Фридрих Ницше

Песни Заратустры (сборник)

© А. Парин, перевод на русский язык, 2017

© И. Знаменская, перевод на русский язык, 2017

© Н. Голь, перевод на русский язык, 2017

© С. Степанов, перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Песни Заратустры

1

Не бранитесь на то, что я спал:

я прилег, утомленный тоской, а не мертвый

Глас мой казался недобрым,

но лишь храп и хрипенье то были,

песнь утомленного,

а вовсе не гимн приветственный смерти,

не призывный шепот могилы.

2

Еще бушует грозовая туча,

но нависло уже

тяжелое, тихое, блеском слепящее,

над полями владычество Заратустры.

3

Как дома я на высотах,

к высотам меня не тянет.

Не возвожу я очи горе;

я – внизсмотрящий,

тот, кому должно благословлять…

Благословляющие все взирают вниз…

4

Для честолюбия такого

ужели не мала земля?

5

Я отдал всё,

от достоянья отрешился всякого:

мне ничего не остается

опричь тебя, великая надежда.

6

Что происходит? Падает море?

Нет, это царство мое растет.

Новый пыл его ввысь возносит.

7

О, счастье мое в мире ином!

Что ныне счастие составляет,

тенью станет в свете его.

8

Какая ясная бездна!

Что прежде звездою звалось,

ныне пятнышком стало.

9

Эй, мудрецы-упрямцы,

мне стало всё игрой.

10

Бушуй, ветер, бушуй!

Все отрады прочь от меня уноси!

11

Вот с чего я начал:

разучился сочувствовать себе самому!

12

Развалины звезд –

из этих развалин я мир построил.

13

Нет, не в том, что идола сокрушил, –

в том, что в себе сокрушил идолопоклонника,

вот в чем твоя удаль.

14

Они стоят вон там,

гранитные надувшиеся кошки,

кумиры древности, –

ужас берет, их-то как сокрушить тебе удастся?

………………………………….

Связаны лапы у кошек когтистых,

они сидят

и источают яд во взглядах.

15

У этой каменной красы

екает пылкое сердце мое.

16

Истины, кои еще ни одна улыбка

не позлатила,

зеленые, горькие, нетерпеливые истины

уселись вокруг меня.

………………………..

Истины для наших стоп!

Истины, ради которых пускаешься в пляс.

17

Молния мудростью моей стала –

алмазным мечом разрубила мне всякую тьму!

18

Это высший рубеж,

эту мысль мыслей,

кто ее себе сотворил?

Жизнь сотворила себе сама

свой высший рубеж:

отныне над собственной мыслью

подпрыгнуть она должна.

…………………………

С этой мыслью

тащу я грядущее за собой.

19

Мысль моя,

пока еще жаркая, жидкая лава:

но всякая лава

вкруг себя образует крепость,

всякая мысль себя выражает

в конце концов пресловутым «законом».

20

Такова ныне воля моя;

а с той поры, как то волей моею стало,

все исполняется по моему желанью –

в том выразилась моя последняя мудрость:

я возжелал того, что мне должно,

и тем ко всякому «должно» себя принудил…

И с той поры нет для меня никаких «должно»…

21

Отгадай, любитель загадок,

где ныне добродетель моя пребывает?

Она от меня убежала,

испугалась коварства

удильных крючков моих и сетей.

22

Сам волк свидетельствовал в мою пользу,

он изрек: «Ты воешь лучше, чем мы, волки».

23

Обман –

на войне залог победы.

Шкура лисы –

вот тайная моя кольчуга.

24

Где пахнет опасностью,

там я тут как тут,

в тот же миг из земли вырастаю.

25

Мы роем, новых сокровищ взыскуя,

мы – новые подземные жильцы,

старцы считали прежде безбожным

тревожить ради, сокровищ нутро земляное:

но вновь возникло такое безбожье:

ужели не слышите вы бурчанья

от рези в животе земляных глубин?

26

Вот восседаешь ты, неумолимый,

словно мое любопытство,

которым я к тебе прикован:

ну же, сфинкс,

я есмь вопрошающий, как и ты,

эта бездна знакома нам обоим –

могло бы случиться,

чтоб мы одними устами вещали!

27

Я тот, кому клятвами чести клянутся,

поклянитесь же в этом мне!

28

В поисках любви я вечно –

и вечно личины,

личины проклятья

должен обнаруживать и разбивать!

29

Люблю ли я вас всех?..

Так любит всадник коня:

тот к цели его доставляет.

30

Его состраданье упрямо,

напор любви подавляет –

великану руки не подавайте!

31

Боитесь вы меня?

Боитесь вы натянутого лука?

Увы, кто-нибудь да сможет

вложить в него свою стрелу!

32

«Ты в новые ночи себя укутал,

львиную лапу твою изобрела пустыня».

33

Я всего лишь делатель слов:

все дело в словах!

Все дело во мне!

34

Ах, друзья мои, други!

Где то, что добрым звалось?

Где все, нареченные добрыми?

Где, где невинность всех обманов этих?

……………………………….

Всё я добрым зову:

листву и травы, счастье, удачу и дождь

вдобавок.

35

Не от грехов его и великих глупостей,

а от его совершенства я стражду,

когда величайшим страданием

исхожу я за человека.

36

«Зол человек» –

так говорили еще мудрейшие

мне в утешенье.

37

Я и сам для себя непосильная ноша,

а уж вы тяжелы и подавно.

38

Слишком уж быстро

я снова смеюсь:

врагу мало что есть

во мне к исправленью.

39

Я приветлив к человеку

и к случаю приветлив,

я приветлив к любому,

даже к травам:

веснушки на зимних щеках…

влажный от нежности,

ветер оттепели для заснеженных душ;

……………………………

высокомерен, я презираю

мелкие выгоды:

там, где я вижу длинные пальцы торговцев,

так и не терпится мне

протянуть те, что короче, –

этого требует от меня мой

прихотливый вкус.

40

Дыханье чуждое как шип и хрип звучит

я ль зеркало, что от него мутится?

41

Простые люди,

доверчивые, откровенные,

но только дверочки низки:

лишь низкое входит чрез них.

……………………………

Как я войду чрез городские ворота?

Я отвык меж пигмеями жить.

42

Мудрость моя действует солнцу подобно:

я возжелал стать их светом,

но выжег им глаза;

солнце мудрости моей

выклевало этим летучим мышам

слабые глазки…

43

«Злей и чернее глядел ты любого пророка:

сквозь блуд преисподней еще ни один мудрец не прошел».

44

Назад! Слишком близко идете за мной,

наступая на пятки!

Назад! Как бы истина головы

вам не размозжила!

45

«Тот в ад спешит, кто за мной идет!»

Ну что ж! К моей преисподней

хотел бы я путь свой

благими вымостить притчами!

46

Бог ваш, скажите-ка мне,

богом любви зовется?

А совести укол

есть бога укус,

есть укус любовный?

47

Ты, обезьянка бога своего,

довольствуешься быть всего лишь

обезьянкой?

48

Вы кремень жуете,

вы лежите на животах

пред маленькими кругляками;

вы молитесь всему, что не распалось, –

о, эти последние слуги божьи,

верующие в действительность!

49

Вдали от жен, дурно кормясь

и созерцая свой пуп, –

о образы грязные,

скверно пахнущие!

Вот и придумали вы себе похоть бога.

50

Из ничего себе вы сотворили бога;

не диво, что теперь он стал для вас ничем.

51

Вы, люди повозвышенней, признайте:

уж были времена поосновательней

и поумней,

чем наши вчера и сегодня.

52

Это время – хворая жена,

так пусть же кричит, буянит, бранится,

пусть бьет тарелки и стол ломает!..

53

О, в отчаянье впавшие! Сколько мужества

придаете вы тем, кто на вас взирает!

54

Вы в гору идете,

правда ль, что вы идете в гору,

возвышенные люди?

А не вожмут ли вас, простите,

мячу подобно,

в сияющую высоту –

тем, что в вас низменней всего?..

Не от себя ль бежите, в гору идущие?..

55

О, если б понял ты,

что надо презрение выказать

там, где ты просто отрекся!

56

И все мужчины повторяют тот припев:

«Нет! Нет! К чему нам неизвестное?

Галдя про небо, колокол блажит.

Мы не желаем в царствие небесное!

Земное царствие пусть нам принадлежит!»

