друзей, пыталась поймать на обмане или несовпадениях, но Сева всегда выходил сухим из воды. В любых обстоятельствах, не важно, какие у нее бывали подозрения, он вел себя как ни в чем не бывало, ничем не выдавая себя. Он никогда не менялся, не говорил по телефону заговорщицким шепотом и не замолкал, когда Женя входила в комнату. Женщины не звонили ей домой, и никто не вешал трубку, услышав ее голос. «Ну, так что, может, он трахнул кого», – иногда думала Женя и старалась не обращать на это внимания. Сейчас, после его отъезда, она нашла на полу выпавшую из его чемодана театральную программку мюзик-холла. Сразу вспомнила, как он в своих рассказах о карточных партнерах упомянул одного известного театрального актера и его жену, солистку мюзик-холла. «Сногсшибательная женщина. Красота и порода. Ухоженная, одевается потрясающе, с таким вкусом» – Сева сказал так пару раз и больше не возвращался к этой теме, а теперь Женя увидела ее имя в программке – Вероника Никитская. Женя так и села на кровать от озарившей ее догадки: «Как же я могла забыть! Он ведь не так давно как бы между делом небрежно передал слова Никитской, сказанные о каких-то их общих друзьях. Увидев любовницу своего знакомого, жену которого она тоже знала, Вероника сказала: «Я никогда мужчин не понимала и сейчас говорю окончательно: не понимаю и не смогу понять никогда! Когда у тебя такая жена и подруга – молодая, красивая, умная и любит тебя, зачем нужен кто-то еще?» А что, если она говорила обо мне?»

На третий день Женя решила, что осталась тут, чтобы отдыхать, а не плакать, и пошла на море. Пришлось рассказать Лене и ее мужу-преферансисту, что Сева улетел в Москву, потому что ему срочно надо было вернуться на работу.

– Бывает. Но ты приехала отдыхать, и надо получать удовольствие. Вот у Лены сегодня как раз день рождения, мы тебя приглашаем отметить с нами в ресторане.

Вечером поехали всей компанией в Анапу в ресторан. Жене страшно не хотелось идти, она боялась убогой провинциальности, но ресторанчик оказался вполне приличным, играл живой оркестр, было весело и непринужденно. Саша, парень из их компании, робко ухаживал за ней. Он был местный, а не отдыхающий, как все остальные, поэтому на пляж приходил редко, ему в отличие от туристов надо было работать. Женя раз в два-три дня звонила домой, чтобы поговорить с родителями и узнать, все ли в порядке с дочерью, и пару раз Саша помог ей без очереди пройти в междугородний переговорный пункт. Очереди в телефонный пункт стояли бесконечные, надо было выстаивать на жаре не меньше двух часов, и Женя была благодарна Саше за помощь.

Саша стал теперь захаживать на пляж регулярно. Рассказывал немного о своей семье: после того как деда репрессировали, его бабушка, ленинградская еврейка, переехала в Геленджик подальше от больших городов и всевидящего глаза НКВД.

– Давай сходим в ресторан, но не туда, куда вы, курортники, ходите, а в те места, которые мы, местные, знаем, – однажды предложил он, заметно робея.

– Нет, спасибо, я не пойду, – решительно отказала Женя.

– Пойдем, тебе понравится. Там еда домашняя. Шашлыки – это настоящие шашлыки, ты такие не пробовала. Красота вокруг, горы. Ты не пожалеешь.

Несколько раз Женя отказывалась, но в результате согласилась. Она выбрала свое самое закрытое платье, лишь слегка подкрасила глаза и поехала. В его машине по дороге в горы она боялась смертельно, но старалась держаться естественно. Сева сам виноват, думала она, он сам все это устроил. «Оставил меня одну, семь лет вместе не отдыхали, а ты уехал!» Сколько раз он ей говорил, что человек может иметь сексуальные связи без всякого чувства, без всякой мысли, что это никак не затрагивает его душу. Он называет это жаждой жизни. Сейчас пришла ее очередь узнать, что же это такое.

Ресторан – несколько столиков во дворе частного дома, располагался высоко в горах. Семья, муж и жена, сами готовили блюда армянской кухни и подавали гостям на стол.

Впервые в жизни Женя попробовала долму – рубленую баранину, завернутую в виноградные листья.

– Ты не знаешь долма? – удивился пузатый хозяин дома. – Что, в Москве не кушают долма?

– Вкуснота фантастическая. Но я в Москве не пробовала.

– Подожди, дорогая, не пей. – Хозяин забрал со стола кувшин с домашним вином. – Сейчас откроем карас для москвички.

– Карас – это глиняный кувшин с вином, который зарывают в землю и выдерживают вино не меньше трех лет, – объяснил Саша. – Открывают только по особым случаям.

– Ну, ты пила такое вино в Москве? – спросил хозяин. Они чокнулись. – Настоящий армянин, когда чокается с женщиной, всегда свой бокал держит ниже, потому что он уважает женщина. У вас в Москве не так. Слушай, зачем эта Москва нужна? У меня здесь все есть. Свои коровы есть, немного овец есть, свои сыры, свое вино. У меня никакого холодильника нет, все храню в погребе. У меня погреб самый большой в городе.

Саша во время обеда был неразговорчив, он не отрываясь смотрел на Женю.

– Тебе нравится? Правда здесь лучше, чем в городе или там, где отмечали день рождения Лены?

– Да, здорово. Очень вкусно и интересно.

– А вот там, выше в горах, еще интереснее. Мы совсем недалеко от водопадов. Я знаю дорогу, мы минут за сорок дойдем. Такая красота, не хуже Ниагары.

– Нет, выше я не пойду. Я была здесь в Геленджике несколько лет назад, мы зашли высоко в горы, заблудились, потом еле выбрались. – Жене совсем не хотелось идти с ним вдвоем в горы, где вокруг ни души.

Они вернулись в город. Саша вышел из машины и пошел вместе с Женей к фургону. Она поняла, что он намеревается войти. Ужином ее в ресторане накормил, значит, считает, что в своем праве. Она, конечно, хотела отомстить Севе, но похода в ресторан ей было достаточно для этой цели.

– Нет, я не такая, – старательно подбирая слова, сказала Женя. – У меня муж. Если ты все это устроил для того, чтобы теперь меня поиметь… Сколько стоил наш обед? Я готова вернуть тебе деньги сию же секунду. То, что я попробовала долму, не значит, что я тебе готова оплатить своим телом.

– У меня даже таких мыслей не было! – Он, кажется, обиделся. – О чем ты говоришь? Вы в Москве такие испорченные. У нас здесь совсем другие отношения между людьми. Я тебя просто проводить хотел.

– Ой, ну извини тогда, Саша. Я не хотела тебя обидеть. Спасибо за вечер.

И Женя мышкой юркнула к себе. Теперь даже этот кузов показался ей домом, где можно спрятаться.

Она сидела в конуре и обдумывала свое положение: надо сваливать, потому что все это в ее планы никак не входило. Сегодня ей удалось отбиться, но неизвестно, что будет дальше.

На следующий день она поменяла билет и улетела в Москву.

В Москве выяснилось, что папе было тяжело. Все легло на него, мама и Таня работали и почти ему не помогали. Сева жил все это время у матери и был на даче только один раз.

– Во-первых, я все время на работе, а потом – кому я там нужен? СГП на меня волком смотрит, дочь родная тоже. Она какая-то дикая. Возьмешь на руки, вырывается. А о чем с ней говорить, я не знаю, – оправдывался Сева, когда они встретились и Женя высказала ему свои претензии.

– Я тебя сто раз просила, не называй так папу – СэГэПэ. Кроме того, если бы ты с дочерью проводил больше времени, она бы тебя не дичилась, – с досадой сказала Женя.

– А я что, не хочу проводить с ней время? Но как? Как это возможно, когда она все время у родителей на Басманной? Вот начинается новый учебный год, и она опять, насколько я понимаю, идет в сад там, а не рядом с нами?

– Ну что я могу поделать? Они не хотят Лёлю отдавать. Они ее любят, жить без нее не могут. Как я ее заберу? Это убьет папу.

– Почему мы не можем жить нормально, как семья? Для чего я женился-то?! Всю жизнь живешь маминой головой. Говорю тебе, пошли ты маму на хрен! Я у тебя муж!

– Послать маму? – переспросила Женя, сощурив глаза. – Это вместо спасибо за все, что они для нас делают? Мы живем в квартире, которую родители нам купили, и если бы не их помощь, мы бы с тобой на наши зарплаты не протянули бы.

– Большое спасибо твоей маме. Может быть, моя мама и портит нам жизнь, но я считаю, что в соотношении восемьдесят к двадцати твоя мама портит нам жизнь сильнее. Она считает, что ты должна быть при ней, а я это так, просто даже не знаю кто. Она соображает, что молодую женщину надо сексуально удовлетворять, и я, вероятно, в ее представлении просто живой хуй и не более того. Мать твоя не хочет, чтобы ты жила со мной, она хочет, чтобы ты жила с ней. Этот Сева, думает твоя мама, три-четыре раза в неделю доставит дочке удовольствие – и хорошо. А больше зачем он нужен? На хрена на него смотреть? А еще кормить надо.

– Оставь в покое мою мать!

– Почему с самого начала у твоей матери на лице ничего, кроме недовольства при виде меня, не было написано? Никогда и ничего.

– А твоя мать меня обожает, ты хочешь сказать? Что у нее на лице написано?

– Да, в основном тоже недовольство. Но не всегда! Бывают времена и мгновения, когда даже более чем расположение. А у Елизаветы Львовны одна ненависть и ничего более. Я вообще никогда ничего другого с ее стороны не чувствовал. И твоей матери, и твоему отцу, и твоей сестре я был противен с первой секунды. Почему – я понять не могу. Нет больше людей в мире, которым я вот так противен с первой секунды и всю жизнь.

– Как ты хочешь, чтобы они к тебе относились, когда они видят, как ты относишься ко мне? Ты говоришь, ты у меня муж? Тоже мне муж – объелся груш.

– Что ты имеешь в виду? Как я к тебе не так отношусь?

– А вот это что? – Женя ринулась к свой сумочке и достала вещественное доказательство – программку мюзик-холла. – Что это такое? У тебя постоянно какие-то бабы, все время какая-то крутня, сплошное вранье! Мои родители – умные люди и прекрасно все понимают. Это я, идиотка, живу в розовых очках, хотя сколько раз мне почти открытым текстом говорили…

– Идиотка! – заревел Сева бешеным голосом, вырывая у нее программку из рук. – Опять ты со своей ревностью. У тебя только одно на уме. Ты же сумасшедшая, тебе лечиться надо.

– Лечиться надо тебе! У тебя расторможенное сексуальное влечение. Ты до дома не можешь доехать, чтобы кого-нибудь не трахнуть по дороге.

Сева выскочил из квартиры, грохнув напоследок дверью так, что посыпалась известка. Он вернулся к матери, а через месяц уехал на ледник.

3

Семен Григорьевич чувствовал себя все хуже, но по-прежнему ездил на завод.

– Знаешь, нет сил. Не так, как всегда, – пожаловался он дочери. – Мне даже душ трудно принять. Я моюсь и чувствую, что из меня силы уходят совсем.

– Па, сходи к врачу, сделай кардиограмму, – заволновалась Женя.

Отец отказывался, но она его уговорила.

На следующее утро Семен Григорьевич пошел в поликлинику на улице Радио, недалеко от дома. Когда Женя позвонила ему с работы, он сказал, что врач дала ему больничный, но ничего страшного не нашла. Надо просто отдохнуть.

– Па, тогда я сегодня задержусь немного, ладно? Мне надо съездить к Успенским, это по поводу работы. Возьмешь ребенка из сада, сможешь?

По дороге к Ирке она заехала в «Детский мир», купить что-то для ее маленькой дочери Вики, а заодно и посмотреть подарок для своей Лёли. В «Детском мире», как всегда, был сумасшедший дом, раскрасневшиеся мамаши бились у прилавков не на жизнь, а на смерть, и Женя сто раз пожалела, что вообще туда зашла. Приехала к Ирке, когда уже был поздний вечер.

– Ты себя неправильно ведешь, – сразу же начал Костя, не дав Жене даже потетешкаться с Викой. – Вадим жалуется, что ты манкируешь научной работой.

– Вадим уж лучше бы помалкивал, – обиделась Женя. – Это он сначала такой джентльмен был. А сейчас, как узнал, что Сева уехал на ледник, так и норовит коленку мою прижать, все время прикасается ко мне как бы случайно. Я нагнусь над микроскопом, и он сверху мне дышит в шею. Я с ним себя чувствую как в осаде.

– Не может быть, – удивилась Ирка. – В жизни бы про него не подумала. У него же такая приятная жена, и сын в первый класс пошел…

– Так что теперь, если сын в школу пошел, он уже не мужик? – воскликнул Костя. – Он не серьезно, наверное, считает это галантным поведением. Если за тобой, такой молодой и красивой, не приударить, так, может, ты и обидишься.

Ира сделала мужу страшные глаза.

– Да, да, он мне как раз недавно лекцию прочел, когда я его довольно сильно оттолкнула, что, мол, в науке все построено на личных связях и ничего не делается безвозмездно: ты кому-то помогаешь и вправе ожидать ответной благодарности.

Женя вспомнила, как недавно она столкнулась на лестнице с заведующим отделением детской кардиохирургии Мельниковым, с которым у нее сложились приятельские, с его стороны дружески-покровительственные отношения, и тот спросил ее игриво, как продвигается научная работа.

– Какая уж тут наука, Павел Романович! – И она взмахнула штативом с пробирками, который несла в лабораторию. – Полно работы. Знаете, сколько времени уходит на те мазки, что ваши врачи тайком нам в лабораторию приносят?

– Какие мазки, деточка, о чем вы говорите? – Он решил прикинуться непонимающим.

– Такие мазки, из уретры. Врачи хотят провериться на наличие венерических заболеваний. А потом ходят кругами под дверями лаборатории, ждут ответа.

– Вот башибузуки! Вы их, деточка, гоните поганой метлой и сразу ко мне! Я с ними разберусь. Но хотите, я вам дам один дельный совет? – Мельников подошел к Жене почти вплотную и немного понизил голос.

Она кивнула.

– Как-нибудь рано утром поднимитесь в кабинет к директору, еще до того, как Зинаида Петровна приходит на работу. Вы же знаете Зинаиду Петровну, секретаршу директора, да?

Женя опять кивнула.

– Так вот, раненько утром, пока Олег Владимирович еще один, поднимитесь как-нибудь к нему в симпатичной блузочке, в хороших чулочках.

– Я не очень понимаю. Зачем мне идти к директору? – Теперь и Женя решила прикинуться непонимающей.

– Ну как же? Поговорить о вашей научной работе. Я уверен, что он вам поможет, э… как бы сказать, подобрать правильное направление исследования.

– Да он и так интересуется. Он каждый раз, как меня видит, всегда спрашивает об исследованиях, советует что-то. Зачем мне еще у него время отнимать?

– Деточка, я только хочу сказать, что вам не стоит слишком заботиться о его времени. Уверен, что для вас-то Олег Владимирович его найдет. Вот ваша начальница, Эмма Абрамовна, простите, она же теперь Александровна, консультировалась с ним и довольно быстро защитилась.

Мельников доброжелательно похлопал Женю по плечу и, довольный собой, двинулся дальше.

Ира с Костей с интересом выслушали эту историю.

– А почему он сказал «хорошие чулочки» надеть? Ты что, обычно в рваных рассекаешь, что ли? – спросила Ирка.

– Может, у него фетиш такой, чулки фильдеперсовые со швом, как в тридцатые годы носили, и пояс такой на застежках. А то все сейчас в колготках, неудобно снимать, наверное, – засмеялась в ответ Женя. – Про него слухи ходят, что он, пока с утра кого-нибудь не трахнет, на операцию не пойдет.

– В общем, все это глупости. Суть в том, что ты могла в таком месте за два года сделать диссертацию, а ты не сдвинулась с места. Так что Вадим прав, когда говорит, что ты не относишься к этому достаточно серьезно, – сказал Костя.

– Как я могу? У меня ситуация такая, что мне надо каждый день с работы убегать пулей, чтобы успеть Лёлю из сада забрать. Пока Сева не уехал на ледник, я хотя бы иногда могла по субботам оставлять ее с ним и уходить в Ленинку. А теперь папа не справляется с ней один, и все равно я вырываюсь. У меня уже три статьи готовы про стафилококки.

Приехала Женя домой уже почти ночью. Семен Григорьевич, бледный, с холодной испариной на лбу, сидел на кушетке в большой комнате. Он решил постелить себе там, на случай, если ему станет хуже и придется вызывать «Скорую». Из их с мамой спальни в коридор вела узкая дверь, в которую нельзя было пронести носилки – в свое время они сделали этот проход сами из стенного шкафа. Женя корила себя за то, что так задержалась. Ему пришлось идти за внучкой в сад, быть с ней весь вечер и уложить спать. Конечно, папа устал. Он был такой слабый, что даже не мог говорить, последние силы ушли на то, чтобы застелить кровать. Елизавета Львовна еще не вернулась с работы. Женя не хотела оставлять отца одного и постелила себе на полу рядом с кушеткой.

– Папе совсем плохо, – сказала Женя, когда Елизавета Львовна вернулась домой.

Всю ночь не спали, но «Скорую» решили не вызывать, а дождаться утра. В восемь часов, когда открывалась поликлиника, Женя побежала к врачу, и та прислала бригаду «неотложки». Сделали кардиограмму.

– Надо срочно госпитализировать. Быстро берите носилки, – повернулся врач к бригаде.

– Не надо носилки, я сам дойду, – слабо запротестовал Семен Григорьевич.

Лёлю с утра отвести в сад не успели, и она крутилась под ногами у взрослых. Напуганные лица матери и бабушки, посторонние мужчины в белых халатах и сильный запах лекарств пугали ее до замирания сердца. Она чувствовала, что надвигается что-то страшное, пыталась заглянуть в комнату и узнать, в чем дело. Елизавета Львовна не пустила ее.

– Дедушка умирает? – спросила девочка и разрыдалась. – Я не хочу, чтобы дедушка умер.

– Ну что ты, донюшка! – Елизавета Львовна с отчаянием оглянулась на мужа и Женю, но Семен Григорьевич лежал с закрытыми глазами, а Женя, кажется, даже не слышала, что сказала дочь, она не отрываясь смотрела на отца. – Успокойся, рыбонька. Пойдем, я тебя умою. – Елизавета Львовна взяла внучку за руку и отвела на кухню. – Дедушке просто плохо с сердцем. Ты же знаешь, что у дедушки больное сердце. Его отвезут в больницу и полечат, а потом он вернется домой здоровым. На-ка, выпей компота.

– Мама, ты давай, отведи ее в сад, а потом приезжай в больницу на такси. А я поеду с папой, – сказала Женя, на ходу надевая дубленку.

Папу уже уложили на носилки, и санитары выносили его из квартиры. Елизавета Львовна и Женя побежали за ними следом.

– Сема, держись. Я скоро приеду, – прокричала мама. – Женя, сапоги, сапоги надень, ты же в тапочках.

В машину «неотложки» Женю не взяли, она поймала такси и велела водителю ехать следом.

Семена Григорьевича положили в реанимацию, сказали, что состояние тяжелое, но стабильное. Ему дали морфий, он заснул. Назавтра, как Женя ни старалась отговориться, ее вызвали на работу. В тот день Корсакова в институте не было, но на следующий день она сумела с ним поговорить. Олег Владимирович сразу же договорился с заведующей реанимацией их института Тумановой, что после работы она поедет с Женей в больницу для персональных пенсионеров осмотреть папу. Вечером у Тумановой было научное совещание, и она не смогла приехать. В результате, когда Женя привезла ее в больницу, с момента госпитализации прошло три дня. К этому времени Семена Григорьевича уже перевели из реанимации в обычную палату. После осмотра он немного взбодрился – Туманова была спокойна, не пугала и дала хороший прогноз.

– Может быть, стоит перевести его к нам? – спросила Женя.

– Перевести его к нам пока нельзя. У нас институт сердечно-сосудистой хирургии, а ему не нужна операция.

Женя с улыбкой обернулась к отцу:

– Видишь, папа, ничего страшного. А ведь это говорит заведующая реанимацией лучшего сердечного института страны.

Вошла сестра сделать папе инъекцию. Пока она перевязывала руку жгутом и наполняла шприц, Женя спросила, что она ему колет. Сестра ответила что-то неразборчивое и нагнулась над веной.

– А инсулин, вы инсулин ему колете? Он же диабетик.

Сестра кивнула утвердительно.

– Что она сказала, диуретик? – спросила Женя, когда сестра вышла из палаты. – Знаешь, па, я пойду посмотрю, что они тебе назначили. Надо проверить все-таки инсулин. Сейчас, после визита Тумановой, они ко мне уважительнее будут относиться.

Женя поднялась со стула, но Семен Григорьевич взял ее за руку.

– Побудь со мной еще.

– Я на минутку, только карту твою посмотреть.

– Не бросайте меня. Вы меня бросили. – Отец отвернулся от нее и посмотрел в мутное окно.

– Папа, ну что ты! Мы не бросили. Мы все время, пока разрешают навещать, приходим к тебе. – Женя села к нему на кровать, прижалась лицом к плечу. – Ты же знаешь, здесь есть приемные часы. Утром мама приходит, а вечером она на работе. А мне надо еще успеть Лёлю из сада забрать, потом я куда-то ее пристраиваю, то к подругам, то к соседям, и сразу к тебе лечу. И Сева, как назло, на леднике этом. Не позвонишь ему, не напишешь.

– Я, кажется, забыл тебе рассказать, что Миша, его руководитель экспедиции, – это сын моей сотрудницы, Пастуховой Надежды Ивановны, нашего главного бухгалтера, помнишь ее?

– Да ты что? – улыбнулась Женя. – Я знаю, мир тесен, но чтобы вот так, куда ни приди, везде знакомые? Даже на Эльбрусе.

– Я помнил, что у нее сын – географ, ездит в экспедиции, и сказал как-то, что мой зять сейчас на леднике на Кавказе. Так и выяснилось, что они вместе там. Я видел пару раз ее Мишу – серьезный, положительный, крепкий. Думаю, он присмотрит там за Севой.

– За Севой, папа, особо не присмотришь, он не такой человек, ты же знаешь. Он делает, что считает правильным для себя, и пока это совпадает с мнениями и пожеланиями других, то отлично. А если перестает совпадать, то это их проблема, он все равно сделает по-своему.

– Женечка, ты послушай. – Папа слабыми руками взял Женю за лицо, посмотрел ей в глаза. – Ты самое дорогое, что у меня есть. И я волнуюсь, что с тобой будет, когда…

– Папа, не говори, не говори ничего! – Женя зажмурилась и замотала головой. – Все будет хорошо.

– …когда меня не станет. Сева ненадежный человек, но, может быть, жизнь в экстремальных условиях, тяжелая и полезная работа, которую он делает, закалят его. Я надеюсь, я хочу, чтобы он наконец повзрослел, понял, что он – муж и отец. Что он – мужчина. На нем ответственность.

На следующий день Корсаков вызвал Женю к себе. Она почти бегом вбежала на четвертый этаж, заранее подготавливая слова благодарности.

– Олег Владимирович, спасибо огромное вам за консультацию… – начала было Женя с порога, но Корсаков сразу остановил ее, мол, благодарности не требуется, это само собой разумеется, помочь своему человеку. Лицо его помрачнело.

– Ты сядь, – сказал он Жене. – Понимаешь, ситуация серьезная.

– А что у него, инфаркт? Они не говорят, что это инфаркт. – Женя испуганно схватилась за спинку стула, так и не присев.

– Инфаркт иногда бывает легче, чем его состояние с сердцем. Они запустили сахар, вот в чем беда. Сердечная недостаточность на фоне такого сахара – это опасно.

– Как же такое может быть? Наверное, они первые два дня не кололи ему инсулин? Я вчера сестру спросила, что с инсулином, и не поняла, что они ему дают.

– Может быть, они и не виноваты. Может быть, как раз то, что так поднялся сахар, и запустило ухудшение состояния с сердцем.

Женя отпросилась с работы, и они с мамой поехали в больницу. Лёля была в саду, мама днем не работала, они могли пойти вместе, первый раз за все время.

Папа, бледный, с ввалившимися щеками, обросшими седой щетиной, и ввалившимися глазами, увидев их, обрадовался так, что у него даже слезы навернулись на глаза. Его только что перевели из большой восьмиместной палаты в маленький бокс на двоих. Соседняя кровать стояла пустая, и он был один в палате.

– Как король, – слабо улыбнулся он.

– Ну да, они наверняка испугались, что сам Корсаков им звонил, и завреанимацией приходила, вот и зашевелились.

Папа был совсем плохой и слабый, он только смотрел на них и слушал, отвечая улыбкой и взглядом, сил говорить у него не было. Посидев буквально пару минут на пустой кровати напротив папы, пока мама вынимала домашнюю еду и делилась новостями, Женя вдруг всполошилась, что надо срочно взять анализ на посев.

– Посев на стерильность крови, это очень важно, папа. Особенно при твоем диабете. Любая потертость на коже может привести, не дай бог, к сепсису. Я микробиолог, я знаю. У нас это делается ежедневно.

Она вскочила и убежала договариваться с врачами. После вчерашнего посещения к ней на самом деле прислушивались и сразу же прислали сестру взять кровь на анализ.

– Вы прямо сейчас несете это в лабораторию? Я пойду с вами, – сказала Женя.

– Я сейчас схожу в бак-лабораторию и сама сделаю анализ. Это то, что я каждый день делаю на работе. Я бегом.

– Не бегай ты, посиди со мной, – попросил папа.

Но Женя все равно убежала. Когда она вернулась, папе внезапно стало хуже, он посинел, стал задыхаться. Палату заполнили врачи и сестры, они засуетились, забегали, окружили кровать стеной из белых спин, оттеснили Женю и Елизавету Львовну в сторону.

– Все. Он умер. Зафиксируйте время смерти: тринадцать десять, – сквозь туман до Жени донесся голос врача.

Женя поднесла руки к голове и схватилась за волосы. Она услышала громкий, жуткий, длинный вопль на одной ноте, который внезапно оборвался и растворился в душной, заполненной людьми комнате. В полной тишине раздался еще один крик, Женя оглянулась вокруг, чтобы увидеть, кто кричит. «Может быть, это мама», – пронеслось у нее в голове, но мама стояла со сжатым ртом и смотрела на нее. Все присутствующие в комнате смотрели на нее. Женя поняла, что кричит она сама.

– Возьмите себя в руки, – сказал человек в белом халате и тряхнул ее за плечо.

Она клацнула зубами и замолчала.

Люди вокруг кровати расступились, и Женя увидела, что врач нагнулся к папиному лицу.

– Не трогайте! – закричала она и рванулась вперед, отталкивая его.

– Надо глаза закрыть, – тихо сказал врач.

– Я знаю, я сама.

Папа лежал мертвый, спокойный, умиротворенный. Женю вдруг поразило, какие у него яркие зеленые глаза. «Почему я раньше не видела, что он такой красивый?» – подумала она. За окном шел снег, гудели машины, в коридоре раздался звук разбитого стекла, и кто-то чертыхнулся. Женя протянула руку и закрыла папе веки. За ее спиной Елизавета Львовна с глухим стоном рухнула на пол.

4

Дни, последовавшие за папиной смертью, Женя провела как в тумане. Она знала, что куда-то ходила, что-то организовывала, о чем-то договаривалась, но четкого представления о происходящем у нее не осталось. Когда она потом пыталась восстановить последовательность событий, лишь отдельные моменты всплывали в памяти. Вот она идет по длинному, как туннель, коридору, сопровождая папино тело в морг. Два санитара везут его впереди на каталке.

– Не надо, не стоит. Это будет вам тяжело, – пытались ее отговорить.

– Я провожу. Не волнуйтесь за меня, я уже овладела собой, больше истерик не будет. Я просто дойду с ним до конца.

– Ну, вы понимаете, это же морг.

– Я работаю в институте сердечно-сосудистой хирургии, я бывала в морге.

Коридор кажется бесконечным, они все идут и идут. Морг находится в подвальном помещении, и в коридоре очень холодно, санитары впереди тихо переговариваются между собой, изо рта у них вырывается пар. Наконец они уперлись в большую, до потолка, дверь. Позвонили в звонок. Двери открылись и приняли в себя папино тело.

После похорон Женя слегла. Лежала в кровати, ни с кем не разговаривала. Люди приходили, приносили еду, сидели, тихо переговаривались. Она молчала. Через семь дней мама вышла на работу, это было ее спасение. А Женя все лежала, отвернувшись к стене. Елизавета Львовна и Таня начали беспокоиться, силой пытались ее поднять, отвести на кухню, уговорить поесть. Тут-то и обнаружилось, что от стресса у Жени начался шейный миозит – ее перекосило на одну сторону, одно плечо выше, другое ниже, голову повернуть невозможно, и, главное, она не может глотать.

– Да что же это такое? Ты так с голоду умрешь. Надо что-то делать, как-то лечиться, – Елизавета Львовна смотрела на дочь почти с мольбой. – Ну, скажи же что-нибудь, ты всю шиву молчала.

– Так, как мы все поступили, – это непростительно. Когда человек с диабетом, с перенесенными двумя инфарктами и с сердечной недостаточностью попал в больницу, мы должны были все бросить работу и оставаться там с ним постоянно, двадцать четыре часа в сутки. Мы должны были быть рядом с ним. Я вижу такое у себя в институте. Не в палате, не рядом с кроватью – все время находиться внутри им не разрешают, – но они живут в коридоре, не уходят.

– Но они же приезжие, им некуда идти, вот они и живут в коридоре. Какой смысл сидеть в коридоре, когда все равно в палату к нему не пускают?

Женя, не отвечая, ушла в комнату и легла.

Через несколько дней, когда она лежала в полусне, кто-то тронул ее за плечо. Она с трудом повернулась и увидела Севу, с бородой, загоревшего до черноты, в темных очках.

Выяснилось, что мать Пастухова сообщила в Министерство науки о смерти Семена Григорьевича, и во время очередного сеанса связи с экспедицией Мише передали, что у Савелия скончался тесть.

– До конца экспедиции уже осталось немного, Миша меня отпустил. Я бы по-любому ушел. Я взял лыжи, дошел до перевала и спустился в долину, там село Маруха. Ну, оттуда уже на перекладных добрался до Ставрополя и сел на поезд, идиот. Тридцать восемь часов в дороге. На автобусе было бы быстрее, только двадцать два часа. Ладно, это все ерунда. Ты как, Женек?

Женя смотрела на него, как будто не узнавая. Она потянулась снять с него очки, но Сева отстранил голову.

– Снежная слепота в горах началась. Должен все время быть в очках, а то совсем ослепну. Да мы все не о том говорим. Женька, ну что ты? Что ты молчишь?

– Он чувствовал, что уходит, ему были уже не важны эти пробы, анализы, суета. Ему хотелось покоя, чтобы просто сидели рядом и за руку держали. Но я верила, что, если я побегу в лабораторию и там сама тут же сделаю посев, потом побегу в другую лабораторию, проверю анализ на сахар, схожу к сестрам в кабинет и попрошу их быть аккуратнее при смене белья и подмывании… Надо было просто быть рядом, за руку держать все время. Не отпускать. Я могла договориться, я знаю. А я, раба всех этих советских правил, даже не попыталась. Принято, не принято. Человек умирает, и что делать, если это не совпадает с приемными часами?

Глава 7

Шутка гения

1

В начале восьмидесятых Сева познакомился с Юрой Смирновым. Юра умный, деловой мужик, с маленькими проницательными глазками, на происходящее вокруг смотрел как на театр и тихо посмеивался про себя. Наверное, именно поэтому они так быстро сошлись с Севой, несмотря на разницу в статусе. Смирнов был первым заместителем председателя Госплана Узбекистана. Председателем, конечно, как и во всех союзных республиках, был представитель титульной нации, но он делами не занимался, а только надувал щеки для протокола. А вот первый зам всегда был русский, он-то и вел все дела и принимал все решения, то есть обладал реальной властью.

Сева высоко ценил собственную проницательность и умение читать людей. Пообщавшись с человеком пять минут, он уже знал, что от него ожидать и за какие струны дергать. Но Смирнов Севу удивил. Он оказался первым человеком, встреченным им с начала работы в Худфонде, которому не нужны были деньги.

– Я не знаю, как избавиться от своих, – рассмеялся Юра. – Мы с тобой товарищи, всем, чем могу, я тебе и так помогу, а деньги – ты с ума сошел?

– Ну, извини. Не хотел тебя обидеть.

Сева как на духу рассказал ему всю подноготную.

– Но послушай, если ты просто человек с улицы и связей у тебя ноль, откуда же ты тогда все имена правильные знаешь: «Лично от товарища того и от товарища этого?» – спросил Юра.

– Я большую работу провел, – признался Сева. – Надо было в газетах найти имена заведующих отделами ЦК. Приходится штудировать газету «Правда».

– Все, у тебя жизнь состоялась, – хлопнул его по плечу Юра. – Сейчас всех министров построим, всех директоров трестов. Вся республика на тебя работать будет. Только не спеши.

Юра позвал Севу попариться в бане у него на даче. Юрина ведомственная дача, конечно, не могла сравниться с дачей Рашидова, но в общем и целом Севе она понравилась – настоящая боярская усадьба с огромной обслугой. Особенно хороша была парная. В бане их обслуживали Юрины замы во главе с его первым заместителем Нугмалиевым. В парной Юра и Сева, голые, в облаке пара, заговорили о политике. Юра отлично разбирался в устройстве Советского государства, знал, каковы взаимоотношения партийных деятелей между собой, на чем основана экономика, почему воруют.

– Если не воровать, то невозможно в этой системе находиться. Воруют не для того, чтобы положить себе в карман, а чтобы остаться на своем месте. Нельзя не воровать, – просто сказал Юра.

– Почему же нельзя? – не поверил Сева. – Мой отец был главным инженером, директором завода и начальником строительства и никогда не воровал.

– Это когда было? В доисторические времена? Сейчас все по-другому работает. Вот ты послушай. Нет, погоди, в горле пересохло. Пива хочешь?

– Пивка да. Можно.

– Усман! – Так звали Юриного первого заместителя, который ждал его указаний под дверью парной.

В помещение парной вошел Усман Нугмалиев. Одет как для совещания: в костюме, в белой рубашке, при галстуке.

– Принеси нам пивка.

Через несколько минут Нугмалиев вернулся с двумя запотевшими бокалами пива.

– Далеко там не уходи, может, нам еще что-нибудь понадобится, – небрежно кивнул ему Юра.

Когда Нугмалиев вышел, Юра поймал выражение у Севы на лице.

– Я – первый зампредседателя республиканского Госплана, а он просто зам. Поэтому я для него – бог. Так это происходит на Востоке. Но вернемся к нашим баранам. Представь, что ты – управляющий трестом. Тебе дается определенный план, который ты обязан выполнить. Если ты не выполнишь план, тебя выгонят. План, однако, выполнить нельзя, нереально, и те, кто дает тебе план, прекрасно знают, что он невыполним. Но по документам надо, чтобы все было в порядке, поэтому приходится заниматься приписками. А если ты занимаешься приписками, то ты обязательно будешь воровать, потому что тебе необходимо осваивать те средства, которые не освоены. Деньги ты получил, девать их некуда, освоить их невозможно. Единственное, что ты можешь с ними сделать, просто положить их себе в карман. Поэтому ты – вор. А если ты их не прикарманишь и оставишь на счету, это значит, что ты их не освоил и не выполнил план, и тебя уволят. Вот такая система.

– То есть ты говоришь: деньги надо освоить, освоить их невозможно, поэтому пишется, будто что-то выполнено, деньги на это израсходованы, а на самом деле бабки кладутся в карман, – подвел итог Сева.

– Ну, не все в один карман, бабки делятся между своими. Когда начал воровать – деньги-то настоящие воруются, сотнями тысяч – отказаться от них уже невозможно. Меняется качество жизни. Сесть нельзя, потому что все повязаны, абсолютно все. Если и сажают, то пришлых ребят. Так что ты, Сева, смотри в оба.

2

В Ташкенте Сева любил останавливаться в гостинице «Интурист». По идиотскому советскому регламенту проживать там больше двадцати восьми дней подряд было нельзя. Когда этот срок подходил к концу, администратор просила Севу освободить номер, и ему приходилось переезжать в другую гостиницу.

– Продли мне гостиницу, – однажды попросил Сева Алика Шварца.

Несмотря на то что Сева теперь в основном работал с Юрой, Алика он не забывал. Бывая в Узбекистане, он привозил ему из Москвы подарки и водил по ресторанам за свой счет. Почти каждый вечер они выпивали у Севы в гостинице, в его двухкомнатном люксе. У Севы всегда была выпивка и полные вазы свежих фруктов.

– Есть у меня один знакомый полковник КГБ, – сказал Шварц, подумав. – Я с ним поговорю, он все устроит.

Алик дал номер полковника Севе, и на следующее утро тот позвонил полковнику прямо на работу.

– Здравствуйте. Я – Бялый, – представился Сева.

– Да, знаю, – ответил полковник. – Через полчаса зайди к администратору, и тебя переселят в другой номер. Зарегистрируешься под новой фамилией, выдумай любую. Паспорт у тебя просить не будут.

Через несколько дней Сева со Шварцем устроили в номере пьянку, пили и пели до утра. На следующее утро Сева, с трудом оторвав голову от подушки, обнаружил у себя в номере двоих в штатском, которые трясли его за плечо и совали в лицо документы сотрудников Комитета государственной безопасности.

– Гражданин, предъявите ваши документы, пожалуйста.

Сева, преодолевая сильнейшее похмелье, показал им свой паспорт.

– Одевайтесь, поехали.

Приехали в управление КГБ, Сева честно все рассказал, что на самом деле он Бялый Савелий Матвеевич, вот паспорт, а так как в гостинице нельзя жить больше месяца, то он назвался Ивановым Иваном Ивановичем.

Про свой разговор с полковником из того же управления, как и про других своих знакомых в Ташкенте, Сева упоминать не стал.

– Да, мы все поняли, – ответили ему, – а чем занимаетесь?

– В Художественном фонде работаю экспертом-искусствоведом.

– Ладно. Подождите, мы разберемся.

Севу оставили одного в кабинете. За четыре часа, проведенных в одиночестве в кабинете управления госбезопасности, Сева о многом успел подумать. Например, о том, что если они копнут, то выяснится: он вовсе не работает экспертом в Худфонде, а, наоборот, нигде не оформлен и является безработным, то есть тунеядцем по советским законам. А за тунеядство дают срок до пяти лет.

Волновало Севу и содержимое его портфеля, скромно стоявшего у него в ногах. Пока открыть портфель не просили, но, если такой миг настанет, комитетчики могут заинтересоваться бланками, на которых Сева подписывал договоры. Бланков таких с шапкой «Художественный фонд СССР» в природе не существовало. Сева сам отпечатал эти ведомости в типографии при «Мосфильме», где его дядя Шура работал главным бухгалтером. Бланки договоров он слямзил из Подольска, но там ведь в заглавии значилось подольское отделение, а совсем другое дело, когда узбеки видят документ из Худфонда СССР. Сева взял оригинал ведомости, сам придумал название, ему умельцы в типографии все красиво оформили за бутылку водки и отпечатали. Важно было, чтобы люди видели шапку, они не в курсе, что подобных договоров не существует. Потому что увидит узбек-председатель хлопкодобывающего колхоза или председатель горисполкома в узбекской глубинке бланк, например, Худфонда Грузии, официальную бумажку, которую Сева мог без проблем получить от грузинских художников, и скажет: «Вали в свою Грузию». А так товарищ из Москвы, по решению ЦК партии, и это Художественный фонд всего Советского Союза. А в Грузию этот заказ попал по распределению ЦК, именно там назначили, чтобы данную работу выполняло грузинское отделение Художественного фонда Советского Союза, – так Сева объяснял, когда узбеки спрашивали, почему картины делают именно в Грузии.

– Не важно, где делают картины, у нас везде Советский Союз, товарищи. Мы с вами занимаемся важнейшим государственным делом, – внушал Сева подозрительным узбекам. – Я лично уже пять раз в Грузию летал и проверял качество работ. Комиссии заседали с представителями ЦК во главе. Работы сделаны на самом высоком художественном уровне. Все в порядке, не беспокойтесь.

…Сева встал со стула и прошелся по кабинету, разминая затекшие ноги. «Три года за тунеядство, еще три года за подделку документов, а сколько они еще дадут за саму мою деятельность, хотя я не ворую ничего и придраться вроде не к чему? А когда это их волновало? Итак, еще четыре года. Итого выходит десять лет на круг», – подсчитывал он в уме, наматывая круги по комнате.

Дверь открылась, и в кабинет вошел человек.

– Вот ваши документы. Вы свободны, – сказал он, протягивая Севе паспорт.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, Сева положил паспорт в карман пиджака, взял портфель и был таков. Минут на пять он поднялся в свой номер в гостинице, побросал вещи в чемодан и поехал в аэропорт. Через несколько часов он уже летел домой в Москву.

Жене он решил не рассказывать о своей встрече с узбекским КГБ, она и так всего боялась, постоянно пугала его тюрьмой.

– Знаешь, что Юра мне предложил? Он предложил мне стать Героем Социалистического Труда по уборке хлопка.

– Что? – удивилась Женя.

– Да, всего-то надо на два года прописаться в Узбекистане, ну и десять тысяч заплатить. Это не самому Юре, он мне по дружбе предлагает, а другому человеку, который это устроит.

Женю последнее время Севины новости пугали и раздражали, но сейчас она не смогла сдержать смех.

– Что ты смеешься? «Золотая Звезда» Героя на лацкане пиджака, и ты совершенно другой человек в этой стране. Белый человек, – продолжал Сева.

– Ты серьезно? Не сходи с ума! Это опасно.

