На бегу

Любовь Деточкина

Посвящается моей бабушке Люде, человеку с ангельским терпением, королевским чувством такта и необъятной добротой.

Мир и персонажи этой книги являются вымышленными и любое сходство случайно.

Корректор Евгения Царик

Дизайнер обложки Любовь Деточкина

© Любовь Деточкина, 2017

© Любовь Деточкина, дизайн обложки, 2017

ISBN 978-5-4485-3383-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Старик и море

Плыла по волнам лодка. В ней было три рыбака. Одному было лет двенадцать, другому около тридцати, а третий был седым с кирпично обгоревшим лицом, испещренным глубокими морщинами.

На горизонте показался плавник, торчащий из воды. Он стремительно приближался к лодке.

– Акула! – закричал мальчишка.

– Надо спасаться! – присоединился к нему мужчина.

– Здесь нет акул, – тихо сказал старик.

Мальчишка вытащил из-за пояса нож.

– Я ее убью! – выкрикнул он и, размахивая ножом, прыгнул за борт.

– Я обещал твоей матери вернуть тебя живым! – закричал мужчина и прыгнул за ним.

Старик остался сидеть в лодке. Он просидел так до заката, потом вытянул сети, и погреб к берегу.

На следующее утро старик пошел в порт и стал искать новых помощников.

– Мне нужны молодые и крепкие, – говорил старик.

– А куда ты дел тех, что вчера нанял? – спросили у старика.

– Их поглотила акула, – ответил он.

– В наших водах нет акул, – сказали ему.

– Я знаю, – ответил старик, и продолжил искать помощников.

Творец

В его мыслях жили сотни реальностей, обитаемых и нет. Он знал каждого персонажа, знал его судьбу и порой даже изменял истории некоторых. Он беззаветно любил свои творения. Некоторые из них отражали его самого или какую-то часть его натуры. Другие же были противоположностью, но были и третьи, которые словно придумались и родились сами, и оставались до конца неразгаданной загадкой, даже для своего создателя. Он творил все новые и новые миры. Он жил, мечтал, любил в них. Он умирал в своих мирах, и любовался, как они живут дальше без него. Он был огромным мешком гороха, каждая горошина в котором была бесценным жемчугом, целой вселенной. Но была одна реальность, в которой он был тенью, серой, неприглядной, никому не нужной и несчастной. Он бродил по этой реальности с потухшими глазами мертвеца, его не радовал этот мир, и он ничего не мог изменить в нем, потому что это был единственный не придуманный им мир.

На той стороне длинных гудков

Антон нажал вызов. Он тяжело дышал и перебирал в уме слова извинений.

***

Аня сладко спала, обняв зареванную подушку. Телефон тихо вибрировал на кровати. Ей снился котенок, он урчал и тыкался мокрым носом в лицо.

***

«Какое неуважение к клиентам», – думала Ирина, читая смс от Анны, – «отменить стрижку по каким-то личным причинам и не отвечать на телефон». Ирина набрала номер салона красоты. После двух гудков постучала ноготком по столу. Гудки продолжались.

***

В салоне царила паника. Под аккомпанемент телефонных звонков парикмахеры и ожидающие клиенты суетились вокруг упавшей в обморок девушки. Каждый норовил прорваться и опробовать свой способ вывода из обморока. Кто-то бил по щекам. Одна парикмахерша дула в лицо. Другая поднимала вверх ноги несчастной. Кто-то из клиентов сильно щипал девушку за руку. Третья парикмахерша схватила пульверизатор и, растолкав собравшихся, забрызгала лицо девушки водой.

Мужчина, стоявший в углу и к тому моменту уже дозвонившийся до скорой помощи, увидел, что девушка очнулась.

– Вы знаете, мне кажется уже не надо, она очнулась.

***

– Уверены? Отменяете вызов? – ровным голосом спросила Катерина.

– Отменяю, – послышалось в трубке.

Катерина лежала на полу, раскорячив ноги. Рядом валялся стул с расколотым колесом. Лужа кофе медленно затекала в стык линолеума. Катерина приподняла мокрую майку и посмотрела на красный ожог.

– Лена, какой номер в ожоговом?

Лена, не отрываясь от принятого вызова, протянула ей лист с номерами отделений.

Катерина позвонила.

Пост медсестры не отвечал. Она набрала номер дежурного врача, послушала длинные гудки. Поморщилась, случайно прикоснувшись к животу, и позвонила заведующему отделением.

***

В ожоговом отделении пищали датчики пожарной сигнализации. В вестибюле медсестра тушила горящую штору и плакат. Врач и санитар гонялись за мужчиной, лицо и руки которого были в сильных ожогах. Мужчина был проворен. Он не только успевал уворачиваться от медиков, но и поджигать зажигалкой все, до чего мог дотянуться.

Заведующий отделением поднял трубку звонящего телефона, нажал кнопку отбой и набрал психиатрию.

– Здравствуйте, это из ожогового, у меня тут пироман, бегает, все поджигает.

– А почему его к вам доставили?

– С пожара привезли, в ожогах.

– Ну так лечите.

– Он в каком-то припадке, мы его даже поймать не можем. Это все-таки ваша специализация.

– Ловить?

– Лечить.

– Ожоги сильные?

– Да.