57

Ленивцу в ухо повторяй:

кому здесь делать нечего,

того ничто творить заставит.

58

Ты больше ее не выносишь,

барскую свою судьбу?

Полюби ее, выбора тебе не дано.

59

Это одно отрешает от всех страданий –

так выбирай:

быструю смерть

или долгую любовь.

60

В смерти его уверены люди –

отчего же радоваться никто не пожелал?

61

Самое горестное возражение,

я его скрыл от вас: жизнь куда как скучна,

отбросьте ее, чтоб она снова вкус обрела!

62

Дни одиночества,

вы норовите храброй походкой ступать!

63

Одиночество

в землю не сеют – оно созревает само…

А солнце дружбой своей должно ему помогать.

64

Ты должен в толпу вернуться –

в толпе становишься гладким и твердым.

Одиночество размягчает,

одиночество истощает…

65

Если вдруг одинокого человека

мучит великий страх,

если он срывается с места

и бежит невесть куда?..

Если грозы у него за спиной завывают,

если молния сверкает впереди,

если пещера его с привиденьями

страх вселяет в него?..

66

Грозовые тучи, кто там на вас лежит?

К нам, вольные, веселые, веселые

и вольные духи!

67

Брось все тяжести в пучину!

Всё забудь, человек!

Искусство забвенья божественно!

Хочешь воспарить,

хочешь в выси́ обретаться –

брось тяжелейшие тяжести в море!

Вот оно, море, брось же себя в это море!

Искусство забвенья божественно!

68

Ужели ты столь любопытен?

Ты видишь то, что за углом?

Чтоб это самое увидеть,

надо иметь на затылке глаза.

69

Выглянь наружу! И не гляди назад!

Человек разрушается до основанья,

если вечно во всем до основы доходит.

70

Смельчака

предостерегать зарекись!

Ради братского предостережения

он в любую пропасть скакнет!

71

Зачем с высоты он своей низвергся?

Что искусило его?

Сострадание к низменным тварям,

вот что его искусило –

и лежит он теперь, разбитый,

ненужный, хладный…

72

Куда он шел? Кто скажет?

Одно лишь ясно: гибель он нашел.

Звезда погасла в местности пустынной:

пустынной стала местность…

73

Чего у человека нет,

но в чем он нуждается остро,

то нужно взять своею волей:

так я совестью чистою обзавелся.

74

Ужель найдется тот, кто даст тебе право?

Так осмелься и право возьми!

75

О волны, о вольные, чудные волны!

Вы гневаетесь на меня?

Веслом я своим ударяю

глупости вашей по голове.

Сию ладью

вы сами же в бессмертье унесете.

76

Что обретается вкруг вас,

то и над вами силу обретает,

в привычку вашу входит.

Где приобык сидеть,

там и обычай возрастет.

77

Поскольку новый голос не объявлялся,

вы из устарелых, ветхих слов

закон сотворили:

где жизнь костенеет, там громоздится закон.

78

Такое утвержденье нельзя опровергнуть –

а посему не правдиво ль оно?

О вы, невиновные!

79

Ты и вправду силен?

Силен, как осел? Силен, как бог?

Ты и вправду горд,

горд настолько, что смеешь

тщеславия своего не стыдиться?

80

Остерегись,

не будь литаврщиком

своей судьбы!

Отойди с дороги,

где слава гремит и грохочет!

…………………………

не слишком рано распознали:

некто, скопивший себе репутацию.

81

Хочешь схватиться за тернии?

Платить придется пальцам.

Схватись же за меч!

82

Ты и вправду хрупок?

Так остерегайся детских ручонок!

Дитя не может жить,

хрупкое на пути не круша…

83

Шади тех, чья кожа столь нежна!

Уже не хочешь ли ты

с них пушок ободрать?

84

Великие мысли твои,

что из сердца произрастают,

да и мелкие тоже,

что порождены головой,

разве они не дурно измышлены все?

85

Вот он, честный, стоит,

и у него в мизинце ноги

справедливости больше,

чем во всей моей голове, –

прямо-таки чудовище добродетели,

закутанное в белейший плащ!

86

Вот уж он сам себе подражает,

вот уж он утомился,

вот уж ищет путей, которыми шел,

а ведь недавно еще так любил

нехоженые тропы!

……………………..

тайно обжегшись,

но не за веру,

скорее за то, что для веры

он сил в себе не нашел.

87

Сколько уверенности

дает побродяжке тюрьма!

Каким спокойным сном

спят души преступников в заключении!

Лишь совестливые

от совести своей страдают.

88

Слишком долго он в клетке сидел,

этот сбежавший!

Слишком долго

он палочника опасался!

Опасливо он бредет по дороге,

чуть что – запинается от страха,

от тени палки запинается нависшей.

89

Каморки дымные и душные светлицы,

о клетки тесные и тесные сердца,

как всем вам хочется

к свободе духа приобщиться!

90

Как помочь? Сердцу вашему

тесно, и весь ваш дух

в этой тесной клетке

затворен, замурован.

91

Узколобые души,

мелкие души!

Как сыплются деньги в сундук,

так в сундук упадает душа.

92

Узники изобилья,

чьи хладные мысли, как цепи, бряцают,

они себе измыслили святую скуку

и любопытство к лунным суткам.

93

Под небом, затянутым тучами,

где стрелы и мысли убийственные

удобно во врагов выпускать,

они счастливых оклеветали.

………………………………

счастье мое причиняет им боль:

этим завистникам счастье мое – как тень,

они от зависти зябнут.

94

Они любовию пылают,

но – ах! – в ответ любови не находят,

они себя терзают день и ночь,

поскольку им никто объятий не раскрыл.

………………………………

Они и мясо разучились есть,

и с добрыми подружками играть –

все горевали выше всякой меры.

95

Ужель в природе жен

искать страданья

в предмете воздыханий?

96

Млеко течет

в вашей душе. Нет, хуже:

дух ваш простоквашею скис.

97

Ваш хлад

заставляет память мою коченеть?

Разве я ранее чуял,

как это сердце ко мне стучалось и пылало?

98

Как холодны они, ученые эти!

Ударила бы молния в их яства

и глотки их огнь пожирать бы научились!

99

Ваш ум есть ум пустой и поперечный,

вся соль ваших шуток – «однако» и «но».

100

Лживая ваша любовь

к прошлому –

любовь могильщиков,

она обкрадывает жизнь:

вы будущее обделяете любовью.

………………………….

Ученый, преданный древности:

могильщика ремесло,

жизнь средь гробов и опилок.

101

Ох уж эти поэты!

Есть средь них жеребцы,

что целомудренно ржут.

102

Поэт, что умеет лгать

умышленно и преднамеренно,

тот лишь один изрекает истину.

103

Наша охота за истиной –

ужели это охота за счастьем?

104

Истина –

она как женщина, ничуть не лучше:

стыд – лишь лукавство;

чего она хочет сильнее всего,

того она знать не желает,

пальчиком строго грозит…

Кому она подчиняется? Только насилью!

Так прибегайте к насилью,

будьте жестоки, вы, мудрейшие!

Вам надлежит ее принудить,

стыдящуюся истину!..

Для высшего блаженства

ей нужно чувство принужденья –

она как женщина, ничуть не лучше!

105

Мы дурно друг о друге думали?

Мы были слишком далеки.

Но теперь-то, в этой крошечной хижине,

прибитые вместе к одной судьбе,

станем ли мы оставаться врагами?

Придется растить в себе любовь,

коли нельзя друг от друга уйти.

106

«Возлюби врага,

предоставь грабителю грабить тебя», –

женщина слышит сие – и соглашается.

107

Кому красота подобает?

Отнюдь не мужчине –

мужчину прячет красота,

а спрятанный, на что мужчина годен?

Ступай же вольно…

108

Прекраснейшая плоть – лишь

тот покров,

в котором нечто более прекрасное

укутано стыдливо.

109

Благородное око

за бархатною завесой:

редко блеснет –

оказана честь тому,

кто его несокрытым увидит.

110

Медлительные очи,

которые редко кого полюбят:

но уж коли полюбят,

блеск исходит из них,

как из золотых копей,

где дракон клад любви сторожит…

111

Строптивец

в несчастном браке

с самим собой недружелюбен,

домашний дракон для себя самого.