– Что опасного, когда такой человек предлагает? Все официально. Ты понимаешь, в чем здесь дело? Ведь Юра знает, конечно, что я кладу часть денег себе в карман, но это совершенно нормально, все так делают, никто в Советском Союзе не ставит без этого ни одну закорючку. Это Юру не смущает, но саму мою деятельность он считает архиважной. Он действительно верит в необходимость наглядной агитации, думает, что она поднимает массы на работу и борьбу против американского империализма и израильского сионизма. Вот он и хочет оградить меня от возможных неприятностей. Герой Труда фигура неприкосновенная.

– Тебя посадят, – устало сказала Женя.

– Может быть, ты на этот раз права, – вздохнул Сева. – Наверное, не стоит с этим связываться.

Из Севиных историй

История о том, как Сева нашел депутатский значок

Совершенно случайно я нашел на улице значок депутата Верховного Совета СССР. Удачная находка оказалась: иду я в аэропорт: костюм, галстук, наглый взгляд, значок прямо на лацкане пиджака. Прохожу сразу в зал для депутатов, в любом месте есть особый зал для депутатов. Там к твоим услугам минеральная вода, кофе, коньяки, закуски, все бесплатно, разумеется. Ко мне сразу подходит девочка, я ей отдаю билет и больше ни о чем не думаю, она обо всем позаботится. Люди стоят в очереди к трапу подняться на борт, тут подъезжает машина – это я приехал прямо к самолету. Под их ненавидяще-завистливыми взглядами поднимаюсь один и выбираю место, на которое сяду. Потом уже запускают всех остальных. Я знаю, что по прилете у трапа будет ждать машина, которая доставит меня до гостиницы. Все та же девочка позаботилась обо всем. Конечно же, к значку прилагаются документы, которых у меня не было, но я исходил из предположения, что никто их у меня спрашивать не будет. И ни разу не спросили.

Однако трюк со значком был хорош лишь для провинции, в Москве приходилось крутиться. Билетов же не было никогда и никуда. Как нет мест в гостинице, так нет и билетов на самолеты. Я делал так – приезжаю в аэропорт, никуда не спешу. Люди у касс на ближайшие рейсы давятся в очереди, убивают друг друга, рвут на куски. Я же иду к свободной кассе, где никого нет.

– Мне билет на Тбилиси, пожалуйста. Тот рейс, который у вас есть.

– Это только через два месяца, – отвечает кассирша.

– Отлично. Давайте.

– На какое число вы хотите?

– Ну, какое у нас сегодня число – десятое, верно? Пусть будет тогда десятое.

Теперь, с билетом на руках, я могу сесть на любой рейс. Как? Нахожу комнату дежурных, стучу в дверь и захожу в помещение. Люди замолкают, разглядывая незнакомого человека.

– Девочки, кто будет оформлять рейс 212 в Тбилиси?

– Я, – отвечает стройная девушка в форме «Аэрофлота».

– Лапочка, вот мой билет и вот полтинник. Мне надо улететь этим рейсом, – протягиваю ей свой билет на десятое число через два месяца и пятьдесят рублей.

Билет в Тбилиси стоит тридцать семь рублей. Грузины, которые миллионеры по сравнению со всей страной, дают максимум червонец сверху. Я же предлагаю ей пятьдесят. Понятно, что это предложение, от которого ни одна сотрудница «Аэрофлота» отказаться не может.

– Встаньте так, чтобы вы меня видели, – подумав, говорит сотрудница. – Когда я скажу: «Кто Бялый?» – сразу подходите.

Около турникета идет настоящая война, грузины возбуждены, громко кричат и готовы зарезать друг друга за место в самолете. Я стою в сторонке и спокойно наблюдаю за происходящим.

Наконец появляется аэрофлотовская девушка, оглядывает толпу.

– Бялый! – выкликает она.

– Отойди, убогий, – отодвигаю особо буйного пассажира и прохожу первым на регистрацию.

Я пользовался депутатским значком в Москве, только когда встречал Юру. Он прилетал в Москву через депутатский зал, и я проходил туда со своим значком, встречал его, мы выпивали и уезжали.

3

Сева долго боялся возвращаться в Ташкент. Потом прислушался к себе и понял, что уже можно, ему не страшно. Поселиться решил на всякий случай в другой гостинице. Помог опять же Юра Смирнов.

– Поживешь пока на даче ЦК Узбекистана. Из гостиницы все равно надо было уехать – не тот уровень для министров.

Дача ЦК Узбекистана оказалась типовым двухэтажным гостиничным зданием. Сева посчитал, что на каждом этаже было двадцать номеров, но кроме него в гостинице жили всего три человека. Все остальные номера стояли пустыми. Даже на завтрак столы ломились, включая икру черную и красную. Все это стоило копеек шестьдесят. Сева платил рубль и получал сдачу копейка в копейку. Юра заранее его предупредил, чтобы он не вздумал оставлять чаевые, в подобных местах это было не принято.

Заказывать можно было все, что только получится придумать, – любое блюдо любой кухни мира. Хочешь французские деликатесы – пожалуйста, хочешь кулебяку и запеченного голубя – на здоровье. Но Сева предпочитал узбекскую кухню.

Обед стоил дороже – девяносто пять копеек, и за обедом можно было выпивать. Выпивать можно было и за завтраком, но как-то считалось не принято. Выпивка стоила четвертую часть от магазинной цены.

– Объясни мне, что за цены? Или уж пусть будет вообще все бесплатно, типа коммунизм. А если деньги все-таки берут, так цены должны быть хоть сколько-то адекватны, – сказал Сева Юре.

– А здесь цены, как и во всех партийных заведениях, – 1927 года. С тех пор и не менялись. Никакие девальвации на них не влияют, – объяснил Юра. – Поэтому рубль – это так много, что проесть его нельзя в партийном ресторане. Но на определенном уровне. Чем ниже уровень, тем выше цена. На самом высоком уровне все практически бесплатно.

Юра выделил Севе личную «Волгу» с номерами Совмина.

– Это чтобы встречи с министрами правильно начинались. И живешь ты не в гостинице, живешь на шоссе Луначарского, на даче ЦК – все всё знают и сразу правильно понимают, – сказал он Севе.

Да, дружба с Юрой Смирновым, первым заместителем председателя Госплана Узбекистана, обеспечивала огромное количество знакомств и связей.

С Юриной помощью Сева вышел на совершенно другой уровень. Дела шли просто сказочно. Сева потом не мог вспомнить точно, кто познакомил его с Нурали Абулатиповым. В подчинении Абулатипова, начальника Бухарского областного колхозно-совхозного строительства, находились бесчисленные хлопкозаготовительные хозяйства. Это было золотое дно. Абдулатипову сразу понравился ответственный товарищ из Москвы, с которым он познакомился в кабинете руководителя республиканского уровня. Чтобы усилить приятное впечатление, Сева сразу же вручил ему золотые часы для жены. Зная восточную специфику, Сева никогда не приезжал в Ташкент без подарков, он всегда готовился к встрече. Пока тот с удовольствием разглядывал часы, Сева достал из портфеля «Полароид», направил его на Абулатипова и сделал снимок. Из щели тут же выпала карточка, Сева помахал ею в воздухе и показал снимок ошарашенному начальнику. Фотоаппаратов с моментальной печатью снимков в Узбекистане никто не видел, они и в Москве были в диковинку. На Абулатипова, как и на всех узбеков до него, «Поляроид» произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Не было случая, чтобы после вручения «Поляроида» Сева ушел без договора.

После этого они с Палкером приступили к художественному оформлению хлопкозаготовительных колхозов и совхозов Бухарской области. Колхозы-миллионщики, ударники производства, денег на поднятие культуры не жалели. Детские сады, школы, санатории, дома отдыха, клубы, зоны отдыха, спортивные площадки и даже один настоящий театр – Сева старался охватить все. Абулатипов свято верил, что они выполняли дело государственной важности. Поэтому Сева вовсю изображал горение на работе и серьезное отношение. Он был готов потерять целый день, два дня, неделю, но все осмотреть собственными глазами, сделать замеры, начертить план. С утра он садился в машину с очередным председателем треста и ехал вместе с ним на объект. Палкер в другой машине отправлялся осматривать свои колхозы. Леня Палкер, отъевшийся и приодевшийся, давно уволился из своего научного института и подвизался теперь в Худфонде, куда его пристроил Сева. В последнее время он стал надувать щеки и претендовать на равную долю. Делиться с ним пятьдесят на пятьдесят Севу категорически не устраивало – ведь абсолютно все он сделал сам. Он попробовал торговаться, но Палкер отказался. В одиночку справиться с таким объемом работы Сева не мог, так что вынужден был согласиться.

Назавтра была назначена поездка в далекое хозяйство в районе Ферганской долины. Добираться туда надо было несколько часов, да потом еще мотаться по области, объезжать все колхозы. Они решили, что на этот раз поедут вместе, чтобы было не так скучно. В одном из крупных хозяйств начальник, подписавший с Севой заказов на миллион рублей, повез их с Палкером осматривать один из своих ведущих колхозов.

До колхоза они долго ехали по голой, почти выжженной степи, лишь по краям прямой как стрела асфальтовой дороги росли редкие кустики. Изредка в окне мелькали небольшие отары овец. По степи ветром несло белую пыль. Дорогу занесло песком, и Севе стало казаться, что они сбились с пути. Больше всего это было похоже на метель, если бы не плюс сорок за окном и высокое голубое небо без единого облака. Пустыня неожиданно закончилась. Вокруг зазеленели луга. Везде, вдоль дороги и поперек, по полям были проложены каналы, по ним текла, бурля, прозрачная вода. Потянулись бесконечные хлопковые поля.

– Я когда мальчишкой здесь рос, кругом была голая пустыня, – повернулся к ним начальник. – Теперь все орошается, и, смотрите, какой оазис мы своими руками построили! А ведь раньше это место называли Голодной степью.

Асфальтированная дорога закончилась, их нещадно трясло. Машина в очередной раз подпрыгнула, и Палкер лязгнул своей огромной челюстью, чуть не прикусив язык. Начальник крякнул на переднем сиденье.

– Понимаете, в этом колхозе построили новый клуб, очень красивое здание. Но вот между дорогой и входом в клуб находится площадь. И там ничего нет, она совсем пустая, – опять повернулся он к Севе. – Было бы хорошо, если бы как-то облагородить.

– Посмотрим, подумаем, – с важностью ответил Сева.

Наконец дотряслись до колхоза, проехали по главной улице до конца, резко повернули, подняв тучу пыли, и остановились на краю огромной распаханной поляны, по которой одиноко бродили несколько овец. На той стороне стояло типовое здание клуба, новое, нарядное, сияющее свежей краской. К нему через грязь и глину были переброшены доски.

– Вы можете придумать, как можно площадь художественно оформить? – спросил начальник, отряхивая брюки от налипшей на них глины, когда они по одному перебрались по доскам ко входу в клуб. – Фонтаны поставить, может быть?

– Фонтаны? Фонтаны, конечно, хорошо, очень здорово. Вы позволите, мы с товарищем посовещаемся?

Сева отвел Палкера в сторону, чтобы начальник ничего не расслышал.

– Никаких фонтанов на этой площади никогда не будет, это я для вида согласился с его предложением.

– А почему? Здесь как раз фонтан мог бы подойти, – удивился Палкер.

– Ты с ума сошел? Цена производства фонтана астрономическая – двести тысяч, при этом наши комиссионные очень маленькие. Нет, нам это совершенно ни к чему. Хватит уже того, что он для клуба и дома колхозника хочет чеканку и скульптуры, а с ними та же история: цена огромная, проценты маленькие. Поскольку он с нами на миллион договоров подписал, невозможно отказать, но учти, я со слезами на чеканку соглашаюсь. Я же ее практически из своего кармана оплачиваю.

– Так что же делать с этой площадью? Ведь нам надо ему что-то предложить. Он ждет. – Палкер с тоской огляделся.

– Нам ничего не подходит, кроме живописи, на всем остальном мы не зарабатываем. Давай думать.

Они совещались минут десять, и в результате предложили директору свой вариант.

– Фонтаны на этом месте сделать не получится, да и не нужны они здесь. А вот что на самом деле нужно. Мы построим аллею Славы. С двух сторон поставим столбы, а на них картины, пятьдесят справа и пятьдесят слева. Тема – герои. Герои Гражданской и Отечественной войн с одной стороны, и Герои трудовых будней с другой. Все идеологически очень выдержанно.

Директор пришел в восторг.

– Только надо все сделать капитально. Проложить дорогу, все заасфальтировать. Километра, наверное, хватит? – спросил Сева Палкера. Тот важно кивнул в ответ. – Потом поставить щиты по обеим сторонам аллеи.

– Не волнуйтесь, все сделаем. Это уже моя работа.

– А на щитах – история Советского Союза от выстрела «Авроры» и до сегодняшнего дня, показанная на примере героев.

– Такой аллеи во всем Советском Союзе нет, у меня будет единственная, – директору уже виделись повышение по службе и орден Дружбы народов в придачу.

«Дождь, грязь по колено, глина сплошная, пройти нельзя! И картины под открытым небом. Интересно, если этот проект доведут до конца, директора снимут с должности или нет?» – думал Сева, когда они осматривали клуб. Договор подписали сразу же.

Из Севиных историй

История о том, как Сева в ночное ходил

Управляющие строительными трестами, узбеки, пригласили меня в ночное – пикник на природе с шашлыками и водкой. Выпив водки, узбеки начали спорить, кто из них богаче. И один говорит, что у него столько денег, что он сможет на них поджарить барашка. Съездил домой, на двух машинах привез мешки с деньгами и действительно барашка на них пожарил. На настоящих живых бумажных советских деньгах. Он сумел это сделать, хотя барашек получился немного непрожаренным. Мешков десять он потратил на жарку, в каждом мешке по миллиону, значит, на круг вышло миллионов десять. Это не деньги были для ребят, им их девать было некуда, нечего делать с ними. А я бы взял мешочек.

4

В общей сложности благодаря Абулатипову Сева заключил договоров на пять миллионов рублей. Сумма невиданная. Сева решил, что надо подстраховаться. Взял Абулатипова и пошел к первому секретарю обкома партии. Рассказывать большому партийному начальнику, что все делается по распоряжению ЦК, Сева не стал, однако напомнил ему, что на последнем пленуме ЦК поднимался вопрос о значимости наглядной агитации и что сам Осетров…

– Вы помните Осетрова, знакомы с ним? – спросил он первого секретаря.

– Товарищ Осетров, конечно знаю, – ответил секретарь не моргнув глазом.

Сева усмехнулся про себя: он только что придумал этого человека.

– Товарищ Осетров лично дал указание начать кампанию с Узбекистана, а руководство Госплана республики рекомендовало Бухарскую область. Товарищ Абулатипов оказался очень деловым и современным руководителем. Правильно смотрит на вопросы, которые имеют такое важное значение для ЦК партии. Вот что мы сделали, и теперь я хочу показать вам. – Сева достал из портфеля документы и передал их первому секретарю. – Потому что это все-таки серьезная государственная задача, и необходимо, чтобы первый секретарь обкома был в курсе. Кроме того, делу уделяет пристальное внимание председатель облисполкома. Вот, кстати, его подпись и печать.

– Ну да, да. Осетров одобрил, председатель облисполкома одобрил, все подписи на месте, я тоже не возражаю. Будет красиво? – Секретарь просмотрел документы.

– Красиво? Будет на высочайшем художественном уровне. Знаете, я так болею душой за эту идею, хочу, чтобы все было на самом высоком уровне. Можно получить вашу подпись?

– Да, конечно. – И секретарь размашисто расписался на договоре.

Попрощавшись, они с Абулатиповым вышли из кабинета в приемную. Сева сразу же протянул секретарше коробку московских конфет – секретарша первого секретаря обкома была фигура значительная, перед ней министры склоняли головы.

– Вот здесь надо печать поставить на подпись первого секретаря. У нас так принято в ЦК партии.

– Не ставится же печать, – удивилась секретарша.

– Я знаю, что это не делается, но в данном, исключительном случае, так как дело идет под особым контролем, эти документы будут завизированы в ЦК, поэтому печать нужна.

– Если в ЦК, то конечно!

– Вы позволите? – Сева взял печать из рук секретарши. Он никогда не позволял, чтобы печать ставили секретари, всегда это делал сам.

На улице Сева быстро распрощался с Абулатиповым и пешком пошел в гостиницу. Он знал, что теперь никакая сила в мире не сможет помешать оплатить сделанный заказ. Сева не шел, а парил над землей.

Они с Палкером решили отметить. Прекрасно пообедали, выпили бутылку водки и вернулись к себе в номер в гостинице. Оба, однако, чувствовали потребность добавить. Пошли в буфет и усугубили, как называл это Сева, но не сильно, так что настроение у них было сказочное, чудесное.

– Бухара – неинтеллигентный город, – задумчиво сказал Палкер.

Сева удивленно посмотрел на него. Да, Палкер изменился, заматерел с того первого раза, когда он взял его в Ташкент носить за собой портфель.

– Да нет, город вполне интеллигентный. Просто надо знать места. У меня есть кондуит. Если хочешь, я позвоню? – с сомнением спросил он.

– Давай, – обрадовался Палкер.

Сева полистал записную книжку.

– Вот есть одна. Работает в аэропорту, кажется, стюардесса. Звонить?

Палкер закивал, и Сева набрал номер.

– Танюша, здравствуй, дорогая. Это Савелий, помнишь меня? Я сейчас нахожусь в городе. У меня товарищ, я ему о тебе рассказывал, он совершенно млеет, хочет с тобой увидеться.

– Сколько он заплатит? – без обиняков спросила Танюша.

– Девушка интеллигентная, не какая-нибудь шпана, поэтому спрашивает, сколько ты готов заплатить, – спросил Сева, прикрыв трубку ладонью.

О цене договорились быстро, и Таня сказала, что будет через полчаса.

– А ты что какой-то нахохленный? – спросил Сева. – Недоволен, может быть, чем-то?

– Нет, старик, но ты сказал «стюардесса», а она проститутка. Сразу о деньгах стала спрашивать.

– Объясняю для отсталых. Девушка работает, чтобы иметь социальный статус. Но, будучи русской, она понимает, что на Востоке только не уважающая себя, более того, не воспринимающая себя человеком женщина даст бесплатно. Это бывает, как ковер, цветисто, но идея состоит в том, что мужчина платит, а женщина дает. Все остальное – это декор. Поэтому тот факт, что она работает в аэропорту, не повод считать, что она дает бесплатно. Кроме того, потому что она в летной форме, у нее дороже. Понял теперь?

Таня появилась, как и обещала, ровно через полчаса. Деньги она взяла еще в дверях и, раздеваясь на ходу, пригласила Палкера пройти в спальню.

– Я пока за выпивкой схожу, – деликатно предложил Сева и вышел из номера. Посидел в буфете, купил бутылку водки и шампанское для девушки.

Таня так обрадовалась шампанскому, что даже одеваться не стала, села выпивать совершенно голой. Она взяла такой резвый темп, что мгновенно назюзюкалась и заснула навзничь на диване.

– Ты посмотри, отрубилась, – сказал Палкер недовольно.

– А давай ее побреем, – предложил Сева.

– Проснется же, – засомневался Палкер.

– Смотри, как спит. Не проснется.

Они немного поспорили, чьим станком воспользоваться, но поскольку девушка пришла все-таки к Палкеру, Сева считал, что справедливо будет взять его станок. Когда Палкер с бритвой в руке двинулся в сторону спящей Тани, Сева схватил его за рукав.

– Не по сухому же брить. Надо все честь по чести сделать, пену и все такое.

– Да ты с ума сошел? Чем ты будешь ей пену мазать?

– Твоей кисточкой, ясно.

Взяли кисточку, помазали лобок пеной, побрили. Таня не проснулась.

– Оставим ее здесь спать? – спросил Палкер.

– Нет, давай разбудим, интересно посмотреть на реакцию.

– Таня, Танюша, – позвал Сева.

Она не отозвалась. Тогда он потряс ее аккуратно за плечо. Наконец девушка подняла голову, посмотрела на Севу невидящим взглядом и села на диване.

– Не хочешь еще выпить? – предложил Сева.

Таня хотела. Пока голая стюардесса пила, они за ней наблюдали. Таня провела рукой по лобку, почувствовала необычное, но реагировать никак не стала, ни одного слова не произнесла, не посмотрела вниз, не дала понять вообще, что что-то заметила. Потом встала, взяла свою одежду и сумку и пошла в ванную.

– Думаешь, она поняла? – шепотом спросил Палкер. – Она такая пьяная…

Стюардесса, одетая и накрашенная, вышла из ванной, спокойно попрощалась и ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

– Вот это выдержка, не зря их, стюардесс, учат, как сохранять спокойствие в стрессовых ситуациях.

Сева налил себе и выпил.

Глава 8

Маленькая, но гордая птичка

1

В день, когда я нашла ее записку, Севы в Москве не было, он уехал в командировку в Узбекистан. Наконец-то я заставила себя заняться разборкой: убирала и складывала в шкаф летние вещи, доставала зимнее, проверяла, что нужно сдать в чистку. Из кармана одного из пиджаков выпала бумажка. Я не сразу обратила на нее внимание и продолжала развешивать его рубашки. Потом подняла бумажку, посмотрела: ровными ученическими буквами выведено имя с фамилией и номер телефона. Почерк незнакомый, аккуратный. Валерия Корчагина – кто такая, Сева никогда ее не упоминал.

Звонить по этому телефону я не стала, а записку убрала в ящик трюмо. Когда Сева вернулся, я ему эту бумажку с телефоном отдала. Он никак не прореагировал.

– А, чушь, – смял бумажку и сунул в карман.

Ронять себя и задавать ему вопросы я не собиралась. Я маленькая, но гордая птичка.

Прошлым летом мы с Севой остались вдвоем в Москве, мама с Лёлей уехали в Прибалтику. У меня вдруг разыгрался цистит. Резкие режущие боли внизу живота, просто мука мученическая. У меня в первый раз такое случилось, и что делать, я не знала. Обзвонила подруг. Галка Зервас, главный специалист по народной медицине, сказала, что надо греть.

– У меня и грелки нет, как греть?

– Лучшее средство – наполнить стеклянную бутылку или банку.

– Какую банку?

– Трехлитровую лучше всего. Если нет, не важно, любая подойдет. Главное, налей в банку горячей воды и положи между ног.

Я так и сделала. Себе я постелила отдельно, на раскладушке. Почему-то мне не захотелось ложиться с ним в одну кровать с бутылкой горячей воды между ног. Так и лежали напротив друг друга, мне было одиноко и неуютно. Именно тогда я осознала, что мы уже очень давно не были близки. Это было так странно после того, что я привыкла к его неудержимому желанию, привыкла к тому, что мне постоянно приходилось отбиваться от него. «Для всех секс удовольствие, а для тебя тяжелая физическая работа», – один раз изрекла Софа, уж не знаю, откуда она это взяла, наверное, подслушала наши пререкания. С самого начала нашей супружеской жизни невозможно было утолить его печали, и вдруг наступил момент, когда ему явно стало не до «печалей». Супружеские отношения между нами постепенно сходили на нет. Когда же это началось? Наверное, с тех пор, как я перестала дожидаться его возвращения до двух-трех утра, когда он приходил домой после пулечки. Я тогда только устроилась в академическое медучилище, преподавать микробиологию, и целыми вечерами сидела за книгами, готовилась к занятиям.

Сева привык, что я всегда его жду, сидя с чашкой чая и книгой за столом под лампой с низким абажуром. Он открывал дверь ключом, бесшумно проходил мимо комнаты, где спала дочь, и заходил ко мне на кухню: иногда трезвый, но чаще поддатый, возбужденный, полный энергии, пахнущий одеколоном, хорошими сигаретами, дорогой итальянской кожей. Как ни странно, алкоголем от него никогда не пахло, сколько бы он ни выпил. Его это всегда веселило: «Хочешь, дыхну?» – и дышал мне в лицо. Запаха перегара не было. Он смеялся: «Фантастика! Пол-литра уговорил – и ничего. Я просто чудо природы!» Мне становилось все труднее после бессонных ночей вставать и идти утром на работу, читать лекции, стоять перед сорока парами любопытных, все подмечающих глаз – тени под глазами, бледность, неухоженные волосы. Я начала ложиться спать одна. На первых порах он злился, дулся на меня, требовал внимания. «Так приходи домой раньше, как все нормальные люди», – отвечала я. Один раз я легла и успела глубоко заснуть. Он вернулся пьяный и, не найдя меня на кухне, со стуком открыл дверь в комнату. Я проснулась в ужасе, в холодном поту, не понимая, где я и что со мной. Как сомнамбула встала с кровати и вышла на середину комнаты. Сева стоял в дверном проеме, отбрасывая невероятную, огромную тень. Мне стало еще страшнее: «Я так и знала, Он пришел!» – прошептала я, еще в полусне.

– Он? Он пришел? Так ты меня встречаешь? – так и взвился Сева. – Я могу вообще не приходить! Нет, ты посмотри на себя, ты совсем с ума сошла!

Оказалось, я так испугалась, что в клочья порвала на себе ночную рубашку. Сева, в отличие от меня, юмора в этой ситуации не увидел, смертельно обиделся и неделю со мной не разговаривал. Но постепенно он привык возвращаться домой, когда все спят. Утром Сева перестал вставать проводить меня на работу. Да, и вообще, моя новая должность как-то мало его занимала. Раньше он смеялся, что я так всю жизнь и прохожу «Женечкой», и вдруг, когда в училище я стала наконец Евгенией Семеновной, меня ценили, меня уважали, он потерял интерес. В институт сердечно-сосудистой хирургии он приходил ко мне регулярно, знал всех и каждого, в училище же съездил пару раз – осмотрелся, понял, что коллектив в основном женский, конкурентов у него нет, – и все, больше я его у себя на работе не видела. Сева стал реже бывать в Москве, его командировки длились все дольше и дольше. Я чувствовала дефицит внимания после той страсти, что была раньше. С Севой я на эту тему сама не заговаривала и ничего не предпринимала, никаких пеньюаров и кружевного белья не покупала. «Вот еще», – думала я.

Утром я встала больная – грудь саднило, заложило нос, переносица болела, голова раскалывалась. Наклеенный на ночь по совету Галки Зервас китайский согревающий пластырь совсем не помог. Как в таком состоянии преподавать – непонятно, а мне предстояло сегодня прочесть восемь лекций.

– Вот и верь после этого в народную медицину.

Я попыталась оторвать пластырь с носа. Но тот прилип намертво.

Раздался звонок в дверь. Начало девятого, наверное, дочь что-то забыла и вернулась с полдороги. Я открыла дверь. Передо мной стояла молодая женщина лет двадцати с небольшим, высокая, худая, голубые водянистые глаза, пухлые губы, светлые волосы собраны в хвост. Похожа на одну из моих студенток с рабочих окраин Москвы.

– Женя? – Она скорее утверждала, чем спрашивала. – Меня зовут Валерия Корчагина.

– Очень приятно. – Я не представляла, кто это может быть. Явно не моя бывшая студентка, те обращались ко мне по имени-отчеству.

– Простите, а в чем дело?

– Вы не находили мою записку?

И тут все встало на свои места. На той бумажке, выпавшей из кармана пиджака Севы, было написано именно это имя. Прошло уже несколько месяцев, и оно начисто стерлось у меня из памяти.

– Я ничего не находила. Вы мне писали? Куда, по какому адресу?

– Нет, я положила ее в карман пиджака Савелия Матвеевича. А он вам ничего не рассказывал обо мне?

– Не припоминаю. Вы вместе работаете? Собственно, в чем дело? Простите, повторите, пожалуйста, ваше имя?

– Валерия, можно Лера. Я могу войти? А то так, на лестнице, трудно.

Конечно, по уму, не стоило вступать с ней в разговор. Надо было ее прогнать и захлопнуть дверь, но мне вдруг стало ужасно любопытно. За все время нашей совместной жизни с Севой она была первой женщиной, вот так бесцеремонно пришедшей ко мне домой.

– У нас с Савелием Матвеевичем отношения, – заявила она сразу, с порога. Она говорила в нос и тянула гласные.

– Он – общительный человек, у него со многими людьми есть отношения, включая женщин, – ответила я не моргнув глазом, продолжая рассматривать ее.

До чего же неприятный, вульгарный рот. И эти мышиные волосы. Я вежливо улыбалась и молчала. Не знаю, какой реакции она от меня ожидала, но явно не этой. Она растерялась. Сева был в командировке, ему некуда было позвонить, и, судя по всему, причина ее трепыхания, ее желания выложить мне всю подноготную, заключалась именно в том, что он пропал и ей не звонил. Вот она и решила наконец довести до моего сведения…

Я уже какое-то время понимала, что все к этому идет: слишком часто он стал уезжать из Москвы, а когда бывал в городе, пропадал не вечерами, как прежде, а целыми ночами, приходил только под утро.

– Нет, вы не понимаете, у нас близкие отношения, – опять подала голос Лера.

– Ну и что? Что, собственно, вы от меня хотите услышать?

Я вошла в образ английской королевы, сама учтивость и абсолютная невозмутимость. Не позволять же этой пигалице вывести меня из себя. Вежливо, но настойчиво я выпроводила Леру восвояси. Подошла к большому зеркалу в коридоре, посмотрела на себя – без капли грима, волосы с проседью собраны в пучок и пластырь на носу. На этот раз мне удалось его содрать.

На переносице и под глазами осталось большое красное пятно.

В юности Сева мечтал стать актером и даже поступил в Школу-студию МХАТ, но Матвей Ильич, его отец, забрал документы сына из театрального училища и отнес их в университет. Когда Сева вернулся и я рассказала ему о визите Леры, он продемонстрировал мне свое незаурядное актерское дарование. Сева рассмеялся так весело и естественно, что я сразу почувствовала себя полной идиоткой. Смеялся он совершенно по-мальчишески – на щеках появлялись ямочки, рот расползался в огромную, на пол-лица, улыбку, глаза сужались в щелочки. Когда Сева так улыбался, мне всегда казалось, что с миром все в порядке.

– Кого ты пустила? Как ты ее пустила домой? Зачем ты с ней разговаривала? – отсмеявшись и вытирая выступившие на глазах слезы, спросил Сева.

– Девушка сама пришла. Она знала адрес.

– Не о чем говорить, бред.

В мгновение ока Сева собрался и выскочил из дома. Когда он вернулся, я опять ждала его с вопросами. Он орал и отбрыкивался, но ему пришлось хоть что-то мне объяснить.

– Сидели с Тохтамышем и Аликом Шварцем в ресторане, в «Континентале», я там вообще первый раз был. Она вошла в зал, на нее трудно было не обратить внимание. Хорошо за метр семьдесят, да еще на высоченных каблуках, так что чуть ли не с меня ростом. И такое платье, знаешь, с декольте чуть не до пупка… Все мужики буквально со стульев попадали. Выяснилось, что Алик ее откуда-то знает.

– Что она в таком виде делала одна вечером в «Континентале»? Она профессионалка, что ли?

– Запросто. Вполне может быть. Чтобы ты знала, сейчас куда ни плюнь в ресторанах, особенно там, где есть иностранцы, одни работающие девушки.

– Значит, ты обращался к ней по поводу ее профессии?

– Не будь дурой! Алик познакомил ее с министрами-узбеками, для них белый девушка – это максимальное выражение их мужского влияния, будет потом что дома друзьям рассказать.

– Так ты и она?.. – Я даже не знала, каким словом все это определить. – У вас что, действительно отношения?

– Идиотка!!! О чем ты говоришь?!! Какие могут быть отношения? Об этом вообще серьезно говорить нельзя, здесь нет даже темы для разговора.

– Откуда она тогда знает адрес?

– Такой она человек, ушлый. Видишь, все узнала, разнюхала. Соединила кусочки информации. Что-то слышала там, что-то здесь.

– Зачем ей это? Если у вас нет никаких отношений, зачем ей нужна вся эта информация о тебе? Зачем ей нужно приходить ко мне?

– Не бери ее в голову, даже на одну секунду, – сказал Сева и сморщился. – Эта шваль недостойна, чтобы такая женщина, как ты, думала о ней и говорила.

– Но как ты мог дойти до того, что она знает твой адрес, приходит к тебе домой? Как это произошло? Что случилось, я не понимаю?

– Откуда я знаю? Она сумасшедшая! И ты сумасшедшая тоже, раз продолжаешь об этом говорить!

Опять крики, ругань, хлопанье дверьми.

2

С этого момента я начала жить странной двойной жизнью: ходила на работу, преподавала, общалась с людьми, разговаривала с дочерью и мамой, и все время при этом знала, что он где-то там с ней. Сева же чуть что рычал на меня, что это я – сумасшедшая. Я догадывалась, что у него все время были другие женщины, но он никогда из-за этого не менялся, нашей с ним совместной жизни это просто не касалось. Сейчас все было по-другому. Лера стала частью нашей жизни, хотя она больше не звонила мне и не приходила.

В один прекрасный вечер я поднялась наверх на мансарду, в квартиру напротив лифта. Долгие годы мансарда на шестом этаже стояла пустая, но потом ЖЭК ее отремонтировал, поделил на небольшие квартирки-студии и сдал художникам. Мы с ними довольно быстро подружились, они пришли ко мне познакомиться и потом часто заглядывали то одолжить чай или сахар, то стрельнуть сигарету. Увидев в гостиной мой портрет и Севин, один напротив другого, они сразу сказали: «О, грузинская школа. Прекрасные портреты, мужской особенно. Ваш муж?»

– Это наш друг Реваз Гоголадзе рисовал. А как вы так сразу догадались, что он грузин?

– Мы же профессионалы. Это с первого взгляда понятно.

– Но ведь это портрет, ни природы, ни деталей быта нет.

– Какая разница, что изображено. Цвета, манера письма, вот что важно. А знаете что, Женя? Приходите к нам в студию, попозируйте. У вас такое необыкновенное лицо.

Я им пообещала, когда у меня будет время, и с тех пор они меня постоянно донимали всякий раз, как видели.

В третьей же квартирке, прямо напротив лифта, поселись два жильца, которые явно к творчеству отношения не имели. Я была уверена, что они из КГБ из-за одного случайного разговора. Они входили в лифт, когда я крикнула им снизу, от двери подъезда подождать меня. Я уже знала, что это новые соседи, и не боялась их. Они меня дождались, и один из них даже галантно держал для меня дверь лифта.

– А что такое? Почему такая нервная? – весело спросил он, когда я вошла и нажала на свой пятый этаж. Мы все выходили на пятом этаже, и потом они поднимались два пролета к себе на шестой, там лифт не останавливался.

– Да вот вроде бы в самом центре живем, напротив банк, который охраняется круглосуточно. Это только снаружи двое стоят, а внутри, говорят, целый взвод сидит.

Они переглянулись и рассмеялись.

– А ходить по нашей улице стало опасно, как в какой-нибудь Марьиной Роще после войны.

– А что такое?

– Недавно на меня прямо у нас в подъезде, как раз около лифта, чуть не напали – я еле убежала. Пробежала пол-улицы, чуть машиной не сбило. А сейчас опять около перехода один так пристал, что пришлось бегом бежать к подъезду. Хорошо, я вас издали увидела, а я уже знаю, что вы – новые соседи.

– Правильно сделали. И вообще, если что – сразу приходите к нам.

– Да? А почему?

Они многозначительно переглянулись.

– Да вот так. Если вдруг какие-то проблемы, то сразу приходите к нам. Мы разберемся.

На основании этого шутливого разговора в лифте я решила обратиться к новым соседям за информацией. Как мне эта идея пришла в голову, сама не знаю. Интуиция, наверное. Но, была не была, я поднялась наверх и постучала в их дверь.

– Прошу прощения за вторжение. Но вот у меня такая странная просьба к вам. У меня есть имя и телефон. – Я протянула им бумажку с телефоном Леры. – Я пыталась узнать адрес через справочное бюро, но почему-то не получается. Они мне адрес не дают.

– Оставьте нам, посмотрим, что можно сделать. – Они даже не удивились. Как будто это нечто само собой разумеющееся, что соседка, с которой пару раз пересекались на лестничной площадке, обращается к вам с подобной просьбой.

На следующий день, когда я была дома, раздался звонок в дверь.

– Женя, мы выполнили вашу просьбу. Вот, пожалуйста.

На тетрадном листе были записана фамилия, имя, отчество и ее точный адрес: улица, номер дома и квартиры. И даже год рождения. Я тут же подсчитала в уме – значит, ей двадцать три года.

– Надо же, как вы быстро! А мне в адресном бюро ничего не дали.

– В нашем адресном бюро все дали. Удачи.

Я взяла и бумажку припрятала. Никому об этом не рассказала, ни дочери, ни Зервас, ни Севе, которого вообще в Москве не было на тот момент, он опять уехал в командировку, по крайней мере для меня.

Прошло несколько дней, я не выдержала и поехала по этому адресу. Нашла ее дом, посмотрела на окна – к самому подъезду не подходила. Дом обычный панельный, пятиэтажный. Меня поразило одно совпадение: в этом районе всю жизнь проработал папа. Сам Кусковский химзавод был расположен на соседней улице. Папе трудно было ездить так далеко домой, тогда это была самая окраина Москвы, метро еще не проложили, добираться надо было больше двух часов в один конец. Ему выделили комнату рядом с заводом, где он мог оставаться ночевать. Я сюда даже приезжала к нему пару раз, наводила уют, пыталась вывести казенный дух, оживить, одомашнить. Я стояла, смотрела на ее окна, никого не увидела: ни ее, ни его.

Я все думала, почему она живет именно в этом доме, что это означает?

– …Да ничего это не означает, простое совпадение.

Галка Зервас варила у плиты очередную порцию кофе. Мы просиживали ночи напролет у меня на кухне в обсуждениях, что делать и кто виноват или, как она это называла, «Сева так, Сева срак». Пили литрами кофе, чтобы не свалиться, и курили. После таких ночей мне надо было утром идти на работу, а Галка отползала на Переяславку, где отсыпалась до вечера.

– Нет, не скажи. Папа знал, папа сразу понял, что Сева за человек, он видел, что на него нельзя положиться, и был против этого брака. Это он мне посылает сигнал с той стороны: я тебя предупреждал, ты меня не послушала, а теперь меня нет, и тебе одной эту кашу расхлебывать.

Зервас взболтала джезву и разлила по чашкам кофе, специально с большим количеством гущи. Я немного выждала, чтобы гуща осела, выпила кофе и перевернула чашку на блюдце дном кверху. Зервас хорошо гадала по кофейной гуще. Но ничего, кроме слез и денег, у меня в последнее время не выходило. Много слез и много денег. Со слезами все понятно, но вот откуда деньги? «Много денег, где они?» – как любила повторять мама. Фраза эта, нарицательная у нас дома, родилась после того, как мы втроем: я, мама и Таня, поехали на лето в Сочи отдыхать, а папа оставался в Москве на своем заводе. Когда у нас закончились деньги, мама попросила папу прислать нам денежный перевод. Папа деньги выслал, а с ними телеграмму, где вопрошал: «Лиза, я дал тебе с собой денег. Много денег, где они?»

Теперь, когда я знала адрес Леры, у меня появилась новая привычка. Обычно Сева мне звонил, предупреждал, что едет домой. Мне не лень стало высовываться в окно и смотреть с нашего пятого этажа, ждать, откуда он приедет: из центра или с противоположной стороны – тогда, значит, из Перова. И если он с той, с ее стороны приезжал, у меня просто все сжималось внутри. На мои вопросы, где он был, ответ следовал всегда один и все тот же: «Пулечку писал». Если я начинала допытываться, он сразу начинал орать: «Ты опять?!» – и убегал, хлопнув дверью.

– Ты же общаешься с бабами, они бывали сами в подобных ситуациях. Что они говорят? Сколько это может продолжаться? – в очередной раз спросила я Зервас. Сама Галка была не большой специалист в отношениях между полами, она мужчин только платонически любила. Вначале, еще в университете, она влюбилась – тайно и безответно – в нашего однокурсника, который потом погиб, сплавляясь на байдарке по горной реке на Памире. Несколько лет она хранила верность его памяти, а затем влюбилась во врача-уролога, который, к сожалению, оказался гомосексуалистом. Любовниками они быть не могли, но стали лучшими друзьями.

– Указать на дверь и вышвырнуть вещи с пятого этажа? Выкинуть его, как шелудивого кота? А, Галка, как ты думаешь?

– Ты с ума сошла? Сколько лет ты с ним?

– Скоро уже двадцать.

– И что, ты сделаешь ей такой подарок? Это будет самое глупое из всего, что можно совершить.

– Так что же делать?

Зервас, у которой кончились сигареты, выбирала из пепельницы окурки подлиннее. Наконец она чиркнула спичкой и затянулась, сощурив глаза на огонек.

– А что, если поговорить с кем-то из его друзей? Может быть, они смогут подсказать?

С его друзьями я разговаривала. Первым проявился Марат, которому давно уже было все известно. Но как бы хорошо он ко мне ни относился, в первую очередь он заботился о Севе.

– Происходит что-то непонятное. Но мне это все очень не нравится. Трудно в такой ситуации давать советы. Рецептов у меня нет.

– Но что же мне, выставить его?

– Нет, нет, ни в коем случае.

– А чего ждать?

– Все утрясется. Но если ты послушаешь меня, мне кажется, пора уже тебе обидеться.

– Что ты имеешь в виду под «пора обидеться»? Мы, собственно, и так… Отношений у нас никаких нет, таких, какие должны быть не у престарелых супругов. У нас и контакты вообще весьма ограниченны, мы общаемся только, когда он звонит или приходит на короткие побывки. Он мне звонит, что-то врет, я знаю, что он неизвестно где, я ему говорю «нет», он вешает трубку и делает по-своему. Что конкретно ты мне советуешь? Мое решение такое – я могу собрать все его вещи, свернуть и отвезти их по адресу. Ты мне можешь дать точные координаты, куда везти?

– Ну что ты! Что ты говоришь, Женька? Я разве тебе что-то такое предлагал?

– Ты говоришь «пора обидеться». Ты же не присутствовал при наших разговорах.