– Значит пока он ваш пациент. Освобожусь, пришлю к вам бригаду.

***

Леонид Павлович повесил трубку на рычаг стилизованного под старину телефона. Повернулся к собравшимся и сказал:

– Извините, что нас прервали. Я вас внимательно слушаю.

– Выписку пиши! – нарочито грубым голосом, сказал толстый лысый мужчина в больничной одежде, вытянув вперед руку с консервным ножом.

– Могу я вас как-то убедить остаться у нас еще ненадолго?

– Нет.

– Петр Дмитриевич, у вас жена на даче, ключей от квартиры нет, я не хочу, чтобы вы ночевали на улице.

Лысый опустил руку.

– Мне выписку! И мне! – присоединись двое других собравшихся. Оба были маленького роста, тщедушного телосложения, и обладали необъяснимым сходством братьев. Различала их прическа. У одного волосы обрамляли серыми сосульками вытянутое лицо. У другого – торчали вверх жестким ежиком.

Парень с ежиком подскочил к лысому и, схватив его руку с ножом, начал ей размахивать наподобие фехтовальщика.

– Выписывай!

– Олег, у вас экспериментальный препарат. Вы большой молодец и идете на поправку, но вы же понимаете, что мне надо отчитаться о вашем лечении. Люди ждут результатов исследования. Если я вас выпишу без отчета, меня просто уволят за халатность. Вы же уважаете меня, мы с вами знакомы девять лет.

Дверь в кабинет резко отворилась. Вбежали санитары и медсестра. Они быстро скрутили лысого и Олега.

– Леонид Павлович, извините пожалуйста, не сразу сориентировалась, – сказала медсестра и пошла к третьему участнику мятежа, который забился в угол и горько плакал.

Когда пациентов вывели, Леонид Павлович достал мобильник и позвонил сыну. Прослушав серию длинных гудков, нажал повтор вызова.

– Ты доехал?

– Доехал.

– Чего не поднимаешься?

– Я на въезде в город.

– У тебя скорую на фоне слышно, подумал внизу ждешь. Езжай ко мне, я столик заказал. Вечером за мамой заедем. Ей не терпится с Аней познакомиться.

– Пап, я без Ани приехал. И давай отложим ужин. Я тут сильно занят. Я позвоню позже.

***

Врачи скорой подбежали к разбившейся машине.

– Как вас звать?

– Антон.

– Можете пошевелить ногой Антон?

– Нет.

– Сидите спокойно, сейчас мы вас вытащим.

– Мне надо позвонить, это важно.

Антон нажал вызов. Он тяжело дышал и перебирал в уме слова извинений.

Ведьма

В одной из серых бетонных коробок, которые смотрят желтыми квадратами в темноту. Там, где переплетаются асфальтные тропы, где дракон, рождается из тени детской площадки, где всего одно зеленое дерево, ветви которого ночами танцуют танец теней. Там, где тьма повержена огнями рекламных щитов, живет ведьма.

Она не варит зелье в котле, не пугает бородавками на носу, не носит остроконечную шляпу. Но она все та же, как и века назад.

Создающий прекрасное

– Вы кто?

– Создающий прекрасное.

– Кто?

– В данный момент сценарист. Видите ноутбук, блокнотик, унылое лицо и тремор в ноге от непрерывных дедлайнов.

– Чего вы меня путаете. Сразу бы и сказали. И тремор ваш не зря. Дедлайн вот уже, можно сказать вчера. Где готовый сценарий?

– Тут, – сказал сценарист, похлопывая сумку с ноутбуком.

– А выслать нельзя было?

– Нет.

– Еще один параноик.

– Вы не поняли, я должен его презентовать.

Сценарист вынул из кармана ленточку и завязал бантик на руке продюсера. От неожиданности продюсер уставился на него и простоял так несколько минут. Опомнившись и придя в переговорный зал, он застал там фокус-группу, внимательно взирающую на сценариста, размазывающего черные полосы по презентационной доске.

– Что здесь происходит?

– Тсс, – послышалось от собравшихся.

Продюсер сел на крайний стул.

Сценарист выливал, как теперь можно было разглядеть, тушь из банки на доску, создавая все новые и новые текущие полосы.

Одна из полос достигла края доски, и собравшаяся капля туши смачно упала на бежевый ковролин. В этот миг продюсер вышел из очередного ступора. Часто поморгал, хотел было что-то сказать, и уставился на бантик на руке. Этот глубокий темно-синий цвет напомнил ему о маме. Молодая с ярко рыжими кудрями, выбившимися из-под косынки, она стоит у старенькой гладильной доски и отпаривает ему школьный пиджак этого прекрасного темно-синего цвета. Такой был только у него во всей школе, тогда-то он и решил, что быть неповторимым надо во всем. И эта мысль вела его по жизни и привела в художественный институт, а потом в школу кинематографии. И там, через боль и разочарование, он понял, что не будет ни сценаристом, ни режиссером, и наконец, обрел свое призвание, которое привело его сюда, где какой-то псих измазал всю доску и безвозвратно угробил ковер.

Тем временем, сценарист достал из своей сумки флакон, подошел к мрачной, тучной женщине в центре зала и брызнул ей в лицо. Она отпрянула, а потом расплылась в улыбке. Взяла за руки по соседству сидящих людей и басовито запела:

«В степи широкой под Иканом

Нас окружил коканец злой,

И трое суток с басурманом

У нас кипел кровавый бой…»

Из дальнего угла зала стал подпевать визгливый мужской голос.