112

Вот уж стал он груб,

локти в ход

бодро пускает,

в голосе слышится едкая кислота,

во взгляде сквозит позеленевшая медь.

113

Небо пылает огнем,

море скрежещет зубами

тебе в устрашенье –

море харкает в нас валами!

114

Так всякий говорит военачальник:

«Не давай покоя

ни победителю, ни побежденному!»

……………………………

в доспехах путник,

дрожа от нетерпенья,

чтоб кто-нибудь его остановил.

115

«И дым на что-нибудь сгодится» –

так бедуин речет, я отвечаю в тон:

«О дым, разве ты не возвещаешь

тому, кто держит путь,

близость гостеприимного очага?»

…………………………..

Усталый путник –

по грозному лаю

он узнает цепного пса.

116

К ракам никакого сочувствия

я не питаю:

хватаешь – цапают клешнями,

отпускаешь – задом идут наперед.

117

Искрящийся, пляшущий ручеек,

что извилистый путь

себе в скале проложил,

как волю снова обретет он?

Средь черных камней

сияет и бьется его нетерпенье.

118

Извилист путь великих людей и рек,

извилист, но к избранной цели ведет:

в этом мужество их выражается –

путей извилистых нисколько

не страшатся.

119

По ту сторону севера, льда и сиюминутности,

по ту сторону смерти,

в стороне от всего:

наша жизнь, наше счастье!

Ни на суше,

ни на воде

не найдешь ты путей

к гипербореям:

так предсказали нам мудрейшие уста.

120

Ты хочешь их поймать?

Обратись к ним

как к овцам заблудшим:

«Путь ваш, ах, путь ваш верный,

вы его потеряли!

вы сбились с него!»

Они пойдут за всяким,

кто им такое напоёт.

«Как? Разве был у нас путь верный? –

они тишком друг другу говорят. –

И вправду, путь наш нам указан!»

121

Уж ночь: снова над крышами

месяца тело дородное движется.

Он, ревнивейший из котов,

на всех влюбленных с ревностью

взирает,

этот бледный, тучный «человек

на луне».

Сладострастно он заползает

во все темные углы,

всовывается во все полуоткрытые окна,

как похотливый, тучный монах,

нагло идет он в ночи запретными

тропами.

Стихотворения разных лет

Принц Фогельфрай

[1]

Я, как обычно, у водички

На тонкой веточке сидел,

Но, следуя своей привычке,

Вослед летевшей мимо птичке

На крылышках своих взлетел.

А море подо мной дремало,

Во мне страх наказанья спал:

Фавор ли ждет, иль ждет опала –

Забыл конец я и начало

И знай за птичками летал!

Жить потихоньку – выйдет боком;

Лишь издеваться над собой!

Люблю, чтоб подняло потоком –

И там в парении высоком

За птичкой следовать любой!

Что Разум? Это все пустое!

Язык да Разум – просто гиль!

Поднявшись в небо из застоя,

Я внял призвание простое –

Движенье, шутка, водевиль!

Мудрец один шагает к цели,

Певец – не может! Вот беда!

Хочу, чтоб вы поближе сели

Мои послушать дивны трели,

О птички милые, сюда!

Кораблик «Ангелок»

Я кораблик «Ангелок»:

А недавно был я девой –

Лучше б не был бы я девой!

Как на курс Любви я лег –

Так ни вправо и ни влево!

Я кораблик «Ангелок»:

Бриз флажки полощет рьяно!

Позади у капитана

Есть еще один флажок –

Это юбка капитана!

Я кораблик «Ангелок»:

И теперь бегу овечкой

Я туда, куда, как свечкой,

Манит страсти огонек, –

Я и был такой овечкой!

Я кораблик «Ангелок»:

Разве лаю, как собачка?

Иль во рту моем горячка,

Огнь и сернистый дымок?

Рот мой – чертова болячка!

Я кораблик «Ангелок»:

Злое я сказал словечко –

В мир иной ушел далечко

Мой возлюбленный дружок –

Ах, всего одно словечко!

Я кораблик «Ангелок»:

С горя – в пропасть! И случилось

Так, что ребрышко сломилось –

И душа в дырявый бок

Вон из тела устремилась.

Я кораблик «Ангелок»:

Словно кошечка на мышку,

Раз-два-три душа вприпрыжку

На кораблик этот – скок! –

Словно кошечка на мышку!

Я кораблик «Ангелок»:

А недавно был я девой –

Лучше б не был бы я девой!

Как на курс Любви я лег –

Так ни вправо и ни влево!

Баловница

Блажен, кто тих и кроток,

Но мне уже невмочь –

Известно, до красоток

И Боженька охоч.

И, верно, Он монашку

Не сможет не простить,

Что бедному монашку

Со мной охота быть.

Не стану знаться с сивым,

Зато пойду с юнцом,

Что будет то стыдливым,

То мартовским котом!

Со старым мне противно,

Старух не любит он –

Сколь мудро и сколь дивно

Весь мир наш сотворен!

В церквах нас от смущенья

Стремятся отвратить,

Зовут на отпущенье –

А как не отпустить?!

Я на коленки встану –

И ротиком шу-шу,

Потом спокойно встану –

И снова нагрешу!

Господь, будь славен в Вышних!

Ты то прощаешь нам,

Что без сомнений лишних

Простишь Себе и Сам.

Блажен, кто тих и кроток,

Но мне уже невмочь –

А к черту в околоток

Я в старости не прочь!!

Ночная тайна

Прошлой ночью из окна

Ветер доносил стенанья.

Иль подушки в том вина,

Иль разъятости сознанья –

Но не мог вкусить я сна,

Чистой совести даянья.

Вышел я, смятенья полн,

К морю на песок прибрежный.

Вижу – человек и челн

Мирно спят в полнощи нежной,

Спят – и, вверясь воле волн,

Челн отходит безмятежный.

Час? Иль вечность пронеслась?

Помню только: пеленою

Мутной, плотной, смоляною

Мысль моя заволоклась –

И пучина предо мною

Отворилась, раздалась…

Утро осветило дали.

Дремлет челн… Со всех сторон

Люди истошно кричали:

«Что случилось?! Что за звон?!

Что?! Убийство?! – Нет! мы спали!

Сладок был наш крепкий сон!»

«Pia, caritatevole, amorosissima»[2]

(На кладбище)

О дева, твои ласки

Принять ягненок рад –

И у обоих глазки

Одним огнем горят.

Тебе любить бы вечно –

Премного ты сама

Была мягкосердечна,

Amorosissima!

О кто же, кто до срока

Красу твою сгубил?

О кто тебя жестоко

В ответ не полюбил?

Молчишь ты – и не скрою:

Слеза бежит сама…

Убита ль ты тоскою,

Amorosissima?

Приговор

Как-то в роще наслаждался

Я природою – и вдруг

Прямо надо мной раздался

Чей-то тихий мерный стук.

Я смутился, но не боле, –

И нашел, что даже мил

Этот стук – и поневоле

Сам в размер заговорил!

Стихотворчество – забава!

Слог за слогом – прыг да скок!

Я ведь четверть часа, право,

Хохота унять не мог!

Слушай, часом ты не спятил?

Да какой же ты поэт?

«Вы поэт! – оттукал Дятел, –

Никаких сомнений нет!»

Смерть Бетховена

В камине треск, и дым, и прах,

А в окнах грохот пенный,

И тучи в призрачных плащах

Над старой славной Веной.

При желтоватом цвете дня

Метель стекло колышет,

Свою молитву у огня

Старуха еле слышит.

Все остальное – в тишине,

Где свет полузадохся,

Часы, приросшие к стене,

Скрипят, и пол рассохся.

И у постели в головах,

Поникнув головою,

Сидит юнец, не пряча страх,

Молчанию и вою

Внимая… Или нету сил

Взглянуть в лицо больного?

Иль ветер так заголосил,

Что сердце сжалось снова?

И мнится отроку полет

Сквозь сжатые ресницы:

Упряжка призрака несет

В тяжелой колеснице,

Вот этого, чей взгляд – не взгляд,

Чья кожа – цвет бумажный,

Чьи пальцы слабо теребят

Ткань наволочки влажной…

Бубнит старуха, но юнец

Страшится – и ни слова…

И вдруг – начало и конец

Обвала громового:

Коней извергнул Саваоф

С грозой, что правит ими!