Есть люди, способные посчитать своих друзей на пальцах одной руки. Но у Севы, где бы он ни оказывался, сразу появлялись новые друзья. Некоторых, как Антона или Владика Воробьева, он знал еще со школы, Марата и Игоря с университетских времен. Друзья по картам, друзья по ипподрому, друзья по работе в научных институтах и Худфонде, друзья из Тбилиси, Ташкента, Самарканда и Еревана сменялись в бесконечном калейдоскопе у меня перед глазами. Он безумно гордился моими кулинарными талантами и умением принимать гостей, всех таскал в дом и угощал моими фирменными блюдами: сациви, хачапури, гусь в кисло-сладком соусе, дичь. Но в последние годы его друзья приходили к нам все реже. Жора Шумилин, один из самых знаменитых в Москве конферансье, к нам никогда не приходил, но вот я у него пару раз бывала – Сева специально отвел меня познакомиться и показать место, где он проводил так много времени. Жора был старше Севы лет на пятнадцать, точно знать было нельзя, он скрывал свой возраст. Познакомились они, когда Сева еще учился в университете, через общих картежных друзей. Жора, человек известный, знал огромное количество людей, в основном эстрадную богему, и они собирались у него дома для игры в преферанс.

Жора жил в маленькой однокомнатной квартирке в писательском доме рядом с метро «Аэропорт». У одной стены стоял диван, у противоположной стены ломберный столик, за которым шла игра. Сева говорил, что Жора любил карты, много играл, но жил не картами. По-настоящему его интересовала только его работа – эстрада. Жора давал концерты каждый день. Он уезжал из дома около шести, а к десяти возвращался, они же продолжали играть в его отсутствие. В холодильнике у него всегда было пусто, выпивки никакой. Все, что его гости там ели и пили, они приносили с собой. Сева даже уверял, что для Жоры карты являлись главным источником еды: все, что его гости там ели и пили, они приносили с собой, этим и он питался, да и выпивал с ними заодно. Сева всегда был мотом, он обожал бросаться деньгами, и Жорина скупость его страшно раздражала.

– Жора тщательно скрывает, что он патологически жаден. А жадность его – притча во языцех: он вечно стреляет сигареты, а не курит свои, никогда не ходит в ресторан, если платят по-немецки – каждый за себя. Знаешь, сколько раз я его водил в ресторан за свой счет? Он приходит, только когда его приглашают на банкет, да и то не всегда. Недавно встречаю знакомого, он говорит: «У меня пятидесятилетие, я Жору позвал. Но с пустыми руками на банкет нельзя, надо хотя бы букет цветов купить. А букет стоит денег, так что, посчитав, что к чему, Жора ко мне не придет».

– Да тебе какое дело? Вот ведь еще говорят, что это бабы – сплетницы, – засмеялась я.

– Мы играем на копейки, но для него это вполне приличная сумма. У него концерт стоит десять рублей, это высшая ставка. Поэтому он, как и все остальные артисты советской эстрады, постоянно ездит на гастроли, где в день они дают три-четыре концерта. Таким образом, он зарабатывает тридцать-сорок рублей. В день. Это предел мечтаний. А в карты разыгрывается за ночь – за двенадцать часов, а иногда за двадцать четыре часа игры – пятнадцать-двадцать рублей. Для Жоры это вполне осязаемые деньги. Кроме того, он фарцует. Кто-то из его друзей и знакомых все время бывает за границей, они оттуда привозят импортные шмотки, и он их перепродает.

– Что ты вдруг чужие деньги считаешь? Вы поругались, что ли? Раньше ты и слова плохого не давал мне сказать про него, Жора был непререкаемый авторитет. А сейчас такое. Он же твой друг?

После очередного раунда моих расспросов и его ответных криков, закончившихся привычным уже хлопаньем двери, я не выдержала и позвонила Жоре. Я была уверена, что он тоже в курсе всей ситуации, вся Москва была в курсе нашей ситуации. Но ничего путного я от него не добилась, он твердил как заведенный о том, что Севу надо спасать.

– Тебе ничего не угрожает. А Севу надо спасать. Он сам понимает, что попал как кур в ощип, и хочет вырваться, но эта девушка – это что-то небывалое, такие только в романах или фильмах ужасов бывают. Ты – умная интеллигентная благородная женщина, такие редко встречаются – и это не только мое мнение, это и мнение Севы, которое он чуть не всякий раз, как мы встречаемся, озвучивает все долгие годы нашей с ним дружбы. Севино отношение к тебе прекрасно известно – он тебя боготворит и преклоняется перед тобой. Ты всегда будешь его женой. Твоя обязанность – вытащить его.

После этого я поняла, что любые разговоры бесполезны, никто ничем помочь не может.

Ни Антон, ни Игорь в этих пересудах участия не принимали. Сева с ними уже реже общался, они почти не встречались. У каждого началась своя жизнь. И тот, и другой говорили, что чувствуют в нем жуткий комплекс неполноценности из-за того, что он, самый талантливый из них, был вынужден уйти из науки. Они же оба к своим сорока годам были уже докторами наук.

– Общение не то, что было раньше. Бяша собой очень недоволен, и это на нем отражается, – сказал мне Антон.

В какой-то спокойный момент мы с Севой сидели вдвоем дома, нормально разговаривали, и я ему обо всем рассказала. Он разозлился:

– Если у кого и есть комплекс неполноценности, то у них. Занимаются херней, никому не нужны, живут на копейки, на всем экономят, подкладываются под начальство и руководствуются линией партии. Я не хожу на службу с девяти до пяти, не имею над собой начальства, и денег у меня столько, сколько они ни разу в жизни не то что не держали в руках, а не видели даже. Только в кино. Они мечтают о моей жизни и утешают себя сказками о занятиях наукой. Антон – большой ученый! Что он делает там, кроме как протирает штаны и страшно, невыносимо скучает? Я никогда и не хотел заниматься наукой – я имею в виду тем, что в этой стране выдают за науку. Я комплексую из-за того, что вынужден был уйти из науки? Да я сам ушел!

Из Севиных историй

История о том, как Сева играл

Я играл в двух компаниях – у Шурика и у Жоры. Серьезно я начал играть в карты в шестьдесят первом году, на первом курсе, когда познакомился с Гришей Кройтером. Гришка проучился год в университете, но потом поступил в Литературный институт. Кройтер писал неплохие стихи, мне они нравились. Нас с ним сразу объединила любовь к преферансу. Гришка, фантастически скупой человек, никогда не играл ради удовольствия, только ради денег. Он всегда искал новых людей, с которых он может получать деньги. Вокруг все играли слабее его, а он играл хорошо. И всегда звал меня, потому что приятно, когда сильный партнер рядом. Это не мешает выигрывать, наоборот, помогает. Когда вчетвером играешь, и трое не умеют играть, а ты один умеешь, это, во-первых, скучно до безумия, но еще и не факт, что ты выиграешь. А вот когда есть двое умеющих на двоих не умеющих, то здесь сто процентов, что оба выиграют. Мы с ним часто выигрывали, но на пару я с ним никогда не играл – это уже чистое жульничество.

Именно Гришка познакомил меня с Жорой. Жора знал огромное количество людей. Мы начали играть уже у него. Кроме меня и Кройтера хорошо играл там только один человек – первая скрипка светлановского оркестра. Я туда приходил к двенадцати дня и оставался до двенадцати ночи, а иногда до утра. Это азарт.

Потом Слон познакомил меня с Шуриком. В тот же самый день, что я первый раз обедал со Слоном в «Арагви», он потащил меня знакомиться с Шуриком. Жил он в огромной восьмикомнатной квартире в старом доходном доме на Сретенке. Вначале их семье принадлежало две комнаты из восьми в общей квартире, но постепенно все соседи выехали, – по какой причине, я не знал. Главное, что их не было, а Шурик с семьей жил в восьмикомнатной квартире. Ведь это Советский Союз – все вокруг колхозное, все вокруг мое.

Шурик с женой и ребенком занимал две комнаты, его мать Зинаида Петровна, маникюрша, еще комнату, ее сожитель Самвел, армянин из Баку, сто лет назад приехавший в Москву, еще одну. Зинаида фарцевала: бриллиантами, украшениями, духами, шмотками, и Самвел ей в этом помогал. Хоть они и сожительствовали, но деньги не делили. По этому поводу они часто ссорились – у кого какая доля, кому сколько положено и кто кому сколько должен. Шурик со своей матерью тоже вместе фарцевал и тоже ругался с ней из-за денег. Когда бы я ни пришел к Шурику, всегда заставал скандалы по поводу денег. Но денег там было много. Мозгом семейного бизнеса была Зинаида, а ее комната служила штабом всего предприятия. Она минимально занималась маникюром, к ней приходило не больше трех клиенток в неделю, а все остальное время к ней беспрерывно бегали люди, приносили товар и покупали. Отрезы, дубленки, костюмы, картины, иконы, камни – все, что только можно купить и продать. И, конечно, продукты: осетрина, белуга, севрюга, икра, ветчины, буженины. Шурик специализировался как раз на продуктах. К нему приходили директора крупных московских гастрономов – Смоленского, гастронома на Никитской, гастронома на Дзержинке, и директор Елисеевского Соколов, которого потом расстреляли. От них Шурик имел заказы, которые перепродавал через мать и ее клиентов. Все эти директора и другие люди приходили сюда играть в карты – Шурик держал катран. Катран функционировал двадцать четыре часа в сутки – день и ночь играли в карты. Преферанс был далеко не единственной игрой, в которую играли. Играли во все. Одна игра перетекала в другую. В день приходило по двадцать-тридцать человек, одни уходили, другие их сменяли. Многих я знал только в лицо, а не по имени. С улицы просто так никого не пускали. По предварительному согласованию с Шуриком кто-то из «членов клуба» приводил своих знакомых. Блядей не было, только мужики, только игра в карты.

Три комнаты были отданы под катран. Стояли столы, ломберные столики, стулья, кресла, кожаные диваны – все подготовлено под игру, чтобы прожигать жизнь. За каждым столом играли в свою игру. Одна компания перетекала в другую, люди переходили от стола к столу. Я приходил, переходил из комнаты в комнату и выбирал, в какой компании я сегодня буду играть – два часа за одним столом, двенадцать часов за другим. Играли в очко, фрап, буру, штос, три листика, деберц и преферанс. Помимо преферанса, я любил штос. Штос – игра еще пушкинских времен. Тогда ведь играли в две игры, в преферанс они тоже играли, но главной игрой был штос. Тупейшая игра, но азартная, особенно если играть на большие деньги. Правила просты: из колоды вынимается карта, одна твоя, другая моя. Чья старше, тот выиграл – вот и вся любовь.

Сожитель Самвел держал постоянно действующий фуршет в соседней, специально для этого предназначенной комнате. Настоящий хороший стол, все продукты с рынка и из подвалов лучших московских магазинов. Горячего он не держал, только холодные закуски: икру, севрюгу, белугу, крабы, сыры, буженину и, конечно, выпивку. Выпивка была любая, такого набора ни в одном московском ресторане не предлагали. Но игроки пили понемногу, потому что все приходили играть в карты, а для этого голова должна быть ясная. Тут каждый понимал, что играть в пьяном виде – просто отдавать свои деньги, а все ведь выиграть хотели. Фуршет был платный, ровно в десять раз дороже, чем эти продукты официально стоили, но люди все равно пользовались. Когда большие деньги на кону разыгрываются, то не имеет никакого значения, сколько при этом с выигрыша или проигрыша платится за еду.

Публика была в основном деляги, цеховики, все те же директора гастрономов и даже один вор. Он был симпатичный парень, Дима из Карлсруэ. Очень неплохо играл в преферанс, один из лучших игроков. Не интеллектуал, ничего не читал, но соображал быстро и прекрасно разбирался в людях. Он сел года на три за бандитизм. Когда он вернулся – никто не знал, чем он занимается, – то в ответ на вопросы, где он пропадал, Дима сказал, что был в Карлсруэ по делам. Так за ним и укрепилось это имя. На самом деле был он в зоне. С подельником они надевали милицейскую форму и шли по цеховикам с обысками. Те не жаловались, разумеется, потому что деньги сами зарабатывали незаконно. Но Диму взяли в конечном итоге.

Я играл в преферанс всегда только в двух вариантах – или зарабатывал деньги, или просто развлекался. Это зависит от того коэффициента, по которому играешь. Если коэффициент маленький, то деньги заработать нельзя. Если же коэффициент большой, тогда есть смысл играть по-настоящему, для того чтобы заработать. У Шурика по очень серьезному коэффициенту шла игра. Сам Шурик хорошо играл, очень хорошо. У нас с ним шел постоянный спор, кто из нас играет сильнее, каждый считал, конечно, что он сам. Я уходил к Шурику на сутки – невозможно было выбраться оттуда, одна игра, другая, третья, в перерыве я выпиваю с кем-то, там можно было обсудить рабочие дела. В общем, настоящий закрытый клуб. Все то же и в пушкинское время происходило. Социальная жизнь за окном не имеет никакого значения, помещиков сменили большевики, капитализм сменился социализмом, а люди как играли, так и играют. Всегда.

Милиция в катран к Шурику никогда не заходила. Я убежден, что осведомителем, стукачкой была Зинаида Петровна, которая еженедельно сдавала отчеты. Никаких доказательств у меня нет, даже намеков, но так я думаю из общих соображений. Зная устройство совка, я понимаю, что иначе быть не могло.

У Жоры было весело. Сплетни, анекдоты, жизнь богемы – интересно. Его друзья: композиторы-песенники, эстрадные авторы, артисты, музыканты умели и любили шутить, многое знали, многое видели. С интеллектуальной точки зрения эту компанию было не сравнить с людьми, собиравшимися в катране. Хотя вся эта так называемая творческая интеллигенция была на самом деле сборищем конформистов, проститутками, продававшимися советской власти. Мне это было противно, потому что я сам совсем не такой, но любопытно. Я вообще люблю познавать жизнь, а как можно познавать жизнь, если не через людей?

Игра у Жоры шла на совершеннейшие копейки, ничего нельзя было существенного ни выиграть, ни проиграть. Если с Шуриком мы играли по пять рублей, то у Жоры играли по десять копеек. Разница в пятьсот раз. И уровень игры тоже соответствовал, в Жориной компании в игре никто ничего не понимал. Я туда ходил, просто чтобы приятно провести время. И у Жоры я скорее проигрывал, потому что смешной коэффициент – пять рублей выиграл, пять проиграл, какая разница. Но я развлекался, получал удовольствие. Через Жору и его связи я всюду ходил – в любой театр на премьеры, за кулисы, на концерты, на показы в Дом кино.

Я думал, что он меня любит, но выяснилось, что он всю жизнь мне завидовал и сделал все, чтобы разрушить мою семью. Главная мразь, создавшая всю эту ситуацию, и осознанно, – это Жора. Когда мы познакомились, Лера меня знала как Володю и имела представление обо мне приблизительно такое же, как я о жизни на обратной стороне Луны. Все, что она обо мне якобы знала, на самом деле не имело ко мне никакого отношения, все это были сказки, которые я рассказывал. Володя, этого ей было достаточно. Я имел глупость привести ее к Жоре один раз. Просто выпить, пришли и ушли. Но Лера каким-то образом, за моей спиной – может, пока я был в туалете, – умудрилась взять у Жоры его телефон. Жора, он, конечно, артист, всю жизнь провел на эстраде, поэтому все случайные ошибки на самом деле были не ошибками, а вполне осознанной игрой. За те полчаса, что мы у него были, он меня раз десять назвал по имени. Лера делала вид, что не понимает, не обращает на это внимания. Но выяснилось, что она сразу обо всем догадалась. После этого она узнала у Жоры телефон моей матери, до того момента у нее не было никаких моих телефонов, только я ей звонил. Лера в свои двадцать три года вроде бы ребенок, и при этом очень способный человек, не двухмерный человек, это тоже была моя ошибка – я ее воспринимал как двухмерную. Она все запомнила, все намеки, все случайные имена из тех сказок, что я ей рассказывал, и сумела все сложить правильно один к одному. Из моего вранья она интуитивно вычленила крупицы правды о моей жизни, и у нее сложилась вполне адекватная картина. Это напоминало беседу следователя с глупым подследственным, который считает, что он намного умнее следователя. Следователь из себя строит дурачка, а на самом деле все запоминает и соединяет: имена, фамилии, даты. Она позвонила матери и сказала, что она Лейла из Ташкента, приехала сейчас в Москву и хочет меня увидеть, а телефон этот я сам ей дал. Мама слышала от меня про Лейлу, знает, что у меня действительно в Ташкенте есть такая знакомая, и дает мой домашний телефон. Эта мразь звонит домой – к телефону подошла Елизавета Львовна. Та просит меня к телефону: не Володю, разумеется, а Савелия. «Сева, тебя какая-то женщина». Я понимаю, что если звонит женщина по этому телефону, то значит, по работе, кто это еще может быть, кто может знать мой домашний телефон? Ни один человек в мире его не мог знать. Подхожу – Лера смеется: «Если через полчаса не будешь на Земляном Валу, то сейчас с тещей поговорю». Я ее даже послать не могу. Рядом стоит Елизавета Львовна, прислушивается. Я что-то мекаю, что сказать – не знаю.

– Можешь меня Лейла называть, – умная, все понимает.

– Да, Лейла, сейчас приду. Как хорошо, что ты прилетела.

А что мне делать? Она встречу назначила на Земляном Валу, то есть рядом с домом. Она приблизительно высчитала, где я живу. Потому что, когда я с ней возвращался на такси домой – ей дальше, на Шоссе Энтузиастов, – я делал так, чтобы проехать мимо дома, но рядом с подъездом никогда не останавливался. Я не говорил, что я здесь живу, врал, что я здесь в карты играю, но она догадалась. Выяснилось потом, что она и подъезд знала, потому что следила за мной… При встрече чуть не убил ее. Она посчитала, что я миллионер на уровне Ротшильда, и она, в свои двадцать три, должна выйти за меня замуж. А то, что я женат, что у меня семья, и вообще, что она для меня никто, – это ее не интересовало. И она стала меня шантажировать.

3

Было уже часов пять утра, а может быть, даже ближе к шести. Раздался звук открываемой двери. Вошел Сева. Увидев нас с Зервас, он смутился – не ожидал, что кто-то не спит в это время, пробормотал что-то про пулечку и сразу ушел в спальню. Мы с Галкой только переглянулись. Она уже вовсю клевала носом, и я сказала ей пойти лечь в гостиной на диване.

– А ты?

– Мне все равно к восьми на работу. Приму душ, приведу себя в порядок.

Она ушла. Я еще сидела у стола, когда вышел Сева. Он сел напротив, взял меня за руку.

– Ты – это мое все, ты – моя жизнь, – сказал он. – В общем, там все кончено. Не о чем больше говорить.

Я после бессонной ночи, выпитого кофе и всех выкуренных сигарет реагировать на его слова уже не могла, только кивнула.

– Я хочу привести квартиру в порядок. Здесь со времен Семена Григорьевича ремонта не было. Давай отремонтируем, купим новую мебель, выбросим всю эту рухлядь наконец на помойку. Деньги есть. Денег столько, что можно хоть три квартиры обставить.

На следующий день он потащил меня в мебельный, покупать новый кухонный гарнитур. Через несколько дней в доме был настоящий бедлам. Наняли бригаду ремонтников из ЖЭКа, они сразу же, никого не спросив, содрали со стен старые кухонные шкафы, освобождая место под новые, и тут выяснилось, что вначале надо менять трубы. Горячей воды у нас на кухне никогда не было, мне надоело мыть посуду зимой под ледяной водой или разогревать специально для этого воду в миске. Одновременно взялись менять и электрическую проводку, так как пробки выбивало у нас постоянно. По ходу было решено переклеить обои в комнатах, отциклевать паркетные полы по всей квартире и заменить старый линолеум на кухне и в коридоре. Так прошло недели две, а потом опять начались исчезновения, пропадания, вранье. Я понимала, что все продолжается.

Становилось все труднее заметать происходящее под ковер и изображать счастливую семью. Я похудела, и мне пришлось купить себе новую одежду, старая висела на мне мешком. Люди замечали и задавали мне вопросы. Узнавшая обо всем Софа во всем обвиняла меня, конечно.

– Это результат вашей жизни. Ты его вечно выгоняла, сколько раз он ко мне со слезами прибегал. Вот и доигралась. Что же ты сейчас его не гонишь? Что, боишься, что уйдет на самом деле? На какие же тогда шиши ты будешь шубы и кольца себе покупать?

– Да все на те же, что и раньше, на мамины.

Сева, бросив меня одну разбираться с ремонтом, уехал в Узбекистан, а может быть, ушел жить к ней, я не знала. Дочь я сама прогнала жить к Софе, так как в доме невозможно было находиться: развал, нет ни воды, ни электричества. Ремонтники, отвратительные, наглые, вечно пьяные мужики из ЖЭКа, с момента, как уехал Сева, перестали работать вообще. Они меня постоянно динамили, назначали время и не приходили, и я их напрасно ждала все утро, а потом мне надо было ехать в училище – мне не давали отпуск посреди учебного года. Каждое утро теперь начиналось с того, что я висела на телефоне и вызванивала в ЖЭКе монтеров. Как-то, после бесполезных телефонных переговоров, я поняла, что так ничего не добьюсь. Надела пальто и побежала в ЖЭК. Никого из своей бригады в конторе я не нашла, зато там ошивался Васька, наш местный сантехник, который всегда находился в разных степенях опьянения, но никогда трезвый. Вот и сейчас, в десять утра, он был поддатый, но на ногах держался, и в глазах горел огонь, он хотел добавить. А для этого надо было поработать. Я знала, что от Васьки одни неприятности, но выхода не было, какой бы он ни был пьяный, но воду подключить он, наверное, сможет, а то ни в туалет не сходить, ни просто чаю выпить. Сговорились. Пошли ко мне, переходим улицу, а его шатает из стороны в сторону.

– Вася, ну как не стыдно тебе? Ведь утро еще, а ты пьяный уже, – не удержалась я.

– Да ты что, хозяйка? Какой же я пьяный? Пьяный, это когда обоссался и валяется. А я – выпимши.

Васька категорически отказался даже посмотреть в сторону труб и раковины, пока я не налила ему полстакана водки. Наконец он приступил к работе. Когда я вернулась в кухню, Васька замер над раковиной, уткнувшись головой в стену перед собой. Через пять минут он стоял над раковиной в той же позе. Я подошла поближе – он спал. Удалось его прогнать с большим трудом, он так наступал на меня, что пришлось отдать ему бутылку. Эта сцена отняла у меня последние силы, я поняла, что на работу я в таком состоянии ехать не могу. Я упала на кровать в большой комнате с жутким ощущением, что конец мой настал. «Ногами к двери нельзя лежать, так покойников кладут» – я перевернулась головой к двери. Лежала и скулила, одна в развороченной квартире, без еды, без питья. Я надеялась, что смогу заснуть, после сна мне всегда становилось лучше, но угреться и хоть немного забыться не получалось, было так холодно, что зуб на зуб не попадал.

– Господи, они и батареи отключили, что ли?

Батареи работали, но меня по-прежнему колотило. Усилием воли заставила себя одеться и потащилась в поликлинику в Большом Харитоньевском, нужен был больничный за пропущенный на работе день. Ирина Владимировна, главврач, сразу меня приняла. Она была страстной театралкой и, благодаря маме, ходила на все премьеры, а мы в ответ иногда обращались к ней за помощью в решении наших медицинских проблем.

Ирина взяла стетоскоп и, несмотря на мои попытки отмахнуться, выслушала меня.

– Мне не нравятся эти хрипы в легких, – сказала она.

– Я думаю, что это у меня чисто психологическое состояние. Упадок сил и все такое.

– Надо обязательно сделать рентген. Дайте-ка я еще послушаю. Дышите!

Мы пару месяцев назад были с училищем на дне здоровья, так называются наши ежегодные турпоходы в лес. Место на этот раз выбрали отличное, и погода стояла замечательная. Дошли до поляны и поставили столы. Мы, учителя, готовили обед, у студентов шли какие-то соревнования, смешки, песенки под гитару – все как обычно.

– Вы такая грустная, Евгения Семеновна, просто не похожи на себя.

Я помешивала огромной деревянной ложкой варево в большом ведре, в котором на костре варился суп. Голос Тани, моей студентки, вывел меня из задумчивости. Она и еще две девочки из моей группы пришли мне помочь.

– Девчонки, на самом деле я ужасно себя чувствую. Ничего такого особенного не делала, а ощущение усталости невероятное.

– Мне кажется, что у вас это нервное истощение. – Таня училась на фельдшерском отделении и умела уже ставить диагноз.

– Может быть, не буду спорить. Со мной недавно неприятность приключилась. И она все длится, и длится, и держит меня все время в подвешенном состоянии. Это кого хочешь выведет из равновесия.

– Вы знаете, мы были в одной клинике на практике. Совершенно потрясающее место.

– И что, там из стареньких молоденьких делают? – пошутила я.

– Нет, вы не смейтесь. На самом деле очень хорошее место, – серьезно ответила Таня. – На базе Соловьевки.

– Соловьевка? Это же психушка?

– Да, психиатрическая больница. Там на базе одного отделения создали новую клинику, просто как на Западе. Вот вы нам советовали читать «Три товарища». Помните, когда Пат заболевает, ее помещают в горный пансионат, очень дорогой? Вот и здесь так же – все по-европейски, как будто не Советский Союз. Там людей возвращают к жизни.

– Ты мне советуешь в психушку лечь? – спросила я.

Остальные вокруг засмеялись.

– Евгения Семеновна, ну, что вы? – обиделась Таня. – Я же говорю, это совсем другое. Называется «Клиника неврозов».

С тех пор я об этом разговоре не вспоминала, но сейчас меня осенило: Ирина может меня туда устроить.

Она тут же нашла телефон клиники и позвонила главному врачу.

– Поезжай туда завтра утром, с вещами, тебя примут. – Она протянула мне направление.

Назавтра я в девять утра, с сумкой, стояла у входа в больницу. Когда я входила в здание, то обратила внимание на худощавого мужчину с седой щетиной, подметавшего улицу перед входом. Увидев, что я задержала на нем взгляд, он мне кивнул.

– Новенькая? – Голос у него оказался неожиданно густой, сильный, как у протоиерея.

– Да, иду записываться.

– Ну, тогда удачи!

Поднимаясь по лестнице, все пыталась вспомнить, где я его видела, но так и не вспомнила. Меня направили к заведующей отделением, Наталье Сергеевне. Я немного рассказала о себе: где училась, где и с кем работала, что сейчас преподаю в медицинском училище.

– Вы понимаете, у меня работа, которую я не могу прервать, не могу взять отпуск, где я все время на виду и должна быть в форме. Работа со студентами требует полной отдачи. А у меня такая ситуация, что нет сил не только о работе, но и о жизни думать.

– У вас есть суицидальные мысли?

– Нет, нет никаких суицидальных мыслей. У меня дочь еще ребенок. У меня мама. Но вот одно я заметила: я боюсь открытых окон.

– Вот как?

Наталья Сергеевна вышла из-за стола и села в кресло напротив меня.

Какое-то время мы сидели молча, она внимательно на меня смотрела, видимо, ждала, что я еще скажу. Я же думала о том, что не знаю, где сейчас Сева, на самом деле он не в Москве или живет у той. Я убежала в полном неведении, бросила Лёлю, успела лишь вечером по телефону сказать ей, что ложусь в клинику неврозов. Я пыталась оградить ее от той грязи, в которую я, благодаря Севе, погружалась все глубже. Но один раз поздно вечером она все-таки загнала меня в угол.

– Мама, что происходит?

– А что такое?

– Почему у нас постоянно Зервас всю ночь сидит, спать тебе не дает? О чем ты с ней все время говоришь? А когда она не здесь, ты на телефоне висишь часами. Я уже не помню, когда мы с тобой последний раз разговаривали.

– Извини, доченька. Просто у меня сейчас сложный период.

– А когда у тебя не сложный период? И, кроме того, тебе не приходит в голову, что твой сложный период автоматически становится и моим сложным периодом? При этом я ни черта не знаю и не понимаю! О чем вы все тут шепчетесь вокруг меня? Почему папы никогда нет дома, а если он появляется, то у вас сразу скандал?

– Ну что ты? Мы всю жизнь скандалим, такие уж мы люди – эмоциональные, взрывные. Ничего нового.

– Сейчас все не так, как раньше. Я же не идиотка, я все вижу.

– Ну ладно, я не планировала тебе говорить, просто не хотела тебя загружать, у тебя и своих проблем хватает. Я же помню, каково это – подростковый возраст, да еще надо к новому месту учебы привыкать…

– Ну?! – Лёля перебила меня с непривычной агрессией, даже ногой топнула. – Вы что, разводитесь?

– Бог с тобой, с чего ты взяла? Нет, конечно.

– Нет? Точно?

– Нет, нет, – я замотала головой, – об этом речь не идет.

– А в чем дело тогда?

– В общем, вот что происходит: одна девка, молодая совсем, взяла и влюбилась в папу. Совершенно по-сумасшедшему. И теперь она преследует его. И мы никак не можем от нее избавиться. Потому что – что же с ней делать? Ведь в тюрьму ее не посадишь, правильно?

– А он что? – ахнула Лёля. – Он ее тоже любит?

– Нет.

– Так, значит, это у нее поехала крыша, и она к нему прицепилась, а она ему, наоборот, на фиг не нужна?

– Да.

– Тогда почему ты так с ума сходишь? Что в этом такого? Например, у всех знаменитых актеров есть поклонницы, и часто они сумасшедшие на всю голову. Звонят домой, подкарауливают у подъезда, подарки даже дарят.

– Но ведь папа – не актер.

…Голос Натальи Сергеевны вернул меня к действительности.

– Как вы сами считаете, мы ведь разговариваем на одном языке, коллега?

– Простите?

– Я спросила, какие острые моменты могли привести вас в такое состояние? Что с вами произошло?

– Тут такой ком, который вдруг накатился, и кажется, что он меня раздавит. Оказалось, что у моего мужа связь на стороне. И не он меня поставил в известность об этом, а она – та женщина. Я чувствую, что она вошла в мою жизнь, внедрилась в мое сознание.

– В чем именно это выражается?

Я промолчала. Мне было стыдно.

Клиника неврозов ничем не напоминала мое отделение в Ганнушкина. Много пространства, большие окна, разумеется, без решеток, медицинский персонал приветлив и любезен. Меня отвели в палату. Комната на двух человек, не очень большая, метров двенадцать, с широким окном, выходящим в парк, ванная комната и туалет здесь же, в палате.

– Вам повезло, – сказала мне молоденькая сестра.

– Почему?

– Вы одна.

– Да, как здорово. – А про себя думаю: «Я и дома все время одна. Я здесь в этой одиночке свихнусь окончательно».

Едва дождавшись, когда сестра закончит мне рассказывать про распорядок дня и выйдет, я упала на кровать, как была, в одежде.

Через пару часов в палату зашла сестра и позвала меня на обед, я не отреагировала. Потом еще кто-то заглянул проверить – я по-прежнему лежала. Они меня растолкали. Я попробовала встать, но даже не смогла подняться. Левую ногу пронзило острой кинжальной болью.

– Нет сил, голова кружится, и почему-то безумно болит нога.

– Ладно, лежите, – сказала медсестра. – Сейчас придет врач.

Врач-терапевт осмотрел меня, послушал легкие и отправил на рентген, здесь же, в больнице. Выяснилось, что у меня двусторонняя пневмония, да еще невралгия Рота в придачу, поэтому так болела нога. Несколько дней я провалялась в кровати, периодически впадая в полузабытье, мне кололи антибиотики, ставили банки, делали горчичные обертывания. Давно со мной так не возились. Через несколько дней мне стало получше, я начала сама ходить на обеды и завтраки. После очередного осмотра врач сказал, что они справились с воспалением, в легких чисто, и теперь надо приступить собственно к тому, ради чего я оказалась в клинике неврозов.

Каждый день проходили групповые занятия со специалистами, представлявшие собой душещипательные беседы о том, как прекрасна жизнь.

– Вот бывает, упала чашка. Разбилась любимая чашка. Рассыпалась на мелкие осколки. И это повод для слез. Многие из вас плачут, когда чашка любимая разбилась? – Лектор, плечистый мужчина с иссиня-черной окладистой бородой, приторно улыбаясь, обратился к группе.

– Да, да, – закивали женщины вокруг.

– А теперь представьте себе: чашка разбилась и вот на этом осколке, смотрите, что там? – Он показал нам осколок. – А там сердце! Кто хочет в подарок сердце?

Он так раздулся от восторга и энтузиазма, что мне показалось, еще немного, и он взлетит в воздух словно воздушный шарик. Несколько человек рядом со мной потянули руки к осколку: я хочу!

В другой раз он пригласил струнный квартет, и они, к моему удивлению, очень неплохо сыграли Grosse Fuge Бетховена, музыку совсем не простую для неподготовленного слушателя. По окончании фуги бородач, все так же задыхаясь от еле сдерживаемого восторга, рассказал, что это произведение написано человеком, который оглох, который вообще ничего не слышал. И тем не менее – вот, написал, и какая это вершина духа!

Меня это одновременно смешило и раздражало, но многие здесь были довольно безграмотные, их действительно вдохновляло, им было интересно.

– Учти, здесь за всеми наблюдают. – За последние дни я сблизилась с Ирой, рыжеволосой веснушчатой девочкой с милыми ямочками на щеках и подбородке, моложе меня лет на десять. Мы с ней теперь старались вместе садиться за стол во время еды.

– Что значит наблюдают?

– Весь медперсонал, сестры, санитарки, врачи, даже те, которые с тобой непосредственно не работают, – все наблюдают.

– Да за чем наблюдают?

– Ну, например, я вчера видела: ты подошла к окну, стояла и плакала. Они зафиксируют и передадут твоему врачу.

– Я не плакала.

– Не важно, я к примеру говорю. И потом, не ври, ты плакала.

– Мне в глаз что-то попало.

– Ну вот, попало в глаз, а это зафиксировано.

– Так же, как в психушке, где я работала, – вздохнула я. – Там за каждым больным наблюдали и все, любую мелочь, отмечали. Встал, не встал, вовремя встал или с опозданием, пошел ли на обед. А знаешь, почему я все время в окно смотрю? Мне нравится наблюдать за этим мужиком с трудотерапией, как он улицу метет. Меня это успокаивает. Вот он метет – и, значит, все в порядке.

Сева первый раз пришел меня навестить вместе с дочерью, видимо, один он боялся, не зная, чего ожидать. Был он какой-то потерянный, даже испуганный. Ну как же, ведь при входе написано: «Психиатрическая больница им. Соловьева». Я все время ловила на себе его взгляд, он как будто проверял, в порядке я или совсем кикнулась. Во время их посещения я сидела на стуле, стоять не могла. При малейшем движении ногу пронзала острая боль, и я не могла сдержаться и стонала.

– Ох, как крутит! Как будто не мои ноги, а нарывы.

Сева стоял в дверях, не раздеваясь. Высокий, красивый, в дубленке, без шапки, конечно, в красивом, новом шарфе. Он переглянулся с дочерью.

– Мать совсем с винта слетела. – И даже покрутил пальцем у виска.

– Да почему, Сева? У меня невралгия Рота, пронизывающие боли в ногах, особенно при ходьбе. У меня уже бывало такое раньше, но не так сильно. Что в этом такого сумасшедшего?

Я разозлилась. То, что он меня довел, это его не тревожит, почему-то его мои боли в ногах поразили.

– Ишиас, что ли? Ты сказала, у тебя не ноги, а нарывы, так я подумал, что это у тебя какое-то навязчивое состояние. Как будто у тебя вместо ног что-то другое. Знаешь, каких я ебанько в Ганнушкина видел, пока в наблюдательной палате лежал?

– А я что, не видела? Я там работала. Но здесь таких нет. У некоторых апатия, у кого-то, как у меня, астенодепрессивное состояние. У одной девочки, например, анорексия, рядом ней все время кто-то дежурит, проверяют, чтобы она ела, когда дают, и потом не выблевывала все обратно в унитаз. Но в основном у большинства женщин проблемы из серии муж ушел или муж гуляет.

При этих словах он насупился и заиграл желваками.

– Но зато моя невралгия спасает меня от хореотерапии.

– Это еще что такое?

– Да просто танцы. В конце коридора у нас большой холл, где мы обедаем. Во время хореотерапии столы сдвигают к стенам, там есть небольшая сцена, стоит пианино, приходит пианистка и играет. А нам предлагают танцевать. Говорят: вот у вас плохое настроение? А вы включите музыку и танцуйте. Только для себя. И, конечно, какая-нибудь баба обязательно скажет: «Че это? Мой мужик две ночи домой не приходит, а мне что, танцевать?» – «Почему нет? Его же нет дома! Вы одна», – отвечает инструктор. «Прям, я одна! Его мать дома». – «Пригласите и ее. Я уверен, она с радостью согласится». И все таким доверительным голосом. Максимум позитива. Ну, физиономию этой тетки, когда она представляет, как приглашает танцевать свекровь, ты можешь себе представить.

Мы посмеялись, напряжение спало.

Время шло. Мне становилось лучше, появился аппетит, и я изо всех сил старалась поправиться, так как я похудела до веса, который был у меня в старшей школе. Нога практически не болела, иногда только вступало при ходьбе. Я ожила. Сева навещал меня теперь регулярно. Мы ходили с ним в парк, рядом с больницей, я дышала воздухом. Опасные темы старались не заговаривать, соблюдали паритет. Он рассказывал, что нанял бригаду – и они в срочном порядке доделывают ремонт.

Как-то раз Сева меня повел в Дом мебели на Ленинском проспекте, благо это было в пределах досягаемости пешком от Донской, где располагалась Соловьевка.

– Надо купить спальню, – сказал Сева.

– Спальню? Кому нужна спальня?

– Как – кому? Нам, конечно. Мы всю жизнь спим на диване, я хочу нормальную двуспальную кровать.

– Ты хочешь сказать, что нам нужна совместная кровать? Вроде бы такие кровати нужны тем, кто вместе спит.

– Прекрати! Опять ты начинаешь! – Он почти закричал, на нас оглянулись другие покупатели.

– Я лечусь в клинике неврозов, мне нельзя нервничать. Пожалуйста, не надо орать.

– Я не ору, но и ты постарайся обойтись без подначек.

– Давай купим спальню с двумя раздельными кроватями. Купим шкаф, прикроватные тумбочки, поставим все удобно. Сделаем все, как у нормальных людей, мы ведь не молодожены уже. Зачем нам с тобой в нашей ситуации двуспальная кровать?

– Ты нарочно, да? Здесь не о чем даже разговаривать, никаких двух раздельных кроватей у нас не будет. Мы пока еще не в богадельне.

Мы обошли весь магазин, но мастодонты, представленные там в качестве кроватей, меня никак не удовлетворяли.

– Мне здесь ничего не нравится. Я устала, давай вернемся в клинику.

4

Мне казалось, что все налаживается. Мы сделали ремонт, обновили сантехнику, купили новую современную мебель. Последней грузчики привезли спальню с шикарной двуспальной кроватью, на которую я не могла налюбоваться. Сева вел себя намного спокойнее, стал похож на себя прежнего. Поэтому я совершенно растерялась, когда он вдруг заявил, что для того, чтобы полностью и окончательно порвать с Лерой, он должен пожить у нее и все оборвать естественным образом.

– Девушка проблемная, и она многое обо мне сумела вынюхать за это время, так что может крупно нагадить. Надо все это закончить аккуратно, так, чтобы не было последствий.

Он даже обозначил это термином «внедряться» – убедить ее, что у них все в порядке, а потом порвать. Тоже мне, подвиг разведчика. Не представляю, как ему удалось меня уговорить, но в результате скрепя сердце я согласилась на этот план. Согласиться согласилась, но одна мысль об этом была для меня непереносима и вызывала физическое чувство тошноты.

Я лежала на новой кровати, любовалась новым трюмо и обсуждала с Зервас по телефону его «внедрение».

– Он туда с вещами пошел? – спросила Галка.

Я как ужаленная вскочила с кровати и кинулась к шкафу, проверить, какой из его одежды нет. А потом кольнуло: а в каких он туфлях? Я ему недавно в свете наступившего потепления купила туфли. Возвращалась пораньше с работы и зашла в обувной у нас на Басманной, недалеко от дома. Для себя я ничего не нашла, но зато на полке стояли мужские итальянские туфли, которые даже у фарцовщиков было не купить. Подумала, что еще несколько месяцев назад даже в голову бы не пришло что-то Севе покупать, а сейчас мне это приятно. Вышла из магазина и в ближайшем телефоне-автомате набрала домашний номер: только бы он оказался дома. Сева поднял трубку.

– Да откуда могут быть приличные туфли в советском магазине? – Он не поверил.

– Я тебе говорю! Хорошие, итальянские, модные, из прекрасной кожи. Как они очутились в этом магазине, непонятно.

– Ну, ладно, покупай.

– Знаешь что, ты приди сюда померить. Это здесь, рядом с домом, в обувном, – предложила я.

Через десять минут он пришел ко мне в магазин – и туфли подошли.

– Не помню, когда я покупал за такие смешные деньги. – Он был доволен.

– Не ты, а я купила. Попрошу учесть, что деньги заплатила я, из своей зарплаты.

Мы возвращались домой веселые, и было ощущение, что мы вместе что-то сделали, что мы – пара. Я уже и забыла это чувство. Я тогда на самом деле поверила, что все еще может быть хорошо.

Сейчас я посмотрела в коробке и ахнула: туфель нет. Значит, он поехал туда «внедряться» в подаренных мною туфлях. У меня в глазах потемнело. Как метеор собралась, поймала такси и поехала в Перово.

– Вы меня должны здесь подождать, – сказала, выходя из машины, таксисту. – Я сейчас вернусь. Может быть, мне потребуется ваша помощь.

– Да? А что такое? – поинтересовался таксист. – Что-то тяжелое поднести?

– Я не знаю пока, но на всякий случай предупреждаю.

Взлетела на третий этаж одним махом. Позвонила в дверь, благо номер квартиры соседи мне тогда тоже указали. Дверной глазок закрылся. Я поняла, что на меня смотрят с той стороны двери, и забарабанила кулаками в дверь. Не сразу, но мне открыли, и я влетела внутрь.