Солидный мужчина с бородой и залысинами на висках начал прохаживаться вдоль доски, чеканя шаг.

Сценарист поднял за руку совсем молоденькую практикантку, которая пыталась что-то конспектировать, и закружил. Она звонко засмеялась, сделала еще несколько оборотов, потом забралась с ногами на узкий подоконник, утроилась там как на насесте, раскинула в стороны руки и начала плавно размахивать ими.

Сценарист захлопал в ладоши в такт расхаживающему у доски старичку. К его хлопкам присоединились еще несколько хлопающих. Причем каждый хлопал в своем ритме, но хлопки гармонично сливались в одно целое, и все еще басившая на весь зал дама попадала в такт своей, переходящей уже в тантрический транс, песней.

Высокий худой мужчина подошел к регулятору освещения и начал его крутить.

Когда свет погас, проявились яркие звезды на фоне машущей крыльями птицы, и призрачная тень присутствия Луны, которая точно есть где-то за спиной, но поворачиваться так лень. А свет начал нарастать и скрывать искры, вылетающие из шпор королевского гвардейца, несущего караул. Свет растворял в себе невыносимые, заставляющие дрожать от страха и наслаждения воющие звуки, похожие на ветер, исходящие от старой шаманки, бьющей в бубен. Которым являлся круглый оранжеволицый господин, мерно ударяющий каблуками о пол. Несмотря на ковер, звук получался ясным, с мягкой глухотой и таким мощным, что казалось, все здание вибрирует вместе с ним.

Сценарист подошел к столу, открыл ноутбук, вывел на экран текст сценария и направился к двери. По пути он легко сдернул ленточку с руки продюсера. Вышел и громко хлопнул дверью.

Всё исчезло.

Некоторые растерянно переглянулись, потом окончательно пришли в себя, сделали серьезные лица и сразу забыли странное наваждение. Только продюсер все смотрел на застрявшую в дверном проеме темно-синюю ленту.

***

Вампиры – это заключенные, играющие в игру, которую мы зовем – жизнь. Только им ограничили возраст персонажа, чтобы каждый раз не начинать заново, а играть весь срок заключения.

Бессмертие

Мысль о смерти пугает лишь тех,

кто забыл о своем бессмертии.

– Сколько?

– Всё.

– Гарантии?

– Никаких.

Эдгар помолчал.

– Откуда это вообще взялось?

– Остатки от первого сотворения.

– Давай бумаги.

Эдгар подписал несколько листов. Потом подошел к ноутбуку, стоявшему на столе.

– Номер счета?

Рональд протянул ему карточку.

– Перевел.

– Сейчас из банка позвонят.

Эдгар кивнул и уставился в темный экран смартфона. Через несколько минут раздался звонок.

– Здравствуйте. Да, подтверждаю перевод. Все точно. Спасибо.

Рональд достал из внутреннего кармана маленькую шкатулку, вынул из нее капсулу и протянул Эдгару.

– Что с этим делать?

– Проглотить.

– А дальше?

– Не пробовал.

– Ты же понимаешь, что я тебя найду, если не сработает?

– Понимаю.

Рональд кивнул и вышел за дверь.

Эдгар стоял посреди кабинета, двумя пальцами держа капсулу. Лицо его приобрело странное выражение. Он боялся каждой клеточкой своего существа. Боялся, что капсула в дрожащей руке окажется лишь злой шуткой демона, которому он только что отдал все свои сбережения.

Потом Эдгар закрыл глаза, положил капсулу в рот, проглотил и рухнул на пол, неуклюже распластавшись по ковру.

– Сработало! – подумал Эдгар.

Потом осмотрелся. Увидел ворота рая, и понял, что сработало не так.

Полный негодования, он отправился к воротам, перебирая в уме, что сделает с этим рогатым, посмевшим одурачить и обокрасть одного из главных архангелов.

Эдгар постучал. Открылось маленькое окошечко. В нем мелькнул глаз и часть кривого носа.

– Вам не сюда. Вниз по дороге пятьсот метров.

– Открывай! Ты что не видишь, кто перед тобой?

Глаз пристально уставился на Эдгара.

– Вниз по дороге. Удачи!

– Я тебя отправлю навоз лопатой грести! Немедленно открывай!

Эдгар со всех сил забарабанил по воротам, ответа не последовало. Эдгар пнул ворота и пошел вниз.

Перед воротами ада стоял демон. Он улыбнулся и открыл одну половину ворот, делая приглашающий жест.

– Как мне найти Рональда?

– Спец-обслуживание?

– Пошути мне еще!

Демон широко улыбнулся.

– Второй круг, кабинет 206.

Эдгар шагнул к воротам. В проеме появилась гончая. С обнаженных желтых клыков капала слюна. От рыка заложило уши.

– Тихо Зер! Он наш.

Гончая отступила.

– Не ваш, – ответил Эдгар и зашел. Демон засмеялся ему в след.

Эдгар резко дернул ручку двери 206, она издала скрежещущий звук и заклинила.

– До упора вниз, – раздалось из-за двери.

Эдгар нажал, и дверь открылась.