То Смерть под сотни голосов

По дому в едком дыме

В багровом вихре пронеслась

Вслед буре, визгу, ору –

Из дома в дом, всей властью – власть,

Как град с горы на гору!

Окно ударом выбив вон,

Летя, как свист по аду,

Сзывая в келью с трех сторон

Всю свиту-кавалькаду,

Похлебку вьюжную варит,

Взбивая клочья пены,

И, видя это, крест творит

Дрожащий житель Вены.

О, всех стихий водоворот,

Кого берешь с собою?

Кто станет в грозовой разброд

С последнею мольбою?

Кому ты треплешь волоса,

Даря свой плащ всезвездный?

Так тот восходит в небеса,

кто смог избегнуть бездны.

Явился холм в густой траве,

Где ветер стелет стебли

И тихо плавает в листве

И лилии колеблет,

Где с перелетной тягой птиц,

Бессчетны, льются тучи

Меж солнечных несметных спиц,

Что дарит свет могучий.

Все дивно, странно на холме,

Он певчий, многоглазый,

И страх, отцарствовав в уме,

Стал музыкальной фразой.

Мир не вздыхает, но звучит,

Лучи перебирая,

И всюду розы-кумачи

И облака без края.

О ты, прорвавшийся родник,

О тот, кто света ищет,

О ты, кто на холме возник

И зазвучавший чище,

Чем нота верхняя любви,

Что на земле угасла…

……………………..

……………………..

Песни

1

Раскинулась водой озерной

Душа, и в ней, как солнца блик,

Живет, смеясь в волне повторной,

Твой милый лучезарный лик.

День или ночь? Не сознается

Воды блаженное кольцо,

Доколь на глади волн смеется

И светится твое лицо.

2

То стынет ветер полуночный,

В окно стучащийся борей,

То дождь скребется худосочный,

Переминаясь у дверей.

То час мечты, и в нем – отрада,

То ветер меж твоих волос,

То в душу дуновенья взгляда

Приносит влажный шорох слез.

3

Ночное небо замыкают

Синеющие своды круч,

И молнии одни сверкают

Под мрачными бровями туч.

На чужедальнем горном склоне

Сосновый корень одинок,

И к лесу тянется и тонет

В багрянце голубой дымок.

Один на небе чужедальном

Сочится дождь, пока велят,

И так печально, погребально

Из глаз твоих сочится взгляд,

Который вновь являет свету

Все разоренное судьбой:

Жизнь, счастье, канувшее в Лету, –

И возвращает нам с тобой.

4

В час размышления бездонный –

Над жизнью, страхом и тоской –

Порой меня объемлет сонный,

Уже не чаемый покой.

Не зная кстати иль некстати,

Пути не видя своего,

Мой ум и в этой благодати,

Тоскуя, ждет невесть чего.

Песня девицам

Поумнел вчера, девицы, –

Стало мне семнадцать лет.

Взором старой мудрой птицы

Я гляжу на белый свет.

Мысль пришла, предстала словом –

Едкой истины глоток!

Вам ли быть с таким уловом?

Вам бы чувства шепоток!

Редко думает бабенка,

Но в пословице – совет:

Руководствуй, как ребенком,

Чуть размыслит – сладу нет.

Видно, рвется там, где тонко:

Бабья речь – блошиный скок,

Редко думает бабенка,

А размыслит – не дай Бог!

Мудрость дедов как не славить!

Но, имея острый ум,

Я и сам могу представить

Квинтэссенцию всех дум.

Вы – раздумий тех причина,

Я открыть их нынче рад:

Девки – краше,

Но мужчина

Интересней во сто крат.

Смерть Зигфрида

Воскликнул Зигфрид: «Чья вина,

Что нет ни меда, ни вина?

С утра в лесу шумит охота,

Уже спина мокра от пота,

Уже давным-давно пора

Разлить питье по звонким чашам

И гончим дать воды – жара

Сбивает нюх собакам нашим!»

Тут Гюнтер Хагена зовет:

«Ответствуй, где вино и мед?»

Готов у Хагена ответ:

«Король, питья сегодня нет.

Я незадолго перед этим

Слыхал, что в Шпессарт мы поедем,

И всё велел послать туда,

Я виноват – но ненароком.

А впрочем, горе – не беда:

Здесь есть ручей. К его истокам

Нас эта тропка приведет…»

И Зигфрид молвил: «Что ж, вперед!»

Но Хаген вновь хитрит: «Постой!

Повсюду признано молвой,

Что в беге с Зигфридом сравниться

Ни лань не может и ни птица.

Молве поверить каждый рад;

Проверить – было бы мудрее.

Давай побьемся об заклад.

Кто добежит к ручью быстрее.

Кто будет первым, кто вторым,

Кто третьим – там и поглядим!»

Как Хаген с Гюнтером спешат!

Избавившись от тяжких лат,

Они вперед рванулись оба,

Исполненные тайной злобы.

А Зигфрид мчится как олень,

Он ног не чует под собою,

Еще не ведая, что тень

Измены дышит за спиною.

О Зигфрид, страшен твой заклад:

Они убить тебя хотят!

Стопа у Зигфрида легка,

И первый он у родника.

«Ручей, – он спрашивает, – вдаль ты

Куда бежишь из Остенвальда?»

Ответа нет. Родник течет,

Маня прозрачной синевою.

На берег Зигфрид меч кладет

И лук с тугою тетивою

И ждет соперников своих –

Негоже пить ему без них.

«Пей первым, Гюнтер, – королю

Промолвил Зигфрид, – утолю

Я жажду следом за тобою…»

И вот склонился над водою.

А Хаген, оглядясь окрест,

К герою со спины подходит

И вышитый Кримхильдой крест

Он на плаще его находит.

Да, Зигфрид тоже уязвим.

Копье врага – уже над ним!

Смешалась кровь с водой ручья.

Нет, не достать рукой меча,

И лук с тугою тетивою

Сокрыт от Зигфрида травою.

Ужель покорно умирать?

Но щит, последнее оружье,

Он смог, стеная, приподнять

И, описав им полукружье,

Ударил Хагена – и тот,

Как зверь побитый, прочь ползет.

Кто сможет Зигфриду помочь?

Он боль не в силах превозмочь,

Жжет рану гибельное пламя,

Он еле шевелит устами.

Пред ним предатели дрожат,

Но отвести не могут очи

От Зигфрида, чей гневный взгляд

Подернут мраком вечной ночи,

И слабый шепот мнится им

Небесным стоном громовым.

«За честь и славу на войне,

По праву отданную мне,

Вы гнусной мздою отплатили,

Но нету правды в вашей силе,

Нет света в вашем торжестве!

Кримхильдой я невольно предан,

Сын с подлым Хагеном в родстве,

И яд измены мной изведан…

Но, Гюнтер, об одном молю:

Кримхильду не губи мою!»

Смолк Зигфрид. Хаген же решил,

Что грозный воин опочил,

И рассмеялся: «Не иначе,

Как нам Господь послал удачу!»

Но вдруг осекся Хаген, сник,

И сам король охвачен дрожью –

Вновь голос Зигфрида возник,

Как бы пророча волю Божью:

«Меня сгубили вы, но Рок

И вас уже на смерть обрек!»

Затихли вещие слова,

И обагренная трава,

Мерцая сумрачно и ало,

Чело героя увенчала.

И замер Зигфрид, недвижим.

Ему уже не пробудиться.

Рыдают облака над ним,

Скорбит листва, родник слезится…

Спит Зигфрид, рыцарь и герой,

Окончив славный путь земной.

Ночная буря

Ты нависла пеленой тумана,

Мрачная богиня, за окном.

Дыбились порывы урагана,

Шумом ливня заглушая гром.

Сумрак расстилался черной лавой,

Молнии пылали ярче дня,

И, колдунья, смертную отраву

Ты из тьмы варила и огня.

В час полночный, заперевшись дома,

Слушал я неумолимый вой

И следил, как ты секиру грома

Поднимаешь грозною рукой.

Я был в доме. Ты была снаружи.

Минул миг – и ты уже внутри

И под лязг сверкнувшего оружья,

Подойдя, промолвила: «Смотри!

Предо мной, воительницей вещей,

И герой испытывает страх.

По ночам верша свой труд зловещий,

Я невинных втаптываю в прах.

Факелы вошли в мои глазницы.