Маленькая однокомнатная квартирка, стандартная советская обстановка. Но я особенно не оглядывалась. Сева, увидев меня, смертельно испугался и жестами показывал Лере, чтобы ушла на кухню и не отсвечивала. Но Лера меня сейчас вообще не интересовала.

– Где мои туфли? – зловещим голосом спросила я.

– Что? Что случилось? Что ты здесь делаешь?

– Я спрашиваю, где мои туфли?

– Какие туфли? О чем ты говоришь? Как ты адрес узнала?

– Туфли, которые я тебе купила. Где они?

– Господи, ты совсем с ума сошла? Какие туфли, я не понимаю, о чем ты говоришь.

Я повернулась и зашла на кухню. Лера стояла у окна и смотрела на меня настороженно, готовая, если что, к обороне. На плите в большой кастрюле варился суп, оттуда торчали куриные ноги. Сева, следовавший за мной по пятам, по моему лицу понял, что сейчас что-то может произойти – или я выхвачу курицу за ноги, или схвачу кастрюлю с кипящим супом.

– Подожди! Ничего не делай! Туфли – да, да, понял. Туфли. Минутку подожди. Только я тебя очень прошу, отойди от плиты. Вот иди, встань сюда. Лера, принеси туфли, те, в которых я пришел.

Лера с недовольным видом удалилась.

– Я тебя прошу, держи себя в руках. Успокойся, – повторил Сева.

Лера вернулась через минуту с туфлями, Сева отдал их мне. С туфлями в руках я вышла из квартиры и спустилась вниз. Таксист ждал около машины, опершись на капот. Увидев меня, он открыл дверцу.

– Вот! – Я подняла руку и победно потрясла туфлями.

– Что это? – Таксист отступил на шаг назад.

– Мои туфли!

В машине я немного успокоилась. Хотя меня и трясло, я была довольна. В зеркало заметила, что водитель посматривает на меня с сомнением, как на сумасшедшую. А вдруг наброшусь на него сзади и укушу? Надо было объясниться.

– Эти туфли я купила мужу. Это мои туфли.

Водитель по-прежнему не понимал и продолжал таращиться на меня.

– А он в них пошел к любовнице. В моих туфлях.

– А-а, ну теперь понятно. Так вы их пошли и забрали. Здорово. Правильно сделали. – Он одобрительно покивал в зеркало.

В тот же вечер Сева позвонил и сказал, что идет домой. Я собрала его вещи в два чемодана, покидала носки и трусы в спортивную сумку и поставила все у двери. Когда он пришел, сказала ему, что между нами все кончено, что он свободен и может делать, что ему угодно.

– Я тогда пойду к матери на Пушкинскую.

– Делай, как считаешь нужным, ко мне это больше никакого отношения не имеет.

5

Первого апреля выпал снег и с редкими перерывами шел до конца месяца. На улице намело сугробы, какие не всегда бывают и в январе. Иногда температура поднималась немного выше нуля, выглядывало солнце, но снег продолжал падать. Стояла зима.

– Я вчера стояла у окна, смотрела на снег. Удивительно, долго-долго, очень медленно сверху падали отдельные снежинки, а не хлопья, как обычно. Так в мультфильмах рисуют. А может быть, мне это приснилось все, точно не могу сказать, – говорила я Галке Зервас, она обожала толковать сны. – К чему бы это?

– Отдельные снежинки – к приятному времяпрепровождению с любимым человеком, – прыснула она. – Это не я, это народ так говорит.

Сева позвонил, когда я была на работе. К телефону подошла Лёля. Он сказал, что попал в больницу, в очень плохом состоянии, у него подозрение на эхинококк в печени. На дочь это сообщение впечатления не произвело.

– Эхинококк – это смертельное заболевание. Говорят, надо делать операцию, может быть, придется удалять часть печени. Передай маме, что я умираю. Пусть придет проститься.

– Ладно, я передам.

Повисла пауза.

– Ну, пока, что ли? – довольно нетерпеливо спросила Лёля.

– Это все, что тебе есть сказать умирающему отцу? Доченька, ведь я твой папа. Может быть, придешь навестить меня?

– Ты, наверное, забыл, что я учусь в медицинском? И что такое эхинококк, я прекрасно знаю. Мог бы придумать что-нибудь поумнее. Ты бы еще сказал, что тебя муха цеце укусила.

Он не выдержал и рассмеялся, потом посерьезнел.

– Дура! Я, наверное, заразился в Узбекистане. Я только что вернулся оттуда – я же мотаюсь как проклятый по всей республике, зарабатываю нам всем деньги, и вот какое ко мне за это отношение!

– Ну и какая связь?

– Когда находишься в южных регионах и употребляешь готовую пищу или воду, стоявшую открытой какое-то время, то не исключен вариант, что в нее со сквозняком может попасть пыль, содержащая яйца эхинококка. Если ты внимательно прочтешь свои учебники или того же Вилли, которого я тебе давал, то увидишь, что в воду яйца эхинококка попадают с калом животных. А там все стены саманные, знаешь, что это такое? Это солома, смешанная с навозом. Так что пить сырую воду опасно во всех отношениях.

– Зачем же ты пьешь?

– А что делать? Ты приезжаешь весь потный, тебе предлагают воду – не буду же я спрашивать, кипяченая она или нет. Это Восток – отказаться от угощения нельзя.

Конечно, я поехала к нему в больницу – прощаться с умирающим. Вначале я категорически не хотела. Он сказал, что лежит в больнице на шоссе Энтузиастов. Я сразу высчитала: шоссе Энтузиастов совсем недалеко от Перова, значит, он от нее туда попал. А мне говорил, что живет у матери.

– Ты обязательно должна пойти. А что, если все серьезно? Как ты потом будешь жить? – сказала мне мама.

Всю жизнь она Севу не любила, но теперь, когда запахло разводом, вдруг испугалась, что под сорок лет я останусь одна.

Больница располагалась в лесопарковой зоне, от метро надо было еще проехать на троллейбусе. Справочная в вестибюле уже была закрыта, и я спросила в гардеробе, где Севино отделение.

– А вам какая палата?

– Семьсот тридцать вторая.

– Это на седьмом этаже, слева по коридору. – Гардеробщицы как-то странно переглянулись и осмотрели меня с интересом.

Когда я вошла в палату, Сева лежал на кровати, облокотившись на локоть. У него в ногах сидела Лера. «Вот почему гардеробщицы внизу переглядывались. Она наверняка тоже спрашивала про ту же палату и пришла незадолго до меня. Им же делать нечего, они все про всех знают, все им интересно», – пронеслось у меня в голове.

Увидев меня, Сева приподнялся и сел.

– А вот и Женя пришла, – сказал он и как-то дурашливо засмеялся.

Он взял с кровати камеру «Полароид» и тут же меня сфотографировал. Мигнула яркая вспышка, и я на секунду зажмурилась. Из аппарата сразу же выпала фотография. Лера протянула руку и выхватила снимок еще до того, как Сева успел его взять. Она посмотрела на изображение и засмеялась: «Ну и физиономия же у нее! Как ворона рот раскрыла!»

Не обращая на нее внимания, я подошла к тумбочке в изголовье его кровати и достала из сумки судочки с домашней едой.

– Сева, ты не возражаешь, если я немного приоткрою окно, здесь стоит неприятный запах дешевого парфюма и лака для волос. – И, не дожидаясь ответа, открыла окно. Ситцевые больничные занавески затрепетали под порывом ветра. – О, свежий воздух. В любом случае, мне кажется, нашей маленькой подружке пора домой.

Лера с перекосившимся лицом вскочила с кровати.

– Это я-то маленькая? Да я выше вас на голову! Ей мой запах не нравится? Что ты, кроме «Мажи Нуар» и «Клима», нюхала в своей жизни?

Лера хотела еще что-то сказать, но вместо слов из горла у нее вырвался клекот. Она кинулась вперед, схватила с тумбочки мою сумку и выбросила ее в окно. Сумка, выписывая круги в воздухе, спланировала с седьмого этажа вниз, освобождаясь в процессе полета от содержимого. Сева и я, перегнувшись через подоконник, в молчании следили за ней глазами, пока сумка не плюхнулась на землю. Лера, ухая как филин, истерически хохотала у нас за спинами.

В палату вошел Севин сосед по палате, небритый мужчина в больничной пижаме, и, замерев, с изумлением наблюдал за развернувшейся перед ним картиной.

– Ах ты дрянь!

Сева в бешенстве подступил к Лере и начал ее душить. Мужичок в пижаме бросился к Севе и попытался разжать его пальцы, сомкнувшиеся на Лериной шее.

– Что ты, что ты, успокойся! Отпусти!

Сева с силой тряханул Леру, кинул ее на кровать и уже занес кулак для удара, но так и замер с поднятой рукой.

– Ну же, бей! Бей! Не можешь? Потому что ты не мужик!

– Еще мараться об тебя. Пошла вон. Давай, давай, пока я тебя в окно не выбросил.

Я во время этой сцены застыла в ступоре, но наконец очнулась и вышла из палаты. Забрала пальто из гардероба и, выйдя во двор, на глазах у пациентов и посетителей больницы, с интересом наблюдавших за мной, принялась собирать свои вещи, утонувшие в грязном раскисшем снегу. Прежде всего подобрала намокшую сумку, потом нашла паспорт, кошелек и косметику. Через несколько минут Сева в больничной пижаме и в тапочках, высоко поднимая ноги, потрусил ко мне от крыльца.

– Все нашла? – спросил он.

– Ключей нет.

Переступая по снегу своими длинными, как у цапли, ногами, Сева сделал несколько кругов по поляне.

– Сева, не сходи с ума, ты почти голый, а на улице минусовая температура. Еще подцепишь воспаление легких. Возвращайся в палату. Мне не нужны подобные проявления верноподданнических чувств.

– Нашел! – Он поднял с земли связку ключей.

– Клянусь тебе, я понятия не имел, что она заявится. У меня с ней все кончено, бесповоротно. Я вообще не понимаю, как она узнала, что я в больнице.

Пошел снег. Губы у Севы посинели, зубы выбивали мелкую дрожь. Глядя на него, дрожащего от холода, с мокрым лицом – были это слезы или растаявшие на щеках снежинки, я сказать не могла, – я не испытывала ничего: ни сочувствия, ни злости, ни даже стыда за пережитое унижение. Только усталость. Мне хотелось поскорее остаться одной. Я проводила его до лифта, но подниматься в палату отказалась, несмотря на все его просьбы.

– Мы уже достаточно развлекли больничную общественность, обойдутся как-нибудь без второго акта.

Чтобы выйти на шоссе к остановке троллейбуса, надо было пройти через парк. «Сон-то вещий был. Приятно провела время с любимым человеком, ничего не скажешь», – думала я. Из-за деревьев вышла поджидавшая меня Лера.

– Ну, навестила? – спросила она с издевкой. – Все подобрала, ничего не потерялось? Я видела, как вы там вдвоем ковыряетесь в грязи.

– Да, все свое нашла и еще кое-что взяла на всякий случай.

– Гондоны, что ли, использованные, которые в окошко выбросили? – Она опять залилась смехом.

– Булыжник вот в сумку положила, словно чуяла, что тебя встречу.

Замахнувшись сумкой, как пращой, я сделала шаг вперед. Лера, никак не ожидавшая такого поворота событий, попятилась назад, поскользнулась и упала навзничь.

– Вот и лежи. Там, в грязи, твое место. Одно движение, одно слово – убью.

Было, наверное, что-то такое у меня в лице, что на этот раз Лера предпочла промолчать. Я развернулась и пошла в сторону шоссе, еще не различимого за деревьями. Пройдя несколько метров, я услышала у себя за спиной звуки и обернулась – Лера бежала по снегу вдоль дорожки, перебегая от дерева к дереву. Поймав мой взгляд, она спряталась за березу и закуковала кукушкой. «Господи, да она же совсем сумасшедшая. Как, почему так получилось, что она появилась в моей жизни?»

Мокрый снег повалил сильнее.

Глава 9

Доигрался

1

Неделю в Сочи, в ожидании, пока грузины соберут первые сто тысяч рублей из положенных Севе и Палкеру денег, они провели в счастливой, расслабленной, сытой дреме. Сева считал, что заслужил отдых после сумасшедших горячечных месяцев бесконечных мотаний по Узбекистану, встреч с министрами и директорами, перелетов в Москву, где на него каждый раз с новой силой обрушивалась вся тяжесть запутанных взаимоотношений с Женей и Лерой, от которой он вновь сбегал в Ташкент. Он заработал эту передышку, когда можно выбросить из головы все мысли и просто вволю выспаться, вкусно поесть, понежиться под ласковым сочинским октябрьским солнцем, поплавать в море и писать пулечку днями напролет.

Жили они в «Жемчужине», новой многоэтажной интуристовской гостинице, но обедать, по настоянию Севы, ходили в «Приморскую», с которой у Севы были связаны детские воспоминания. Его отец, Матвей Ильич, работал главным инженером на строительстве Руставского металлургического комбината, и они всей семьей каждое лето в течение нескольких лет ездили в Грузию. По утрам за отцом приезжала машина и везла его на строительство, а Сева с матерью ели, гуляли по Тбилиси и ждали, когда он вернется. До сих пор Сева помнил, как просыпался от лучей яркого южного солнца и криков торговцев под окнами гостиницы: «Мацони, мацони!» Если Матвей Ильич застревал в Рустави надолго, мать брала Севу, и они ехали на несколько дней в Сочи, где всегда останавливались в «Приморской», величественной, выстроенной в стиле сталинского ампира гостинице посреди огромного тропического парка. Софья Исааковна водила сына на море и в дендрарий, где он с интересом пялился на яркие тропические цветы, пальмы, секвойи и кактусы, а в самшитовой роще представлял себя попеременно то царем Колхиды, то Ясоном-аргонавтом. По вечерам они ходили на концерты в Летний театр.

Когда Реваз позвонил, что деньги готовы, Севе захотелось продлить это состояние детского покоя и радостного предвкушения возвращения в Москву.

– Давай поедем в Тбилиси на поезде, – предложил он Палкеру.

– Да ладно, пять часов трястись в поезде, когда на самолете через час мы уже там.

– Давай поедем. Когда-то мы с мамой вот так ездили поездом на несколько дней из Тбилиси в Сочи. Погода прекрасная, вид из окна потрясающий, вагон-ресторан, опять-таки. Мы теперь с тобой богатые люди – захотим, весь ресторан только для себя двоих снимем. Получишь удовольствие, Леня, я обещаю.

В Тбилиси, получив деньги, они решили лететь в тот же день последним рейсом на Москву. Реваз настаивал, чтобы они остались ночевать: «Вечером соберем гостей, будем отмечать! Саба, дорогой, дай я тебя еще раз обниму», – но Севе хотелось поскорей попасть домой. Приехали в аэропорт, выпили по рюмочке коньяка в буфете. Все деньги были у Севы, в большой спортивной сумке с ремешком через плечо, с которой он не расставался ни на секунду. Сверху он, как всегда, положил грязное белье, чтобы никто ничего не заподозрил: раскроют, увидят трусы и грязные носки – и сразу закроют.

Они шли из зала ожидания по длинному коридору к самолету, когда со всех сторон налетели милиционеры и окружили их. Сева не успел сосчитать, сколько их было, как на него накинулись, повалили на пол и заломили руки. Двое рывком поставили его на ноги.

– Где багаж? – спросил один из них по-русски с сильным грузинским акцентом.

– А багажа нет, только ручная кладь, – ответил Сева.

Они о чем-то быстро заговорили между собой, и Сева, немного понимавший грузинский язык, понял, что им точно известно, что у них должны быть деньги. Севу с Палкером обыскали, нашли у каждого рублей по триста, но это явно была не та сумма, что они искали. Один из ментов открыл спортивную сумку, увидел кипу грязного белья – и брезгливо отодвинул ее от себя. В дипломате Палкера и в портфеле Севы тоже не было никаких денег. Грузины опять заспорили между собой, и Сева с облегчением вздохнул: их собирались отпускать. На Палкера было больно смотреть, он покраснел пятнами, его трясло, в глазах стояли слезы. Сева понял, что надо торопиться, потому что еще секунда, и Палкер от страха сам отдаст им все деньги.

– Товарищи, а в чем, собственно, дело? Что происходит? Я готов закрыть глаза на то, что вы обыскали меня, не показав ордер, но все-таки сейчас, когда понятно, что произошло недоразумение, может, вы поторопитесь? Мы опаздываем на рейс.

Менты переглянулись и ничего не ответили.

– Давайте еще раз проверю, – один из них, старший по группе, опять взялся за сумку.

На этот раз он нашел деньги под бельем.

– А это что? – спросил старший Севу.

– Давай половину тебе, половину мне, – предложил Сева тихо, так, чтобы другие не слышали.

– Нет, не могу, – так же тихо ответил мент.

– Ладно, уговорил, давай все тебе, но ты меня отпускаешь, и я улетаю.

– Да мне и трети бы хватило, но не могу. Ты же видишь, какая операция, указание с самого верха, от министра. Мы тебя ждали целый день. Это последний рейс. Если бы ты не пришел, если бы на этом рейсе вы не летели, то мы уже уходили. Мы ждали с пяти утра, с первого рейса. Так что не могу взять, – развел руками грузин.

– Тогда хотя бы отпусти этого, – Сева указал на плачущего Палкера. – Это мои вещи, мои деньги, он здесь вообще ни при чем. Я его просто так, за компанию взял, чтобы не скучно было одному в дороге. Пусть летит домой.

Нельзя сказать, что Сева так сильно любил Палкера, что пытался отмазать его и взять всю вину на себя. Но он понимал, что Палкер вместо того, чтобы молчать и все отрицать, может сразу же расколоться. В данной ситуации лучше всего для Севы было, чтобы того отпустили домой. Кроме того, Сева прекрасно знал, что по советским законам любое совместное преступление каралось более строго, чем индивидуальное, страшнее слова, чем «сговор», в советском законодательстве, самом гуманном в мире, не было. Несмотря на шок, он продолжал уговаривать старшего опера, обещая ему попеременно то золотые горы, то страшное возмездие. Ничего не помогло. Их обоих арестовали, вывели из здания аэропорта и рассадили по разным машинам. С этого момента Сева больше Палкера не видел и не знал, что с ним происходит.

2

Его привезли в Главное управление внутренних дел Грузии и под конвоем отвели в кабинет. Через пару минут в комнату вошел следователь – молодой, лет тридцати с небольшим, с приятным лицом и живым взглядом ярких голубых глаз.

– Откуда деньги? – сразу спросил он.

– Выиграл.

– А во что? – засмеялся следователь.

– В нарды.

– Где, если не секрет?

– Так я же из Сочи только приехал. Вот там и играл.

– Честно скажите, вы вообще в нарды играть умеете?

– Если бы я не умел, как бы я такие деньги смог выиграть?

– Ну и сыграть можете?

– Да со мной вообще играть бесполезно, потому что я выбрасываю что хочу. Так что вам со мной играть не стоит.

– Вот сейчас и проверим, – сказал следователь. – Дато, принеси-ка нарды.

Принесли нарды.

– Если вы все что хочешь можете кинуть, киньте нам шеш-беш.

– Нет вопросов, шеш-беш, пожалуйста.

Сева кинул кости, выпало шесть-пять. Грузины покатились со смеху.

– Везучий ты.

– Это не везение, это талант. Я этим на жизнь зарабатываю. Давайте еще раз. Что вы хотите, чтобы я выкинул?

– Мы же не дети, – сказал следователь. – Кстати, что вы можете сообщить о Палкере Леониде Романовиче, с которым вас вместе задержали?

– Малознакомый человек, случайно в Сочи встретились, вместе приехали в Тбилиси. Не любит мацони, зато любит пить боржоми. Больше ничего о нем не знаю.

– А как приехали?

– Поездом Сочи – Тбилиси.

– Ну что же, мы это проверим.

Они ушли проверять. Сева знал, что по закону без ордера его можно держать только трое суток. Ему предстоит провести три дня в кабинете. Трое суток беспрерывного допроса, но он выдержит, Севу Бялого так просто не сломаешь. Тем более что грузины держались прилично, были вежливы, угощали американскими сигаретами.

– Да, мы проверили, вы говорите правду, приехали поездом Сочи – Тбилиси вместе с товарищем Палкером. Это замечательно. С одной маленькой правды мы дойдем и до всей правды, правильно? Теперь скажите, откуда деньги?

– Я в картишки еще играю. Бура, деберц, три листика…

Автандил, так звали следователя, поморщился как от зубной боли и затряс головой.

– Расскажите: что, чего, откуда, и мы сразу вас отпустим, поедете домой.

– Мне же сорок. Я уже не мальчик. Зачем сказки рассказывать? Я бы вам все рассказал, но не знаю что. Вы вопросы задавайте – абсолютно на все вопросы я честнейшим образом отвечу. Но вот только что я домой поеду, говорить не надо.

– Зря вы так думаете, я вас не обманываю. Вы посидите пока, подумайте, я скоро, – Автандил вышел из кабинета.

Вернулся он через час, довольный, аж смеялся. О чем-то с другими тихо по-грузински переговорил, они в ответ тоже заулыбались. Сева догадывался, что во второй комнате одновременно допрашивают Палкера, но надеялся, что, несмотря на страх, у него достанет ума не оговорить себя самого. Что Палкер может заложить его, Сева не сомневался, но ведь не себя? Он же слышал в аэропорту, как Сева несколько раз повторил, что Палкер – случайный попутчик, что деньги принадлежат Севе одному. Все, что нужно было сделать Палкеру, это повторить за Севой – случайно встретились, едва с ним знаком, деньги его, были в его сумке, я про них вообще ничего не знал и не догадывался, я лечу домой к маме. Вот так просто – и он свободен. Но если признать, что деньги их общие, это сразу взять на себя половину вины. «Нет, – думал Сева, – у Палкера слишком развит инстинкт самосохранения. И потом, он все-таки не клинический идиот, какой-никакой ученый, кандидат медицинских наук. Он лишнего не скажет. Максимум, что ему светит, это три дня допросов, бессонница и запор. А потом они отпустят его на все четыре стороны».

В препираниях с Автандилом прошло еще несколько часов. Наконец Севе надоело говорить, что деньги он выиграл в карты или нарды, тем более что становилось все яснее, что Автандилу многое известно и этот арест не был случайным.

– Я художник, пусть и не дипломированный. Работаю в Художественном фонде Грузии.

– Вот как? Нарисуйте нам что-нибудь, пожалуйста. – Автандил тут же протянул Севе лист бумаги.

– Я работаю в масле и графикой не занимаюсь. Графическими работами здесь заниматься я просто отказываюсь.

– Ясно. Мы приблизительно так и предполагали. Так что я вполне удовлетворен ответом, – довольно покивал следователь. – А скажите-ка нам, Савелий Матвеевич, что вот это такое?

Он достал из папки пачку документов и передал Севе. Сева взял бумаги и принялся их внимательно изучать. Те самые договоры, которые всего лишь десять дней назад он привез в Тбилиси из Узбекистана. Грузины, когда такие заказы увидели, бумагу целовали и плакали: «Расцветай под солнцем милая моя… Ой, Саба прилетел! Праздник! Накрывай на стол! Гулять будем! Пить будем! Что ты пить будешь, Саба, дорогой?» – «Чачу пить буду», – смеялся Сева в ответ.

Этих бумаг у него с собой в портфеле, разумеется, не было. «Значит, они уже успели поговорить с художниками и изъять документы. Быстро работают», – подумал Сева.

Мысль его работала с лихорадочной скоростью: на документах нигде не стояло его подписи, расписывались и ставили печать только заказчики. Таким образом, доказать, что он имеет отношение к этим договорам нельзя. С другой стороны, что им еще известно, с кем они говорили?

– Мы же не будем такими глупостями заниматься, выяснять, знаете ли вы, что это? Мы же отнесем это сейчас в лабораторию. Там будут ваши отпечатки пальцев. Что, мы сейчас должны брать у вас отпечатки? – словно читая его мысли, сказал Автандил.

– Ладно, не нужно. Признаю. Я держал в руках эти бумаги.

– Вот и хорошо, – кивнул Автандил. – Вы не расстраивайтесь. Мы бы ведь все равно доказали, что это ваши документы. Даже если бы там не было ваших отпечатков. Ведь видно, где и кем они выписаны, мы бы туда слетали и все равно привязали их к вам. Ну и что вот это, например, за бумажка?

– Не помню точно, какая-то бумага, судя по почерку, моя. А, здесь число, да, теперь, кажется, вспоминаю. Значит, Реваз приезжал в Москву, моя жена его устраивала на операцию, она работала в институте сердечно-сосудистой хирургии и у нее были там связи. У Реваза больное сердце, работать не может совсем, а у него семья – дочь, сын, мать-старуха на нем, сестра. Как ему их прокормить, когда он совсем больной? А у меня был какой-то узбек знакомый, не помню фамилию совсем, они для меня все на одно лицо…

– Да вот здесь фамилия как раз указана.

– Ну, указана… Она мне ничего не говорит, ничего не помню. Если вы мне его покажете, то, может быть, укажу на него, но по фамилии не помню.

– Ну и дальше что?

– Так вот, этот узбек мне сказал, что ему надо оформить детский сад. Или что там написано? Вот что написано в бумаге – то и оформить. Я в этом все равно ничего не понимаю… Но я знаю, что у меня товарищ сидит безработный, я ему привез договор. Отдал, чтобы он заработал деньги.

– И он вам никаких денег за это не давал?

– Нет. Хотя, может быть, и дал. Он заработал что-то – так что, может быть, он мне в качестве подарка что-то и дал. Но я не помню.

– Значит, вы ничего не помните. Что-то у вас с памятью для профессионального игрока, который сто тысяч выигрывает за неделю в Сочи, не очень хорошо.

– А вы у него спросите – пусть он скажет. Я не помню.

– Да мы уже спросили. Все в порядке. Он говорит, что дал вам деньги.

– Да? Ну, значит, дал. Если он так помнит.

– Товарищ Гоголадзе говорит, что дал вам десять процентов от суммы, указанной в договоре.

– Я с ним спорить не буду. – Сева как мог лавировал между точными и четкими выпадами следователя. – Он говорит, что десять процентов, хотя никто не считал никакие проценты. Здесь сколько написано – семьдесят тысяч? Значит, десять процентов – это семь тысяч? По-моему, он мне дал рублей восемьсот-девятьсот, не больше.

– Так и запишем, Реваз Гоголадзе заплатил вам девятьсот рублей. Но вот что интересно, товарищ Гоголадзе как раз сейчас находится в соседней комнате и утверждает, что заплатил вам именно семь тысяч. Хотите, я его приведу сюда, и вы вместе все-таки постараетесь вспомнить, о какой точно сумме идет речь?

– Раз он утверждает, что дал семь тысяч, то, может быть, так и есть. Я не помню, но оспаривать не буду.

Постепенно, один за одним, Автандил выложил перед ним кипу документов за все годы. И Сева понял, что к этому времени на него успели настучать все грузинские художники, включая Реваза.

Спать Севе не давали. Следователи, сменяя друг друга, продолжали нудный допрос. Его кормили, водили в туалет, угощали крепчайшим кофе и сигаретами. Заканчивался третий день со дня ареста. Сева считал время: их взяли в четыре – через трое суток в четыре должны отпустить или предъявить обвинение.

– У меня часов нет, вы забрали, но мне кажется, что часа два-три осталось? Отпускать же надо. Я пока не вижу состава преступления. Какое-то обвинение нужно…

– Мы все знаем, не волнуйтесь. Но вы молодцом, считаете, – ответил Автандил.

– Конечно, а что же не считать? Считаю, конечно. Жду трое суток, а потом встаю и ухожу.

– Молодец, молодец. Не встанете, конечно. Но считаете правильно. Приятно с вами разговаривать, приятно. Мне нравится. Давайте-ка, пройдем ко мне в кабинет.

Следователь привел Севу в свой кабинет. Несмотря на солнечный день за окном, шторы на окне были плотно задернуты, и комнату освещал торшер в углу и лампа на письменном столе. Автандил достал из сейфа бутылку французского коньяка.

– «Хеннесси VSOP». Ты же эту марку предпочитаешь?

– Класс, молодцы, за трое суток такую информацию собрать. – По тому, что следователь перешел на «ты» и угощает его коньяком, да еще и его любимой марки, Сева понял, что Автандил собирается сделать ему какое-то предложение.

– Да ты у нас под наблюдением годы.

– Интересно.

Автандил разлил коньяк, они закурили.

– Вот у меня две бумажки. Ты почитай. Одна – ордер на арест. А вторая – о том, что отпускаем тебя. На обеих печати, подписи – все как надо. Сам понимаешь, одна пойдет в дело, вторую я сейчас здесь же сожгу на твоих глазах. Выбирай, какая тебе больше нравится.

– Ну, дальше. Понятно, какая мне нравится, но что дальше?

– Значит, вот, смотри. – Следователь встал и достал из шкафа Уголовный кодекс. – Видишь, написано, если ты сам, самостоятельно признаешься во взятке, то освобождаешься от уголовной ответственности. Вот Палкер – умный парень, все понял и уже летит в Москву. А может быть, тебя ждет на улице, не знаю, потому что мы его отпустили. Тебе ничего не будет. Ты нам не нужен. Нам нужны вот эти воротилы в Узбекистане. У тебя в записной книжке они все. Весь их Совмин.

Из кармана пиджака следователь достал изъятую у Севы записную книжку и принялся ее листать.

– Смотри, кого здесь только нет. Мирсаидов.

– Да, мы знакомы.

– Рустамов.

– И этого знаю, да.

– А это что за телефон? – Он протянул книжку Севе.

– Не знаю, дал мне человек шесть телефонов. Все его, наверное.

– А эти телефоны вообще не твоей рукой записаны. Это он писал?

– Наверное, он.

– Ты давал взятки им всем. Значит, что, как, где и кому – вот бумага, напиши. И успеваешь на вечерний рейс. Не успеешь сам – хотя ты, конечно, все успеешь, – мы тебе поможем.

– Спасибо, я справлюсь сам.

– Я не сомневаюсь. Короче, напиши – и будь свободен. Твои дела с художниками, эти копейки, мне не интересны.

– Не могу сказать, что хочу ареста, но, судя по всему, нет иного выхода. Я взяток не давал. Поэтому не могу на людей напраслину наговаривать. Вот если бы я давал, тогда другое дело, тогда с удовольствием сдал бы всех.

– Жаль. Но ты сам выбрал.

Автандил взял один из ордеров и сжег его в пепельнице.

– Ну что, прощаемся с тобой. Я домой, а ты в подвал.

Севу под конвоем отвели в КПЗ в подвальном этаже Управления внутренних дел Грузии. Камера была небольшая, с маленьким зарешеченным окошком над деревянной приступкой в дальнем конце помещения, которую использовали и как скамейку, и как кровать. Ни подушек, ни белья, разумеется. В туалет надо было проситься, нужника в камере не было. Когда Севу ввели в камеру и с лязгом закрыли железную дверь, ему навстречу с нар поднялся долговязый парень лет двадцати с небольшим.

– Привет, – поздоровался парень по-русски.

Сева насторожился. За три дня допросов он оброс густой черной щетиной, вид у него был восточный: смуглый, загоревший до черноты, большой орлиный нос, крупный рот да еще сванская шапочка на голове – подарок от Реваза перед отъездом. На русского он похож не был, а этот обращается к нему сразу по-русски, вместо того чтобы сказать: «Гамарджоба». Значит, он заранее знал, кого к нему в камеру приведут.

– Ни за что взяли, – развел он руками в ответ на настойчивые расспросы Арчила, так звали парня.

– Просто так не берут. Скажи. Я же свой, я же вор. Я тебе все подскажу, ты же первый раз, – настаивал Арчил.

– Конечно, мне твоя помощь очень нужна. Но в чем помочь, когда я вообще не понимаю, что происходит. Ничего вообще не делал.

– А обвинение какое?

– Хищения в особо крупных размерах.

– Слушай, дорогой, это же подрасстрельная статья. Тебе вышка светит. А ты говоришь, ни за что взяли.

– Подрасстрельная статья, подрасстрельная.

По Централу загулял ветер с севера.

Далеко-далёко мать ждет-печалится.

И не знает, что сынку полагается, – затянул Сева в ответ гнусавым голосом.

Арчил приставал с вопросами, врал что-то о себе, пытаясь произвести впечатление, но Сева уже точно понял, что перед ним осведомитель, работающий на ментов. Потом, уже в тюрьме, Севе на него указали – всем известная наседка. И Севе было приятно, что он его сам так быстро вычислил.

В КПЗ в здании Управления Сева провел две недели. Каждый день его водили на допросы. Палкера за все это время он ни разу не встретил и считал, что, как и сказал следователь, тот уже улетел в Москву. «Хоть это радость, – думал Сева, – больше он ничего не скажет». Первоначально Севу обвинили в хищениях в особо крупных размерах, статья 89, часть 3 – наказание вплоть до высшей меры, расстрела. Следствие считало, что Сева продает воздух. Автандил был уверен, что договоры все липовые и никаких картин нет.

– За взятки ты договаривался о договорах на покупку различными предприятиями в Узбекистане картин грузинских художников. Никто никаких художественных работ не выполнял, разумеется. Потом подписывался документ, удостоверяющий, что картины сгорели, сгнили, пропали, и ты, Савелий Матвеевич, получал деньги. Ну, может быть, делился с теми, кто тебе свои имена давал в договоры вставлять.

– Что значит – никакие работы не выполнялись? Да вы слетайте в Узбекистан, посмотрите, как там оформлены клубы, столовые и детские сады! Вы с художниками побеседуйте – они вам что, говорят, что ничего не делали?

– Ты не волнуйся, Савелий Матвеевич, наш человек уже вылетел в Узбекистан. Беседует там с людьми, которым ты взятки давал. Из твоей записной книжки.

– Я никому взяток не давал. Это во-первых. А во-вторых, он пусть поездит по колхозам и своими глазами посмотрит, убедится, как результаты моей работы позитивно влияют на сознание трудящихся и побуждают их еще лучше трудиться на благо нашей социалистической родины.

– То есть ты хочешь сказать, что работал во имя идеи, во имя нашего светлого будущего, так сказать?

– Конечно! Именно! Никаких законов я не нарушал.

Пошли очные ставки с художниками. Они сидели как в воду опущенные, понимая, что Севе тянуть срок в тюрьме, а им водку пить дома. Они юлили, отнекивались, бормотали что-то невнятное, но в результате все, включая Реваза, подтвердили, что давали Севе деньги, чтобы получить от него договоры. С их стороны это не считалось взяткой, потому что Сева не являлся официальным лицом. Реваз плакал на допросе, когда говорил, как Сева ему помогал. И что без помощи Жени, устроившей ему операцию в институте сердечно-сосудистой хирургии, он бы сейчас здесь не сидел.

Когда менты выяснили, что продавался не воздух, они начали понимать, что больших звезд не получат, подрасстрельное дело не получится. Но пятерку они Севе все равно впаяют – за частное предпринимательство.

3

Севу посадили в автозак вместе с еще несколькими заключенными и повезли в знаменитую тюрьму Ортачала.

Тюрьма – это серьезно. Человеку, попавшему туда в первый раз, – это как высадиться на чужую планету. Как вести себя в контакте с чужой цивилизацией? Потянулась нудная процедура приема арестованных. Сева старался держаться, но внутри у него все дрожало. Ворье, жулье, что там с ним сделают? Бить начнут, убить не убьют, но покалечить – почему не покалечить? Наконец оформление закончилось, и его отвели в СИЗО. Загремели замки и засовы, распахнулась дверь, шум и зловоние вырвались из камеры. Надзиратель крикнул что-то по-грузински, Севу завели в камеру, и дверь за его спиной захлопнулась. Перед ним была длинная, очень узкая полутемная камера. Ничего не было видно от дыма и испарений тел. С непривычки глаз различал лишь тени. Когда глаза привыкли к темноте, Сева огляделся. Справа от входа стояла параша, слева раковина. Вдоль всей камеры, справа и слева, тянулись двухэтажные железные нары, поверх них, под низким потолком, сквозь два маленьких зарешеченных окошка пробивался слабый свет. Посредине стоял стол, длинный-длинный, почти упиравшийся в противоположную от входной двери стену. Над столом было еще одно окно, побольше, чем бойницы под потолком.

Камера замерла. Все замолчали, пятьдесят пар глаз внимательно рассматривали Севу. Изучали. Он молчал тоже. Вдруг вспомнились рассказы товарищей отца, вернувшихся после смерти Сталина из лагерей. Сева, тогда десятилетний пацан, просиживал вместе со взрослыми ночи напролет, и отец никогда не отправлял его спать. Из их историй Сева почерпнул кое-какие познания о тюремных порядках. Запомнилось, что в камере не принято протягивать и пожимать руки. Приветствовать сокамерников обычным «Здравствуйте!» или «Добрый день!» тоже не рекомендуется.

– Мир этому дому, – сказал Сева, ни к кому в отдельности не обращаясь.

– Пройди туда, там главный, – несколько зэков кивнули в сторону окна.

По тюремному этикету теперь надо было подсесть к смотрящему за камерой, то есть главному, все о себе рассказать: кто, что, по какой статье.

– Хотят коммерческое посредничество предъявить, – сказал Сева.

– Ты же еврей. Нормальная статья, еврейская. Ну, ты нормально держишься. Водки выпьешь?

– Нальете – выпью.

– Нальем, конечно.

Показали Севе его место, уважаемое место, у окна, рядом со смотрящим. Что значит «нормально держаться», Сева узнал довольно быстро – адекватно, не проявляя страха и эмоций. Он потом не один раз сам наблюдал: входит в камеру новый заключенный, проходит три минуты – и его начинают бить смертным боем.

– За что? – спрашивал Сева.

– По тому, как держится человек первые несколько минут, понятно, тварь он или не очень. Тварь видно сразу. Еще месяц посидишь, вопросы задавать не будешь.

Месяц прошел, и Сева уже не задавал вопросы. Он понимал, кого будут бить, а кого нет.

В камеру ввели нового заключенного. Он затравленно огляделся и крепко прижал к груди мешочек со своим скарбом, чтобы его у него не отняли.

– Видишь? Ясно же, что у него там хавка. Сейчас мы его отпиздим. Все отнимем. Сами это съедим, а он будет смотреть, даже понюхать не дадим. Вошел бы как человек, тогда бы все по-другому могло быть… – учил Севу сосед по нарам.

Вошедшего избили, отобрали у него мешочек и действительно нашли там харч. Сева в избиении участия, разумеется, не принимал, но, когда его позвали к трапезе из отнятых запасов, с удовольствием спустился с нар и сел вместе с сокамерниками за стол.

– Все боятся. И ты боялся, все это прекрасно знали, но важно, как ты с этим страхом справляешься. Вот когда ведут человека на расстрел, ясно же, чем это кончится, – тебя расстреляют. Но одни начинают ползать на коленях и лизать сапоги охранника – это не помогает, кстати, – а другие идут с выражением: ну что же, не повезло, значит, не повезло. Так что по-разному можно держаться в любой ситуации.

В Ортачала царили свои законы, отличные от порядков в других советских тюрьмах, особенно расположенных на территории России. В камере курили, в том числе и анашу, пили водку, кололись. В грузинской тюрьме все покупалось у охранников. Не надо было иметь на руках даже деньги, зэк давал охраннику адрес в городе, тот шел по адресу и получал еду, выпивку и деньги и для зэка, и для себя.

В Севиной камере сидели новички, по первой ходке, и там воров не было, но приблатненные, знакомые с ворами, были. Только смотрящий был блатной, настоящий преступник, в камеру новичков он попал просто потому, что это был его первый арест, до этого ему всегда удавалось выйти сухим из воды. У него была лавка скобяных товаров на Кутаисском рынке. Там он проворачивал всякие торговые преступления: продавал, обманывал, обсчитывал. Взяли его за ограбление: надев милицейскую форму, он пошел грабить других торговцев и погорел.

Пятьдесят человек теснились в помещении, рассчитанном максимум человек на двадцать. Грязь, вонь, сырость. Нужник находился непосредственно в камере, один на всех, и не был ничем отгорожен от остального пространства. Занавесочки и перегородки, воздвигаемые заключенными, регулярно уничтожались охраной, так что зэки все свои естественные надобности справляли на виду у всех остальных, под сальные шуточки и издевательства. Ритуалы, связанные с парашей, являлись важной частью жизни камеры. Когда человек вписывался в хату, первым делом надо было поинтересоваться, как осуществляется процедура дефекации, что позволено, а что нет. В то время, когда кто-то испражнялся, пищу принимать было нельзя. И наоборот, когда кто-то ел, нельзя было идти в туалет. Но, главное, после отправления нужды обязательно надо было мыть руки, за этим строго следила вся камера. Сева часто наблюдал, как какого-нибудь бедолагу, нарушившего туалетный кодекс, потом учили арестантскому этикету.

– За что бьют? – поинтересовался он у соседа по нарам, наблюдая, как несколько человек колотят парня, недавно попавшего в камеру.

– Он опять руки не помыл, говорит, забыл. После параши руки грязные, все, к чему они потом прикасаются, считается зафоршмаченным. А он взял чью-то вещь. Теперь придется ее выбросить, никто этим пользоваться не станет. Вот и учат его сейчас по-настоящему. Теперь не забудет.

Даже жалкая толщина арестантских матрасов имела причиной туалетную проблему. Чтобы отбить неприятный запах, когда кто-то из зэков испражнялся, соседи по камере выдергивали вату из матрасов и жгли ее. Но главной бедой были вши. С головными вшами боролись, брили всех арестантов налысо, но вот платяные вши оставались настоящей казнью египетской. Через короткое время Сева весь завшивел. Самое ужасное было в том, что гниды забирались под кожу и там жили. Сева расчесывал себя до крови, у него началась чесотка. Раны на ногах постепенно росли, в них видны были копошащиеся насекомые. Сева знал, что начальник тюрьмы периодически обходит камеры, и ждал его посещения, чтобы вручить ему жалобу.