– О! – сказал Рональд, присматриваясь к Эдгару.

– Ты понимаешь, какому унижению меня подверг?

Рональд продолжил всматриваться и обошел вокруг Эдгара.

– Интересно, – сказал Рональд задумчиво.

– Ты сейчас же вернешь мои деньги, и если хоть одна душа узнает об этом, я сотворю с тобой такое…

Дверь распахнулась, в кабинет заглянул молодой черт.

– Говорят, что в раю умер архангел. Как вам такое, мастер?

Рональд махнул рукой, черт высунулся из проема и тихо прикрыл за собой дверь.

– Вот видишь, умер. Сделка честная.

– Ты издеваешься? Я перед тобой стою.

– Тебя угнетало бессмертное существование. Я продал тебе возможность умереть. Заметь, выполнил свои условия договора.

– Но я же не умер!

– Умер. И оказался здесь. Я не виноват, что Творец не создал никакой иной смерти, кроме этой.

– Но в моем-то случае ничего не изменилось, я уже был в раю.

– В твоем случае как раз изменилось, – лукаво улыбнулся Рональд.

– Что?

– А ты не заметил?

Эдгар посмотрел и увидел змеящиеся фиолетово-черные потоки энергии вокруг себя.

– Приятно отдохнуть, – сказал Рональд и нажал кнопку на столе.

В дверь вошли два демона.

– Ты не посмеешь!

Рональд отвернулся к висевшей над столом картине. Демоны схватили Эдгара и потащили прочь.

– Вы не имеете права, я пресветлый архангел!

Дверь закрылась. Еще некоторое время из коридора были слышны перечисления регалий Эдгара.

Рональд открыл верхний ящик стола, достал пузырек, высыпал на руку капсулы, пересчитал их и убрал обратно. Нажал на телефоне единицу. После долгой череды гудков, комнату заполнил голос.

– СЛУШАЮ.

– Осталось семь капсул.

– КОГДА ЗАКОНЧАТСЯ, ЗАЙДЕШЬ.

– Можно вопрос?

– ДА.

– А почему нельзя даровать им настоящую смерть, конец существования?

В комнате повисла вязкая тишина. Рональду показалось, что она длится вечно. Он медленно потянулся к кнопке «отбой».

– ЕСЛИ БЫ Я ЗНАЛ, КАК…

Рональд застыл, слушая биение коротких гудков.

Бронза

Ты сидишь, ноги по щиколотку в воде. Она такая теплая, что почти не ощущается. Вдалеке плавно скользит пароход. Блики солнца отпружинивают от волн. Слышен чей-то звонкий смех. Брызги от разыгравшихся ребятишек попали на твое лицо, и почти сразу же высохли от жаркого солнца. Ты смотришь на кромку горизонта, такую тонкую, практически незаметную в это время дня.

Скоро солнце опустится ниже, и линия, разделяющая землю и небеса, станет явной и отчетливой, но лишь до прихода ночи, которая поглотит собой это разделение. Ночью все равны. И ангелы, вышедшие покурить на крышу после долгой, утомительной смены хранителей чьей-то жизни. И черти, сбежавшие в парк и радостно уминающие несколько порций мороженого наперегонки. Ночь учит нас принимать все серым, с мягкими, нечеткими очертаниями, не дает разглядеть, где заканчивается собственная рука, протянутая в безграничную темноту. Дает привыкнуть к чувству, что все – одно целое и то, что ты ощущаешь себя отдельным организмом, лишь мимолетная иллюзия разума.

Твои ноги все еще гладят волны. Яркая, сочная, как апельсин, Луна выстраивает дорожку из пляшущих зигзагов. Желтую дорогу, ведущую в сказочный город, где волшебник может исполнить любое желание. Нужно лишь побежать по этой дороге, отворить ворота замка и, набравшись смелости, произнести свое желание. У тебя есть одно, самое важное, но ты сидишь, а желтая дорога все бледнее. Ты готов выкрикнуть свое желание в этот серый утренний туман, но уже слишком поздно.

Волны приносят прохладу. Ветер окреп, и пена гребней достает почти до колен. Луна растворяется, а бледный ее отпечаток еще долго висит, не желая покидать утреннее небо.

Солнце начинает припекать твою панаму, тепло плавно распространяется, и через час ты полон покоя и безмятежности. Все смутные, неясные мысли, терзающие ночью, покинули. И сладкое томление заполняет все вокруг. Ровное биение волн, словно сердце матери, которое слышит малыш в утробе. Звонкие крики чаек, мягкое шуршание песка под ногами загорелых и счастливых курортников.

Из ресторана доносится тихая музыка и запах жарящегося шашлыка. Солнце уже в зените, и жар просто невыносим. Ты завидуешь плещущимся неподалеку малышам и ныряющей с головой девушке, но сидишь не шелохнувшись и безмятежно смотришь вдаль. Туда, где еще нет горизонта, но он скоро появится с первыми сполохами заката. Туда, куда потом будет звать тебя лунная дорожка, по которой захочется добежать до сказочной страны и прокричать:

– Я хочу покинуть бронзовую плоть, побежать босыми ногами по теплому песку и стать живым!