Под моей стопой дрожат гроба…

Ты – червяк. Твоя судьба – молиться

Ты – зола. Истлеть – твоя судьба!»

Путник

Шагает путник в поздний час

Средь тишины.

И лес, и склон в глуби души

Отражены.

Как хороши

И тьма, и тишь! Он ширит шаг,

Невесть куда бредя сквозь мрак.

Трель птицы слышится в ночи…

«Не надо, птица, замолчи!

Зачем ты мой смущаешь слух?

Я не могу быть к зову глух,

Но верный путь – один; меж двух

Блуждая, заплутал мой дух,

Маяк потух!»

Тут птица молвила в ответ:

«О, не тебе я шлю привет:

К себе зову

Подругу, чей крылатый след

Взмыл в синеву.

Мне без подружки счастья нет!

А ты здесь, путник, ни при чем.

Иди путем своим –

Ведь эта песня не о том,

Как, золотой мечтой влеком,

Брел пилигрим…»

Что ты наделала своим

Веселым пеньем: недвижим

Застыл, охвачен сладким сном,

Несчастный пилигрим!

Гимн меланхолии

Прости, о Меланхолия, певца

За то, что я покой твой нарушаю,

Морщины изможденного лица

В ладони прячу – и хвалы слагаю.

Как часто жаркой утренней порой

Мысль о тебе печаль мою врачует,

А жадный гриф летает надо мной,

Как будто вправду мертвечину чует.

Уймись, стервятник, – я пока не труп.

Сегодня пира у тебя не выйдет:

Еще слова с моих слетают губ,

Еще мои глаза глядят и видят;

Я не пронзаю ими небосклон,

Где в облачных волнах ныряют птицы:

Я вглубь смотрю, где вечный мрак и сон, –

И светом взора бездна озарится!

Как варвар перед идолом-божком,

Так я пред Меланхолией склонялся

Не раз, не два, и был ее рабом,

И вспоминал, и каялся, и клялся,

И радовался: вот летает гриф,

И радовался: гром трубит тревогу,

А ты, богиня, тайну тайн открыв,

Меня судила праведно и строго.

Гриф – твой урок, чтоб я полет постиг.

Гром – твой урок, чтоб я постиг пространство.

Мне объяснил безмолвный твой язык

Мою ничтожность и непостоянство.

Жизнь продолжает вечную игру:

Горит цветок, и расцветает пламя,

И бабочки слетаются к костру,

Смертельными прельстившись лепестками.

Есть жажда смерти – вот еще урок,

И в этой правде сомневаться надо ль?

Я – бабочка, я – пламя, я – цветок,

Стервятник в небе и под небом падаль!

Пою тебя – и нету слов нежней

На празднике, на самой светлой тризне

Во имя славы истинной твоей,

Во имя смерти и во имя жизни!

Богиня, не сочти моей виной,

Что этот гимн красотами не блещет:

Весь мир трепещет под твоей рукой,

Весь мир от взгляда твоего трепещет,

И сам я, содрогаясь, бормочу

В невольном страхе строчку за строкою.

Ни силы я, ни воли не хочу –

Пошли мне долю быть самим собою!

Живое слово

Как я люблю живое слово!

Оно, как мир, старо и ново,

Оно встречает нас кивком,

Оно пронзает нас клинком

И, даже оступаясь в грязь,

Нас веселит, развеселясь, –

Лишь становясь еще живей

В самой неловкости своей.

Оно, как человек, страдает,

Когда порой больным бывает,

Оно, испытывая страх,

Трепещет стоном на устах,

Когда слова мы губим сами,

Их подменяя словесами.

А мы их словоблудьем душим,

Мы мрак несем их светлым душам,

Забыв, что слово без души –

Лишь звук пустой в глухой тиши.

Когда грустим мы молчаливо –

Слова не слышимы, но живы,

А если ложь слетает с губ,

То фраза – склеп и слово – труп!

Спорщикам

В спор вступают мудрецы,

Стоя на трибуне,

И летят во все концы

Слюни, слюни, слюни!

Нет души и смысла нет

В буре словопренья.

На любой вопрос – в ответ

Слюновыделенье.

Мне милее дураки!

Умный спор затея,

Разменяли на плевки

Мудрость грамотеи.

Будь хоть трижды мысль важна,

Не добьешься славы,

Если речь твоя – влажна,

А слова – слюнявы.

Шекспир

Он умер, похоронен и забыт.

Во мху, среди седых камней, могила,

Которую никто не посетит.

Как жизнь, ему известность изменила.

И публика. И лаврами увит,

По прихоти злорадного зоила,

Комедиант ничтожный и негодный,

Но всем угодный, потому что модный.

Подмостки опустели. Тишина

Глаголет, что идет другое действо.

В Британии гражданская война,

В Британии убийство и злодейство,

Престол повержен, Вера сметена,

В парламенте сплошное лицедейство,

А сами лицедеи сочтены

Посланцами из царства Сатаны.

В крови и смуте стих последний стих,

Донесшийся из века золотого,

Когда британцы чтили не святых,

А тех, чье чудодейственное слово

В священный трепет повергало их,

Когда, отплыв от берега родного,

Искали славы, доблести и злата,

Когда стеной стояли брат за брата.

Но тот, кому дано узреть вершины

Не снизу вверх, а вровень с их красой,

Но тот, чьи думы внутренне едины

С высокою шекспировской строкой,

Но Гаррик устремляет взор орлиный –

Поверх того, что признано толпой, –

На чудом не истлевшие страницы –

И чудо в мире заново родится!

И как, покуда мир лежит в тумане,

Зарю уже приветствуют холмы,

Британского величия дыханье

Почуяли германские умы:

Явился Гердер, песни и преданья,

Явился Лессинг, и явились мы:

И гения свободное паренье

Нашло здесь отзвук, полный восхищенья.

Туман висит меж царством тьмы и света,

А сквозь него проходит путь лучей.

Удел и назначение поэта

Не мрак пронзить стрелой своих речей,

А мглу, туман, унылые тенета,

В которых увязает книгочей, –

И только луч, венчая землю с твердью,

Сверкает над забвением и смертью!

Все позабыто! Злоба и вражда,

Сплошное помрачнение рассудка,

Всеобщая – и страшная – нужда

Разят и безнаказанно, и жутко,

Поэтому трагедия чужда

Британским вкусам, непристойна

шутка, –

И государь на плахе обезглавлен,

Театр же – пошлым галлам

предоставлен.

Из Галлии вернулся Карл Второй,

А вслед за ним наехали актеры,

Но действо стало жалкою игрой,

Не увлажняя, а смущая взоры, –

Кривляются любовник и герой,

Вчерашние статисты и суфлеры, –

Театра нет, когда величья нет,

А есть придворный выморок и бред.

А он лежал в гробу, забытый всеми,

Забытый и оболганный лежал.

Вокруг шумело призрачное время,

Двусмысленный восславив идеал,

Король султаном был в своем гареме,

И одалиски жаждали похвал, –

Лишь лучшие – а их ничтожно мало, –

Лишь Вечность на Поэта уповала!

Песни принца Фогельфрая

Альбатрос

(Объяснение в любви, во время которого поэт падает в яму)

Не чудо ли! Застыл!

Распластан и недви́жим целиком!

Опора что для крыл?

Откуда и куда и чем влеком?

Поднявшийся в зенит,

Он вышел победителем в бою –

И сам собой парит,

Не празднуя викторию свою!

Как Вечность и Звезда,

Отринув Землю Зависти, живет

Он в Небесах всегда –

Блажен, кто смог узреть его полет!

О гордый Альбатрос!

Свои порывы в Небо я стремлю!

К тебе! К тебе! И слёз

Мне не сдержать – так я тебя люблю!

Песня пастуха коз

Соседу моему

Феокриту Сиракузскому

Лежу с больным животом,

Клопы едят дико.

Там – огни, и пляшут кругом,

И много крика.

Она сказала: «Приду!»,

Припав мне к уху.

Как пес, я жду ее, жду –

Ни слуху ни духу!

Ведь клятва была дана!

Неужто обманет?

Иль козою бежит она

К тому, кто поманит?

Была в наряде простом –

А шелк-то откуда?

Неужто в стаде моем

Козел-приблуда?

Горька́, кричи не кричи,

Любви изнанка!

Вот так вот в душной ночи

Растет поганка.

Так может Любовь изве́сть –

Какая мука!