4

Женя крутилась перед зеркалом, примеряя одно платье за другим. Сегодня был большой день. Елизавете Львовне исполнялось семьдесят пять лет. Мама после смерти папы не любила отмечать свой день рождения и уж тем более устраивать званые вечера. Обычно она ограничивалась обедом только для своих: Женя и Таня с их девочками, мужья и прочие посторонние на эти посиделки не допускались. Исключением была годовщина папиной смерти, куда Елизавета Львовна приглашала избранных родственников и их с Семеном близких друзей, вернее, их вдов; мужчины, как и папа, постепенно все умерли от инфарктов. Поскольку это было единственным большим семейным сбором в году, Лёля всю свою жизнь считала день смерти деда праздником и очень любила все приготовления к вечеру, вначале уборку квартиры, а потом длящуюся несколько дней готовку. По кухне, в клубах пара, в одном только фартуке, надетом прямо на комбинацию, от стола к плите и обратно передвигалась Елизавета Львовна с горящими щеками, обсыпанными мукой и хлебной крошкой, грозная и прекрасная, как Афина. Сева никогда на эти отмечания не ходил, Женину семью он не выносил, делать над собой усилия и соблюдать приличия не желал. Поначалу Женя обижалась на него за это смертельно, просила и даже требовала, чтобы он был вместе с ней и дочерью, угрожала, что больше никогда не пойдет с ним к Софе, но постепенно она поняла, что без Севы ей у мамы спокойнее и веселее, и угнетала ее иногда только необходимость каждый раз выдумывать объяснения его отсутствию.

Семидесятипятилетие было как-никак круглой датой, тем более что она в первый раз звала к себе людей на новую квартиру на Преображенку после того, как Женя с семьей переехала на Басманную. Были созваны все родственники, даже те, с которыми она уже практически не общалась. Елизавета Львовна, засучив рукава, встала к плите. Женя понимала, что маме хочется показать всем, и себе в первую очередь, что у них все в порядке. История с Лерой, которая, конечно, стала известна Елизавете Львовне, пусть и не во всех подробностях, здорово потрепала их семью.

– Что ты так наряжаешься? Не в Большой же театр идем, а к бабушке. Смотри, что я решила надеть. Ну-ка, подвинься. – Лёля встала рядом с Женей, потеснив ее плечом.

Женя посмотрела на отражение в зеркале и прыснула – дочь нацепила на себя грузинскую кепку-аэродром, которую Севе подарили друзья-художники.

– До чего же ты стала похожа на отца, особенно в этой кепке. Но ты посмотри на себя! Ты уже на голову меня выше!

Раздался телефонный звонок, Женя подняла трубку, ожидая услышать Севу, он знал, что они идут сегодня вечером к маме. Это был Реваз.

– Женя? Есть очень нехорошие новости.

– Что случилось? Что-то у тебя со здоровьем?

– Сабу арестовали. – Он звал Севу по-грузински, Саба.

– Подожди секунду, я подойду к другому телефону.

Взяв трубку в спальне, она убедилась, что дочь точно не подслушивает у аппарата в коридоре, и только потом тихо спросила:

– Реваз, ты здесь?

– Их арестовали в аэропорту. В Тбилиси.

– Он что, подрался с кем-нибудь? За хулиганство?

– Мне трудно сказать. Но, думаю, это по экономической теме. Точнее сейчас ничего не могу сказать. Я сам пока ничего не знаю. Но они взяты под стражу и находятся в Управлении внутренних дел, это как у вас на Петровке, тридцать восемь.

– Господи, что же делать?

– Пока ничего не делай. Я тебе позвоню.

В комнату заглянула дочь.

– Ма? Мне кажется, там у тебя хачапури подгорает в духовке.

Женя сидела не двигаясь на краю кровати с трубкой в руках.

– Что-то случилось? Кто это был?

– Да так, не важно. – Женя замялась, не зная, что придумать.

– Она, что ли, звонит? Что, опять все по новой пошло? Тебе еще не надоело?

– Нет, нет, что ты, это Реваз звонил. А там все кончено. Да она и не звонила сюда никогда.

– Угу, не звонила, конечно. – Лёля пожала плечами и, развернувшись на каблуках, вышла.

– Она звонила тебе? Ты разговаривала с ней? Когда? – Женя встала и пошла за ней на кухню.

– Не то чтобы разговаривала. Зимой, ты еще в клинике была. Она позвонила и попросила отца к телефону. Я сразу поняла, что это она, голос такой противный. «Его нет дома», – отвечаю, а она говорит: «Передай ему, пожалуйста, что звонила Валерия». Смотри, из духовки уже дым пошел!

Женя засуетилась у плиты. Хачапури почти не подгорел.

Делать нечего, надо было идти к маме на день рождения. Они поймали такси и поехали. Елизавета Львовна была возбуждена, много смеялась, блестела вдруг поголубевшими глазами. Женя уже давно не видела ее такой молодой и счастливой. Гости пили шампанское, смеялись.

В конце вечера, когда все ушли, она рассказала дочери и маме об аресте Севы. Елизавета Львовна охнула и села на стул.

– Я всегда знала, что этим в результате все закончится. Что же теперь с нами будет? – Она с трудом сдерживала слезы.

Лёля вынула из своей сумки пачку сигарет и закурила.

– Ты куришь?! – в один голос вскрикнули Женя и Елизавета Львовна.

– Господи, можно сейчас не причитать по поводу моего курения?! Больше говорить не о чем, что ли? Ты думаешь, это серьезно, ну, арест и вообще?

Она глубоко затянулась и закашлялась, так что на глазах выступили слезы.

– Сколько времени ты куришь? Когда ты начала? По крайней мере, это ты мне можешь сказать?

– Не знаю, год назад, наверное. Когда нас в морг повели в первый раз, и там так воняло, ужас. Мы все сознание потеряли, и нас на воздух вывели, подышать. Кто-то из старшекурсников дал нам сигареты, сказал, что это помогает. Но ей-богу, какая сейчас разница? Когда дома все курят, по-моему, только логично, что и ребенок начнет курить. Ты помнишь, что отец вот в этой самой комнате так накуривал своими тремя пачками в день, что у меня глаза начинали слезиться? А когда я чуть-чуть приоткрывала форточку, он всегда ястребом кидался закрывать, чтобы ему не дуло.

– Он боится сквозняков, у него слабое горло, – автоматически ответила Женя.

Несмотря на то что она рассказала матери и дочери про арест и они обсуждали сейчас эту новость, у нее все равно было ощущение нереальности происходящего.

– Так что теперь, мама?

– Реваз сказал, что мне надо приехать в Тбилиси. Я ему ответила: «Ну да, конечно», – а сама не верю.

– Не веришь во что?

– Я не верю, что мне надо будет лететь в Тбилиси. Дело не дойдет до этого. Вот увидите. Он везунчик.

Женя оформляла отпуск на работе, доставала с большим трудом билет на самолет и все равно не верила, что ей придется лететь в Тбилиси. Она была уверена, что все рассосется само по себе, как всегда это бывало с Севой. Ему всегда удавалось выйти сухим из воды, он же везунчик. Каждую минуту она ждала, что Сева позвонит и скажет, что все утряслось, он вылетает домой. Но Сева не звонил.

– Подумай, что можно привезти из Москвы, чтобы передать Сабе. – Это звонил Реваз.

– Куда передать?

– В тюрьму, куда еще? – сказал Реваз с раздражением и повесил трубку.

Жене стало страшно: передачи в тюрьму – это было из чужой жизни, не ее. Но потом страх ушел: все должно образоваться, она не сомневалась.

Садясь в самолет, Женя была почти уверена, что, когда она прилетит в Тбилиси, Сева будет уже на свободе. «В конце концов, он столько сделал для грузин, они в лепешку разобьются, но вытащат его оттуда. Это же Грузия, там все покупается за деньги, только нужных людей надо знать. А уж Реваз их всех знает».

Реваз встречал ее в аэропорту, один. Она сразу же засыпала его вопросами.

– Я ничего не знаю, никаких подробностей. Знаю только, что их задержали вот здесь, откуда мы сейчас с тобой вышли, – и он кивнул в сторону оставшегося позади аэропорта.

На следующее утро Реваз повез Женю в Управление. Два охранника на входе проверили у них паспорта и пропустили внутрь. Большой двор, почему-то не заасфальтированный, а посыпанный мелким гравием, хрустевшим под ногами при ходьбе. В глубине двора располагалось двухэтажное здание Управления. Обыкновенное, заурядного вида здание, старый дореволюционный особняк, приспособленный под государственное учреждение. В нем не было ничего страшного, пугающего, как в здании МУРа на Петровке, воплощающем в себе всю карательную мощь государства.

– У следователя есть к тебе вопросы. Кроме того, он хочет увидеть тебя, познакомиться. Ты будь такой, как всегда – красивая, умная, достойная женщина. Но о делах мужа что ты можешь знать, правильно? Ты ничего не знаешь. – Прямо Реваз, конечно, этого не говорил, но намекал достаточно прозрачно, что Жене лучше помалкивать и больше слушать.

– Я ничего лишнего не скажу, Реваз, не беспокойся. Я смогу увидеться с Севой, как ты думаешь? – спросила Женя.

– Он под следствием, его увидеть нельзя. Но, может быть, он здесь сейчас, в здании Управления. Его все время допрашивают.

Стояла середина октября, в Москве было холодно, мрачно, серо, а здесь нещадно светило солнце и жара стояла, как летом. Реваз достал платок, утер лицо.

– Ты ему понравишься, не бойся. Ни один грузин, даже если он милиционер, такую женщину не обидит.

От здания медленно тронулась тюремная машина для перевозки заключенных, как потом Женя выучила, она называлась автозак. Женя внезапно метнулась вперед, наперерез машине.

– Сева, Сева! – Она обхватила капот обеими руками, не давая машине ехать дальше.

Водитель заглушил мотор, машина остановилась. Реваз пытался оттащить Женю, но она, не обращая на него внимания, продолжала выкрикивать Севино имя.

– Женя, успокойся, мамой тебя прошу. Его здесь нет. Он не в этой машине. Пойдем.

Водитель вышел из кабины, и вдвоем с Ревазом они сумели оторвать ее от капота и отвести в сторону. Автозак медленно тронулся с места. Женя вырвалась от Реваза, бросилась к машине и забарабанила кулаками по железной двери.

– Севка! Севка! Выпустите его, дайте мне его увидеть.

Не останавливаясь, машина медленно двигалась к воротам. Женя колотила руками воздух. Подбежавший Реваз не дал ей упасть на землю.

5

Сева сумел передать из тюрьмы записку, где подробно написал, что ему нужно. Что-то Женя привезла из Москвы, но многого из необходимого Севе у нее не оказалось, и они с Мери, женой Реваза, со списком в руках бегали по магазинам и выстаивали в очередях за самыми, казалось бы, простыми вещами. Например, хозяйственное мыло. Самое обыкновенное, которое продавалось в больших коричневого цвета кусках с сильным запахом хлорки. Выяснилось, что в тюрьме оно пользуется большим спросом. Понятно, что когда полстраны сидит, мыло будет дефицитом. Обойдя не один магазин, они наконец-то нашли мыло и купили сразу столько, сколько давали в одни руки, – по десять кусков каждая. В каждой тюрьме страны были свои правила передачи посылок. В Ортачала можно было передавать посылки весом не больше пятнадцати килограммов раз в две недели. Севин список состоял из двух частей: еда и личные вещи.

1. Зубная щетка и зубной порошок, паста запрещена.

2. Мыло – туалетное и для стирки, лучше всего простое хозяйственное. Его нужно побольше, им и моются, и стирают. Перхоть уходит за два-три раза, сам удостоверился. Помогает и при гнойничковых заболеваниях кожи, раны затирают густым раствором «хозяйки». Вроде как работает, пока сам не пробовал.

3. Ложка, обязательно алюминиевая. Стальную не пропустят, потому что зэки затачивают их об цемент и делают ножи, называется заточка. Если заточку найдут при обыске, сразу отнимут – и в карцер. Правда, из алюминиевой тоже можно сделать неплохую заточку, но вскрывать себе или кому-то вены ею неудобно. А для резки колбасы или хлеба она подходит.

4. Миска. Можно пластмассовую, но лучше обычную металлическую. Ложку и миску мне, конечно, выдали при поступлении в тюрьму, но как представлю себе, сколько и что за люди ими пользовались, кусок в горло не лезет. И кружка, тоже обычная металлическая.

5. Кружка литровая или полуторалитровая. В ней греют воду помыться, потому что в баню водят один раз в неделю. Для этих целей, конечно же, надо передать кипятильник. Купи сразу несколько, они регулярно перегорают от большой нагрузки.

6. Белье – обязательно! Пару простыней, пододеяльник, наволочки. Полотенца. Здесь есть прачечная, куда можно отдавать во время бани свое белье. Но это самоубийство – никто белье там не кипятит, стирают все вместе, и вши переходят с вещи на вещь.

7. Носки, трусы, футболки. Только стопроцентный хлопок, никакой синтетики. Не надо ничего голубого – сама догадайся почему – и красного. Красный – цвет ментов, в тюрьме и нитки красной не допускается. Трусы семейные, не плавки, а то сокамерники засмеют. Спортивный костюм, тапочки, кроссовки. Свитер, толстые шерстяные носки, спортивная шерстяная шапочка.

8. Тетради, блокноты, ручки, хорошо бы с цветными стержнями, карандаши.

9. Туалетная бумага.

Каждую вещь упакуй в отдельный пакет, чем больше, тем лучше. Пакеты по отдельности не пропустят, а вещь нужная. Газеты тоже.

Теперь еда. Это просто. Чем больше, тем лучше, потому что абсолютно вся еда делится на всю камеру, то есть идет на общак. Главное правило – все, что приготовлено, не пропускают: ни котлеты, ни отбивные, ни жареную курицу.

Хлеб, сухари, сушки, потому что хлеб здесь не обычный, какой продается в магазинах. Нам дают спецвыпечку, которую пекут в тюрьме те же зэки. Из чего, сказать не могу, но не из муки точно. Тюремный хлеб – это клейкая масса, пластилин в корке. Мякиш можно бросить об стену, и он приклеится. Есть можно только корку – она более или менее пропеченная, – да и то от сильного голода.

Бульонные кубики – их можно добавить в пресную кашу, которая здесь основное блюдо, тогда вполне съедобно. Овощи, фрукты – столько, сколько можно, по максимуму. Зелень: петрушка, укроп – обязательно. Колбаса сырокопченая, она может храниться. Сахар не пропускают, чтобы зэки брагу не гнали. Вместо него шоколад и конфеты, хорошие, дорогие, и простые карамельные. С карамельками здесь любят чифирь пить. Кофе, чай, сигареты».

С утра отправились в тюрьму. Они выехали на широкую гранитную набережную вдоль Куры, рассекающей Тбилиси на правый и левый берег. Погруженная в свои невеселые мысли, Женя не обратила внимания на красоту открывшегося перед ними вида – в водах зажатой между высокими скалами Куры отражались стены крепости Нарикала и сурового древнего Мехетского храма. Впереди возвышалась гора Мтацминда, виднелись купола Сионского собора. Реваз искоса поглядывал на Женю, ожидая от нее реакции, но она уставилась в одну точку впереди себя, на огромную конную статую мужчины в доспехах с поднятой рукой, и молчала.

– Это Вахтанг Горгасали – основатель Тбилиси. Руку поднял, да? Мы в Тбилиси шутим, что это он указывает водителям, что надо быть осторожнее на повороте. Ты же знаешь, как грузины водят, обеими руками жестикулируют, смотрят на собеседника или на красивых женщин в других машинах. А на дорогу зачем смотреть, да? Я не такой, я очень аккуратно вожу. А на том месте, где сейчас Горгасали стоит, раньше стоял Метехтский замок, главная тюрьма в Тбилиси. Но ты знаешь, в Грузии в начале века было так много революционеров, что они уже все в замок не помещались, и тогда один богатый промышленник подарил царю Николаю под новую тюрьму два корпуса своей фабрики в районе Ортачала. Туда перевели всех революционеров. А потом пришли большевики, конфисковали Ортачала и стали туда сажать врагов народа, и среди них этого человека, что царю тюрьму подарил.

В Ортачала Женя должна была встретиться с начальником тюрьмы. Для организации этой встречи были задействованы все связи, Реваз беспрерывно переговаривался по телефону, люди приходили и уходили, и, наконец, время аудиенции было назначено. Женя не до конца понимала, зачем ей надо встречаться с начальником тюрьмы, что именно ему говорить, тем более что с Севой она все равно увидеться не сможет – пока шло следствие, свидания с заключенными были строжайше запрещены. Но грузины настаивали, говорили, что это важно для Севы, так как может помочь облегчить ему режим содержания и она, конечно, согласилась. В конце концов, что значат ее сомнения, страхи, ощущение неловкости от того, что ее водят на помочах как маленькую девочку, по сравнению с тем, что происходит с Севой? Если есть хотя бы один шанс, что она может ему помочь, она это сделает. Реваз старался отвлечь ее от мрачных мыслей и говорил не умолкая.

– Я вырос здесь, в Старом городе. Тогда во всем Тбилиси был только один мост через реку – старый Метехтский. Два раза в год по нему перегоняли стада овец: осенью с горных пастбищ на равнинные и весной обратно. Ты представь себе: три дня по мосту идут овцы, движение замирает, невозможно перебраться на другой берег. До сих пор помню крики пастухов, лай овчарок, блеяние овец. Потом несколько дней по улицам ходить было нельзя из-за овечьего навоза.

Они свернули с набережной, оставив позади большой запущенный парк, и петляли теперь по круто взбирающимся в гору узким улочкам, вымощенным булыжником. Дорога вся была в ухабах и ямах, машину трясло.

– Видишь, совсем другой город пошел. Это мы въехали в район Ортачала. Тюрьма почему называется Ортачала? По имени района. Здесь голытьба живет, одни курды. Они наверняка камни из мостовой выковыривают и к себе домой уносят. Черт бы их побрал, этих курдов! С каждым годом их все больше становится, в каждой семье по десять детей. Честное слово, они даже хуже армян!

Женя улыбнулась. Реваз, до слез любивший Грузию и грузин, не выносил соседние народы. «Они все торгаши и воры. Ты приди на базар в Тбилиси, кто там торгует? Армяне, грузинские евреи, азербайджанцы, айсоры и курды. Грузин там нет. Настоящий грузин торговать не умеет и не любит. Он будет в ресторане гулять и друзей угощать. А приедешь в Москву, и там всех кавказцев грузинами называют, и это при том, что на всем большом Центральном рынке ни одного грузина не найдешь!»

– У тебя кто-то сидел в Ортачала? – Молчать дальше было неудобно, и Женя спросила первое, что пришло в голову.

– Нет грузинской семьи, чтобы кто-то не сидел. Мать всегда ходила носить передачи, если не родственникам, то друзьям или просто знакомым. Так у нас, грузин, принято. Но я тебе скажу, что я с малых лет, еще когда совсем мальчишкой был, хотел художником стать. А здесь особый район, его еще наш великий Нико Пиросмани любил рисовать. Посмотри его картины, это все Ортачала. Таких мест, как здесь, во всем Тбилиси не найдешь. Возле тюрьмы всегда была толпа. Люди с утра собирались у ворот, ждали, может, удастся увидеть своих, передать им что-то с воли, послать весточку. Я в сторонке стоял и рисовал, потому что здесь такие лица можно было увидеть, такие типажи. Остальные в Авлабар за натурой ходили, а я в Ортачала.

Ровно в семь Женя и Реваз с тяжелыми сумками в руках подошли к воротам тюрьмы. Там уже толпились люди с баулами, в основном женщины, многие в длинных традиционных черных платьях до земли и черных платках на голове, но были и городские, одетые по-современному. Ждали они недолго, минут через пятнадцать служащая открыла железную дверь с решеткой, и они вошли в помещение для передач.

Женя оглядела комнату. Вытянутое помещение метров тридцати с выкрашенными в сине-белый цвет стенами. Краска давно уже выцвела, куски штукатурки кое-где отвалились. Вдоль стен стояли ряды деревянных стульев с откидывающимися сиденьями и чугунная скамейка с толстыми деревянными рейками, тоже выкрашенная в голубой цвет. Центр комнаты занимал огромный деревянный стол с покрытой листом цинка столешницей. На стенах были развешаны объявления: перечень разрешенных и запрещенных продуктов, информация о правах осужденных, объявление конторы адвокатов и еще что-то по-грузински. Перед окошками приема передач выстроилась очередь. Женя обратила внимание на вошедших вместе с ними юношу и девушку, удивительно похожих друг на друга. Им было не больше восемнадцати лет. Пара сразу же подошла к оцинкованному столу, вытряхнула содержимое своих сумок и начала разворачивать каждую карамельку и складывать в прозрачный полиэтиленовый пакет. Когда дело дошло до сигарет, молодым людям на помощь пришли две пожилые женщины – каждую пачку надо было вскрыть и вынуть оттуда фольгу.

Женя замерла, не зная, что делать; Реваз, кажется, тоже растерялся. Он что-то по-грузински спросил у женщин, ему ответило несколько голосов.

Оказалось, что надо сначала написать заявление с описью передаваемых продуктов и вещей. Кроме того, требовалось разобрать всю передачу, вплоть до чая, но руки у Жени тряслись и не слушались. Женщины из очереди встали рядом и помогли ей. Они делали это настолько спокойно и органично, будто так должно быть, словно этому учат с детского сада.

Еще минут через сорок наконец открылось окно приема передач, и все разом замолчали. Приемщица взяла собранные заранее заявления и скрылась. Еще через двадцать минут она снова открыла окно и выкрикнула из списка первую фамилию. Очередь еле двигалась. Когда дошла очередь Жени, она назвала фамилию Севы и просунула в маленькое окошко продукты и вещи. Тут она поняла, почему это забирает столько времени. Мало того, что приемщица взвешивала каждую вещь, она еще их протыкала, разрезала и надламывала. Наблюдая, как она методично протыкает специальным шилом каждый бульонный кубик, Женя не выдержала.

– Девушка, дорогая, помилосердствуйте. Мало вам, что вы ограничиваете вес и количество передач, хотя это, по-моему, полнейшее беззаконие. Я передаю посылку своему мужу, который находится под следствием, а значит, он юридически не виновен. Вину признает только суд! Так вы еще наказываете всех нас, родственников, а ведь мы точно законопослушные граждане. Что вы тянете время, зачем все эти манипуляции с продуктами, что такого ужасного может быть внутри батона сырокопченой колбасы?

Приемщица остановилась и с удивлением посмотрела на Женю.

– Если у вас есть жалобы, пишите в Москву, – с сильным грузинским акцентом сказала она.

Реваз оттер Женю плечом и улыбнулся в окошко приторной улыбкой.

– Никаких жалоб нет. Просто человек из Москвы, пока не все понимает.

– Калбатоно, зачем ругаешься? Она сейчас начнет каждую сигарету проверять, мы тогда до закрытия не успеем, – зашептали женщины в очереди Жене. – Ты молчи и делай, как все, так быстрее всего будет.

Несмотря на три часа, проведенные в очереди, чтобы сдать передачу, до встречи с начальником тюрьмы еще оставалось немного времени. Женя проводила Реваза до машины, на встречу она должна была идти одна, без сопровождения.

– Начальник тюрьмы – большая милицейская шишка, в чине полковника. Обычно по Кавказу они майоры, не выше. Но Ортачала – исполнительская тюрьма, поэтому нужно, чтобы начальник в высоком чине был, – сказал Реваз с непонятной для Жени гордостью.

Ну как же, конечно, у них в Тбилиси даже чин начальника тюрьмы выше, чем в Ереване или Баку.

– Что значит исполнительская? – спросила она.

– В ней приводятся в исполнение приговоры к высшей мере. Сейчас на всем Кавказе больше таких тюрем нет, поэтому всех приговоренных к расстрелу привозят сюда. А при исполнении приговора обязательно должен присутствовать начальник тюрьмы.

– Зачем ты мне это рассказываешь сейчас, Реваз? Мне с ним идти встречаться, я и так не знаю, что говорить, как себя с ним вести, а тут еще эти ужасы. Выясняется, он собственными руками людей стреляет. Знаешь, это была глупая затея! Все равно он никакого свидания нам не даст, потому что следователь точно сказал, что по закону подследственным свидания до суда не разрешены. Поехали домой.

– Я старый осел! – Реваз схватился за голову. – Прости меня, дорогая. Сам не знаю, зачем я это сказал. Как глупая баба, ляпнул и не подумал. Никого он не стреляет, только форму надевает, кокарду свою натирает и присутствует. И все. Ты пойми, с ним большие люди разговаривали по твоему поводу, он тебя внимательно выслушает. Проси у него все подряд: свидание, облегчение режима, передачи без ограничения веса, всё…

На проходной у Жени еще раз проверили паспорт и указали, куда идти.

Женя замерла перед железной дверью, ведущей в мрачное пятиэтажное здание из темного красного кирпича. У входа сидел охранник, он махнул ей рукой в сторону лестницы. Она поднялась по старым выщербленным ступеням на два пролета. Там тоже сидел охранник, рядом лежала привязанная к перилам лестницы овчарка. Увидев Женю, собака посмотрела на нее изучающим взглядом, но быстро потеряла интерес и положила голову обратно на лапы.

– У меня назначена встреча с начальником тюрьмы. Куда мне теперь идти? – спросила Женя вохровца.

– Сейчас прямо по коридору, в конце коридора поверните налево.

Женя повернула в коридор и обомлела: она думала, что попадет в административный корпус, но перед ней вытянулся тюремный коридор с камерами по обеим сторонам и широким пролетом посредине, перекрытым железной решеткой. Через пролет были перекинуты мостики. В нос ударил запах пота, мокрого белья, ржавой воды и еще чего-то, что она не могла точно определить. Она шла вдоль железных дверей с маленькими зарешеченными окошками. Из окошек на нее скалились страшные заросшие мужские лица.

Она потом так никогда и не могла понять, произошло ли это с ней на самом деле или она все придумала, заместив воспоминания кадрами многочисленных американских фильмов про тюрьмы. Ведь не могло же такого быть на самом деле, убеждала она себя, чтобы ее одну, без сопровождения, могли пустить непосредственно в тюремный корпус, чтобы она ходила от камеры к камере, вглядываясь в окошки в дверях, надеясь увидеть среди заключенных Севу. Ей даже показалось тогда, что она его действительно разглядела – высокого, похудевшего, с бородой и в сванской шапочке на голове. Нет, такого точно не могло быть! Она все это выдумала.

– Отойдите от двери. Стойте там, я сейчас поднимусь, – крикнул ей снизу охранник. Он стоял этажом ниже и мог просматривать коридор наверху с любой точки.

Поднявшись, он выслушал ее сбивчивые объяснения и, не задавая больше вопросов, проводил до кабинета начальника.

Представляя себе эту встречу, Женя нарисовала в воображении портрет усатого палача в рубашке с закатанными рукавами, обнажающими жилистые, поросшие черными волосами руки. Полковник Габуния оказался вполне благообразным грузином средних лет, в приличном костюме и в галстуке, с полноватым округлым лицом и мясистым носом. Он галантно встал и предложил Жене садиться. Скороговоркой представившись, она начала заранее заготовленную речь о тяжелом состоянии здоровья своего мужа.

Начальник поглядывал на нее благосклонно и улыбался. Внезапно выражение его лица изменилось.

– Как вы сказали? Бялый?

Он покраснел и откинулся на спинку стула. В его выпуклых цвета грецкого ореха глазах не осталось и намека на благодушие.

Женя не могла знать, что как раз сегодня утром во время обхода Сева подал начальнику тюрьмы жалобу на условия содержания. Габуния любил лично наблюдать за тем, что происходит у него в тюрьме и регулярно обходил все камеры. Сева заранее приготовился и ждал. Сокамерники получили от этой сцены огромное удовольствие, поскольку Сева, когда писал жалобу, зачитывал ее вслух всем желающим. Когда он вручил бумагу начальнику, они замерли в предвкушении.

– Что это? – спросил Габуния, беря бумагу.

– Жалоба на имя генерального прокурора Грузии в связи с ужасающими условиями содержания.

По камере прокатилась волна смеха, но под бешеным взглядом начальника зэки замолчали и опустили головы, все знали, что сама их жизнь зависит от его воли.

– И на что жалуетесь?

– Вши заели, по всему телу копошатся. Вши же, как известно любому человеку, знакомому со школьным курсом биологии, являются разносчиками тифа, заболевания, от которого в годы войны и разрухи умерли миллионы людей. А мы живем, товарищ полковник, в мирное время в стране развитого социализма. Вши – это не по-советски. У вас здесь не советская тюрьма, а застенки средневековой инквизиции.

Начальник развернул жалобу, пробежал ее глазами, побагровел до малинового цвета и выбежал из камеры. Вслед ему несся громовой хохот.

– Читайте, что ваш сумасшедший супруг пишет. – Габуния протянул Жене лист бумаги.

Женя от волнения и страха никак не могла вчитаться, разобрать Севин почерк, и начальник, отобрав у нее бумагу назад, сам зачитал вслух: «Жалоба на имя генерального прокурора Грузии. Требую заменить начальника тюрьмы, который не соответствует порученной ему должности». Вначале он жалуется, что баланда несъедобная, что хлеб из пластилина, что параша протекает, что стекол в окне нет, что вши заели. А потом он на меня лично пишет. И не кому-нибудь, а генеральному прокурору. Он мне дает жалобу на меня самого и хочет, чтобы я это прокурору передал! Издевается, позорит меня перед всей тюрьмой.

– Так что же ему теперь будет? Попробуйте его понять, он человек, никак не связанный с криминальным миром, для него все это огромный шок. И потом, у него очень слабое здоровье, я уверена, что он до конца не осознает, что делает. Вот посмотрите, я привезла справки от врача и выписки из больницы, где он был госпитализирован, – Женя достала из сумки справки. – Мне грузинские товарищи, вы их знаете, говорили, что вы пользуетесь репутацией человека справедливого и благородного и что вы не будете излишне суровы по отношению к моему мужу. Он честный человек, который ни в чем не виноват, и попал сюда по ошибке.

– Когда за него просит такая красивая женщина, как я могу не пойти навстречу? Переведу его в больницу.

– Спасибо вам огромное! – воскликнула Женя. – Просто не знаю, как вас благодарить.

– Повезло ему. Какая женщина ему досталась. – Габуния галантно поцеловал Жене руку и проводил ее до выхода, открыв перед ней дверь.

Глава 10

Белая Вошь

1

Случай с жалобой на начальника тюрьмы повысил мой авторитет в тюрьме до небес. Если переиначить слова астронавта Армстронга, то мой поступок был маленьким шагом для одного человека, но гигантским скачком для всей тюрьмы.

В тот же день, после обеда, в нашу камеру вошел вертухай.

– Бялого в больницу.

Думаю про себя: порядок, в больнице будет хорошо.

Меня повели. К тому моменту я уже неплохо ориентировался в тюрьме и понимал, что меня ведут не в больницу: вместо того чтобы налево по коридору и наверх – все вниз и вниз. Приводят в подвал и засовывают в камеру.

– Это больничка? – спрашиваю у охранника, пока он возится с ключами.

– Да. Это больничная камера, – и впихнул меня в нее.

Оказывается, в подвале Ортачала для воров в законе, больных открытой формой туберкулеза и сифилиса, имеется больничная камера. Их в общую больничку запускать нельзя, потому что они могут всех заразить.

Поэтому меня, Бялого Савелия Матвеевича, беспартийного, засовывают в камеру мало того что к ворам, что является грубым нарушением Уголовно-процессуального кодекса Советского Союза, но, кроме того, еще и к туберкулезникам и сифилитикам.

Начальник думал, что воры меня сломают. Но он ошибся. Это было лучшее время в тюрьме. Сидевшие в этой камере воры сразу приняли меня как своего.

– Мы все о тебе знаем. Пока тебя вели, нам уже маляву прислали из той камеры, где ты сидел. Располагайся, дорогой.

Что нужно, чтобы воры тебя полюбили… Я занимался делами, зарабатывал деньги. Деловой человек – это уже плюс. Во-вторых, из Москвы, но не русский, а еврей. Это опять плюс. Третье, держится в тюрьме хорошо: сведения из той камеры, в которой сидел, положительные. Кроме того, никого не сдает, на все говорит «нет» – то есть свой человек для тюрьмы. Да еще веселый, пьет, анекдоты травит. Сказочный парень.

Хотя больные туберкулезом воры периодически харкали на пол кровавой мокротой, изможденными их назвать было нельзя. Они же воры в законе, и кормили их как на убой. Охранники не успевали подтаскивать все то лучшее, что вся тюрьма для них собирала. Мы не успевали съедать, что приносили, такое было количество еды. За всю свою жизнь я так не ел.

В самом начале моего пребывания в больничной камере я чуть не допустил огромную ошибку. Мне Женя передала в посылке, я специально просил, зубной порошок, зубы чистить. Воры очень обрадовались и хотели тоже им пользоваться, то есть опускать свои зубные щетки в баночку с порошком и тереть им зубы.

– Ну, это не очень удобно, – сказал я.

«Так я точно получу и сифилис, и туберкулез. У них же открытая форма все-таки», – это я про себя уже подумал, вслух говорить не стал. Должны же они в конце концов понимать, что у меня, в отличие от них, туберкулеза нет и мне заболеть ну никак не хочется. И вижу, что мои слова произвели на воров неблагоприятное впечатление, набычились они. Пришлось на ходу спасать положение.

– Что? Баночка с порошком же маленькая – это неудобно. Надо найти большую банку и туда пересыпать.

– Вах! Правильно говоришь.

Нашли какую-то посудину и пересыпали туда порошок. Все им пользовались, и я пользовался. Я тогда вспомнил фильм «Мотылек», который лет десять назад видел во время Московского кинофестиваля. Там Дастин Хоффман вместе со Стивом Маккуином бегут из тюрьмы и попадают на остров с прокаженными. Прокаженный дает Хоффману докурить огрызок сигары, тот долю секунды сомневается, а потом берет сигару и докуривает. Прокаженному это так понравилось, что он решил им с Маккуином помочь. И герой Хоффмана не заразился. Так же и я. Я посчитал, что не заражусь, и не заразился. И ничего, нет у меня ни сифилиса, ни туберкулеза.

Но их лечили, кололи им пенициллин или черт его знает что. Каждый день приходила сестра и колола им, по-моему, одно и то же и от сифилиса, и от туберкулеза. Меня никто и не думал лечить, какой смысл лечить меня от вшей в советской тюрьме. У всех были вши, по всему Советскому Союзу. По этому поводу даже есть песня у Галича, которая так и называется: «Белая Вошь». Я ее ворам спел, им понравилось.

Когда затихает к утру пурга,

И тайга сопит, как сурок,

И еще до подъема часа полтора,

А это не малый срок.

И спят зэка, как в последний раз

Натянул бушлат – и пока! —

И вохровцы спят, как в последний раз —

Научились спать у зэка.

И начальнички спят, их брови спят,

И лысины, и усы,

И спят сапоги, и собаки спят,

Уткнувши в лапы носы.

И один лишь «попка» на вышке торчит,

Но ему не до спящих масс.

Он занят любовью – по младости лет

Свистит и дрочит на Марс.

И вот в этот-то час, как глухая дрожь,

Проплывает во тьме тоска,

И тогда просыпается Белая Вошь,

Повелительница зэка,

А мы ее называли все —

Королева Материка!

Откуда всевластье ее взялось,

Пойди, расспроси иных,

Но пришла она первой в эти края,

И последней оставит их…

Нас было шесть человек вместе со мной, а камера большая, человек на тридцать, по размеру как общая камера, в которой я был, только там содержалось пятьдесят человек. Но главное, что воду в умывальнике не перекрывали весь день. В общей камере воду давали два раза в день по полчаса, утром и вечером, и то вечером не всегда, а по настроению. Постоянная подача воды – это фантастическое послабление для тюрьмы: можно мыться, когда хочешь, и обмываться, и стирать одежду. Я, правда, ничего не стирал, мне Женя много одежды передавала, я грязное выбрасывал и надевал чистое, чем вызывал сильнейшее уважение у воров. Через пару недель раны у меня начали затягиваться, может быть, помогла цинковая мазь, которую им от сифилиса давали, я ею свои струпья мазал. Клопов в этой камере не было, а вши хоть и были, но не в таком количестве, как в СИЗО.

Начальник тюрьмы все время посылал вертухаев проверить, как у меня дела. Они думали, я обделаюсь от страха, все-таки открытая форма, а во-вторых, что я буду шестеркой у воров. Близко даже не было, у нас сложились товарищеские отношения.

В больничной камере, вместе с грузинскими ворами в законе я встретил Новый, 1985 год. Стол, накрытый на Новый год для воров, был лучшим в моей жизни, такого я даже у узбекских министров не видел. Поросенок, индейки, гуси, дичь, литрами чача и домашнее вино. Все это охранники подтаскивали, и бесплатно, воры ничего никому не платят. Это называется уважение. Потому что если охранник будет вести себя по-другому, его зарежут по дороге домой. Сокамерники общались между собой по-грузински и переходили на русский, только когда разговаривали со мной. Я им никогда никаких вопросов не задавал: кто ты, откуда, за что сидишь, – но один из них, Гигла, высокий здоровый мужик, лет под сорок, домушник-гастролер, любил рассказывать истории.

Одну я запомнил:

«Только я взял квартиру, на выходе меня берут менты. Я вещи сразу скинул, но на их глазах. Тем не менее в руках у меня при аресте вещей нет. Дальше происходит то же, что и всегда. Менты ведут меня в камеру и пиздят страшным боем, чтобы добиться показаний. Я стою на своем: знать ничего не знаю, ничего не ведаю. Не я.

– Так как же тебя с вещами взяли?

– Ни хрена не взяли с вещами. Пустые у меня руки были.

– Да ты же на наших глазах скинул вещи.

– Не знаю, что ваши глаза видели, а у меня в руках вещей не было.

Шьют мне другие дела. И что интересно, по-разному менты шьют дела, но здесь что ни кража, то моя. То есть мне чужого не шьют. «Понятия не имею», – отвечаю на все.

Но все эти места запомнил, которые они мне называли. Хоть ни в чем не сознался, все мне пришили, сознался или нет, срок-то все равно будет. Жду суда. На одну ночь людей новых в камеру завели. С одним русаком я пристроился побалакать. Он тоже домушник и идет в особую, ему лишние кражи по барабану, у него уже двадцать есть доказанных, будет двадцать пять – ему безразлично.

– Возьми на себя мои, – прошу его.

Он сразу согласился. Я ему все в деталях рассказал, где, что, какие вещи. Мы оба знаем, что потом, когда он сознается, менты будут обязательно проводить следственные эксперименты, поэтому я рассказал ему точно какой дом, какой этаж, как заходил. На следующее утро он ушел. Проходит время, меня вдруг на допрос вызывают. И мой следователь, не говоря ни слова, начинает меня бить, причем не просто бить, а смертным боем. Ты не представляешь себе, как я доволен. Я понимаю, что он сейчас отпиздит меня до полусмерти и отпустит на волю. Это он от злости, что ничего у него не вышло, меня пиздит, иначе он бы меня не бил. Поэтому я с легкостью все это выдержал. Ну наконец он устал.

– Это моя ошибка, которую я себе никогда не прощу! Как я этого подонка к тебе в камеру посадил! – говорит.

И отпустил меня».

Гигла учил меня, как надо вести себя на допросах.

– Запомни два правила. Чистосердечное признание – прямой путь на скамью подсудимых. И второе: ничего не говори, кроме самого необходимого, и, главное, ничего не подписывай.

Ну, Америку он мне не открыл, я сам именно так все и делал. Но слушал внимательно и кивал.

– Вот посмотри на окно. Что ты видишь? – продолжал обучение вор.

– Намордник, – отвечаю. Намордником в тюрьме называлась приваренная насмерть металлическая решетка на окне.

– Посчитай, на сколько квадратиков делит решетка окно? Посчитал? Вот столько дополнительных лет они тебе довесят за каждое неосторожное слово! Запомни, ничего и ни при каких обстоятельствах не рассказывай мусорам. Даже какого цвета у тебя носки и трусы. Потому что если они видят, что ты сразу не колешься, то стараются выудить признание косвенно. Начинают вести разговоры на отвлеченные темы: «Что ты больше любишь – лобио или сациви?» – все для того, чтобы тебя разговорить и подвести к интересующей их теме.

Вызвали меня на очередной допрос. Следователь выложил передо мной договоры.

– Твои бумажки? Ты с каждого такого договора имел десять процентов в обход государства. Ты посчитай, на какую сумму здесь подписано. Это сколько же ты получил в общей сложности? И заметь, налогов ты не платил.

– Да, бумажки мои, я их составлял, только есть маленькая тонкость.

– Да? И какая же?

– Никаких процентов я не получал. Я объяснял художникам композиции, я намечал размеры, я определял тематику всех работ и считаю, что я принимал участие в изготовлении картин. Таким образом, я участвовал в творческом процессе и имею право на часть гонорара.

– Первый раз об этом слышу. Они здесь все были, и никто об этом слова не сказал.

– Они творческие люди, может быть, они стесняются. Но факт остается фактом, я им активно помогал. Если они считают иначе – это их личное дело.

– Ну что же, поговорим с ними еще раз. Выясним, что там происходило на самом деле. Если надо – устроим очные ставки. Но меня сейчас, на самом деле, другое интересует.

Автандил отложил бумаги в сторону. Несколько минут он разглядывал меня в упор.

– А расскажи-ка мне, как ты давал взятки Тохтамышу Баймировичу Мурсалимову.

– Вообще такого человека не помню, – говорю, а у самого все замерло внутри.

– Ну понятно, да… А дело было так…

И рассказывает мне в деталях, без ошибок, как мы с Палкером привезли из Москвы телевизор, видеомагнитофон, фотоаппараты «Поляроид», золото.

– Ты же понимаешь, и телевизор и видео проходили через аэропорт в Москве и в Ташкенте. Мы это все проверили уже.