Пузырьки

Кажется, что на поверхности появляются буквы из пузырьков, и растворяются так быстро, что я не успеваю их прочитать. Я смотрю в темную глубину и хочу узнать ответ. Хотя, нужен ли мне ответ, да и на какой вопрос? В чем смысл жизни? Не. Какое у меня предназначение? Та нафиг. Как стать счастливой? Может быть. Ответ наверно есть. Может это пузырьки. Колючие, щекочущие пузырьки, которые возвращают наше, непрерывно улетающее в небеса сознание на землю. Чтобы хоть на миг постараться быть здесь и сейчас. И какая разница зачем, просто быть. Я есть.

Огни в темноте

Это всё-таки одна из прекрасных вещей в этом мире. Я помню свой печальный повторяющийся сон детства, как я падаю с необычайной высоты сюда, в себя. И тут совсем неуютно, тесно и холодно. Но откуда можно упасть, если падать так долго? Конечно со звезд, с самой большой и яркой, вот этой.

– Мама, что это?

– Луна.

Вот с нее.

Я стою босиком у двери балкона, прижимаюсь лбом к ледяному стеклу и смотрю на эти огни в темном небе и на Луну, с которой упала. Повторяющийся сон с возрастом стал сниться реже, но любовь к огням осталась.

Я люблю ходить в кино. В детстве я ходила туда редко. Родители выбирали фильм, узнавали, пустят ли со мной, а мне было все равно, что там показывают, потому что главными были три вещи. Вкусные пирожные в кафе кинотеатра, которые можно было взять с собой в зал и хрустеть назло так звонко, что порой оборачивались соседи. Красные бархатные дорожки, по которым так приятно ходить. И, конечно же, огни в темноте. Мигающие, сменяющие друг друга огни. Ты смотришь на них и тебе чуточку легче, ты чуть-чуть дома – на Луне.

Была еще елка. Прекрасная, пульсирующая разноцветными лампочками гирлянды. Все новогодние праздники, и даже пару недель спустя, мне разрешали засыпать, смотря на эту необычайную красоту. Они загорались и гасли, и вновь разрезали своим светом тьму и уходили в нее. Тому, кто изобрел елочную гирлянду, положен отдельный рай класса люкс. Самый райский, как эта бесконечная счастливая радость детских сердец. Изобретателю ночника тоже полагаются бонусы. Маленькая, уютная лампа, рассеивающая всех чудовищ, успевших поселиться в твоем маленьком сознании и почему-то обожающих устраивать массовый парад по ночам.

Как хорошо, что с годами растет лишь тело. И по-прежнему хочется смотреть на звезды в ночи, даже с ложью себе взрослому о том, что это романтично, поэтично и другой бред. Это огоньки из детства, огоньки в ночи. Они бывают разные – квадраты желтых окон в полу-спящем доме; фары бегущих машин; красные вспышки самолетов, идущих на посадку; бубнящий, мерцающий телевизор, под который засыпает отец; гирлянды осветительных столбов вдоль дороги маленького города, где ночью горят лишь они; технические прожектора на заводских конструкциях, издалека похожие на летающие тарелки, зависшие над землей. А еще светлячки – настолько волшебные, особенно если вокруг густой лес, темный, страшный, несмотря на то, что это лишь парк, и даже асфальтированная аллея не портит древнего, поднимающегося вдоль позвоночника холодного страха приходящей тьмы.

Физики выдвигают теорию, что все вокруг когда-то было вспыхнувшим огоньком в бесконечной тьме.

***

Отражение было лучше оригинала, загадочнее, мягче. Оно несло чистую силу идеи без застывшей окаменевшей материи. Отражение колыхалось, жило и дышало, повинуясь течению мира, времени и самой жизни. Оно менялось, как и оригинал, но делало это более явно, отчетливо, артистично. Иногда заигрываясь этими изменениями настолько, что создавало заметные отличия. Это порой беспокоило внимательных горожан, которые вместо того чтобы погружаться в себя, любуясь бликами воды, изучали отражение города в ней.

Продавец мечты

– Сколько стоит ваша мечта? Сколько вы готовы за нее заплатить? Вот здесь простые. Недорого. А эта полка уже премиум класс. Есть еще эксклюзив на заказ. Очень дорогая. Одна в своем роде. И любая из них может стать вашей.

– Готов отдать жизнь.

– Зачем мне ваша жизнь? Я продавец. А времена рабства прошли. Что мне делать с вашей жизнью? Уходите и возвращайтесь с деньгами.

Дверь лавки закрылась, и когда входной колокольчик перестал звенеть, Лион спросил:

– Дедушка, ты же сам говорил, что настоящая мечта всегда стоит жизнь.

– Говорил.

– Он был готов платить.

– Ага.

– Почему ты не продал?

– Он не был готов платить мне. Тебе ведь нужны новые ботинки, а бабушке шаль.

– Я запутался.

– Мы лишь посредники в этой сделке, как и многие другие. Мы берем свою комиссию, и берем ее деньгами. А жизнь – является платой для самой мечты, которую получает человек.

– Значит, купить можно только одну?

– Некоторым удается сторговаться и оплатить своей жизнью несколько. Но не надо обманываться. Мечты всегда забирают свою плату.