Не в силах я даже есть –

Ни даже лука!

Звезды сходят на нет,

Луна села в море,

Серый грядет рассвет –

О горе мне, горе!

Комментарии

Стихотворения

Писать стихи Ницше начал еще в детстве. Юношеские поэтические опыты ученика школы Пфорта «Приветствие», «Прощай», «Разлука», «Возвращение на родину», «Вдали» варьируют различным образом привычные темы тоски по ушедшим дням, о невозвратимости прошлого. Разорванные «с блаженством цветущей юности» узы восстанавливаются в «тихих грезах» («Возвращение на родину»). В стихотворении «Вдали» впервые у Ницше появляется образ «ладьи Харона». Настроение тоски соединяется здесь с мыслью о привязанности жизни к смерти и о безнадежности попытки звуками «струн золотой лиры» связать распавшееся время. Тема смерти занимает большое место в стихотворениях юного Ницше («Могила», «Могила отца» и др.). В одном из стихотворений колокольный звон, возвещающий приход нового года, начало его празднования, не несет с собой радости новой жизни, он – напоминание о смерти и могиле, уготованных не только старому году, но и самому поэту.

Однако в песне «Без родины», написанной четырнадцатилетним Ницше, уже вырисовываются пока еще бледные очертания «Принца Фогельфрай».

Пусть только посмеет кто-то

Спросить, откуда я родом,

Где кров мой, и родина – где:

Я не был еще ни разу

Пространством и временем связан,

Паря, как орел, в высоте.

(Пер. К. А. Свасьяна)

В балладах на темы Великой французской революции, зная «Веселую науку» и «Сумерки кумиров», можно увидеть попытки создать психологические портреты (Сен-Жюст, жирондисты в тюрьме). Многие стихи молодого Ницше выглядят как тексты к музыке. О своих юношеских стихах зрелый Ницше говорил всегда с мягкой иронией, считая их детскими шалостями.

Только в 1871–1877 гг. появляются стихотворения, в которых Ницше-поэт начинает говорить собственным голосом, хотя их поэтика еще достаточно прочно связана с юношеской лирикой и ее настроениями. Это «Гимн Меланхолии» (1871), «Ночная буря» (1871), «Путник» (1876)[3] и лучшее стихотворение этого времени «Осень», написанное в кризисном 1877 г.

Расцвет поэтического творчества Ницше падает на 1882–1888 гг., когда были написаны зингшпиль «Шутка, хитрость и месть», «Песни принца Фогельфрая», «Так говорил Заратустра», стихотворные партии в «По ту сторону добра и зла» и, наконец, «Дионисийские дифирамбы» (1888).

Как определить поэзию Ницше? Отношение к ней от восхищения до полного неприятия почти всегда зависело от оценок и интерпретаций его философии. Поэтический талант Ницше, его мастерство как стилиста отрицать было невозможно, но находить в нем болезненную взвинченность, демоническое начало было очень модным занятием. Если в нем видели философа отрицания, то, естественно, его поэзия изначально казалась ущербной. Б. Л. Пастернак считал, что дух ниспровержения всех ценностей, господствующий в ницшевской философии, связан прежде всего с тем, что Ницше не удалось реализовать себя в поэзии и музыке, здесь он навсегда остался дилетантом, и свою обиженность на судьбу выплеснул в философию, начав «потрясать мировые устои»[4].

В действительности дело обстояло по-иному. Дилетантская поэзия всегда вторична, поэт-маргинал вольно или невольно постоянно заимствует у большого поэта образы, приспосабливая их для выражения своих чувств, помещая их в неадекватную форму и тем самым закрывая им выход как своим собственным. Рождается своего рода поэтический кентавр – механическое соединение двух субъектов. Такая поэзия состоит из сплошных реминисценций того, что у великого поэта стало стилем, а стало быть, может быть усвоено чисто формально. Кроме того, это трагическая самоинтерпретация дилетанта, происходящая, конечно, не по его воле, ибо он находится в плену у языка и принципов стиля, самоинтерпретация, где собственный внутренний мир маргинального поэта отличается от гетерогенного ему мира великого искусства. Поэзия Ницше вторична, но не в том смысле, что она прибирает к рукам чужой поэтический мир, а в том смысле, что она производная его философии, она вырастает из нее, вырастает вместе с ней на одной почве. Для мыслителя, сказавшего в «Заратустре»: «Не вокруг творцов нового шума – вокруг творцов новых ценностей вращается мир; он вращается неслышно», поэзия была делом несомненной отваги, ибо здесь взятая на себя ответственность за создание новых ценностей уже была неотделима от эстетической ценности его поэзии. Он это прекрасно понимал. И поскольку сама ценность – не продукт знания, абстрактного мышления, а рождается из переживания жизни, то есть более глубокой связи с миром, чем чистое знание, то, следовательно, поэтический образ не должен быть конвенциональной фикцией. Он должен родиться из глубины бытия и стать тем самым подлинной ценностью. В любой философии Ницше искал личность ее творца, личностное начало было для него главным. Естественно, поэзия как искусство, сохраняющее в неразложимом виде личность, не расщепляющее ее на части, передающее целостность переживания, была составной частью его философии, ее важнейшим элементом. Но не ее украшением, не Lehrgedicht, не версифицированной прозой, она появлялась в ней как кульминация, как высшая точка духовного напряжения, исканий духа, который сливался с переживанием и обращался к родившим его глубинам. В лучших стихах Ницше мы никогда не найдем навязанной материалу мыслительной схемы, они говорят сами из себя. Они, как все великие стихи, – стихи на случай, а случаи здесь поставлял лабиринт познания, то есть философия. Поэзия была для Ницше самосознанием его философии. Из «Ессе Homo» мы знаем, что вне философии, как эмпирически-бытовую личность он себя не мыслил. Поэзия – это зеркало философии Ницше, в котором он видит себя не как Нарцисс, а чувствует себя единым с состоянием рождения мысли. В стихах он творит древнейший синтез мысли и поэзии. Нельзя забывать, что фундаментальные идеи философии Ницше, такие, как вечный конфликт становления и бытия, борьба света и тьмы, вечное возвращение того же самого, имеют мифопоэтический характер, следовательно, поэзия в этой философии всегда на своем месте.

Поэзия не была для Ницше бегством от жизни, чем-то противостоящим миру, сновидением наяву, приукрашивающим жизнь, романтической грезой. В поэтическом творчестве он видит неразрывную, можно сказать, генетическую связь с земным началом, со стихией Земли. Речь здесь, конечно, идет не о приближении к эмпирической действительности, о реализме и точном изображении жизни. К реализму и натурализму, как мы можем заметить, читая афоризмы «Веселой науки» и «Сумерков кумиров», Ницше относился отрицательно, не скрывая своей враждебности к ним.

Земля у Ницше – материнское лоно всех вещей, исток созидания всех форм; она дает вещам очертания, образ и время. Земля – творческая, созидательная сила, poiesis. Между ней и художественным творчеством существует своего рода изофункционализм, позволяющий поэзии прозревать космический принцип всех вещей, принцип единственной вечной реальности посюстороннего, земного пространственно-временного мира.

Пародируя «Chorus mysticus» гетевского «Фауста», Ницше скажет в «Заратустре» и в первом стихотворении цикла «Песни принца Фогельфрая»: «Всё непреходящее есть только твой символ», подчеркивая, что запредельное, божественное может быть только символом реального, временного, символом, значение которого может определяться лишь его значимостью для жизни.

Поэтический образ, как его понимал Ницше, всегда должен быть живой видимостью, в которой созидательный принцип жизни: время, бурлящая, клокочущая пульсирующая и разрываемая противоположностями жизнь – постоянно дает о себе знать, что не означает аморфности, текучести, неопределенности образа, а, наоборот, предполагает ясную определенность и завершенность. Именно они и дают ощущение жизни. Такой образ выглядит всегда как застывшее движение, он имеет структуру оксюморона. Поэтический образ у Ницше строится по гераклитовскому принципу лука и лиры. Здесь всегда напряжение, где за всеми конечными, отделенными друг от друга вещами, за противоположностями мыслится охватывающее их целое, беспокойная мировая жизнь. Если прекрасные звуки лиры возникают благодаря борьбе противоположных сил, действующих на каждую струну, а лук, оружие борьбы, стреляет и попадает в цель от натягивания тетивы, общим для обоих – лиры и лука – будет напряжение, с той лишь разницей, что задача лиры – создание прекрасной звуковой гармонии, а лук всегда должен попасть в цель. Поэтому красота и точность, две стороны поэтического образа, мыслятся Ницше выходящими из одного истока.