– Золота не было. Телевизор был, видеомагнитофон был, но золота не было, – говорю спокойно, глядя ему в глаза. Золото у меня в кармане пиджака лежало, его никто не видел, доказать они ничего не смогут.

– Ну как скажешь. Ты прав. Забудем о золоте. Ты молодец. Но… Телевизор признаешь?

– Да, – отпираться смысла не было. Я соглашался только на то, что можно было доказать.

– Ты был в синем пиджаке, в рубашке в синюю полоску, галстук темно-серый, и в кашемировом пальто черного цвета с шарфом?

– Не помню, но признаю.

У меня волосы встали дыбом. Откуда они знают такие детали? Они что, на самом деле вели меня уже столько времени, фотографировали, прослушивали, а я ничего не замечал? Но зачем, я ведь не такая важная шишка?

– За тобой пришла от Мурсалимова машина. Ты в нее все погрузил и поехал к нему домой.

– Машина – да, пришла, признаю. Но поехали мы не к Мурсалимову, вот в чем дело. Вы там со мной были, когда я это все Мурсалимову передавал? Нет. Вы только знаете, что я в машину Мурсалимова все погрузил и уехал.

– А кому тогда отвез-то? – спросил следователь.

– Мне шофер Мурсалимова деньги дал, чтобы я в Москве все купил, – в Ташкенте не достать технику. Я купил и ему привез. Так что вы тут много всего рассказали и даже похоже на правду. Но, к сожалению, все совсем не так.

Вернулся в камеру в полном смятении. Рассказываю Гигле, как прошел допрос.

– Понять не могу, как менты знают такие подробности. Во что я одет был, в деталях. Это знать невозможно.

– Что тут знать-то? Ты как маленький. Это подельник стучит.

– Да подельник уже давно в Москве. Отпустили его.

– Что значит «он в Москве»? Ты что, повелся на басни, которые тебе следователь рассказывает? Здесь он, в Ортачала, подельник твой. Через пять минут точно тебе скажу, в какой он камере сидит.

Так, значит, Палкер здесь, в тюрьме, не отпустили его? У меня голова кругом пошла. Но я все равно сомневался.

– Ладно, пусть он здесь. Но это не он. Если бы он стучал на меня, я бы еще мог поверить. Но чтобы на себя самого? Ведь если я давал взятки, а он со мной вместе был, то, стало быть, и он в этом участвовал? Он сам себе приговор такими показаниями подписывает. Не верю.

– Еще раз скажешь «не он» – убью! Тебе говорят, подельник стучит. Я всю жизнь в тюрьме провел, я знаю, как здесь жизнь устроена. Не веришь мне, других спроси.

Гигла по-настоящему разозлился. Когда он рассказал по-грузински остальным, что у меня на допросе произошло, они все в один голос согласились, что это показания Палкера. Я больше не спорил. Воры тут же начали меня уговаривать, что надо Палкера отпетушить за такое его недостойное с тюремной точки зрения поведение. Здесь необходимо заметить, что гомосексуализм в тюрьме развит гораздо меньше, чем принято думать. Опускают же в тюрьме только в виде наказания, и это страшное наказание, обратной дороги для опущенного нет.

– Без тебя не можем. Ты должен сказать «да», – настаивали воры.

– Нет, не надо, – твердо сказал я, и на этом тему закрыли.

Но записку я подельнику передал, написал, что он должен быть мне благодарен за то, что его не имеют в камере, так как стоит мне только дать отмашку, его тут же отпетушат. Но когда сокамерники выяснили, что Палкер стучит на допросах, его начали нещадно избивать в общей камере, в тюрьме стукачей не любят. Администрация вынуждена была перевести его в подвал, по-тюремному, петушатник.

Я провел в больничной камере два месяца. Увидев, что шестеркой я не стал и вообще живу, радуюсь, начальник задумался. Я ведь мог и написать, что меня держат в больничной камере – да еще какой! – и не лечат. Письма я писал постоянно. Занять же надо себя чем-то. В общем, перевели меня в другую камеру. Воров постепенно, по мере выздоровления, тоже раскидали по разным камерам. Когда мы потом случайно встречались в коридорах тюрьмы по дороге на допросы или в суд – всегда здоровались. Вся тюремная шушера смотрела на меня с восхищением: как же, вор в законе меня поприветствовал, это же как член Политбюро. Да что там, намного больше уважения!

2

Новая камера располагалась на втором этаже. В соседней камере сидел известный тбилисский адвокат, специализировавшийся на защите воров, ничем другим он не занимался. Условия на этом этаже были такие, что они даже открывали камеры – только в Грузии такое возможно, – и люди общались между собой. Это же вещь невероятная, потому что подельники так могут встретиться и сговориться о показаниях. Но в Тбилиси все возможно.

Так я с этим адвокатом и познакомился. Поговорили мы. Он обо мне и моих жалобах уже слышал, поэтому, собственно, и обратился ко мне.

– Меня скоро переводят из Ортачала в другое место. Ты писать можешь этим дурачкам всякие прошения, жалобы, кассации?

– А чего? Конечно могу, – отвечаю.

– Я дам тебе Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы, они у меня здесь есть. Тебе будут платить за работу, но не деньгами, а едой. Очень качественная еда, домашняя индюшка, курица, купаты. Сигареты опять же.

Так я начал работать тюремным стряпчим. Зэки ко мне приходили со своими бумажками – хотя дела на руки никому не выдавали, у всех были какие-то выписки. Я просматривал, разговаривал, разбирался, какая статья, и, вооружившись кодексом, оставленным мне в наследство адвокатом, принимался за работу. Пока шло следствие по моему делу, выучил оба кодекса наизусть.

К нам в камеру перевели Важо, парня лет двадцати, осужденного за убийство. За первое убийство он получил десять лет колонии, и уже на зоне он убил еще раз – стукача. Там же, на зоне, была выездная сессия суда, и Важо приговорили к расстрелу. Его перевели в Ортачала для исполнения высшей меры наказания. Пока он ждал приговор, подал апелляцию. Суд принял его апелляцию к рассмотрению, и Важо из расстрельной камеры, где он провел в ожидании исполнения приговора полгода, перевели к нам. Я писал ему апелляции, пытался доказать, что убитый был наседкой, который выпытывал из него информацию, провоцировал его и в результате, когда Важо его раскрыл, первым набросился на него с ножом. Таким образом, это убийство было самообороной.

Как-то раз мы играли с ним в шахматы. Важо не большой игрок был, кроме того, погружен в себя, все-таки подрасстрельный человек. Вижу, он ферзя с королем перепутал, наверное, задумался о своем деле. Но я же игрок, я выиграть хочу, поэтому хоть я понимаю, в чем дело, но ему не говорю и пользуюсь его ошибкой. Дальше – больше, он хочет меня королем, как ферзем, съесть.

– С ума сошел? Это же король, – говорю.

– Я его маму ебал, это не король! – отвечает Важо.

Я же слышу, что он сказал «я твою маму ебал», а это верх оскорбления, это же Грузия, а не Россия.

– А я твою маму ебал! – А что делать, сносить такое оскорбление нельзя, потом никогда свой авторитет не вернешь.

Камера замерла. Все слышали, как он сказал «его маму» и как я ответил «твою маму». Я подписал себе смертный приговор. Тем более что для Важо, уже имеющего два убийства на руках, добавить себе третье ничего не значит, он и так подрасстрельный.

Он схватился за нож, я – за шахматную доску, деревянные фигуры со стуком посыпались на пол, но его удар я успел отразить. Я отбивался от него пару минут, пока вся камера не налетела и не растащила нас. Никто нас не бил, руки не скручивал, просто оттащили его от меня. Сокамерники начали ему по-грузински объяснять, что человек же, мол, не грузин, спутал.

– Мне послышалось, что ты сказал «я твою маму ебал», – объясняю ему.

– Я мог такое тебе сказать? Ты для меня пишешь апелляцию, ты работаешь, мы товарищи, и я мог такое сказать?

– Мне послышалось, ты сказал «твою маму».

– Как может такое послышаться? – Важо опять схватился за нож и пошел на меня.

Зэки его окружили, оттеснили от меня.

– Да не грузин он, не понял, что грузин такое сказать не может.

– Он сказал «его маму». Грузин никогда не скажет «твою маму», – это они мне говорят.

– Да, я не услышал, что ты сказал «я его маму». Я услышал «я твою маму ебал».

Сутки разборки продолжались. В конце концов я извинился, и он меня простил.

Уже когда меня перевели в зону, я узнал, что Важо расстреляли. Мои апелляции не помогли.

3

Однажды вызывают меня на допрос. В кабинете – мой следователь и двое русских, матерые такие волки, холеные мужики.

– Вот с тобой хотят двое следователей из Москвы поговорить, я вас оставляю, – сказал Автандил и вышел из комнаты.

«Началось», – думаю.

– Не волнуйся, – говорят москвичи, будто мои мысли читают. – Чтобы все было понятно, вот наши документы.

И показывают мне свои удостоверения. Оба полковники Комитета государственной безопасности.

Я как документы увидел, совсем приятно стало. Мало того что КГБ, так и еще оба полковники.

– Ты понимаешь, что мы из Москвы прилетели, да? Понимаешь, что за пустяками мы не летаем? Не надо объяснять, правда? – спрашивает один из них, наверное, главный в паре.

– Нет, не надо объяснять. Я догадался. Чисто интуитивно.

– Ну, хуевы твои дела.

Я молчу.

– Что молчишь? – спрашивает чекист.

– Да так. Жду продолжения. То, что мои дела хуевы, я понял, как только документы ваши увидел. Пока еще не понял, в чем именно, но общий принцип уловил.

– Еще шутишь? Скоро перестанешь. Ты же взятки давал? Все твои министры арестованы. Ведь не только ты им взятки давал, они со всех брали. Речь идет об очень крупном деле. «Хлопковое дело» называется, слышал? Работаем мы по указанию ЦК партии.

– И я работал по указанию ЦК партии. – Тут я не выдержал и засмеялся.

– Понятно. Тебе придется все подтвердить.

– Не буду я ничего подтверждать, не было ничего.

– Брось ваньку валять. Не мальчик уже. Ты же понимаешь, что Палкер нам все рассказал.

– Он все врет, думая, что ему какие-то облегчения будут. А я ничего не скажу. Не потому, что не хочу – я для Комитета госбезопасности на все готов, я с детства мечтал КГБ помогать, – но здесь никак не могу. Нечего сказать. Если как-то можно по-другому помочь, вы мне только скажите.

– Хорошо, посмотри-ка на эти фотографии.

На всех фотографиях – я в Москве с министрами в разных кабаках. Фотографии настоящие, не фотомонтаж. Сделаны год назад, два года назад. У меня в голове помутилось.

Лихорадочно думаю: «Фотографировали они не меня, конечно, а министров и всех, с кем они бывали. Увидели меня несколько раз, выяснили, кто я таков. Потом, когда меня взяли и всплыли показания Палкера, они соединили два и два и решили получить на мне вместо своих трех звезд одну, но генеральскую».

– Ну и что? Да, я их знаю, некоторые из них – мои друзья. Что здесь такого?

– Ты их водил в эти рестораны, и ты за всех платил.

– Ни одной фотографии нет, чтобы я платил. Нет даже ни одной фотографии меня с официантом.

Я еще раз перебрал пачку фотоснимков и бросил ее на стол перед ними. «Это еще раз доказывает, что слежка была не за мной», – думаю про себя, вслух, конечно, этого не говорю.

– Ладно, понятно. Теперь запоминай. Если ты откажешься давать показания – а ты такой мудак, что можешь, – у тебя не получится сидеть в Грузии и не получится суд в Грузии. КГБ забирает твое дело. Ты будешь этапом переведен в Москву, сидеть будешь в Лефортове. Слышал о таком месте?

– Да слышал, – спокойно так отвечаю, а у самого похоронный марш в голове заиграл.

– Даем тебе времени до завтра все обдумать. Завтра мы с тобой встречаемся последний раз. Если ты готов сотрудничать, надо будет написать, что и как, в деталях. Мы тебя все равно переведем в Москву, но не этапом, а самолетом. Тоже Лефортово, но недолго, и в нормальной камере. Какое-то время там побудешь, примешь участие в судебных заседаниях на этих министров. Кроме того, надо будет в Ташкент слетать. После этого мы снимем с тебя все обвинения и ты будешь свободен. Ну, есть тебе что нам сказать?

Киваю отрицательно.

– Если сотрудничать не готов, то этапом переводим в Москву. Обвинения получишь по полной программе. Какое это коммерческое посредничество? Это явно хищения в особо крупных размерах. Мы раскрутим все до конца. Расстрел не получишь, ты фигура мелкая, но получишь по полной и сидеть будешь так, что пожалеешь, что на свет родился, мы проследим.

Полковник замолчал, ожидая моей реакции. Но я молчал.

– Завтра ты нам все расскажешь. Уведите арестованного!

Прихожу в камеру. Рассказываю сокамерникам, что и как.

– И что делать собираешься? – зэки спрашивают.

– Ну, по этапу в Москву придется, судя по всему.

Меня одевали всей тюрьмой. Нашли мне по разным камерам ватник, штаны хорошие теплые, боты. Я наголо побрил череп, а заодно и густую, окладистую бороду, которую к тому времени отпустил. Одет я всегда был прекрасно и на допросы приходил как в театр. Теперь все свои вещи я раздарил сокамерникам, мне они больше не понадобятся.

На следующий день прихожу на допрос. Бритый налысо, в робе, в ботинках, с мешком за плечами. Полковники как меня увидели, все поняли.

– Можешь ничего не говорить, все понятно. Смелый парень. Но все, что мы тебе сказали, все так и будет.

Меня отправили назад в камеру. Я ждал этапа на Москву, но меня все не вызывали и не вызывали. Дней через пять меня опять везут на допрос. В кабинете сидит мой следователь, один.

– Успокойся. Все в порядке. Отмазали тебя, – говорит мне Автандил.

Больше я этих полковников не видел.

4

Вскоре после моей встречи с полковниками КГБ из Москвы появляется в моей камере блатной пацан, Гоча. То ли пересылка, то ли на доследование, он как-то невнятно объясняет. У меня своих дел по горло, я с ним на сближение не иду, но Гоча то сигарету мне предложит, давай, мол, покурим, то кусок повкуснее предлагает, то хочет со мной какие-то дела иметь. Какие дела могут быть у вора со мной? Я не представляю для него интереса, он для меня не представляет, так я к нему и не лезу, а он что-то слишком старается. Просто так ничего не бывает. Я понимаю, что если ему от меня что-то надо, значит, он наседка. Жду, ему не помогаю, но и не отталкиваю, зачем отталкивать? Мне же тогда новую пришлют, которую я, может быть, не смогу определить. И тут Гоча приступает к своим рассказам.

– Меня перевели сюда из Харькова. А в Харькове я сидел в одной камере с Усмановым. Прикинь, с самим Вахубом Усмановичем Усмановым, министром хлопкоочистительной промышленности Узбекистана.

«Вот оно, началось, – думаю. – Он простой вор, а в одной камере с Усмановым сидел, да еще в общей тюрьме, когда Усманов может сидеть только в тюрьме КГБ, если он вообще сидит… У меня с ним никаких дел не было, только товарищеские отношения. На тех фотографиях, которые мне гэбисты предъявляли, я как раз с Усмановым был, и за кабак он платил». Теперь я полностью уверен, что меня раскручивает наседка.

– А ты, случайно, не знал Усманова? – спрашивает Гоча.

Почему я должен знать Усманова? Я из Москвы, сижу в Тбилиси за коммерческое посредничество. И случайный человек вдруг спрашивает меня, не знаю ли я министра хлопкоочистительной промышленности Узбекистана. Нет, таких совпадений не бывает.

– Знал, очень хорошо знал. Дел с ним до хуя сделал, – отвечаю.

– Ой, интересно, расскажи! – У Гочи загорелись глаза.

– Я тебе как своему близкому товарищу скажу. Но учти, что это секретная информация, чтоб менты ни в коем случае не узнали.

– Да я… да ты что! – Он аж задохнулся от возмущения. – Я – вор, а не сявка какой! Чтобы я ссучился и ментам сказал… – И так натурально он все это излагает, что не знай я уже наверняка, что он стукач, поверил бы ему точно.

– Ну, я в том смысле, что никому говорить нельзя, даже своим корешам. А то от одного к другому, менты узнают в результате, – говорю примирительно.

– А, вот ты о чем. Я – могила. Никому ни слова.

Рассказываю ему, как Усманов воровал хлопок в Узбекистане, а я, чтобы списать приписки, гнал вагоны в Ленинград с ворованным хлопком.

– Понимаешь, там на самом деле хлопок высшего качества, а в сопроводительной написано, что это линт и улюк.

– А это еще что такое?

– Это на самом деле отходы производства хлопка. Потом я пристраивал хлопок на заводы в Ленинграде. Там рубашки и штаны шили из этого материала. Левака гнали охуительно.

А про себя умираю от смеха: «Надо же чем-то занять рябят, пусть поработают».

Не проходит и десяти минут, Гоче стало плохо, и он попросился к врачу. Я умираю просто. Он возвращается часа через три. Пахнет шашлыком и коньяком, принес пачку сигарет, говорит: врач дал. У него уже готовы конкретные вопросы: где, когда, сколько. Пока его не было – я же понимаю, чем он там занимается, – я прикинул: в Ленинграде я бывал крайне редко, по работе я не был в Ленинграде никогда. Но нужно такое время моих поездок в Ленинград указать, чтобы со временем я смог документально доказать, что я был в другом месте.

Трюк, когда говоришь, что был в одном месте, а потом доказываешь, что был в совершенно другом, я помню с детства. Тогда папин приятель вернулся из лагерей, отсидев свои двадцать лет, и рассказывал разные истории. Мне было лет тринадцать, и я запомнил. Во время допросов в ЧК ему надо было сознаваться в своих преступлениях: в троцкизме, бухаризме, что он иностранный шпион, – иначе его запытали бы до смерти, как многих других. Но рассказывал он только то, по поводу чего потом, на суде, имел возможность доказать, что он там просто не мог находиться, так как есть документы, что он был в это время в другом месте. Ему это помогло. На суде он отказался от показаний, и его в результате не приговорили к расстрелу.

Москву я сразу отбросил: как докажешь, что я там в определенное время точно был. А вот Ташкент – другое дело: я покупал билеты на самолет, вписывался и выписывался из гостиницы, и, значит, физически не мог в это время находиться в Ленинграде. Я вспомнил несколько таких дат.

– А куда ты хлопок вез? С какими заводами работал?

– Не очень помню, к сожалению, какой завод. – А я же не знаю ни одного швейного завода в Ленинграде. – «Большевичка», кажется.

В Союзе в любом городе «Большевичка» была, и именно швейные фабрики так любили называть.

– Может, «Красный треугольник», – Гоча мне сам подсказывает, ему же дали всю информацию, – или завод имени Володарского?

– Имени Володарского, точно. Хотя меня возили и на «Большевичку» тоже.

Что и откуда брали, сколько вагонов, как кого зовут, кто чем занимается, – на все отвечаю, что ничего не помню. Он мне все имена говорит, а я подтверждаю. Гоча расцветает у меня на глазах, весь светится. Он уже представляет себе, какие получит послабления тюремные. Опять выдумывает причину и уходит из камеры. Вернулся он через два часа избитый так, что места живого на лице нет. На меня даже не посмотрел, забился на нары, одеялом укрылся и затих. Через несколько часов его вызвали с вещами, и больше я его никогда не видел.

На следующем допросе я спрашиваю своего следователя:

– Кто это Гочу так уделал?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – хмуро ответил Автандил и уткнулся в свои бумаги.

– Не хотите, не рассказывайте. Но что это вы придумали: хлопок, вагоны, Ленинград? Я хлопком занимаюсь? В чьей это голове могло родиться?

– Я ко всем этим делам отношения не имею. Я имею отношение только к твоему коммерческому посредничеству. Вот об этом давай поговорим.

Я поверил Автандилу, что это была не его идея. Уж слишком топорно сработано. Интересно, кто были эти люди, которые выясняли, как я торгую хлопком в Ленинграде с Усмановым? Они поняли, что я вожу их за нос, даже даты выяснять не стали. Профессионалы все-таки.

Глава 11

Самый гуманный суд в мире

1

Шли бесконечные очные ставки с художниками. Во время допросов Сева при художниках озвучивал свою версию о соавторстве, и они с ней соглашались.

– Да, я согласен с этим, – говорил Реваз. – Я просто не так понимал, потому что следователь все не так объяснил, но я согласен с тем, что Савелий Матвеевич говорит. Где документ? Хочу подписаться под своими словами.

Все остальные художники повторили за Ревазом слово в слово и подписались под показаниями. Следователю новые показания художников были глубоко безразличны, так как факт коммерческого посредничества они все равно не отменяли. Какая разница, принимал Савелий Матвеевич участие в написании картин или нет, – деньги он получал не из окошка кассы, а из частных рук, что по советским законам определяется как незаконное коммерческое посредничество. Дурачки-художники считали, что они помогают Севе, а следователь им разрешал, так как на следствие и на приговор это никак не влияло. Но Автандил, сам грузин, понимал их чувства, так почему не дать художникам возможность почувствовать себя лучше, когда они выгораживают товарища?

– Ну что ж, Савелий Матвеевич, следствие можно считать законченным. Будем передавать дело в суд. Обвинение – коммерческое посредничество. Наказание по этой статье – от двух до четырех лет лишения свободы.

– Вот вы обвиняете меня в посредничестве. Но в чем смысл этой статьи? – поинтересовался Сева. – Что государство не получает налог, потому что работа проходит мимо государства. В моем случае это не так: деньги, которые я получал, – я получал от людей, уже заплативших налоги. Мои деньги – не какие-то левые барыши, они обложены налогом.

– Вот ты это все на суде и скажешь. Судье.

– Скажу обязательно, потому что нарушаются советские законы, самые лучшие и гуманные в мире.

– Приятно было с тобой работать. Поэтому я напоследок могу ответить на твои вопросы, так сказать, неофициально, ведь следствие уже закончено.

Сева заметил, что когда подследственный отказывается сотрудничать, ничего не рассказывает, не помогает следствию, казалось бы, менты должны такого ненавидеть, а они, наоборот, его уважают. Тех же, кто ломается под их воздействием, они в грош не ставят.

– Два вопроса. Первый – как все это началось, откуда вы про меня узнали?

– Один из художников настучал, Гиви Бурамидзе. Написал донос. Я тебе больше скажу – будь ты один, пришлось бы нам тебя отпустить. Ты ведь не дал никаких признательных показаний. Но Палкер ухитрился в машине за время от аэропорта до Управления все нам рассказать: откуда деньги, как деньги, чего деньги. Ну, какой твой второй вопрос?

– Да вы уже ответили на него, – кивнул Сева. – Я хотел узнать, откуда вы все детали знали, но сейчас ответ ясен.

Следствие было закончено, и в соответствии с 31-й статьей Уголовно-процессуального кодекса подсудимых возили из тюрьмы знакомиться с материалами своего дела. Когда Севу первый раз повезли на ознакомление с делом, вместе с ним в воронке оказался Гигла, вор в законе из больничной камеры. Охранники перед ним просто стелились, очень уж уважали. Увидев Севу, Гигла обрадовался, сказал, что встречу необходимо отметить. Вор дал ментам денег, они остановили воронок и купили бутылку водки и закуску.

Стаканов в автозаке не нашлось, конечно, но грузин пить из горла не станет. Гигла достал пачку сигарет, вынул все сигареты и убрал их назад в карман. В пустую пачку налил водки.

– Меня везут на экспертизу в институт судебной медицины, кошу под сумасшедшего, – рассказал Гигла, – и тебе рекомендую. Вместо зоны проведу время лучше в больнице.

– Так ведь тебе там всякие препараты колоть будут. Я знаю, сам в психушке лежал.

– Мне, дорогой, ничего, чего я сам не захочу, колоть не будут.

Они выпили бутылку водки, так что на ознакомление с делом Сева приехал в хорошем расслабленном состоянии, что оказалось весьма кстати. Когда Сева вошел в кабинет, там уже сидел за столом и изучал дело его подельник, Палкер. Увидев Севу, он испугался и даже как-то скукожился, видимо, ожидая, что Сева начнет его бить.

– Что ты – мудак, я всегда знал. Но что ты еще идиот клинический – это ты меня удивил. Ты зачем, дурашка, стучал на себя? Нам ведь с тобой дадут одинаковый срок, день в день. Ты на что рассчитывал, кусок дерьма? – благодушно спросил его Сева.

– Меня били. У меня низкий порог толерантности к боли, я не мог терпеть. Они орали на меня, били сапогами в живот. Истязали. Пришлось все рассказать. Но я говорил только правду.

– Врешь, конечно. Подумай сам, логически, мы же с тобой ученые, хоть и в прошлом. Я на все говорю «нет», а меня пальцем не тронули. А ты на все говоришь «да» – и тебя бьют. Так не бывает.

– Ты как хочешь считай. А я тебе говорю, как было. Меня били.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул их следователь.

– Как дела? – спросил Автандил.

– Ну какие дела с таким мудаком могут быть? – Сева кивнул в сторону подельника.

– Да, плохо дело, – засмеялся следователь.

– Автандил Константинович, хорошо, что мы вот так все трое встретились. Он говорит, что его били, истязали, поэтому ему пришлось дать признательные показания.

Автандил изменился в лице. Одним шагом он преодолел полкомнаты и навис над Палкером.

– А теперь повтори, что ты сказал. Я тебя бил? – Он схватил Палкера за грудки и подтянул к себе.

– Нет.

– Может быть, говорил, что буду бить? Ну? – Следователь тряхнул Палкера посильнее.

– Нет.

– Хоть пальцем тронул?

– Нет.

Автандил разжал руки, и Палкер как куль плюхнулся на стул.

– Ну, Савелий Матвеевич, желаю удачи. Она тебе понадобится, с таким пидором в подельниках. – Автандил пожал Севе руку и вышел.

2

В начале марта Жене позвонил Реваз, сообщить, что назначена дата суда. Она должна прилететь в Тбилиси заранее, за несколько дней до начала судебного процесса, потому что с ней хочет встретиться прокурор. Женя испугалась: что прокурор, почему прокурор? Но Реваз ее успокоил, сказал, что это простая формальность, просто прокурор хочет посмотреть на нее, узнать, какая у Севы жена.

Реваз замолчал, несколько раз прочистил горло. Женя уже понимала, что он готовится что-то сказать, что должно быть сказано, но сделать это ему непросто.

– Ты плохо одета. Ты должна купить себе новую одежду. Чтобы появляться на встречах, производить впечатление. На самом суде ты должна выглядеть, знаешь, понаряднее.

Женя удивилась. По московским понятиям она была одета очень неплохо, но для Тбилиси, судя по всему, этого было недостаточно.

Начались сборы. Женя бегала по Москве, покупала Севе еду на общак, выполняла заказы Мери, жены Реваза. Когда она ездила в Тбилиси, Мери всегда просила ее привезти что-то из дефицитных продуктов, которые нельзя было достать в Грузии. В этот раз она просила привезти гречку, оказалось, Реваз ее очень любит. К тому же надо было привезти Севе одежду для суда. Слава богу, докупать ничего не требовалось, поскольку у него шкафы ломились от шмоток.

За одеждой для себя она обратилась к Севиному карточному другу Жоре, который фарцевал вещами.

– Говорят, что я для Тбилиси недостаточно хорошо одета. Ненарядная.

– А что им надо, вечернее платье с голой спиной и декольте до пупка?

– Жора, шутки неуместны.

– Прошу прощения. Я тебе устрою, не волнуйся. Сегодня у нас какой день? Вторник? Златан (это был основный Жорин поставщик, серб, который регулярно привозил в Москву фирменные шмотки) приезжает в четверг. Я тебе позвоню.

Через несколько дней Женя поехала к Жоре домой. Жора жил один, женат он никогда не был, и даже постоянных отношений с женщинами, судя по Севиным рассказам, у него никогда не было.

– Еще бы, ее же надо будет кормить, а он скорее удавится, чем лишнюю копейку потратит, – говорил Сева.

Женя, усмехнувшись про себя, вспомнила об этой истории, потому что она приехала к нему вечером после работы, да еще и промотавшись по магазинам. Она была уставшей и голодной.

– Жора, я бы с удовольствием выпила чаю и съела бы какой-нибудь бутерброд, – сказала она.

– Чай, пожалуйста, но у меня нет ничего тебе предложить, ни сыра, ни колбаски, ни даже, боюсь, хлеба. Но есть каша. Хочешь я тебе кашу гречневую дам? Очень вкусная. Я по маминому рецепту делаю.

– Нет-нет, спасибо, чаю достаточно, – улыбнулась Женя.

Вещи были разложены на диване в комнате.

– Ты пока меряй, я на кухне подожду, – сказал Жора и вышел, закрыв за собой дверь.

Одно платье ей сразу понравилось. Когда Женя его надела и позвала Жору, тот замер и всплеснул руками.

– Не знаю, как для Ортачала, но в Елисейском дворце ты бы произвела фурор, – сказал он.

Женя взяла еще брючный строгий костюм, пару французских лифчиков и новую рубашку для Севы.

Она подсчитывала про себя, сколько все это может стоить и сколько у нее с собой денег. Тех денег, которые дали грузины, когда Севу арестовали, почти не осталось, все ушло на постоянные полеты в Тбилиси, передачи Севе в тюрьму, гонорар адвокату.

– Жора, у меня с собой всей суммы нет, но я тебе через несколько дней все заплачу.

– Ты мне ничего не должна. Это от меня подарок. – От скупердяя Жоры такой щедрости Женя никак не ожидала.

– Ну что ты, Жора, я никак не могу это принять.

– Нет, ты послушай меня, Женечка. Сева – мой лучший друг, он попал в беду, сидит в тюрьме. Ты его жена, надежда и опора, едешь к нему на суд. Поверь, это самое меньшее, что я могу для него сделать. Ты меня смертельно обидишь, если откажешься.

В результате Женя взяла еще одно платье и итальянский галстук для Севы.

Глава 12

Белая Вошь (продолжение)

1

Одет я был потрясающе. Костюм, рубашка, но главное – бабочка. Бабочку я вырезал сам из карты. Обшил ее своими черными сатиновыми трусами. У мента-охранника за бутылку водки купил ленточку с его фуражки, и на этой ленточке бабочка на мне держалась. Когда воры увидели, что я делаю себе бабочку, они с ума сошли от восторга и тут же подобрали мне по всей тюрьме под бабочку костюм. Когда я предстал перед зэками в строгом темном костюме, в шикарной итальянской рубашке, в черных лакированных туфлях и в бабочке, по камере прошел вздох.

– Вах! Не жалко для такой красоты колоды. – Колода на самом деле была испорчена из-за карты, которую я порезал под бабочку. А колода карт в тюрьме – вещь ценная. – На-ка, еще одеколоном французским побрызгайся, – вор протянул мне флакон «Арамиса».

Настал день суда. Перед тем как погрузить в автозак, на котором заключенных развозят по городским судам, меня спустили в накопитель. Накопитель – это камера, размером в шкаф, куда зэков помещают по одному, чтобы они не общались между собой, пока охрана оформляет документы. На каждого заключенного кипа документации, так что времени проходит много, сидишь в шкафу и ждешь. Состояние было – смесь возбуждения и интереса: знакомых увижу, Женьку увижу. Страха не было, все было ожидаемо, так что по этому поводу я не напрягался. Надеяться на оправдание или меньший срок смысла не было, я знал свой срок до начала суда, знал, что мне дадут четыре года, кто-то мне передал, Женя, наверное.

Потом дверь шкафа открывается, и спрашивают твою фамилию. Выводят, сажают в воронок. В машине нас было много, зэков по всем судам города развозят и по одному-двое выбрасывают.

По совету воров я спрятал бабочку под рубашкой, иначе вертухаи отобрали бы ее еще в воронке. Надел ее только в зале суда, непосредственно перед началом заседания, так что охранники отнять уже не могли.

Зал был полный, как в театре. Началось судебное заседание – «встать, суд идет», все как положено. Рядом со мной сидит Палкер, бледный, потухший, весь трясется, двух слов связать не может. Хоть дело и происходит в Тбилиси, заседание ведется на русском. Судья, пожилой импозантный грузин с черной бородой и совершенно седыми густыми волосами, открывает заседание.

Идут обычные вопросы. Я дожидаюсь своего времени. Как только он спрашивает: «Имеются ли у кого из сторон обвинения и защиты отводы к судье, прокурору, секретарю судебного заседания, переводчику, эксперту?» – я поднимаю руку.

– Да, товарищ судья. Ваша честь, отводу подлежит председатель суда, – встаю, откашливаюсь, обвожу глазами зал. Все затихли.

– Заявление председателю суда Орджоникидзевского района города Тбилиси от меня, Савелия Матвеевича Бялого, который неправомочно задержан, незаконно арестован, а сейчас подвергается несправедливому суду. Ибо сказано: «Justitia nemine neganda est»[1]. Любое решение суда заранее не принимаю, потому что никаких противоправных действий не совершал. Lex nemini operatur iniquum, nemini facit injuriam[2]. Все мое дело должно было закончиться на стадии предварительного следствия. Ne cui dolus suus, per occasionem juris civilis, contra naturalem aequitatem prosit[3]. Но поскольку дело передано в суд, суд принял это дело к рассмотрению, судья Надирадзе согласился председательствовать, то я считаю судью Надирадзе предвзятым и суд под его руководством заранее предрешенным. Ignorantia judicia est calamitas innocentis[4]. Это не суд, а судилище. По этой причине на основании статьи 9 УПК Грузинской Советской Социалистической Республики заявляю отвод председателю суда Надирадзе Отару Шалвовичу. Lex est ratio summa quae jubet quae sunt utilia et necessaria, et contraria prohibit[5]. – Достаю из кармана заявление и отдаю судебному секретарю. – Вот, в письменном виде. Судье передайте, пожалуйста.

Бумаги я заготовил заранее, всю ночь перед судом не спал, под копирку писал заявления. Впечатление на зал я произвел сильнейшее – люди начали переговариваться, переглядываться, пошел гул.

Суд обязан, получив отвод, прервать заседание и удалиться в совещательную комнату, чтобы вынести решение. Там они должны были читать латынь, а перевода я не дал. Они часа два заседали. С латынью вышло удачно. В тюремной библиотеке, ужасной, между прочим, я обнаружил Кодекс Юстиниана, «Опыт о человеческом разумении» Локка и томик Цицерона. Собственно, кроме этих книг больше в библиотеке читать было нечего, одно только советское фуфло, да еще «Что делать?» Чернышевского, которого я с детства ненавижу. Три эти книги за время следствия я выучил буквально наизусть. Перед судом я выписал себе из них все латинские выражения, максимы, слова, получилось на круг штук триста, не меньше.

Пока они совещались, нас с подельником, на котором лица не было, вывели в отдельную комнату. Туда ко мне Женю пустили, за деньги, конечно. Рядом с судом продавали мацони, я заметил, когда меня привезли. Я сразу объяснил охране, что, если мне не дадут купить в перерыве мацони, я отказываюсь продолжать процесс. Я им дал деньги, и они вышли, купили мне мацони. Я ел мацони и то, что Женя привезла мне из дома. Потом по очереди вошли художники, все меня целуют, обнимают: «Держись, крепись». Когда я отвожу председателя, судьи должны идти в совещательную комнату, но сам председатель в комнате вместе с ними присутствовать не имеет права. Решение должно приниматься без него. Деться ему некуда, так что судья у меня гулял. А они в это время занимались изучением латыни. Через два часа заседание возобновилось. Судьи вернулись из совещательной комнаты. Все встали.

– Руководствуясь статьями 61 и 72 УПК ГССР, суд постановил: заявленный обвиняемым Бялым С. М. отвод председателю судебного заседания Надирадзе О. Ш. оставить без удовлетворения, – зачитал председатель.

– Прошу всех присаживаться.

Я опять поднял руку.

– Подсудимый, у вас есть какие-то замечания?

– Печально, что судебное разбирательство начинается с грубейшего нарушения уголовно-процессуального закона. Надеюсь, что оно первое и последнее. Каким образом в таком случае сохранится приговор – любой приговор, обвинительный, оправдательный, который вы вынесете – бог весть.

И я выдал им следующее заявление, на этот раз отводящее одного из членов суда. Они опять ушли совещаться. Только они объявили, что и второе заявление отклонено, я им выдал третье.

У меня имелся миллиард юридических обоснований, потому что, кроме Локка, у меня было две книги – Уголовный и Процессуальный кодексы, которые категорически запрещено иметь зэкам в тюрьме. Пользуясь УПК, я приводил юридические обоснования с указанием номера статьи: нарушаются мои права как в уголовном порядке, так и в уголовно-процессуальном. Поэтому процесс не может продолжаться. Они ничего не могли поделать, только удивляться, как я все это наизусть знаю.

– Мне кажется, что у одного из членов судебной коллегии та же фамилия, что и у свидетеля обвинения Бурамидзе. Думаю, что они родственники. – Бурамидзе был как раз тот гад, который на меня настучал.

– Фамилии у нас разные, – произнес член судебной комиссии. – Я Бурмидзе, а не Бурамидзе.

– Я считаю, что родственники. Проверьте. Раз родственники, значит, будет предвзято судить. Falsus in uno, falsus in omnibus[6]. В соответствии с главой 9 Уголовно-процессуального кодекса, где сказано: «Стороны имеют право заявлять отвод судье, если он является близким родственником или родственником любого из участников производства по данному уголовному делу», объявляю отвод судье Бурамидзе.

– Бурмидзе, сколько раз вам повторять.

– Errare humanum est[7], как сказал Сенека, и эта фраза не случайно стала крылатой. Однако вторая часть этого изречения часто упускается из вида, а ведь на нее стоило бы обратить особое внимание. Вот она: Stultum est in errore perseverare[8].

Они удалились на совещание и тут же назначили следующее заседание суда через два дня. И так я ездил в течение двух недель на суд. Каждый раз ночью перед судом я писал заявления, протесты и учил латынь – развлекался как мог. Именно развлекался, я прекрасно знал, что все это никакого отношения к приговору не имеет.

У нас судебное совещание начиналось с отводов. Председателя суда я отводил раз двадцать за время суда, это в рамках закона, и они обязаны были мои отводы каждый раз рассматривать. Писал, что он неправильно ведет дело, неправильно задает вопросы, тенденциозен, неграмотен. Но судья терпимо к этому относился, это входило в правила игры. Он до начала суда знал, что я получу четыре года, мне это сразу сообщили, он знал, что я знал. Мы оба все понимали, но играли свои роли. Я развлекался, а он отрабатывал свою советскую зарплату. Я писал отводы всему составу суда и каждому члену поодиночке. У меня все было заготовлено: как только они объявляют, что мое заявление отклонено, я им выдаю следующее. Они мне говорят: «Дайте все сразу!»

Ну, таким образом они мне за один заход все сразу решат, а так я отдыхаю. У меня в кармане все лежит. Они опять совещаться. Часа через два отводы заканчивались – и начиналось слушание. Что бы они ни говорили, у меня на все было заявление, что это незаконно – я же знал, что они будут говорить, и заранее ночью все писал. Я вообще не спал ночами во время суда.

Иногда, когда мне задавали вопрос, я начинал длинную речь.

– Auribus tento lupum[9]. Это не суд, а судилище. Есть такое выражение: неправедный суд. Вот интересный исторический факт – был неправедный суд в фашистской Германии над Димитровым. И тем не менее его освободили, он сумел доказать свою правоту. Димитров был коммунист. Я – сын коммуниста и сам коммунист в душе, но, судя по всему, меня не освободят. Совершенно невинного человека содержат в ненормальных условиях, – дальше я перечислил все условия. И все время сворачивал на Древний Рим: я рассказывал о выборах, об эдилах, о курии. Кодекс Наполеона в деталях им рассказал. А они слушали себе и делали свое дело – вызывали свидетелей. Вызвали и Бурамидзе, стукача. Когда он шел к свидетельскому месту, по залу пошел презрительный гул, все художники его ненавидели не меньше меня, еще бы, он у них из кармана живые деньги вынул. Во время его показаний я поднялся и, указывая на Бурамидзе, обратился к судьям:

– Взгляните на этого человека! Как сказал великий Сенека, которого я уже не раз здесь цитировал: «Aditum nocendi perfido praestas fides»[10]. Физическое уродство Бурамидзе свидетельствует о порочности натуры. Покрытые перхотью плечи низко опущены под тяжестью клеветы, которой он опорочил мое честное имя и лишил меня самого дорогого – свободы. Неоднократно опозоренный рот изрыгает слова черной лжи.

Председатель неистово зазвонил в колокольчик, призывая меня к тишине. Бурамидзе, давая показания, как и все грузины, не мог устоять на одном месте, а ходил, жестикулируя, по залу, распаляясь от собственных эмоций. Пока я говорил, он имел неосторожность приблизиться к скамье подсудимых, на которой сидели мы с Палкером. Я перегнулся через загородку и хотел дать ему по морде, но не смог дотянуться. Далековато он стоял. В зале зааплодировали. Тут же надзиратели набросились на меня, скрутили и вывели в коридор. Судебное разбирательство было прервано. Охрана кричала, что сейчас меня застрелят, но не застрелили, а завели в комнату ожидания.

2

На суд из Москвы приехал Марат. Выбил себе какую-то командировку. За деньги его ко мне пропустили во время перерыва.

– Под неоднократно опозоренным ртом, ты что имел в виду? – смеется.

– А ты сам как думаешь? Но на самом деле здесь двойной смысл, конечно. Я вначале хотел сказать «опозоренный презренной ложью», но и второй смысл тоже правильный. Ладно, теперь о главном. Ты единственное, что надо было, привез? – Речь, разумеется, идет о спирте, который он в своем институте коневодства может брать в товарном количестве.

– Привез.

– Значит, спрячешь в туалете в бачок, я потом пойду и выну.