Последний шедевр

Он знал, что скоро умрет. И за несколько дней до смерти он пришел на площадь перед музеем и, собрав людей, сказал:

– Я оставляю здесь свое вдохновение, потому что не вправе его брать туда, где не смогу творить, и после моего ухода каждый сможет любоваться им и использовать, если посчастливится.

Голос

– Почему ты сидишь и ешь колбасу?

– Не понял.

– Почему ты ничего не делаешь?

– А что мне делать?

– Почитай. Когда ты последний раз читал?

– В технаре.

– Ну вот, выучи что-нибудь.

– Нахрена?

– Чтобы стать лучше.

– Мне не надо.

– Всем надо. Совершенствование – путь всех мыслящих существ.

– Я уже.

– Этот путь бесконечен.

– Тогда вообще смысла нет.

– Ты заболел?

– Да вроде, в норме.

– Да где же, в норме. Ты посмотри, что с твоими чакрами!

– Икрами?

– С биополем. Оно все в омерзительных сгустках липкого страха, злобы и… О! А это зловонное зеленое пятно. Ты что, пил алкоголь?

– Ну да, бухнул вчера с друзьями.

– Да ты неадекватен.

– Адекватен, иначе бы не пришлось платить алименты.

– Ты несешь какой-то бред.

– Это ты несешь бред с какими-то икрами и чтением.

– Соберись, вставай, прими позу дерева.

– Какого дерева?

– А ты случаем, не падал? Тебя по голове не били?

– Били. Пару раз кирпичом, один раз монтировкой. Но все нормуль, зажило.

– Видимо, не все. Ты меня слышишь, понимаешь, но в остальном какая-то беда.

– Ага слышу, Гога сказал, что крутой приход, глюки и голоса.

– Ты под наркотой?

– Ага.

– О боже, Антон, ты что с собой творишь!

– Я Вася.

– Так, подожди. Москва, улица Талалихина, 18, квартира 5. Антон Бривко.

– Адрес этот. Антона тут больше нет. Теперь тут я живу.

– А где Антон?

– Этот чудик собрал свои кристаллы, ковры с вышивками, книги и укатил в этот, как его, шабан, шамбал. А мне пожить тут разрешил.

– Тогда все ясно. Ошибочка вышла. Мне замену на работе дали, а данные видимо старые. Извините за беспокойство. Кушайте дальше.

– Спасибо. Я провожу.

– Что вы, что вы. Лучше я сам. Приятного вечера.

Выход

Гремело. Ливануло. Выдохнул, словно ожил. Глубоко задышал влажным густым воздухом, словно наелся дождя. Вдалеке сверкало, озаряло черное небо фиолетовыми вспышками светомузыки. Большая ночная дискотека. Но это уже не важно, главное включило. Сел писать. Вот, пишу. Что пишу, еще неизвестно. Но уже пишу – это главное.

Осенним погожим утром она развешивала постиранное белье на веревке во дворе. Двор был старым, маленьким и тупиковым. Вокруг кусты, считающие себя деревьями, начинали красить первые листья в желтый цвет. Так оно и бывает. Вначале ты – крохотная очаровательная почка. Ты выглядываешь из кокона своим юным, еще нежно зеленым уголком. Потом набираешься сил и раскрываешь миру свою ослепительную сочную зелень. Поворачиваешься к солнцу и радуешься каждому дню. А потом это же солнце палит тебя своими обжигающими лучами, и ты огрубеваешь, темнеешь и покрываешься пылью. И вот солнце начинает жалеть тебя и светит реже и мягче. Но на смену ему приходит перерождение твоей дымной огрубевшей зелени в желтый саван, в котором ты отправишься в свой последний путь к тлену во имя вечной жизни.

Нина повесила последнюю футболку. Кинула в пустой таз веревку с прищепками и пошла в дом. Сегодня ей исполняется сорок. Где-то в семь часов вечера. А до этого она упорно будет считать себя молодой и полной надежд женщиной. Так она решила утром. А после семи можно будет дать себе волю и нареветься всласть, жалея себя, свою никчемную жизнь и еще что-нибудь, что придумает в процессе. Тут главное начать, а остальное само вылезет, пока хватит сил.

Она надела единственные чистые джинсы, майку, взяла все деньги, которые были. Обнаружила, что мобильник разрядился, бросила его на кровать, и, накинув кепку, вышла на улицу. Руководствуясь странным порывом, направилась в порт. Почему бы не прогуляться по набережной, успокаивала она себя. Последние солнечные дни. У причала стоял лайнер, огромный и глянцево-белый. Она завороженно смотрела на него и, спустя пару минут, уже стояла у окошечка кассы. Спрятав билет в сумочку, она быстро направилась к трапу. Ступая по нему, качнулась и посмотрела вниз. Волны качались, она качалась, голова закружилась, и начали всплывать тревожные мысли. Ты, что творишь, дура? Зачем тебе билет? Ты хоть помнишь, куда его купила? Потом матрос подал ей руку и помог перейти на корабль, и мысли испарились.

Словно сказочная страна. Она явственно почувствовала себя Алисой, провалившейся в другое измерение. От этих мыслей она заулыбалась и бодро пошла по палубе навстречу своей новой судьбе.