Небольшое по объему поэтическое наследие Ницше (мы исключаем из него юношескую лирику) поражает как разнообразием поэтических образов, так и четко ограниченным, на первый взгляд даже узким кругом переживаний, фундаментальных поэтических состояний. Ницше знал особенности своего поэтического дарования и поэтому в зрелые годы не стремился захватить для себя сферы форм, где полностью царствовали великие поэты Гете, Шиллер, Гельдерлин, Гейне. Баллады, написанные в юности, попытки создать крупные поэтические формы в целом неудачны. Но там, где в поэзии дышит дух его философии, – там всегда совершенство.

Таков великолепный автопортрет, первый «Ессе Homo» с его гераклитовским пламенем, символизирующим мысль и слово и неутолимую жажду жизни, которая мыслится как горение.

Чисто условно в поэзии Ницше можно выделить две манеры: первая – трансформация, разработка традиционных форм, сохраняющих рифму, использование уже испытанных в первоначальных опытах размеров (в основном это хореи и ямбы). Это прежде всего относится к лирике семидесятых годов, а также к зингшпилю «Шутка, хитрость и месть», «Песням принца Фогельфрай», «Изречениям» («Sinnsprüche», 1881–1885). Здесь мы находим чрезвычайно широкий диапазон от чистой лирики с такими шедеврами, как «Одиночество» (1884), «Таинственный челн», «Мое счастье», «К новым морям», «Музыка юга» (1885), до колких, написанных в эпиграмматическом стиле стихов, пародий, стихов травестийного характера.

Другая манера, непосредственно связанная с появлением философской поэмы «Так говорил Заратустра», – это, как ее называл Ницше, стиль дифирамба. Для нее характерны отказ от рифмы, постоянное варьирование элементарных символов (огонь, земля, небо, море, ветер), использование в эпитетах цветовой символики и, наконец, жесткий отбор поэтически-философской лексики (вечность, необходимость, бесконечность, бездна и т. д.). В обеих манерах Ницше во многих случаях достигает высокого поэтического мастерства. Он свободно играет формой, имитирует различные стили, особенно в «Заратустре», пародируя как идеи, так и форму (Ветхий и Новый Заветы, Гомер, Аристотель, гетевский «Фауст»). Ницше создает неологизмы, нуждающиеся в семантической расшифровке, использует игру слов, вообще он часто производит впечатление играющего поэта. Но это только одна сторона. Другая: Ницше – поэт переживания времени как стихии человеческого бытия. Здесь уже нет места фарсовости, бурлеску, имитациям, притворству. Это прежде всего «Дионисийские дифирамбы» «Солнце садится», «Огненный знак», «Слава и вечность», стихи из «Песен принца Фогельфрая», «Песнь томления» и «Хмельная песнь» из «Заратустры».

«Хмельная песнь», завершающая предпоследнюю главу «Заратустры», – высшая точка переживания времен у Ницше, выражаясь языком М. Хайдеггера, «экстаз времени», если понимать слово Ekstasis как выход из себя. Время здесь не описывается, оно не опредмечено, все конкретное исчезло, остались только элементарные символы бытия.

Слово превратилось в медиум времени. Мы захвачены временем, которое есть человеческая экзистенция. Мы живем во времени, как во сне, все наше существо так спаяно со временем, что мы не замечаем его, так как оно воздух, которым мы дышим. Время движется и исчезает в бездне прошлого, унося все живое, постоянно увеличивая глубину этой бездны. Время открывается нам, когда мы пробуждаемся от сна. Полночь – время этого пробуждения, это – всеобщая тьма, полная неопределенность вещей, их нерасчлененность в единстве становления. Исчез шум дня, пестрота вещей превратилась во тьму. В ночной тиши мы слышим беззвучный бег времени, его дыхание. Все преходящее – символ страдания, постоянного, вечного страдания мира, в котором все исчезает, становясь добычей смерти. Боль мира нестерпима, и мировая скорбь видит в потоке времени лишь исчезновение бытия. Радость же прозревает гораздо глубже сущность времени, видит в исчезновении противоположность смерти – жизнь, вечное возвращение того же самого из бездны вечности, видит в самом феномене времени вечность. Страдание, радость, мир, время мыслятся едиными. Человек здесь уже не смертный, он бессмертен во времени, ибо он как медиум времени есть вечное возвращение того же самого. Только через человечество открывается тайна всего сущего.

Стихотворение имеет простейшую структуру. Поэт оперирует немногими словами, ритм держится на повторах. Удивительная звукопись создает магию слов, и все стихотворение воспринимается как магическое заклинание времени. Оно рождается из музыкальных глубин становления, обретая лишь хрупкую форму, форма выглядит как единственно адекватный образ вечности, который время может дать человеку.

Нельзя здесь, конечно, не сказать о героической попытке Густава Малера в Misterioso 3-й симфонии найти музыкальный эквивалент этим стихам. Медленное течение мелодии, низкий женский голос, глубина бездны, открывающаяся в звучании духовых инструментов, соло скрипки, поющей о страдании, соединяются со словами Ницше в единое целое.

Зов полночи – это зов Диониса, бога жизни и смерти. Но в свете дня он всегда появляется в аполлоновских образах. Так выглядит его пришествие в «Заратустре»: «Смотри, я сам улыбаюсь, предложивший тебе петь: петь бурным голосом, пока не стихнут все моря, чтобы прислушаться к твоему томлению, // пока по тихим, тоскующим морям не проплывет челнок, золотое чудо, вокруг золота которого кружатся все хорошие, дурные, удивительные вещи, // туда, к золотому чуду, к вольному челноку и хозяину его; но – это виноградарь, ожидающий с алмазным ножом, // твой великий избавитель, о душа моя, безымянный – только будущие песни найдут ему имя»[5]. Великая тайна Диониса, что он, сам не имеющий образа, безымянный, творит жизнь, оформляет ее, он режет самым твердым ножом, и его надрезы – это само время, время, которое все создает и разрушает, дарит и отнимает. Неуловимый, незримый, как время, – этот бог всегда имеет маску, за которой скрыта непроницаемая бездна. Собственно, все в мире – это маска Диониса. Он может даже смерть представить в формах жизни, а здесь уже источник трагических переживаний.

Так выглядит переживание смерти в стихотворении «Таинственный челн», где аполлоновский мир не в состоянии сделать смерть сладкой грезой, ибо смерть всегда присутствует в жизни как страшная реальность. Страдания, которые приносили больному философу бессонницы, невозможность избавиться от головных болей даже с помощью наркотиков, постоянное ожидание смерти как избавления от мук легли в основу этого стихотворения. Здесь уже, говоря языком «Веселой науки», своего рода поэтический эксперимент с собственной жизнью, трагическая игра с ней. Первая строфа передает муки бессонницы ясно и конкретно, но до того момента, когда еще не наступает действие опия. Но наркотическое опьянение погружает поэта в сон, вызывая сновидение, которое воспринимается им как реальность, и он включается в эту реальность. Пейзаж во второй строфе – лунная ночь, Аркадия и челн Харона – дан четко и ясно. Он не внушает никакого страха в силу своего аполлоновского спокойствия. Образы второй строфы, субстанцией которых стало присутствие смерти в жизни, вызывают не только стремление к покою, но их притягательность побуждает желание раствориться в этой сладкой безмятежности аполлоновского мира, где смерть кажется блаженством. То, что это иллюзия, показывает третья строфа. Вся картина приходит в движение. Аполлоновские образы постепенно теряют свои очертания, растворяются в бездне, в которой исчезает время и все формы, становясь темной неразличимостью. Дионисийская бездна бытия разверзлась. Бог сбросил свою маску. Сон-смерть настолько сильно сковал подсознание, что сновидение стало невозможным. Легкая смерть, путешествие под лунным светом в лодке Харона и вся идиллическая картина превратилась в настоящую смерть, разрушившую личность. Человеческое «я» погрузилось в бездонную тьму. Образы четвертой строфы как бы балансируют между сном и явью. Пробуждающееся сознание, которое проникает в сон и восстанавливает прежнюю картину: челн спокойно лежит на водной глади, – уже настойчиво требует интерпретации увиденного ранее, возвращая спящего к свету дня своим дионисийским шифром «кровь». Финал стихотворения – мнимое успокоение, временное снятие страдания в словах, что «ничего не произошло», что все был сон. Это стихотворение делает понятным, что стояло за словами Ницше, когда он писал своему другу Овербеку: «Между нами! Только между нами! – Полное безветрие души! Десять часов непрерывного сна!» Дионисийская игра жизни и смерти в третьей части дифирамба «Солнце садится» показана в аполлоновских образах:

Веселье, золотое, настань!