Заседание возобновилось. Марат сидит в зале суда и мне показывает, что, мол, все в порядке, на месте. Я изображаю, что у меня плохо с животом, мне надо в туалет. В сопровождении охранника отправляюсь. Охранник стоит рядом с кабинкой, внутрь, конечно, со мной не заходит. Захожу, залезаю на унитаз, шарю рукой в бачке – он довольно высоко – ничего. Закатал рукава, шарю по бачку – нет. Обыскал весь сральник – безрезультатно. Возвращаюсь обратно, сажусь на свое место, показываю Марату, что ничего не нашел. Он пожимает плечами: мол, ничего не понимаю. Сигнализирую ему, чтобы пошел, проверил. Он уходит, возвращается, показывает: на месте. Говорю подельнику: «Сходи ты проверь, я не могу еще раз в сортир идти. Там спирт должен быть в бачке в туалете».

Палкер возвращается.

– Ничего нет, – говорит.

Я Марату показываю: что за дела? Иди снова проверяй. Он опять идет. Возвращается: на месте все. Говорю Палкеру: «Мы с тобой оба сумасшедшие? Ты найти не можешь, я не могу, что происходит? Хоть мента проси, чтоб он поискал». Делать нечего, иду опять в туалет. Ищу – ничего нет.

Так и не нашли ничего. А спирт бы мне не помешал, особенно когда объявили приговор. Хотя я знал все заранее, снисхождения от суда не ждал и был готов к сроку, но в душе у меня все опустилось при словах: «…и назначить наказание в виде лишения свободы сроком на четыре года».

Палкер рядом со мной схватился за голову, заревел как младенец и упал назад на скамейку – приговор мы, разумеется, слушали стоя.

Мне дали последнее слово. Это был мой звездный час.

– Вы только что зачитали обвинительный приговор. Я же вспомнил о взятии Бастилии. Это только кажется, что эти события не связаны. Ведь в чем смысл феномена взятия Бастилии? Родился новый лозунг: «Свобода. Равенство. Братство». Восставший народ поднял на щит прекрасные нравственные понятия, о которых на протяжении веков размышляли прогрессивные мыслители и мечтал трудовой люд. Со времен античности умы философов занимала проблема противоречий между потребностями общества и правами личности, властью и свободой. Жан-Жак Руссо сказал: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах». В 1789 году был совершен мощный прорыв в будущее, провозглашены моральные нормы, имеющие, без всякого преувеличения, поистине непреходящее значение и в наше время. У нас в Советском Союзе свобода и равенство выходят на небывалую высоту. И что мы при этом видим в зале этого суда? Мы видим, что попираются основные права и свободы человека. Я, Савелий Бялый, абсолютно невинный и невиновный человек, стал жертвой чудовищной несправедливости. За что сложили головы Кондорсе и другие жирондисты? Выходит, что напрасно девятого термидора Робеспьер с гордо поднятой головой взошел на эшафот? Получается, что все эти люди проливали кровь зря, потому что здесь и сейчас творится пародия на юстицию, советскую юстицию – самую передовую в мире и попираются основы социалистической законности. Я смотрю на себя как на объект репрессий. Это же судилище. Взгляните на этот зал – притихшие люди, которые не понимают, куда они попали. Некоторых из этих людей я знаю, других вижу в первый раз. Они пришли сюда по воле сердца. Полный зал – это не просто так. Потому что люди видят, что творится беззаконие, и своим присутствием они выражают протест. Поэтому совершенно не важно решение суда, хоть расстреливайте, только непонятно за что. Но сам факт суда! Я возмущен не решением суда, не приговором, который мне совершенно безразличен, я возмущен самим фактом суда. Этот суд плевок и издевательство над святым делом Ленина и партии. Вперед, к победе коммунизма! Не допустим в наш дом американский империализм и израильский сионизм! Но пасаран, долой кровавого диктатора Франко! Не дадим задушить остров Свободы! Экономика должна быть экономной! Повернем сибирские реки вспять и оросим ими пустыни Средней Азии! Дадим новые миллионы тонн хлопка! Свободу Юрию Деточкину!

У Палкера градом текли слезы по щекам.

– Отпустите меня домой к маме, – это было все, что он сказал.

Когда суд закончился, нас опять отвели в комнату. Я сижу, закусываю, Палкер рядом рыдает. Женя, которая, судя по всему, на что-то надеялась, набросилась на адвоката, прикорнувшего в конце заседания.

– Странно вы себя ведете. Клиент читает речь, а вы спите. Что это за адвокат, который в самый ответственный момент заснул?

– А я уже все сделал, – развел руками адвокат. – Это все бесполезно. Он трепыхается, молодец, конечно, но это не влияет на приговор. Он тоже знает, что не влияет, но он хочет это делать – пожалуйста.

– Но вы адвокат и обязаны все-таки делать свое дело, а не спать, – настаивала Женя.

– Да это никакого значения не имеет. Я уже обо всем договорился с судьей, в кулуарах, так сказать. Это же не суд, а Марлезонский балет. Все играют роли, но меня от этого увольте. Да вот Савелий Матвеевич все понимает и претензий не имеет, правильно?

Я кивнул, потому что действительно, какое это сейчас имеет значение. Как он договаривался, если я по максимуму получил, что по этой статье положено? О чем договаривался, просто интересно – о чем?

Глава 13

Самый гуманный суд в мире (продолжение)

1

Настал день суда. Они поехали: Женя, Реваз и Мери. Реваз не находил себе места, нервничал, сердился и в результате заставил всех выйти из дома намного раньше, чем следовало. Они приехали заранее и долго ждали в коридоре, пока их не пригласили в зал. В величавом, помпезном помещении царил полумрак. Под потолком горели тусклые лампы, но темные деревянные панели и обитые темной тканью стулья поглощали весь свет. Впереди, в противоположном конце зала, на возвышении, похожем на сцену, стоял длинный стол, накрытый темной скатертью, и несколько стульев с высокими деревянными спинками. Слева от судейского стола у стены было огорожено невысоким барьером место для подсудимых. Справа от стола лицом к скамье подсудимых стояла трибуна для свидетелей. Пока Женя ходила и оглядывалась, зал успел наполниться людьми. Она отошла к задним рядам и хотела сесть на место у прохода.

– Занято, – сказал по-русски толстый мужчина, сидящий в центре ряда. – Весь ряд занят.

Женя удивилась: вроде бы дело не в театре происходит, что значит занято?

– Мы заняли места во втором ряду. Давай вместе сядем, – к ней подошла Мери.

Они устроились вдвоем во втором ряду, Реваза не было, он ушел в холл, встречать других художников.

– Сколько художников в деле участвует, и у всех семьи и друзья. Здесь сегодня весь Тбилиси будет, – сказала Мери с непонятной гордостью.

Реваз вернулся, сел рядом. Женя оглянулась, зал был полный. Реваз что-то по-грузински сказал Мери. Потом обратился к Жене.

– Что ты крутишься как маленькая? Смотри вперед, скоро уже их введут. Твой муж там, впереди, вон из той двери войдет. Ничего интересного сзади нет.

Что-то в его тоне насторожило Женю.

– В чем дело? – шепотом спросила она Мери.

– Он сердится, что эта… девушка уже здесь. Не хочет, чтобы ты ее видела, – тоже шепотом ответила Мери.

– Где здесь? В зале суда? – Женя замерла.

– Не знаю где. Где-то здесь крутится. Может быть, и в зале, – Мери оглянулась. – Нет, не видно.

– А ты ее видела сегодня?

– Я не видела. Реваз ее видел. Она перед зданием суда стояла.

– Значит, она вошла. Не будет же она все время на улице стоять?

– Да не знаю я. Все, тихо, начинается.

– Слушания по делу обвиняемых Бялого Савелия Матвеевича и Палкера Леонида Романовича объявляются открытыми. Встать, суд идет, – объявила секретарь суда скрипучим голосом с сильным акцентом.

Вошли судьи.

– Ввести обвиняемых, – опять проскрипела секретарь.

Женя задрожала и должна была обхватить себя руками, чтобы не содрогаться всем телом. Первым шел Сева. Она не видела его почти год, и в первый момент ее снова, как и в первый раз, удивило, какой он высокий и широкий в плечах. Он был одет не в тот костюм, который Женя ему передала – хотя Сева специально просил, чтобы она привезла ему приличную одежду для суда. На нем было что-то чужое. Очень коротко стриженный, почти наголо. Осунувшийся, но с живым осмысленным взглядом и своим нормальным энергичным выражением лица. Он не производил тяжелого впечатления, не был потерянным, сникшим, чего Женя в глубине души опасалась. Но это был и не тот Бяша, у которого все шутки да прибаутки, которому море по колено. Она взмахнула рукой. Сева увидел ее, кивнул, улыбнулся и прошел на свое место на скамье подсудимых. На Палкера Женя даже не посмотрела, как он выглядел, не заметила. С момента, как их ввели, она смотрела только на Севу и старалась не плакать.

Зачитали еще раз обвинение – коммерческое посредничество в реализации художественной продукции группы грузинских художников.

– Есть ли вопросы? – задал риторический вопрос судья.

Как правило, никаких вопросов у публики советскому судье не бывает, но в Грузии все оказалось по-другому. Кто-то из задних рядов, не поднимаясь со стула, громким голосом начал спрашивать.

– А кто оплачивал эти их услуги? Государство в лице Худфонда? Тогда в чем, собственно, состав преступления? Это ведь обычная, принятая практика.

– Нет, нет, зарплата в Худфонде – это лишь незначительная часть тех денег, которые получали подсудимые за свои услуги. В основном это частные платежи из кармана художников, что по советскому законодательству является преступлением.

Вдруг объявили перерыв, Женя даже не разобрала – почему. В зале зашумели, Севу с Палкером увели.

– Посидите пока здесь, – Реваз поднялся со стула. – Я пойду проверю обстановку.

Он вернулся через несколько минут и сказал, что в комнату подсудимых к Севе можно пройти, охране заплатили деньги, и все собираются к нему туда. И ушел к другим художникам, им было что обсудить. Мери отправилась в туалет. Женя осталась одна. Она боялась идти к Севе в комнату, не решалась встать, пройти по коридору под взглядами всех присутствующих. Она понимала, что должна, что Сева ее ждет, но ноги не слушались. Сейчас, когда она точно знала, что Лера здесь, Женя боялась столкнуться с ней лицом к лицу на глазах у всех знакомых. Что говорить, как себя вести? «Зачем только Мери мне сказала?» – думала она. Теперь ей стало понятно, почему Реваз так настаивал на «нарядной» одежде – они сравнивали ее с Лерой, высокой, худющей, в шикарных валютных нарядах. Женя так и сидела. Тут кто-то сзади обхватил ее в медвежьи объятия. Она испуганно оглянулась, пытаясь высвободиться, и тут же узнала огромного, бритого налысо мужчину – это был Марат. Женя созванивалась с ним в Москве и знала, что он собирается приехать на суд, но в Тбилиси они еще не виделись.

– Прилетел сегодня утром, – сообщил он. – Из аэропорта прямо сюда поехал. Опоздал немного к началу.

– Марат, ты иди к нему, – попросила Женя. – Он сейчас в комнате ожидания на время перерыва, и мне сказали, что это потребует не меньше часа, а то и больше. К нему можно, охране заплатили.

– А ты что же?

– Я боюсь, что у меня там истерика начнется, все эти кандалы, наручники… Мои рыдания – это последнее, что Севе сейчас нужно.

– Какие кандалы? – нарочито бодро рассмеялся Марат. – Мы не в царской России, и он не декабрист.

– Все равно, сходи ты первый.

Женя нервно оглянулась по сторонам, Леры в зале не увидела. Ей было неудобно прямо сказать об этом Марату, но Женя хотела удостовериться, что, когда она зайдет в комнату к Севе, Леры там не будет. Марат как будто прочитал ее мысли.

– Кстати, сучка тут. Эта, как ее там, Лара или Леся. Чего ей надо-то здесь? Ты ее видела?

Женя отрицательно затрясла головой.

– Ну, иди уже, а то время кончится. – Она даже немного подтолкнула Марата в спину.

– А ты? Пойдем вместе!

– Я сейчас, ты иди пока. Я чуть позже.

Женя и до суда догадывалась, что Лера сейчас в Тбилиси. Она уже приезжала сюда и почему-то всегда одновременно с Женей. Реваз несколько раз разговаривал с кем-то по телефону сердитым шепотом по-русски и сразу замолкал, если на кухню, где стоял телефон, заходила Женя. Он что-то раздраженно говорил Мери по-грузински и уходил к себе, не глядя на Женю. Она понимала, что это как-то связано с ней и что ему неловко. Она пристала к Мери с расспросами, и та наконец нехотя рассказала, что звонит Лера, которая тоже сейчас в Тбилиси, и что Реваз не хочет иметь с ней никаких дел.

– А что ей надо? Зачем она ему звонит?

– Не знаю я. Он мне ничего толком не рассказывает. Сказал только, что она все хотела к нам прийти встретиться – с ним и с тобой. Реваз очень разозлился и не согласился. Но она помогает.

– Как помогает? Что она делает? Как она вообще помочь может?

Мери в ответ только пожала плечами и бросилась к плите, у нее вечно что-то жарилось, парилось и пеклось.

– Ой, ну ты посмотри, сгорело, – разохалась Мери, вынимая из духовки замечательно аппетитный хачапури с идеально запекшейся корочкой.

Женя, поняв, что больше не вытянет из нее ни слова, ушла к себе в комнату. А ведь Сева клялся, что у них все кончено, что с Лерой он порвал. Мысль о том, что Лера здесь, в этом здании, что они по очереди, за деньги, входят к Севе в комнату, была для нее невыносима.

Марат вернулся через десять минут.

– Все в порядке. Бяша нормальный, в хорошем настроении, смеется.

– А что, она там сейчас, у него в комнате?

– Нет, конечно, кто же ее пустит? Кто она такая? Никто. Иди, не бойся, все хорошо будет. Я в туалет пошел, мне там надо спрятать.

– Что спрятать?

– Да спирт я привез. Модест сказал, надо спрятать бутылку в бачок, он потом возьмет оттуда. При охране вот так спирт не передашь.

– Почему Модест? – рассеянно спросила Женя, собирая многочисленные кульки, судки с едой, которую она приготовила: все Севины любимые блюда, обернутые в несколько слоев газет и полотенец, чтобы сохранить тепло.

– Да потому что он мудак, Бяша твой. Модест как есть.

Как они встретились, что друг другу сказали – Женя потом долго силилась вспомнить, но все было как в тумане. Обнялись, неловко поцеловались, она сразу вынула еду. Что-то внушительно говорил адвокат, один за другим приходили художники, обнимали, пожимали Севе руку, рядом на стуле плакал Палкер, на которого никто не обращал внимания.

Когда заседание закончилось, их под конвоем увели. Женя в сопровождении Мери и Реваза вышла из здания суда. Она надеялась, что, может быть, увидит воронок, в котором Севу повезут обратно в тюрьму.

Реваз, уставший и голодный, хотел поскорее оказаться дома.

– Их вывозят со двора, – проговорил он, утягивая Женю за собой. – Мы здесь все равно ничего не увидим.

– Давай еще немного постоим, вдруг все-таки они здесь проедут?

Он, с досадой махнув рукой, пошел назад в здание суда. Вернувшись, негромко по-грузински обратился к Мери и кивнул в сторону Жени: мол, говори с ней сама, я умываю руки.

– Все, Женя, их уже увезли. Поехали, пожалуйста, домой, – мягко позвала Мери и обняла Женю за плечи.

2

На следующий день выступали свидетели. Первым вызвали Бурамидзе. Его выступление неоднократно прерывали свистом и возмущенными выкриками, он в ответ вступал в перепалку с залом, переходя на грузинский, судья колотил по столу своим деревянным молотком, призывая присутствующих к тишине – это был бедлам. Ничего подобного невозможно было себе представить в Москве. Дошла очередь и до Реваза. Мери умоляла его не волноваться, пыталась дать ему какие-то капли от сердца, он в раздражении отпихивал ее руку.

– Я очень хорошо знаю Сабу, то есть Савелия Матвеевича, мы друзья, я знаю его семью. Моя жена дружит с его женой. Женя, то есть Евгения Семеновна, она мне жизнь спасла, устроила в институт сердечно-сосудистой хирургии в Москве Мне там провели операцию, которую у нас здесь, в Тбилиси, не делают. Без этой операции я бы уже давно умер. Я им обоим по гроб жизни буду благодарен. У нас родственные отношения, я Савелию доверял как брату в его части работы. Потому что вы должны понять одну простую вещь – в то время как я обдумываю работу, когда я пишу свои картины, я не могу заниматься их реализацией. У меня для этого, кроме отсутствия времени, нет способностей. А Савелий создан для этого дела. Жаль, что подобная работа является наказуемой и что есть такая статья в законе. Вы говорите – обвиняется в коммерческом посредничестве. А что в этом плохого? Что, только из добрых чувств и любви к искусству человек должен оставлять на долгое время дом, семью и ездить по стране – как известно, она у нас большая, даже необъятная – в поисках заказчиков для наших работ? Работы наших грузинских художников можно увидеть по всему Союзу, от республик Средней Азии до Дальнего Востока, а не только в пределах пятидесяти километров от Тбилиси. И я хочу заметить, что эти картины туда не своими ногами пришли. Картины ходить не умеют. Это все случилось благодаря стараниям такого человека, как Савелий Матвеевич Бялый. Такие люди поддерживают людей искусства, и вполне разумно, если они за свою тяжелую работу получают достойное вознаграждение. Я считаю, что такую работу надо уважать и стимулировать, а не наказывать за нее. В данном случае вы, уважаемый суд, перегибаете палку. Заявление товарища Бурамидзе не соответствует реальному положению дел. Этим человеком двигала зависть и осознание собственной бесталанности.

При этих словах Бурамидзе вскочил со своего места и прокричал Ревазу что-то по-грузински. Несколько человек рядом попытались усадить его на место. Реваз побагровел так, что у него вздулись жилы на шее. Он хотел что-то сказать, но задохнулся и схватился за сердце.

– Реваз, успокойся. У тебя сейчас будет инфаркт. Товарищи судьи, освободите его от дачи показаний, он сердечник, ему плохо с сердцем, – со своего места закричала Мери.

– Свидетель Гоголадзе, вернитесь на место. Свидетелям запрещено ходить по залу. Жена свидетеля, сядьте, – проскрипела секретарь.

Никто не обратил внимания на ее слова, поскольку крики Бурамидзе заглушали ее тихий, скрипучий голос.

– Уведите этого человека из зала, потому что, клянусь мамой, я за себя не ручаюсь – сказал Реваз, указывая пальцем на Бурамидзе. Того наконец усадили, он замолчал, Реваз вернулся на свидетельское место.

– Без работы эксперта-искусствоведа невозможна плодотворная работа художника-творца. Вспомните трагическую судьбу Ван Гога – он умер от голода, непризнанный и заброшенный. А наш грузинский гений Нико Пиросмани? Он свои картины продавать не умел, денег на холсты у него никогда не было, и он рисовал на простой клеенке, которую брал в духанах. Никому не нужный, Пиросмани умер от голода, в одиночестве, в холодном подвале. Что, так теперь и нам всем бросить свое дело, которое мы умеем делать, и идти по предприятиям и музеям, предлагая свои работы на продажу? Или, чтобы обеспечить семью, как Пиросмани, – идти торговать в молочную лавку?

У Реваза дрогнул и сорвался голос. Он так расчувствовался, что слезы градом катились у него из глаз. Мери, тронутая речью мужа, всхлипывала. Женя оглянулась – кроме Севы и судей, весь зал плакал. Судья в ответ на выступление Реваза сказал, что подсудимые виновны, что они нарушили закон, что закон есть закон, и там четко написано: коммерческое посредничество суть уголовное преступление. Встал Сева и в очередной раз отвел судью за некомпетентность и предвзятость. Объявили перерыв, их увели.

Перед тем как идти к Севе, Женя решила зайти в уборную, привести себя в порядок, все-таки в конце она не удержалась и тоже расплакалась, хоть и давала себе зарок не реветь. В коридоре она столкнулась с Лерой. Женя прошла мимо, не поздоровавшись, но ей показалось, что Лера хочет заговорить, и Женя ускорила шаги. Она так боялась, что Лера войдет в туалет за ней следом, что сразу же зашла в кабинку и влезла на унитаз с ногами, чтобы та не догадалась, в какой она именно кабинке. И просидела так в раскоряку несколько минут.

– Господи, я совсем с ума сошла? – спросила она свое растерянное отражение в зеркале, когда наконец вышла, в страшном раздражении на саму себя. – Она же специально крутится здесь, лезет мне на глаза, чтобы меня завести, чтобы я ему что-нибудь выговорила.

«Точно, она же никто, как Марат сказал, и ей не дают к нему войти. А так она меня разозлит, я ему в злости брякну, и таким образом ему станет известно, что она здесь. Нет, я ей помогать не стану. У Севы идет суд, решается его судьба, это сейчас самое важное, а не бабские разборки, в которые эта тварь старается меня втянуть».

Но все же она еще долго не выходила в коридор, опасаясь, что Лера поджидает ее за дверью. Однако той нигде не было видно.

3

Через два дня после окончания суда и объявления приговора Женя пришла в тюрьму на свидание с Севой. Он пока находился в Ортачала, откуда его должны были перевести в зону, слава богу, здесь, в Грузии, в двух часах езды от Тбилиси. Женя подъехала на такси к началу улицы, оставшиеся пятьдесят метров до тюремных ворот она, несмотря на тяжелые сумки, предпочитала идти пешком. Не для того, конечно, чтобы скрыть, что она едет в тюрьму – когда она называла адрес, таксисты сразу понимали, куда именно она направляется. Относились они к ней с уважением и сочувствием – в Грузии не было семьи, чтобы кто-то из ближних или дальних родственников не сидел. Даже когда ее подвозил Реваз, она все равно просила его остановиться на углу, дожидалась, чтобы он уехал, и потом проходила в одиночестве свой скорбный путь. Ее не отпускало чувство вины, что Сева сидит, а она на свободе продолжает жить своей жизнью, как будто ничего не произошло. Перед отъездом из Москвы на суд она поехала к матери Севы взять у нее письмо и передачку, и та в очередной раз вылила на нее ушаты обвинений: «Если бы не твое желание щеголять в шубах и бриллиантах, Севка до сих пор бы работал в институте, занимался наукой. Это все твое стяжательство, твоя жадность!» Отмахнуться от слов сумасшедшей старухи было легче, чем от угрызений совести, что не остановила его, не заставила прекратить, не увезла, в конце концов, в Штаты, вслед за Иркой Успенской и Костей, которые в конце семидесятых вдруг собрались и уехали. Но какое там, когда Сева начал зарабатывать по-настоящему, он об отъезде и слышать не хотел. Да и перекрыли выезд окончательно в восьмидесятом году. Так что же ей сейчас делать, пойти сдаться в милицию: арестуйте меня тоже?

Женя подняла глаза и увидела Леру. Она стояла невдалеке от ворот, прислонившись к забору, как будто специально поджидая Женю. Поймав Женин взгляд, она улыбнулась этой своей гаденькой хитрой улыбочкой. «Как она это делает? От кого она узнала, что я на свидание иду?»

Женя в обеих руках несла сумки, ей сказали, что можно заодно еще раз передать Севе передачу.

– А, передачу несете? – Лера кивнула головой на сумки, которые Женя держала в обеих руках. – Я тоже свою отнесла только что.

Женя постаралась ее обогнуть и поскорее зайти на территорию тюрьмы. Лера застала ее врасплох, Женя не ожидала ее здесь встретить.

– Зря вы не хотите со мной говорить, мы могли бы обсудить, что класть в передачи, чтобы не передавать одно и то же. – Лера встала перед Женей, преграждая ей дорогу.

Женя шла и молчала.

– Ну, куда вы торопитесь-то так? Свидание у вас в два, а сейчас часа нет. Очередь на передачу сегодня небольшая, быстро управитесь. Ну, давайте поболтаем пять минуток. Мы все-таки товарки по несчастью, – Лера засмеялась ухающим смехом.

Женя остановилась и смотрела на нее, не говоря ни слова.

– Жень, драться не будете сегодня, ладно? А то я боюсь, сейчас как курицу достанете из пакета да и шмякнете меня по башке, косточки только во все стороны посыпятся, – Лера в притворном страхе закрыла лицо руками, сквозь пальцы высверкивая на Женю сумасшедшим глазом.

– Во-первых, никакой передачи вы не передавали – никто у вас ее не примет, – как могла спокойно проговорила Женя. – И на свидание никогда не пустят. Знаете почему? Потому что вы – никто. Следите за мной, по пятам за мной ходите, мне на глаза лезете только для того, чтобы я ему передала, что я вас видела здесь только что. Я в ваших планах выступаю в качестве почтового голубя, так я понимаю? Не дождешься! Ничего я ему не скажу.

Она обогнула застывшую Леру и двинулась ко входу. Уже в воротах Женя услышала, как Лера кричит ей в спину: «А платье-то французское, красивое, в котором вы на суде рассекали, вы думали, вам Жора подарил? Это я ему деньги дала, я!»

4

В длинном, плохо освещенном помещении для свиданий, разгороженном на отдельные кабинки, со стеклом до потолка, отделяющем посетителей от заключенных, Жене указали на ее стул и сказали ждать. Это было их первое свидание наедине после ареста Севы. Во время следствия свидания с подследственными по закону запрещены, в суде в перерывах между заседаниями нормально поговорить тоже не удалось, там был настоящий проходной двор, да еще и Палкер рядом, ушки на макушке.

Севу долго не приводили. У Жени было время подумать. Почему Лера поджидала ее? Откуда она узнала, что у них с Севой сегодня свидание? Жора, платье, стыдоба какая… Это никогда не кончится! Сейчас Севе дали лагеря, и Женя должна будет и туда ездить, конкурировать с Лерой. «Как только она узнает, что я поехала – не представляю как, но она узнает, – то тут же поедет за мной следом и будет крутиться у меня перед глазами. Я больше это выносить не могу».

Когда Севу привели, она сняла трубку, по которой следовало переговариваться, и проговорила все так, будто перед ней лежала бумажка с заранее написанными словами.

– Я прекращаю. Все, что от меня будет нужно, любая помощь, я все буду делать. Я тебе сочувствую, нет слов, и плачу от несправедливости и ужаса происходящего с тобой. Не могу даже себе представить, что ты сейчас переживаешь и каково тебе в неволе с твоим характером, с твоей тягой к свободе, с ненавистью к любым ограничениям и контролю. Но наши с тобой отношения как мужа и жены я заканчиваю.

– Ты что, профурсетку, что ли, видела? – Сева, как показалось Жене, совсем не удивился ее словам.

«Он знает, что она здесь была? – в ужасе подумала Женя. – Значит, она выбила себе с ним свидание? То-то охранники смеются надо мной чуть ли не в лицо: только что любовницу молодую проводили, а теперь жена пришла с пучком и в строгом платье. Но ведь не могут дать свидание не ближайшим родственникам? Хотя нет, в Грузии за деньги все возможно».

– Она помогает. Понимаешь? – Сева как будто прочитал ее мысли. – Она деньгами помогает. На общак дает. Без такой серьезной помощи я бы здесь не выжил.

– Я думала, ребята тебе помогают.

Он передернул плечами.

– Ребята… О чем ты говоришь? Они каждую копейку считают. На все она деньги дала.

– Все, Сева. Довольно. Я окажу тебе любую посильную помощь, но контактов между нами больше не будет. Не звони и не пиши мне. Все просьбы передавай через Реваза.

Сева смотрел на нее через стекло, с трубкой, прижатой к уху, и молчал. Женя сама не знала, какой реакции ожидала, – слез, просьб, раскаяния или, наоборот, злости, криков? Но ничего, кроме усталости и безразличия, она на его лице не прочла. Ей стало страшно.

– Я понимаю. Ну, что поделать. Береги дочь. Ей будет тяжело – отец в тюрьме. И мать мою не бросай.

Он встал и кивнул конвоиру, что свидание окончено. Его увели.

5

Всю дорогу назад в самолете Женя прорыдала. В Тбилиси накануне отлета и потом в аэропорту во время регистрации она еще как-то держалась. Но едва самолет оторвался от земли, ее как будто прорвало. Она плакала, и слезы никак не хотели останавливаться. Она оплакивала его, себя, их странный, неуклюжий, но все же союз, бедную доченьку свою безотцовщину и даже глупую, несчастную старуху Софу, все силы своей души тратящую на ненависть к невестке.

Мери настояла на том, чтобы лететь вместе с ней в Москву: «Ну как ты полетишь одна после всего этого? Конечно, я лечу с тобой, это решено, не спорь!» Она с тревогой наблюдала за Женей и никак не могла понять, что происходит.

– Ведь все не так плохо. То есть это ужасно, да, но ведь могло быть намного хуже. Дали четыре года. Он уже сидит год, за хорошее поведение сократят полсрока, так что осталось только полтора года. И потом, колония здесь, недалеко от Тбилиси, Реваз и ребята будут его навещать. А ведь могли бы куда-нибудь в Россию заслать, в Сибирь.

– Мери, спасибо тебе огромное, что ты полетела со мной. Я это очень ценю, честное слово. Но пожалуйста, пожалуйста, замолчи, не говори ничего, – и Женя отвернулась к окну.

«Все-таки она добилась своего. Она знала, что я после суда иду к нему на свидание, и встретила меня. А у меня недостаточно ума, недостаточно силы воли, выдержки, чтобы проигнорировать ее. И он еще масла подлил, показал мне, что он знает, что она тут крутится. Это сугубо бабское, я это признаю. Но преодолеть себя не могу. Не могу простить».

Письмо, которое Сева написал Жене из тюрьмы

Ортачала, сентябрь, 1985

Дорогая и единственная, любимая моя и ненаглядная, возлюбленная Женечка!

Сердце обливается кровью, когда я представляю, в какие суровые условия бытия вы попали, ты и моя доченька. Но что делать? Надо уповать на Всевышнего, и я убежден, он пропасть вам (нам) не даст.

Ты знаешь это сама, но я готов повторять бесконечное количество раз – главным в моей жизни всегда была и есть любовь к тебе. Но я хотел бы прояснить несколько вещей.

Ты ли меня обманула, или я обманывался, но я считал, что ты умнее, чем оно есть на самом деле. Может быть, это даже не твоя вина, а моя. Я считал, что в тебе главное интеллект, а у тебя, несмотря на весь твой ум и глубину, тем не менее основой бытия является бабская сущность.

Понимая, что мне нужно, ты давала мне понять, что я прав в своих желаниях. Мы это не обговаривали, конечно, словами, это не нужно обговаривать, это происходит естественным путем.

Я считал всегда, что есть разница между мужчиной и женщиной и что мужчина может иметь сексуальные связи абсолютно без всякого чувства, без всякой мысли – это не имеет никакого отношения к моей душе, меня это никак не затрагивает.

При этом я ханжа, в других мне это категорически не нравится. То, что я считаю нормой для себя, в других я считаю патологией. Но я человек мыслящий, и сейчас, когда я обдумал все мои поступки, то пришел к выводу, что это просто жажда жизни. Я, живущий в условиях тюрьмы, – метафорической, с самого рождения, а сейчас уже вполне осязаемой реальной тюрьмы, – не мог найти другого выхода своим потенциям. И поэтому я свою энергию тратил так, как ее не надо было тратить. Хотя кто знает, что надо и что не надо, мы же не боги. Такой образ жизни – так всегда было и будет, от царя Гороха и до окончания советской власти, а она, как известно, вечная. Ты русскую классику читала, так мужчины жили во все времена.

Для меня всегда самым главным была моя семья – знать, что у тебя есть тыл, знать, что тебя любят и прощают, тогда ты что угодно можешь делать, но тебе есть куда вернуться. А когда нет семьи – это ужасно. Это холодное и пустое существование. Но у мужчины есть своя жизнь, а женщина – хранительница очага, она держит дом.

С Лерой я допустил ошибку. Конечно, надо было все сразу тебе рассказать: «Вот так получилось, прости». Но я смалодушничал. Подумал, что сумею разобраться с этим без ущерба для всех. Но когда все открылось, вышло наружу, я не знал, что мне делать. Но никуда я уходить не собирался, это как сказать, что я собирался уйти от своей мамы, мог я уйти от своей мамы? Ты и дочь – это не люди, с которыми я живу, не моя семья, это я сам. У меня мыслей: «Может, мне уйти, начать новую жизнь?» – не было даже в зачатке. Ты сделала все возможное, чтобы эти мысли начали у меня появляться. Лера тебе позвонила, и вместо того, чтобы послать ее подальше, поговорить со мной, понять для себя, в состоянии ты это простить или не в состоянии, ты в это вошла. Стала в это играть. Все же играют. Никаких чувств я никогда, ни к одной женщине, кроме тебя, не испытывал, к Лере так же, как ко всем остальным.

Глупая Женя, ты сама по непонятной причине выделила ее из общей массы и подняла. Я не могу сказать, что я посторонний человек в этой истории, но я статист. Ты же и автор сценария, и режиссер, и исполнитель главной роли. Я статист, мне указали мою роль, я ее и исполняю, причем за мизерную плату.

Вместо того, чтобы сказать: «Вот у тебя есть блядь, поди прочь, знать тебя больше не хочу», – это один вариант, вполне могу его понять, или второй вариант: «Заканчивай с этой блядью, и забудем это все», – ты выбрала третий. Ты стала мне говорить: «Как тебе не стыдно? У тебя есть любовница». Я тебе отвечал, что она не любовница, а блядь обыкновенная. Но ты настаивала: нет, она любовница.

Есть большая разница между блядью и любовницей.

Блядь – это объект сексуального интереса мужчины, и только сексуального. Любовница – это объект сексуального интереса, где затрагиваются интересы не только сексуальные. Поэтому любовница имеет отношение к жене, вне сомнений. Другой вопрос, можно ли это простить, нельзя простить… А блядь – ну это как если бы жена Льва Толстого имела к нему претензии, когда ловила его с крестьянкой на сеновале. Она не имела претензий. Потому что смешно на это внимание обращать. Лера никогда не была моей любовницей.

Но ты занялась тем, что не только сама стала мне это постоянно доказывать, но включила всех, кого было возможно – малый круг, большой круг, дальний круг. Всем: знакомым, малознакомым, вообще не знакомым, ты рассказывала, какая я сволочь, что у меня есть любовница.

А она – никто. Поэтому мне так обидно, что из-за этой мрази у меня вся жизнь разрушена. Если бы я страдал один, а ты была бы счастлива, я бы мог это пережить. За то, что идиот – за это и получил. Но я знаю, что ты страдаешь больше меня. Мне для этого не надо ни разговаривать с тобой, ни видеть тебя – я это просто знаю.

У меня сердце разрывается, я плачу и не могу остановиться. Почему ты выбрала этот путь? Ты разрушаешь не только наш союз, ты разрушаешь себя, разрушаешь меня, страдает наш ребенок, наша единственная обожаемая Лёлька. Почему, Женя?

У нас идеальный союз. У нас единство взглядов. Нет ни одного события, художественного произведения, идеи, по которым у нас расходились бы взгляды. Ты всегда первая высказываешь свое мнение. Мне можно молчать, ты за меня все скажешь, твое мнение совпадает с моим до запятой. Вот до такой степени мы едины.

Ты была и всегда будешь для меня на недостижимом пьедестале, мой лирический герой, Дама моего сердца.

Твой муж Сева.

Глава 14

Белая Вошь (окончание)

1

В моей зоне выполняли два вида работ: делали гвозди и колючую проволоку. Меня пытались вначале пристроить на станок, но я и станок – две вещи несовместные. После этого мне дали работу по интеллекту: переносить мешки с гвоздями. Физический труд и свежий воздух полезны для здоровья, но в меру, а таскать гвозди было выше моих физических возможностей. Я понял, что долго так не протяну. Необходимо было что-то придумывать. Из художественной литературы, от друзей и знакомых я знал, что надо попытаться попасть в придурки. Придурок – это человек в зоне, который не надрывается на тяжелом физическом труде, а выполняет легкие хозяйственные работы: фельдшер, заведующий клубом, библиотекарь, хлеборезка. Думал и придумал. Пошел на прием к начальнику зоны. Дней пять прошло, как я в зону попал.

– Ну что? – спросил начальник.

– Все хорошо, всем доволен. Никаких претензий нет. Но у меня есть некоторые мысли – можно я ими поделюсь с вами?

– Давай.

– Дело в том, что решения последнего пленума ЦК КПСС о чем говорят? Они говорят о повышении культурного уровня на всех объектах, которые находятся на территории советского государства. А здесь же главный объект, здесь люди должны перековаться. А я не вижу наглядной агитации, ничего нет, нет пропаганды.

– Ну и что?

Начальник пожал плечами и посмотрел на меня как на идиота. Я понял, что если сейчас не сумею его убедить, то получу неделю карцера в лучшем случае. Это же невиданное нарушение субординации, чтобы зэк назначал встречу с начальником зоны по собственной инициативе. Он согласился-то единственно из любопытства, чтобы на меня взглянуть, все-таки я там был единственный русский, да еще еврей из Москвы.

– Вы дело мое читали? Я же по художественной части. Я – художник. Всю жизнь этим занимаюсь. Могу сам все сделать.

– Что, не хочешь гвозди таскать? – Хозяин погладил густые, с проседью, усы. Я давно обратил внимание на одну странность: в Грузии все менты носили усы, а воры как раз брились, или же у них была борода, но усы – никогда.

– Если честно, гвозди таскать не хочется. Но к вам пришел не потому, что не хочу гвозди таскать, а потому что решение последнего пленума коммунистической партии…

– Насчет пленума все ясно, – перебил меня начальник. Замолчал, задумался. – Что ж, можно, можно. И что тебе для этого надо?

– Краски нужны. Кисти. Вообще материалы. Все за мой счет. Никаких денег от вас не нужно, – я все заранее обдумал и был к вопросу готов.

– Ну, давай, делай, – он благосклонно кивнул. Если от него ничего не требуется и денег никаких тратить не надо, то почему не попробовать?

– Хорошо, значит, договорились. Дайте машину и человека. Я поеду в Тбилиси, у меня там друзья. Соберу материалы, привезу сюда и начну работать.

– Завтра тебе подходит?

– Завтра – это хорошо.

Наутро я с ментом-азербайджанцем, сержантом срочной службы Ясином, амбалом с сонными глазами, сел в машину и поехал в Тбилиси. От Марнеули, где располагалась зона, это немногим меньше сорока километров.

– Ясин, ты понимаешь, художники – они такой народ, с ними нарываться не надо, они отпиздить могут. Несмотря на пистолет, который у тебя за поясом. Нормально выпьем, закусим, все, что надо, а они пока соберут.

– Но ведь тебе же напиваться нельзя, – рассудительно ответил Ясин. Он хоть ничего мне не говорил, но был доволен удачным случаем – съездить в столицу, в Тбилиси, он, деревенский парень, там нечасто бывал, бесплатно выпить и закусить.

– Я не напьюсь. Ты за собой следи.

Приехали к Ревазу. Он обрадовался, кинулся меня обнимать. Ясину сразу налили чачу и дали такую огромную порцию хинкали, что он тут же осоловел и потом сидел тихий и задумчивый, только внимательно слушал, что умные люди говорят. Реваз обзвонил всю компанию. Каждый с собой нес материалы: краски, растворители, линейки, кисти, Реваз дал стремянку. Мы выпивали и разговаривали.

Я им нарисовал план зоны, рассказал, где и что. Они посмотрели и решили, что лучше всего рисовать на заборе, который отделяет зону от живого мира.

– Если на открытом воздухе, то надо делать фрески, – сказал Реваз.

– Какие фрески, ты с ума сошел? Я же не художник, мне что попроще, с чем я справиться смогу.

– Вот я об этом с тобой и толкую. Это только слово такое красивое, а техника совсем простая. Ты сможешь. Фреска – это маслом по мокрой штукатурке. Надо вначале заштукатурить, по свежей штукатурке – оливой, чтобы весь жир впитался, и по этой мокрой оливе пишешь маслом. Простоит под открытым небом сколько надо. Лет пятнадцать продержится. Этой технике три тысячи лет. Забор там какой?

– Железобетонный, какой еще?

– То есть обычная стена, на нее штукатурка ляжет как родная.

Забор состоял из шести блоков размером три метра на шесть – я заранее все измерил. Художники сказали, что это шесть больших фресок. Но какая тематика? Что можно изобразить на такой огромной поверхности?

– Нужны виды, – сказал Реваз. – Четыре панорамных вида: Москва, Тбилиси, Ереван и Баку. Еще две: памятник «Родина-мать» в Тбилиси и Сталин принимает Парад Победы на Красной площади в Москве.

Кроме материалов дали мне открытки, чтобы было с чего копировать.

Вернулся в зону, начал работать. Сам не штукатурил, я же художник. Мне выдали бригаду штукатуров, они под моим руководством заштукатурили только тот кусок, над которым я должен работать. И я приступил. Работал целыми днями. Но зато меня освободили от всего остального, от всей лагерной мороки – от построения на плацу, а это четыре раза в день, не считая чрезвычайных происшествий, от выработки трудовой нормы, уборки барака и прочей лабуды. Но они-то отработают восемь часов и потом отдыхают, а я от своих фресок не отходил дни и вечера напролет. В противном случае я должен был бы проводить время с этой шпаной, а так я себе сижу, у меня книжка, солнышко припекает, я загораю. Я объяснил, что у меня творческий процесс, я не могу отрываться, и обед мне приносили сюда же, в столовую со всеми я не ходил. Кроме того, раз уж я обедаю здесь и один, то договорились, что меня будут кормить из офицерской столовой. Конечно, я платил Хозяину, так все звали начальника зоны. А вся эта сумасшедшая грузинская шпана платила охранникам – сержантам срочной службы. Хозяин, разумеется, брал – у меня министры брали, а здесь мент. «Ведь что главное? О чем говорят решения последнего пленума ЦК партии? О том, что необходимо повышать культурно-массовую работу. А я единственный культуртрегер. Поэтому меня нужно содержать на особых условиях, чтобы я мог донести идеи до масс, которые хотят стать на правильный путь исправления…» – Хозяин понимал, что я пизжу, но полтинник, лежавший перед ним на столе, грел его душу.