Ночной дождь

Ускользающий холодный ветер бил в окно. Шумели деревья, и стук дождя по карнизам резал слух. Из щели в окне дуло, протяжно посвистывая при каждом порыве ветра. Что-то мерно било по водосточной трубе. Бом, бом! Хорошая атмосфера, чтобы сесть и жалеть себя, вспоминать свои неудачи, и печально сознавать, что многие мечты не просто нереализуемы, а даже не желанны самим тобой. Откуда они вообще берутся в моей голове? Чтобы было, по чем страдать такими ночами? Зачем мы придумываем себе несбыточную реальность? Хотим того, что нам по-настоящему и не нужно вовсе? Вот дай тебе это, прям сейчас, и ты скажешь: «Да зачем оно мне, заберите». А мечтать, и изводить себя тоской о недостижимом нам нравится.

Ибги

Ибги – мертво-живые существа среднего пола. Могут выглядеть как мужчина или женщина без ярких гендерных черт. Ибги порабощают чувства людей, вызывая к себе сильную эмоциональную привязанность, воспринимаемую зависимым, как любовную страсть. Не вступают в физическую близость, держат жертв на расстоянии, но регулярно откачивают из них энергию по каналу эмоциональной связи.

Несмотря на средний род для размножения требуется две особи. Они заключают энергетический паттерн на время создания потомства и вынашивают его вместе, хотя физически малыш находится в одном из ибгов, обычно женского внешнего вида, но бывают и исключения.

Ибги не очень привлекательны внешне. Они порабощают своих жертв энергией. Чтобы стать донором, ибгу не обязательно видеть или слышать, достаточно, чтобы существо вошло в контакт с биополем жертвы.

Донорами ибги становятся далеко не все. У ибги и его донора должны совпадать энергетические частоты ментальных тел.

Ибги любят массовые мероприятия, где присутствует выброс энергии и адреналина. Они часто занимаются экстремальными видами спорта, и выбирают профессии, в которых будут кумиром большого количества людей.

Еще одной отличительной особенностью ибгов является очень сильное обаяние. Они вызывают симпатию, умиление, в крайнем случае, латентный гнев порицания. Ибги, как говорилось ранее, могут привязывать к себе человека, как донора энергии, но при этом обычно имеют огромный круг обычных поклонников, которые слегка подпитывают их.

Ибги, при всей своей вампирской сути, очень хрупкие существа. Они не могут долго существовать без доноров, испытывающих к ним любовь. Поэтому очень редко можно встретить ибгу старше пятидесяти лет. Люди с возрастом охладевают в своих чувствах, и эмоциональные каналы, созданные ибгами, пересыхают. Ибги лишаются подпитки и теряют свое очарование, а с ним и шансы найти новых, молодых доноров.

Ибги часто выглядят истощенными, но при этом очень активными. Свой измученный вид они маскируют вредными привычками и модными тенденциями похудения.

Ибги почти непрерывно путешествуют. Это вызвано необходимостью держать доноров на дистанции и сбрасывать лишнюю энергию, которая порой переполняет ибгу с большим количеством доноров.

Ибга безразлична к своим донорам, поскольку является совсем иным существом, а любовь к бутерброду заканчивается печальным взглядом на опустевшую тарелку. Ибги никогда не убивают своих доноров, не осушают их до конца, но впавшие в зависимость теряют много энергии, испытывают неразделенную, по их мнению, любовь и более уязвимы из-за ослабленного состояния здоровья и психики. Именно по этой причине ибги удаляются от доноров на расстояние. Если игба долгое время находится рядом с донором, последний может умереть от истощения, нервного расстройства или совершить суицид.

С уменьшением доноров ибга начинает чахнуть. И после потери всех подпиток в скором времени теряет способность к существованию.

Бытует мнение, что ибги, подобно вампирам, могут впадать в спячку. Пробудить ибгу способен человек, оказавшийся в непосредственной близости и испытывающий яркие любовные чувства. Пробудившийся ибга сам привязывается к человеку, который его разбудил. И живет рядом с ним до конца существования одного из них или до следующей спячки.

***

Яростный, разрывающий тебя изнутри, крик отчаяния и печали. Неумолкающий даже во сне. Беспричинный, не поддающийся логическому анализу, выжигающий все. Неумолимый, звенящий и безмолвный. Крик твоей души.

Дверь

В маленькой белой комнате на единственном стуле сидит распределяющий. Из-за его спины выглядывают белые игрушечные крылья. По правую от него сторону – дверь с надписью «Рай», по левую дверь «Ад». Он смотрит на третью, она отворяется и в комнату входит старичок.

– Я в раю? – спрашивает он.

– Пока что в распределительной, – отвечает распределяющий.

– Ну, тогда мне в рай. Я совершал только высоконравственные поступки.

– Расскажите.

– Я написал жалобу на одного сослуживца, злостного разгильдяя, разрушающего дисциплину коллектива опозданиями. Это послужило примером всем остальным и уроком для него.

Распределяющий закрывает глаза, и перед его веками разворачиваются картины. Молодой мужчина, в котором угадываются черты повествующего, вручает жалобу начальнику. Приказ об увольнении. Скандал, который устраивает жена уволенного, выгоняя того из дома. Грязный, заросший бедолага замерзает на скамейке в парке с недопитой бутылкой водки в руках.

– Я предложил несчастной женщине, понесшей ребенка развратом, право стать моей законной супругой.