Ты смерти

наитайное, наисладкое предвосхищение!

Кажется, что дельфийский бог вырвал у смерти ее жало. Все, что приносило страдание и вызывало желание смерти, «кануло в голубое забвение». Душа воспринимает лишь ритм бытия («А вокруг лишь волна и игра»), бытие ощущается в еле уловимых колебаниях пространства. Позади осталось все: буря и плавание, – и ладья Харона в этом успокоившемся пространстве, в мире аполлоновской действительности, становится ладьей жизни. Из сферы покоя начинается возвращение в мир, возвращение к жизни. Статика сменяется динамикой:

Серебряный, легкий, как рыба,

выплывает теперь мой челн.

Ницше был мастером поэтического ландшафта. Это доказывает прекрасное описание Верхнего Энгадина в афоризме «Et in Arcadia ego» («И я в Аркадии») из «Странника и его тени», залива Портофино и Генуи в «Веселой науке» и стихотворение «Mein Glück» («Мое счастье»)[6].

Между человеком и природой, как считает Ницше, существует противостояние, которое объясняется фундаментальным характером бытия как воли к власти. Утверждая себя как волю к власти, человек ведет борьбу с природой, навязывая ей в качестве закона ее бытия субъективные формы своего мышления, использует ее для своих целей. В таком отношении к природе Ницше видит особый тип воли, сформировавшийся в естествознании и философии Нового времени. Господство над природой достигается тем, что ее берут под опеку, объявляют неразумной, лишенной языка, объявляют областью, нуждающейся в законодательстве со стороны субъекта. Против такого взгляда на природу протестовал еще Шеллинг.

Ницше признает за природой самостоятельность и разумность, когда он понимает ее как противостоящую такому типу воли, который рассматривает своего противника в борьбе как равного себе. Этот тип воли выносит тяжесть своей борьбы с природой не благодаря тому, что накладывает цепи на природу, якобы лишенную разума и языка, он видит ее подобной себе и господство над ней понимает как состояние, в котором она достаточно самостоятельна, чтобы сопротивляться, но, однако, покоряется.

С природным космосом человека связывает его телесность. Тело, как «великий разум», представляет в нас великую природу. Черты великой природы, показывающей, охватывающей все, широчайший горизонт, который объединяет в целое бесконечность самых различных, противостоящих друг другу, борющихся между собой за господство сил, всегда проявляются в великом человеке. Если сравнить природу с человеком, то у великой природы лицо целостности, преодолевшей субъективность привязанного к своему «я» сознания, лицо все охватывающей вечности. Великая природа дает горизонт маленькому миру человека, так как она охватывает все единичное, конечное, находящееся в столкновении и никогда не исчезающее, ее становление никогда не может завершиться, она – вечность. В так называемой «мертвой природе» видна борьба сил во всей ее чистоте и ясности. Контактируя с природой, необходимо выйти за горизонт индивидуального сознания, отказаться от навязывания ей фикций этого сознания и мерить себя масштабом природного целого, «вечности». В дионисийской перспективе сознание преодолевает узкие, эгоистические горизонты и ошибки субъективных мышления и воли. Природа, которая видится в этой перспективе, соединяет аполлоновский принцип формообразования с дионисийским миром. Воспринимать себя космически, дионисийски означает видеть жизнь в перспективе вечности, вечного возвращения, воли к власти, ощущать жизнь как amor fati. Поэтому ницшевские ландшафты выглядят, как если бы природа и судьба человека, чувственное воплощение и бытие были единым, одним и тем же, они оставляют впечатление идентификации поэта с ландшафтом и силами природы. Отсюда становится понятной близость истребительной критики морали, религии, науки, романтического искусства, болезни в «Веселой науке», осмеяния слабой, угасающей жизни, карнавального эксперимента в философии с порывами мистраля в заключительном стихотворении цикла «Песни принца Фогельфрая».

Тот же принцип совпадения перспектив равноправных воль лежит в афоризме «Генуя», где соединяется картина залива Портофино с городским пейзажем, с домами, архитектоника которых – напряженное единство борющихся воль, ренессансного утверждения права личности, желания человека увековечить себя.

В стихотворении «Мое счастье» каждая деталь площади Св. Марка в Венеции описывается восторженно, любовно. Утро, тишина на площади, голуби – полное созвучие с настроением поэта, ощущением полета собственной души. Во второй строфе пейзаж расширяется, пространство приобретает высоту, становится многоцветным: «тихое», «шелковое», «ярко-синее» небо, зависшее над пестрым Палаццо дожей, красоту которого можно любить, страшиться ее, завидовать ей. Желание выследить душу дворца, по-охотничьи выгнать ее из камня водами Большого канала, забрать ее, растворить ее в себе («Отдал бы я ее назад?») тонет в восторге и ощущении счастья. Если во второй строфе ландшафт, несмотря на свою многоцветность, спокоен и активность переживания (говоря не по-ницшевски, активность вчувствования) исходит от созерцателя, то в третьей строфе, когда взгляд поэта падает на башню Св. Марка, наоборот, объект как бы стремится вырвать из него душу. Площадь становится местом агона, где здания-индивидуальности проявляют свою волю, но это соперничество создает высшую форму гармонии. Строгая башня Св. Марка победно, «без усилий», в «львином порыве» взмыла ввысь и перекрыла своим звучанием площадь, причем поэт нашел для нее необычный образ. Он уподобил ее accent aigu, диакретическому знаку французского языка, который ставится над закрытым гласным:

Каким же, башня, львом твой профиль узкий

Вознесся, замирая на бегу!

Ты площадь заглушаешь. По-французски

Была бы ты ее accent aigu?

(Пер. К. А. Свасьяна)

Вся строфа представляет собой развернутый оксюморон. Заключительная строфа стихотворения – попытка задержать, остановить день, сохранить Диониса полуденного в аполлоновском обличии, не дать расти теням, сохранить, говоря словами Гете, солнечность своего глаза, свет. Еще много дня для поэзии, «выслеживания» души, «одинокого шепота» души. Все строфы стихотворения завершаются восторженным рефреном: «Мое счастье! Мое счастье!»

В мировой поэзии трудно найти аналог этому стихотворению.

Творчество Ницше-поэта мало исследовалось в дореволюционной России, все внимание сосредоточивалось на анализе его идей, полемике с ними или усвоении их по степени близости к ним духовного мира философа, поэта, музыканта, художника. После 1917 г. он – только «реакционны философ, наделенный, к несчастью легковерного человечества, большим поэтическим талантом, который еще более усиливал «вредность» его философии. Естественно, что сейчас поэзия Ницше ждет своих исследователей; объект более чем достойный.

А. Аствацатуров

Сноски

1

Фогельфрай – игра слов: водевильное имя «вольная пташка» и одновременно «стоящий вне закона», «по ту сторону добра и зла».

2

«Благочестивая, милосердная, любимейшая» (ит.).

3

Переводы названий даются по настоящему изданию.

4

Пастернак Б. Об искусстве. Охранная грамота и заметки о художественном творчестве. М., 1990. С. 292.

5

Ницше Ф. Соч.: В 2-х т. T. 2. С. 163.

6

В настоящем издании переведено: «Мой час».

Content

Фридрих Ницше
Песни Заратустры (сборник)

Песни Заратустры

Стихотворения разных лет

Принц Фогельфрай

Кораблик «Ангелок»

Баловница

Ночная тайна

«Pia, caritatevole, amorosissima»

Приговор

Смерть Бетховена

Песни

Песня девицам

Смерть Зигфрида

Ночная буря

Путник

Гимн меланхолии

Живое слово

Спорщикам

Шекспир

Песни принца Фогельфрая

Альбатрос

Песня пастуха коз

Комментарии

Сноски