За год я закончил всю работу. Шесть фресок три метра высотой и шесть метров длиной. Реваз регулярно меня навещал и иногда мне помогал. В основном я справлялся сам, но для Парада Победы нужно было изобразить маршала Жукова на лошади. Лошадь мне никак не давалась, и Реваз мне ее набросал. Хозяин фресками остался доволен и тут же меня пристроил оформить стену в коридоре рядом с актовым залом.

2

Я вызвал Маратика, чтобы он сфотографировал фрески, хотел оставить себе на память и, главное, потом Женьке показать. С колоссальным трудом я уговорил Хозяина позволить Марату приехать, наплел, что он фотокорреспондент московской газеты. Конечно, опять пришлось деньги платить, но в результате провел Марата в зону. Повел его сразу смотреть фрески.

– Ты понимаешь, я не нашел цветную пленку. Заправил черно-белой, – сказал Марат.

– Ты совсем охренел? Что же там будет видно? Это же не графика, это живопись. Какой смысл в черно-белом снимать?

– Другой пленки все равно нет.

– Сейчас поедешь в Тбилиси, встретишься с художниками, они тебе цветную пленку дадут.

– Надо как-то позвонить, предупредить, я не знаю никого там.

– Где здесь звонить? Телефон есть только у администрации. За любой звонок деньги берут немереные, а ты мне и так уже встал в копеечку. Я тебе адрес дам, приедешь к Ревазу, скажешь, что от меня. Тебя встретят как родного, все дадут. На всякий случай вот тебе еще адрес Амирана, тоже мой приятель, замечательный парень.

Марат умудрился поссориться с Ревазом. Из-за Сталина. Я-то всегда с Ревазом соглашался, что Сталин главный человек в мире, а Марат ему объяснил, что Сталин пидор.

– Саба понимает Сталина. А ты как? – Реваз со всеми тему Сталина поднимал, особенно после сытного обеда и приличного возлияния. Он хоть и был сердечник, но пить не прекращал, и от Мери, пытавшейся у него рюмку забрать, только отмахивался.

– Да говорить о нем не хочу, – ответил Марат, который ничего не подозревал. Я так был расстроен, что он не привез цветную пленку, что забыл его предупредить о необходимости тему Сталина строго обходить.

– Как не хочешь? – Реваз покраснел и набычился.

Ну, Маратик и объяснил. Так что Реваз его выгнал из дома и пленку не дал. Пришлось ему к Амирану ехать, но и там не сложилось. Он начал рассказывать Амирану, что грузины не очень хороший народ, с русскими их не сравнишь. Не любит он их. Амиран мне потом говорил: «Хотел морду ему набить. Но он твой товарищ, поэтому я вытерпел. Как ты с ним общаешься, не понимаю».

Пленку он Марату не дал, так что пришлось все-таки снимать в черно-белом. Фотограф хренов. Уже когда провожал его, вдруг вспомнил про спирт, который пропал во время суда. Марат божился, что сделал все, как я ему говорил.

– Маратик, ты наверняка не туда положил.

– Как не туда? В бачок. Она там стояла себе спокойно, не понимаю, как можно было не найти.

– Нет, погоди. Ты в какой сортир ходил?

– Да там только один и был.

– Так ты же, значит, в общем оставил, для публики? – Я схватился за голову. – Ты не понимаешь, что там для нас другой сортир был?

– Я не подумал, – Марат виновато опустил голову, но через минуту, вижу, смотрит на меня со знакомым блеском в глазах. – Думаешь, она там до сих пор стоит?

– С моего суда сколько времени уже прошло, наверняка ее давно нашли и выпили.

– Кто же будет в бачок в нужнике лазить? Я, пожалуй, по дороге в аэропорт заеду в суд, проверю.

Не знаю, нашел он бутылку или нет, забыл у него потом спросить.

3

Хозяин теперь водил гостей показывать мою работу. Один из гостей, начальник управления милиции города Марнеули, захотел, чтобы я нечто подобное и у них в здании управления сделал. Я был рад, мне уже давно хотелось выйти из зоны. Я написал там «Залп Авроры», многофигурная композиция, кстати. Фреска два на три у входа в актовый зал. Работал как раб бесплатно, только за выпивку и еду. Правда, еще и домой давали, так что я приносил в свой барак и делился, что ребятам очень нравилось. Кроме того, я договорился, что буду оформлять здание пожарной охраны в городе, изображу выступление Ленина на Втором съезде Советов. Я работал от силы час, а потом мы с начальником станции в его кабинете – он мне из дома приносил – выпивали и закусывали.

Я на этот момент практически был расконвоированным и гулял по городу, наслаждался свободой.

Марнеули по грузинским меркам был не таким уж маленьким городом. Подавляющее большинство из двадцати пяти тысяч жителей составляли азербайджанцы, и поровну было армян и грузин. Красивый городок, зеленый, мечети, церкви, везде чайханы, все пьют чай. В Грузии в любом городе всегда найдется какая-нибудь разрушенная средневековая грузинская крепость или храм, но в Марнеули их как раз не было. А вот армянская крепость была, и не одна, что очень раздражало Реваза, который терпеть не мог армян. Собственно, у него было две страсти: Сталин и армяне. Сталин был величайшим грузином и человеком, армяне же были заняты только тем, что пытались во всем и всегда подражать грузинам, что у них, безусловно, никогда не получалось.

Во время прогулок по городу я познакомился со старым армянином, Рубиком, хозяином старейшего фотоателье в Марнеули. Я его отвел в управление посмотреть на «Залп Авроры», но в колонию, чтобы увидеть остальные фрески, он ехать со мной не захотел. Я сделал ему задник, на фоне которого Рубик фотографировал людей – Ниагарский водопад. Рубик заплатил мне деньгами, а не едой, так что водопад можно было смело считать моей первой профессиональной работой. Когда Реваз в следующий раз приехал меня навестить, я сразу потащил его к Рубику. Увидев мою работу, Реваз расчувствовался.

– Саба, это лучшее из того, что ты сделал! Это настоящее, поверь моему опыту. Ты будешь сейчас смеяться, но, может быть, ты сел не случайно, может быть, есть в этом высший смысл.

– Да, и какой же?

– Чтобы ты услышал в себе голос творца. Ты должен стать профессиональным художником. Но объясни мне, дорогой, зачем ты связался с этим армянином? – Он понизил голос, но не настолько, чтобы Рубик в соседней комнате не услышал его слов.

– Сколько ему лет – сто, наверное? Армяне – они живучие. Он наверняка воевал против Грузии в армянской войне. Ты же знаешь про армянскую войну – когда в девятнадцатом году армяне вероломно напали на Грузию, Грузия войны не ждала! Они хотели оттяпать у нас кусок территории в лучшем случае, а на самом деле мечтали о разделе Грузии. Они думали, англичане позволят им все! Война началась ровно здесь, в Марнеульском районе. В самом Марнеули был наш генеральный штаб.

Я оглянулся на дверь. Звуки, доносившиеся из второй комнаты, прекратились, было понятно, что Рубик оставил все свои дела и прислушивается к нашему разговору. Реваз ведь для этого и говорил, чтобы Рубик его услышал. Вечно он задирал армян.

– Ты с ума сошел. Ему лет семьдесят, не больше, в девятнадцатом году он пацаненком был. – Я хотел успокоить Реваза, мне было неудобно перед Рубиком.

– Не он, так его отец.

Рубик, волоча ногу, вошел в комнату.

– Ничего у вас не вышло. Грузия победила! – Реваз победоносно подбоченился, только что кукиш не показал, как Хрущев в ООН.

Рубик был старым и мудрым, ссориться он не хотел.

– Кто старое помянет – тому глаз вон. А вы лучше, батоно, вспомните, что через три месяца после той войны пришли русские, и Грузия с Арменией исчезли с карты мира как независимые государства.

Не все художники поддерживали меня, как Реваз. Один раз приехали ко мне в зону человек пять, заплатили Хозяину за свидание. Требовали, чтобы я вернул им деньги.

– Семьдесят тысяч мы тебе дали. А договоры все отменились. Верни деньги.

– Вы имеете в виду деньги, которые у меня менты отняли? – Я уже, казалось бы, всякого навидался, но все равно они меня удивили. Я такого не ожидал.

– Ничего не знаем. Мы деньги не ментам давали, а тебе, в счет будущей работы. Работы нет, за что мы заплатили? Да еще Реваз все время с нас дополнительно собирает: тебе сюда на расходы и жене твоей в Москву. Ты должен все вернуть. Вот мы тебе тут написали, кому ты сколько должен, – и они протянули мне листок с колонками цифр.

– А вы у ментов возьмите, у них все деньги, – листок этот я порвал и ушел.

Один раз только приезжали, потому что потом они к ворам пошли, чтобы те со мной разобрались – это мне, уже когда все закончилось, Реваз рассказал. Воры им сказали, что никто за такое не возьмется.

«Деньги менты отняли и в тюрьму человека посадили, а вы теперь требуете свои бабки назад у него? Это не по закону» – вот что им воры сказали, да еще и по ебальнику дали. – Реваз был очень доволен. – Все-таки, что там о ворах ни говори, а понятия у них есть. А эти проститутки пусть теперь к Бурамидзе идут, пусть он им работу дает. От меня они теперь ничего не получат, ни одного заказа. Никто им в Тбилиси работы не даст, будут малярами работать, мамой клянусь!

4

Я отсидел две трети срока, нареканий на меня не было, подошло время УДО, условно-досрочного освобождения, по этому поводу собирается суд – и зэка, если все нормально, освобождают. Так как это Грузия, то все происходит за деньги, без этого на суд по УДО не отпускают. Я лично передал из рук в руки начальнику зоны круглую сумму, ребята-грузины собрали, и Реваз мне их привез. Рано утром нас, человек пятнадцать, построили на плацу, обшмонали, погрузили в зак и отвезли в суд города Марнеули. В кабинет, где заседала комиссия по УДО, запускали по одному человеку, все остальные сидели в коридоре, ждали. Пять минут – и человек возвращался, с печатью и справкой об условном освобождении. Конвейер. Захожу я. За столом – судьи, прокурор, в общем, обычный суд.

– Ну, осознал совершенное тобой преступление? – спросил прокурор.

– Нет, – спокойно ответил я.

– Как нет? – Они все на меня уставились.

– Так. Я не признал себя виновным на суде и сейчас не признаю. И никогда не призна`ю. Я был осужден незаконно. Я невиновен.

– Все понятно. Мы тебя не освобождаем.

Я был единственным из всей нашей группы, кто не прошел суд по УДО. Возвратились обратно. Все, с кем я был на суде, быстренько собрались, и через десять минут ноги их в зоне не было, «чао, бамбино, сорри». А я остался, что делать дальше, не знаю.

– Ты единственный за мою практику, кого не отпустили по УДО, – ко мне подошел Хозяин, который узнал о том, что произошло.

Я про себя думаю: «Что теперь? Деньги отдай обратно».

Но чтобы мент отдал деньги? Такого за историю Советского государства не бывало никогда. И он понимает, что он мне деньги отдать не может.

– Что же будем с тобой делать? Знаешь что? Будем ждать следующего УДО, а я тебя пока переведу в районную больницу в Марнеули. Будешь жить в больнице как больной. Я договорюсь.

Больничка располагалась в старом скособоченном двухэтажном здании на тихой тенистой улице. Была она совсем маленькой, палат на двадцать. У меня на одного была отдельная большая палата – все же я был заключенным, – но ко мне никто не заходил и с медицинским персоналом больницы я никак не пересекался. Я обследовал близлежащую территорию и в конце нашей улицы, буквально в двадцати метрах от больницы, обнаружил сказочную шашлычную. Через неделю повар уже готовил для меня по заказу: люля, лобио и шашлык, опять же: сыр, зелень, огурчики, помидорчики. Что еще нужно? Все хорошо, только одиноко. Я ждал, когда меня отпустят. Ко мне приехали грузинские ребята и привезли несколько ящиков вина и чачи, я их держал под кроватью. Два раза в день приезжал наряд из зоны, проверять, не сбежал ли я. На самом деле, они приезжали выпить и закусить, поэтому к моменту их приезда я на столике у себя выставлял бутылку или две и легкую закуску: сыр, зелень. Они выпивали и уезжали. Реваз навещал меня два раза в неделю, привозил домашнюю еду, книги, а то бы я с ума сошел от скуки.

– Сколько ты уже здесь живешь, в больнице?

– Три месяца.

– И когда следующий УДО?

– Не знаю, Хозяин пока ничего не говорил.

Вдруг он замер и уставился в окно у меня за спиной. Потряс головой, поставил стакан с вином на стол и со всей силы ударил себя кулаком в лоб, аж стук пошел по палате.

– Что случилось? – Я оглянулся на раскрытое окно, но ничего необычного не увидел, только деревья качали ветками, как всегда.

– Я подлец, Саба, прости меня, я подлец – Он зарыдал и начал бить себя кулаками в лоб.

То еще зрелище: сидит взрослый здоровый мужик, рыдает как младенец и изо всех сил лупит себя кулачищами по голове. Еле успокоил его, налил чачи, он выпил залпом, утер мокрое от слез лицо.

– Как я забыл? Мой одноклассник – начальник КГБ Марнеульского района.

– Плакать не надо. Что ты здесь сидишь? Давай, иди к нему.

Он убежал. Через час в дверь постучали, и в палату вошел мужчина в штатском. Хоть и грузин и в штатском, а по роже, по тому, как держится, все равно сразу видно, что он, как мама моя говорила, «из органов».

– Бялый? – спросил мужчина.

– Да, – отвечаю.

– Поехали.

– У меня проверка скоро, наряд приедет из зоны.

– Не волнуйтесь об этом.

Спустились вниз, у входа стояла черная «Волга». Мужчина открыл передо мной дверцу машину, сам сел за руль. Приехали в здание КГБ района. Водитель проводил меня до кабинета начальника. Когда я вошел, они с Ревазом сидели за столом, выпивали. Увидев меня, начальник встал, подошел ко мне, протянул руку.

– Константин Гелавани.

– Бялый. – Я пожал ему руку.

– Очень приятно. Скажи, до завтра потерпишь?

– Да.

– Завтра с утра суд будет. К двенадцати часам дня будешь свободен. А теперь простите, друзья, работать надо. Не беспокойтесь, все будет в порядке.

Что-то по-грузински сказал Ревазу, они обнялись, и мы вышли из кабинета.

– Если он говорит, так и будет. Не беспокойся, – сказал Реваз ободряюще, и тут плечи у него затряслись, лицо сморщилось, и он опять заплакал. Сел на стул в коридоре, схватился за голову, хорошо еще не бил себя кулаками. Честно, устал я от грузинской эмоциональности.

– Что сейчас?

– Ты же мог ни одного дня не сидеть! Как у меня вылетело из головы?!

На следующий день за мной опять приехала «Волга», и я на ней доехал до здания городского суда. Вошел, а там пусто, нет никаких заключенных, суда никакого нет. Оглянулся, увидел, что по коридору ко мне идет Гелавани. Завел меня в комнату. Там за столом сидели те же люди, что и в прошлый раз.

– Бялый? – спросил тот, что в центре.

– Да.

– Распишитесь. Вы свободны.

И мы с Гелавани вышли, он с ними даже не попрощался, головой не кивнул.

– Поздравляю. Слушай, я на три часа дня заказал ресторан, – он протянул мне бумажку с адресом. – Значит, из своих ментов кого хочешь позови. Кого не хочешь – не зови. Посидим, отметим.

На этой комитетской «Волге» я прямо из здания суда поехал в свою зону. Машина на начальство и охрану произвела впечатление разорвавшейся бомбы, ведь для них я по-прежнему в больнице лежу. Зашел в кабинет к Хозяину.

– В чем дело?

– Меня уже освободили, вот справка из суда.

– Каким образом? Я ничего об этом не знаю. – Я понял, что он доволен, еще бы, теперь ему деньги не надо мне возвращать.

– Все хорошо. В три часа начальник КГБ подполковник Гелавани приглашает меня и тех, кого я позову. Тебя возьму, – он мне больше начальником не был, поэтому я с ним разговаривал соответственно. Первый раз я к нему обратился на «ты». Раньше он мне «ты», а я ему «вы» говорил. – А твоего заместителя я видеть не хочу. Начальнику моего отряда тоже передай. И еще этому парню, Ясину, который со мной все время был.

– Да, все понял. Буду.

– Скажи охране, чтобы мои вещи собрали, я пока в машине подожду.

– Может быть, сам соберешь, попрощаешься с людьми?

– Нет, я здесь подожду, – у меня не было абсолютно никакого желания хотя бы еще один раз видеть эти рожи.

Они собрали вещи и принесли мне в машину. Еще вчера я был зэк, практически никто, а сейчас они мне в глаза заглядывали с подобострастием, ну как же, такой начальник большой – мой друг, и их приглашает.

– Ну, вы готовы ехать?

И мы на трех машинах поехали в город. Никто не знал, что это за место, никто про него никогда не слышал. Приехали куда-то на окраину, невзрачное здание, никаких вывесок. На входе нас встречал молодцеватый парень с военной выправкой. Реваз приехал вместе с Гелавани. Зашли. Огромный зал, метров сорок в длину и десять в ширину. В дальнем конце зала, у камина, человек с кочергой в руках разводил огонь. От одной стены до другой – гигантский стол, уставленный едой человек на сто гостей. А нас было всего семеро: комитетчик, мы с Ревазом и четверо ментов из колонии. За каждым стулом стоял официант, они отодвинули стулья, приглашая всех рассаживаться. Все во главу стола сажали комитетчика. Но он отказался.

– Сегодня такой день, что есть только один именинник, и этот именинник не я. Садись, Саба, – и Гелавани усадил меня во главу стола.

Я – зэк, который пятнадцать минут назад как освободился, причем освободился по УДО, то есть я все еще был заключенным, просто освобожденным. Вокруг сидело все ментовское начальство, а меня посадили во главу стола – такое было возможно только в Грузии. И вот все менты, которые меня еще вчера охраняли и из матери в мать костерили, такие слова мне говорят. Поднялся начальник колонии: «Этот тост за талантливых и находчивых, таких, как наш дорогой Саба, который пришел ко мне и предложил сделать нашу колонию самой красивой в Грузии, да что там, во всем Союзе. Будет теперь память о нем жить долгие годы в нашем славном городе Марнеули!»

За ним и другие поднялись, и все меня восхваляют, осанну мне поют. Мы с Ревазом переглядывались и давились от смеха. Через час-полтора комитетчик поднялся, меня обнял.

– Помощь с отлетом в Москву нужна?

– Нет, спасибо. Я сам.

– Вы здесь оставайтесь сколько хотите, хоть неделю живите.

Он ушел, было часов пять. После его ухода менты расслабились и досидели часов до девяти вечера. А мы с Ревазом пробыли там до глубокой ночи, нам время от времени подносили все свежее, горячее.

– Давай поедем уже. Первый рейс на Москву ведь в пять утра, – наконец сказал Реваз. – Но что с билетом делать?

– Ну что ты! На этот раз я улечу с легкостью.

Реваз сел за руль, пьяный, уставший, после двенадцати часов за столом. Это была самая страшная поездка в моей жизни, в темноте, в тумане, по горному серпантину. Я про себя думал, что будет смешно разбиться насмерть в день освобождения из тюрьмы. Но пронесло. Приехали в Тбилисский аэропорт. Я сразу пошел в кассу. Протянул паспорт и в нем – пятьдесят рублей. Обычно я давал тридцать семь рублей – стоимость билета – плюс сто сверху, чтобы не было никаких проблем.

– Мне бы утренним рейсом, – попросил я усатую кассиршу.

– Слушай, ты что? Билетов нет, ты что, не знаешь?

– У меня есть документ, по которому вы меня отправите.

– Интересно посмотреть, – она оглядела меня с головы до ног и ехидно улыбнулась.

Я протянул в окошко кассы справку об освобождении сегодняшним числом.

– Слушай, конечно, дорогой! Почему сразу не сказал? У меня брат сидит, племянник сидит, все сидят.

Она выдала мне билет на ближайший рейс и сдачу с пятидесяти рублей.

– Если деньги оставишь, меня очень обидишь, да? Ты только из тюрьмы, тебе нужны деньги. Не возьму ни копейки.

Первый раз в жизни и в последний – я больше никогда не был в Грузии – я улетел из Тбилиси по номиналу, не переплатив ни копейки.

Глава 15

Сорок дней и сорок ночей

1

Мы не поддерживали отношения. Я не отвечала на его письма. Не писала, потому что узнала, что мои письма попали в Лерины руки. По крайней мере, одно. Жора в разговоре со мной случайно проболтался, что Лера – я и не знала, что они знакомы – обсуждала с ним какое-то мое письмо. Он, конечно, смутился, сразу попытался отыграть назад, но кое-что я из него вытащила: мои словечки, описываемые домашние события, это точно было мое письмо. Как оно могло попасть к ней? Она ездила к Севе и он дал ей мои письма? Или кто-то из знакомых, с кем я передавала для него передачи, отдал его Лере? Или же она его просто выкрала, с нее станется? Трудно было себе все это представить. Но писать я перестала.

Я ведь не из-за самого Севы все прекратила, не потому что я с ним порвала решительно и бесповоротно, а потому что Лера все время крутилась рядом, все время вклинивалась между нами, постоянно давала мне понять, что она здесь и никуда не уйдет. Она звонила мне, но я сразу вешала трубку. Через общих знакомых она постоянно посылала мне весточки, а у них хватало ума мне передавать. Мне надоело с ней конкурировать. Если бы я поехала к Севе в зону, она бы обязательно узнала об этом и поехала со мной в одно время, и там перед всей охраной и начальством зоны мне бы пришлось пройти и через это унижение. К такому я была не готова.

Но, конечно, я знала, что с ним происходит. Я постоянно была на связи с Тбилиси, с Ревазом и Мери.

– Нет у него упаднических настроений?

– Нет, нет, он доволен. Живой и даже веселый. Просит купить ему кисти и вообще все для рисования, – однажды на мой традиционный вопрос сказал Реваз.

Я удивилась. Сева никогда не занимался живописью и ничего, кроме слона с хвостиком, нарисовать не мог. Наверное, в тюрьме у него открылись новые таланты. Раз в неделю я ходила на вокзал и передавала сумки с проводником поезда Москва – Тбилиси, а потом Реваз или ребята отвозили все в зону Севе. Теперь к колбасе, сладкому, сигаретам и французскому коньяку, который был нужен Севе для взяток начальству зоны, прибавились уголь, графитные карандаши, строительные кисти, флейцы и темпера.

Когда Марат поехал навестить Севу в зоне, я с ним, кроме продуктов и красок, по Севиной просьбе передала набор постельного белья. Не знаю, что на меня нашло, но вместо того, чтобы послать новое чистое белье из магазина, я выбрала свою старую простыню с застиранным кровяным пятном от месячных. Пятно было не очень яркое, но все-таки отчетливо видимое. Сама с собой посмеялась, но отправила, почему-то мне хотелось, чтобы он спал именно на ней. Марат вернулся, показывал мне фотографии, которые он там сделал. Из трех отснятых им пленок Сева был на одной или двух фотографиях, все остальные были фрески. По черно-белым фотографиям было сложно понять, насколько фрески хороши, а Сева выглядел неплохо, постриженный практически наголо, но с длинной окладистой бородой, загоревший до черноты, это и на черно-белых снимках было видно, с нормальным живым выражением лица, не такой, каким я его запомнила, прощаясь последний раз на свидании.

2

Я была одна дома, когда зазвонил телефон. Я подняла трубку и вдруг услышала Севин голос. Это было так неожиданно, мы так долго не разговаривали, что я даже не сразу поняла, кто это.

– Сева?

– Да. Да, это я, Женька!

Он звонил мне из Тбилиси, от Реваза. Каким-то образом, хотя он все еще был заключенным, Сева мог свободно передвигаться, без конвоя. Главное было не нарваться на наряд милиции, если бы у него проверили документы – могли довесить новый срок. Но он был всегда одет в приличный костюм, побрит и пострижен, и никому не приходило в голову проверять у него документы. Вот это было по-Севиному – до освобождения оставалась пара месяцев, а он рисковал провести лишний год или два в тюрьме ради возможности почувствовать себя на полдня свободным. Игрок, тут уж ничего не попишешь. Для суда по условно-досрочному освобождению ему были нужны документы из Москвы.

– Ты сделаешь это для меня? – Голос его звучал неуверенно, и это тоже было в новинку.

Выяснилось, что нужно собрать огромное количество бумаг, поскольку один раз ему в УДО уже отказали: справку с места жительства, выписку из домовой книги, характеристику от соседей и с последнего места работы, заявление от матери и от меня как жены, – и заверить все это у участкового по его месту прописки в Большом Гнездниковском. Я согласилась, хотя ни сил, ни желания заниматься бумажной волокитой, в очередной раз обивать пороги, общаться с людьми в форме у меня не было. Я предложила отправить Софу.

– Мать пойдет? Об этом даже речи быть не может, – отрезал Сева. – Она туда придет, на нее, старую еврейку, не так посмотрят, у нее сразу инфаркт – и в больницу. Тебе же потом за ней ухаживать придется. Или ты это сделаешь, или я сижу здесь до конца.

Я собрала все справки, Софа всюду со мной ходила, помогала, претензий не предъявляла, о загубленной мною Севкиной жизни даже не заикалась. Она пошла провожать меня в их районное отделение милиции, располагавшееся на задах Тверского бульвара. В само отделение она, конечно, заходить не собиралась, осталась меня ждать на скамейке на бульваре. Когда я уже стояла на переходе, то оглянулась на нее, старую, одинокую, несчастную, с гордо поднятой головой под смешным беретом с помпоном. Покупать ей ничего все равно не имело смысла, она всегда возвращала мои подарки, от денег отказывалась. Почему-то мне вспомнилось, как она до восьмого класса каждый день провожала Севу в школу. Вот так, наверное, и сидела здесь на Тверском с его пальто в руках, дожидаясь окончания занятий. Да нет, конечно, возвращалась домой: драить, мыть, убирать – у нее всегда была идеальная чистота и порядок. А потом они шли с Севой в ресторан, в ВТО или ее любимый, «Центральный». Я подумала, что после надо обязательно зайти к ней, принести продуктов, она же наверняка голодала.

3

Мне было сорок два года. Я подстриглась, отрезала пучок, сделала каре и вернулась к своему природному цвету: принесла парикмахеру косу, которую отрезала перед родами, и попросила сделать мне такой цвет.

Постоянное настойчивое тяжелое мужское внимание докучало, тем более что все вокруг знали, что муж у меня в тюрьме, я одна, с деньгами туго. Мужчины, Севины знакомые, и здесь, в Москве, и в Тбилиси смотрели на меня как на добычу. Они предлагали помощь, а потом приглашали в ресторан – я, разумеется, отказывалась. В Грузии все было обставлено очень почтительно, деликатно, без всякого нажима или наглости московской, но в результате все равно все сводилось к тому же. Фразу «С ним надо встретиться, у него есть деньги, он может помочь» я слышала не один раз. Я отвергала все авансы.

Подруги мне говорили: «Ну что ты все время одна? Ты ведь не старуха. Сходи куда-нибудь. Тем более что Севе ты сказала, что между вами все кончено. Ты ведь теперь даже не нарушаешь никакие супружеские заветы».

– Какая разница, что я ему сказала. Это были не банальные слова «все кончено». Я сказала, что выхожу из этой ситуации, для меня совершенно невыносимой.

Вся наша жизнь, сказать правду, была мало выносимой – я теперь все время об этом думала. Так получилось, что я безумно, до потери дыхания и сознания влюбилась в этого человека. Кругом все видели и знали, что он мне не подходит, что это не мой человек, но я этого понимать не хотела. Разве это жизнь – то, что у нас было? Беспрерывные ссоры, размолвки, убегания… Если посчитать, мы жили вместе под одной крышей куда меньше, чем бывали порознь. Сколько раз это повторялось, даже после того, как родился ребенок: скандал, он собирается как пуля и убегает к мамаше.

Папа был прав, и бабушка тоже, и мама вначале была против нашего с Севой союза, а потом сама спросила, почему мы не поженились, когда планировали: «Ну, вы поженились? Вы же должны были расписаться пятого февраля». Если бы не ее поддержка, может быть, я бы остановилась.

Сева пропадал, шлялся, не приходил ночевать домой, а когда возвращался, от него пахло чужой женщиной – и тогда я мстила.

Скажем так, у меня были партнеры. Это случалось.

Отношений у меня с ними никаких не было, в смысле, когда люди перезваниваются, встречаются, скрываются ото всех, – нет, ничего подобного. А были совершённые в горячке, в жуткой обиде на него единичные, не имеющие продолжения эскапады, как я это называла – «наш ответ Керзону». Это случалось только тогда, когда у меня в животе вся боль и обида сворачивались в ком, и он поднимался к горлу, и дышать становилось больно – только тогда.

Не важно, что каждый раз я чувствовала себя после этого отвратительно, я все равно повторяла. Удовлетворения или успокоения это мне не приносило, мне казалось, что я мщу не ему, а себе самой. А потом я поняла, что в результате только себя опускаю. Хоть я и считала, что имею право на такое поведение – после всего того, что он себе позволял.

Я честно себе призналась, что по прошествии времени – а прошло-то всего ничего, несколько лет – я ничего не помню, ни одного лица, никаких подробностей. Наверное, мне было настолько стыдно об этом вспоминать, что я загнала воспоминания так глубоко, что достать их оттуда, из черной дыры, стало невозможно. Заперла эти воспоминания в чулан, а ключ выбросила.

Однако иногда проскальзывала мысль: «Правильно я делала. Я их брала и использовала». Нехорошо относиться к людям подобным образом, но, с другой стороны, не так ли большинство мужчин смотрит на нас, женщин? «Даст или не даст? Дала» – так они определяют женщину.

Когда-то, шутки ради, я составила список всех приставал, донимавших меня на протяжении жизни. От совершенно посторонних до хороших знакомых. На любой, даже приличной, работе постоянно кто-то подкатывал, пытался, пробовал. Когда это облекалось в слова, и произносили их мои начальники, научные руководители, надо было очень деликатно, мягко, шуткой, улыбкой дать понять, что я не заинтересована. В углу меня, конечно, никто не зажимал, но все же из Ганнушкина и института сердечной хирургии мне пришлось уйти. Все друзья Севы, за исключением Марата, даже Антон, даже Игорь, были совсем не прочь.

Антон один раз просто озвучил: «А что? Его все время нет, чем он занят и с кем время проводит, ты не знаешь. Почему тебе нельзя?»

Палкер любил приехать без приглашения и сидеть у меня на кухне часами, попивая чай и уничтожая все съестное, какое только попадало ему под руку. Разговаривал он немного, в основном молчал, и я иногда даже забывала о его присутствии, только удивлялась про себя: и что он околачивается, делать ему больше нечего? Но он мне не мешал, посидит несколько часов, сыграет с дочерью пару партий в шахматы, все подчистую съест и уйдет. Когда он наконец, к моему великому изумлению, высказал вслух свои намерения, я засмеялась ему в лицо.

– Как, и ты туда же? Вы что, все в кассе получили чек, и теперь необходимо его обналичить, а то пропадет? А обналичить нужно непременно вот здесь? – и постучала себя по низу живота.

Он быстро обратил все в шутку и ретировался.

Эта непрекращающаяся собачья свадьба меня оскорбляла. Когда у меня бывали такие моменты, что я опять одна, опять мы с Севой разбежались, опять очередной обман с его стороны, а вокруг на тебя все время облизываются, мне хотелось доказать, что я не только дать должна. Я не давала. Я брала.

Его арест все перевернул. Теперь, когда он сидел, все было иначе. Мне это было неинтересно. Я хранила верность не ему, скорее, самой себе. Я закрылась, ушла в себя и с головой погрузилась в работу. Я не могла думать даже о выходе в театр или на концерт, о приглашении в ресторан, я не говорю уже об интимных отношениях.

Еще с момента появления Леры я решила: если у него есть эта гадость, это не значит, что и я должна пачкать себя. Я настолько была погружена в полный разлом, распад, развал, что у меня и мыслей в этом направлении не возникало. Наверное, подспудно сидела мысль, что он в тюрьме, страдает. И с моей стороны измена будет ударом под дых, ведь у него в данный момент не было возможности ответить мне той же монетой. Своим заключением он избавил меня от необходимости мстить ему.

Если бы я была свободная женщина, незамужняя, я имела бы полное право делать все, что захочу. Однако, какой бы он ни был, как бы мы ни жили все время в разладах, все время в ссорах, но это была моя семья, мой брак, мой муж. И самой себе я могла признаться, что по-прежнему нуждаюсь в нем. Ни бабы, ни тюрьма не освободили меня от него, не перерезали нить, которой мы были связаны.

4

Я поехала его встречать в аэропорт. Марат на машине и я. Рейс задерживался, я нервничала. Сева вышел, увидел нас, быстро подошел и замер на секунду, не зная, что делать. В объятия друг другу мы не кинулись, но обнялись, тепло, как родные. Я была рада, что он наконец в Москве, что все закончилось для него, что он живой и здоровый. Могло ведь быть и по-другому. Поехали к Софе.

Я подумала, что с момента, как мы были вот так, вместе у нее дома, прошло всего три года, а ощущение – как будто в другой жизни. Я все смотрела на Севу и пыталась увидеть изменения, но нет, это по-прежнему был он, тот же, что и всегда, только потише, поспокойней и не такой веселый. Этой энергии, хлещущей через край, теперь не было сразу заметно, но она все равно угадывалась в нем. А он смотрел во все глаза на меня и тоже, мне казалось, изменений не видел.

Так и шло какое-то время. Сева жил у матери, я – дома. Мы общались, спокойно, нормально, без постоянного ковыряния в грязном белье, без утомительных выяснений, кто прав, кто виноват. Он хотел вернуться домой, просился, повторял: «Ее нет. Ее нет для меня, и для тебя тоже ее не должно существовать. Есть только ты и я, и вся наша жизнь, и наша дочь, и наша семья, и наши матери». Я сочувствовала ему – отсидел, вышел, и у него нет ни дома, ни семьи, ни работы, связи потеряны, с судимостью никуда не сунешься. Денег нет, положения тоже. Но я не могла переступить через себя.

Однажды мы возвращались от Софы ко мне: Сева захотел меня проводить и настоял, чтобы мы пошли пешком – он соскучился по Москве. Дошли по Садовому кольцу до Земляного Вала и увидели, как пожарные машины, разрывая воздух воем сирен, одна за другой поворачивают к нам на Басманную. Я испугалась. Опять пожар на нашей улице, три года назад мы уже чуть не сгорели. Поравнявшись с храмом Никиты Мученика, я поняла, что пожар у нас. Дочь, где она, что с ней? Мы побежали к дому. Около МИХМа выставили ограждение. Напротив дома уже стояло несколько пожарных машин, но подъезжали все новые. Звук сирен звенел в ушах. Из окон соседнего подъезда вырывалось пламя. Вокруг суетились жильцы в тапочках и зеваки, пожарные тащили шланги – настоящее столпотворение.

В подъезде дорогу мне преградил человек в форме.

– Наверх нельзя.

Я его просто оттолкнула и помчалась вверх по лестнице к нашей квартире на пятом этаже. Сева – за мной.

Мы прибежали, открыли дверь, с потолка сочился дым, но не такой густой и едкий, как на лестнице. Обежав все комнаты, я, наконец, сообразила, что дочь накануне уехала на практику – в панике это совершенно вылетело у меня из головы. В дверь с силой забарабанили. Пожарные требовали, чтобы мы покинули помещение. Картины прошлого пожара четко стояли у меня перед глазами, и я закусила удила.

– Никуда я не пойду. Вы меня не можете из моей же квартиры выпроваживать. Только если вы меня силой отсюда вынесете.

Пожарные переглянулись.

– Под вашу ответственность, – они повернулись и ушли.

Я закрыла дверь. За моей спиной Сева схватился за голову.

– Такое вообще невозможно! Ты сумасшедшая, это понятно, но как они могут людей оставлять в охваченном пожаром здании?

– Ничего мы не охвачены, – возразила я. – Горит-то другой подъезд. В прошлый раз то же самое было, та, вторая сторона горела, в нашем же подъезде, но напротив. Ну да, ты же ничего не знаешь, ты в тюрьме был.

В тот раз все началось из-за художников, которым наше жилищное управление сдало мансарды на верхнем этаже под мастерские. Случилось это на Новый год, через пару месяцев после того, как Севу арестовали. Конечно, я ему ничего об этом не рассказывала, ему и своих забот хватало. Художники пили всю ночь и под утро отрубились, оставив непогашенные окурки. Краски, масло, растворители, все вспыхнуло в одну минуту. Все квартиры под ними пострадали, если не от огня, так от пены, которой заливали пожар. Залили так, что у людей провалились потолки с пятого по второй этаж включительно. В результате всю ту сторону пришлось выселять. Нас же тогда спасло только массивное, дореволюционной кладки, кирпичное перекрытие, на нас огонь не перекинулся.

Я высунулась из окна. Внизу, напротив нашего подъезда, к этому времени развернули настоящий штаб. Поставили столы с пультом управления, кнопками и рычажками, как на Байконуре. Над пультом склонились несколько человек в форме, они что-то бурно обсуждали, жестикулировали, мне показалось, указывая рукой прямо на меня. В ту же минуту по окнам ударила пена. Я еле успела отскочить и закрыть окно.

Открыла дверь: по лестницам бежали пожарные со шлангами в руках, пена по ступенькам лилась потоком. Все, как в прошлый раз. Они явно собирались залить нашу квартиру, как тогда соседей. Я ринулась вниз.

На улице, сквозь ноги, шланги, провода, я еле протолкалась к самому главному начальнику у пульта, представительному мужику в форме, с тремя звездами на погонах.

– Прекратите немедленно нас поливать! Вы нам сейчас все зальете – как дальше жить? Мебель, имущество, что со всем этим делать?

– Гражданка, какая мебель? Пожар! Смотрите, как полыхает! Берите самое ценное из дома и спускайтесь вниз!

– У нас ничего не горит! Но вам плевать! Главное, правильное количество пены выпустить, для отчета.

– Если вы так дрожите за вашу мебель, накройте ее чем-нибудь.

– Чем я буду накрывать? Фартучком для ребенка, клеенкой со стола?

Он отмахнулся от меня и повернулся к пульту.

– Если вы не прекратите нас заливать, я буду жаловаться в Организацию Объединенных Наций! Я дойду до самого генерального секретаря! Я буду жаловаться лично товарищу Пересу де Куэльяру! – Генерального секретаря ООН только что переизбрали на второй срок, о чем беспрерывно долдонили в новостях, поэтому его имя запало мне в память.

Почему-то звонкое испанское имя подействовало. Начальник тихо посовещался с другими и сказал, что больше над нами поливать не будут. Под нашу ответственность.

Я вернулась в квартиру. Буквально через пару минут раздался стук в дверь. Начальник сам поднялся и привел с собой взвод пожарных, их было человек пять, огромных, в пожарной форме.

Пожарные споро отодвинули мебель от стен, накрыли ее огромными брезентами и целлофаном, которые принесли с собой, козырнули и ушли. Мы с Севой в изумлении смотрели друг на друга.

– Что это было? Я сел в одной стране, а вернулся в другую. Раньше бы сказали: сгорели-погорели, а ну пшли на хрен отсюда живо, под ногами не мешаться. А тут сам полковник пришел нашу мебель накрывать. Вот оно, новое человеческое лицо социализма. Скоро эта страна накроется медным тазом, это я тебе говорю.

Еще часа два они поливали, потом стали сворачиваться. Пожарные машины уезжали одна за другой. Дым по-прежнему просачивался сквозь наш потолок. Пахло гарью и химией. Пожарные погасили прожекторы на улице, и квартира погрузилась во тьму – электричество в подъезде было отключено: проводка старая, влажность и дым могли вызвать короткое замыкание. Сева никуда не ушел, остался со мной. В темноте мы добрались до спальни, на ощупь стянули с кровати брезент и, не раздеваясь, легли. Сева потянулся ко мне, обнял, уткнулся носом в плечо и уснул. Я лежала в нашей кровати, выдвинутой на середину комнаты, и не узнавала привычные очертания знакомых вещей. Сбоку высилось нечто большое и бесформенное, на стене, на том месте, где всегда стоял шкаф, плясали причудливые тени, в окне вместо знакомого дома напротив, далеко-далеко посреди черноты мерцали огоньки. Пена тонкими язычками сползала вниз по стенам. Сполохи фар изредка высвечивали волны дыма под потолком. Со стуком упала капля, одна, другая. Сева застонал во сне и затих.

Примечания

1

Нельзя никому отказывать в правосудии (лат.).

2

Закон никогда не учиняет несправедливости, никому не причиняет вреда (лат.).

3

Злой умысел никому не должен пойти на пользу под предлогом права, вопреки естественной справедливости (лат.).

4

Невежество судьи – бедствие для невинного (лат.)

5

Право есть осуществление разума, которое требует тех вещей, что являются полезными и необходимыми, и запрещает обратное (лат.).

6

Неверный в одном, неверен во всем (лат.).

7

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

8

Но глупо упорствовать в своих ошибках (лат.).

9

Держу волка за уши, т. е. нахожусь в безвыходном положении (лат.).

10

Доверие, оказываемое вероломному, дает ему возможность вредить (лат.).

Content

Алиса Бяльская
Опыт борьбы с удушьем

Глава 1 Куш келибсыз!

Глава 2 Детство Жени

Глава 3 Бяша

Глава 4 Дни и труды

Глава 5 Пора взрослеть

Глава 6 Отец

Глава 7 Шутка гения

Глава 8 Маленькая, но гордая птичка

Глава 9 Доигрался

Глава 10 Белая Вошь

Глава 11 Самый гуманный суд в мире

Глава 12 Белая Вошь (продолжение)

Глава 13 Самый гуманный суд в мире (продолжение)

Глава 14 Белая Вошь (окончание)

Глава 15 Сорок дней и сорок ночей

Примечания