Распределяющий видит, как девушка рыдает, съежившись на краю дивана, ее отец говорит, что она должна скрыть свой позор и выйти замуж за приличного человека, который так вовремя предложил свою поддержку. Она выбегает из комнаты, бежит по улице и бросается с моста.

– Регулярно давал чаевые своей домработнице, – продолжает старичок с довольным видом.

Распределяющий видит, как мужчина отсчитывает деньги и не замечает влюбленного взгляда домработницы.

– А это тебе на новое платье, а то ходишь как оборванка, кто на такую взглянет. Так и до старости в девках просидишь.

Она выходит за дверь и плачет, сжимая в кулаке купюры.

– Сколько тебе лет милая? Немолода уж, пора на приданное собрать, без приданного-то не возьмут, – смеется мужчина, вручая оплату за уборку в другой раз.

Домработница висит в петле, на ее туалетном столике маленькая фотография ее работодателя и коробка с деньгами.

– Спас ребенка от болезни.

Перед глазами распределяющего племянница старика, играющая с котенком.

– У него блохи, – говорит старик и уносит котенка.

По реке плывет барахтающийся мешок, из разорванного отверстия периодически показывается маленький кошачий нос.

Распределяющий трясет головой, сбрасывая наваждение.

– Пожалуй, хватит, – говорит он, берет старика под руку и ведет к двери с табличкой «Рай», прикладывает к ней руку, вокруг которой вспыхивает красное сияние.

Дверь отворяется. За ней стоят два человека с бумажными крыльями за спиной и широко улыбаются. Они подхватывают старичка под руки, и их улыбки становятся еще радостнее.

Дверь захлопывается. Распределяющий возвращается на свой стул.

В комнату входит мужчина.

– Где я?

– Распределительная.

Мужчина смотрит на двери позади человека, вздыхает.

– Мне наверно туда, – указывает он на дверь с табличкой «Ад».

– Я совершил много ужасных вещей.

– Перечислите.

– Я бросил женщину, которая меня любила, только потому, что чувства были невзаимны.

Перед глазами распределяющего женщина, обнимающая мужа с дочерью.

– А ведь мы бы с тобой не встретились, если бы я не выбежала той ночью под колеса твоей машины, – говорит она тихо.

– Я предал товарища, и соврал ему насчет перспектив в другом городе, желая лишь заполучить его должность.

Распределяющий видит, как мужчина провожает бывшего сослуживца на вокзале, как радуется, раскладывая свои вещи за новым рабочим столом. Сослуживец открывает собственный бизнес, становится успешным и богатым.

– Мне всю жизнь было стыдно, как однажды, подростком, я украл кошелек в трамвае у одного джентльмена.

Трамвай, человек с остекленевшим взглядом, незамечающий копающегося в его кармане мальчишку. Он выходит на остановке, идет в аптеку, заказывает много упаковок снотворного. Продавщица шутит, не собрался ли тот покончить с собой, и, посмотрев ему в глаза, понимает, что угадала. Человек долго копается в кармане, ища кошелек.

Продавщица аптеки и неудавшийся самоубийца идут под руку по улице и смеются, вспоминая свое знакомство.

Распределяющий встает со стула.

– Моя смена закончилась. Но я с удовольствием еще пообщаюсь с вами, пойдемте.

Он открывает дверь с табличкой «Ад» делая приглашающий жест.

Мужчина заходит в дверь. За ней шумный бар. Распределяющий снимает бутафорские крылья и вешает их на вешалку. Они садятся за стойкой. Бармен жонглирует бутылками, в такт музыке.

– Тяжелая у вас работа, определять кого в одну дверь, кого в другую, – говорит мужчина, с удивлением разглядывая окружающее.

– Я вам открою секрет. На самом деле дверь только одна. Та, в которую вы вошли ко мне.

***

Мы приходим в этот мир через мучения нашей матери – это многое говорит о мире.

Марс в зените

– Вот вы и пришли ко мне, Луиза, – говорит хозяин магической сувенирной лавки.

– Вы обознались, я Агата, – отвечает девушка.

– Нет, нет, зарождающаяся Луна уже восходит на небосвод. Двадцать-двадцать, третья среда августа, Марс в зените.

– Тем не менее, я Агата, и, пожалуй, пойду.

– Нет! – говорит хозяин лавки и достает из-под прилавка топор, древко которого украшено вязью странных символов.

Агата пятится, потом делает рывок к двери, но торговец оказывается проворнее, и наносит ей два удара топором по голове. Выдохнув, он делает последний удар, отсекая голову девушки. Кровь забрызгивает пол, стену с сувенирами и почти всего торговца. Он встает, подмигивает себе, глядя в зеркальную витрину, и запирает дверь магазина. Поворачивая последний оборот ключа, он чувствует, что дверь дергают с другой стороны, потом еще два раза и отпускают.

– Пойдем, Луиза, они уже закрыты, – доносится с улицы.

– Черт! Неделя насмарку! – сокрушается торговец и швыряет топор в стену.

Маришка

Маришка кинула мыло в маленькое мутное озеро с кувшинками. Посмотрела, что края начала затягивать ряска. «Скоро придется чистить», – подумала Маришка, и нажала ногой на кувшинку. Озеро издало громкий бульк, и начало равномерно покрываться пузырьками.

Побрив голову, Маришка надела широкие штаны и короткий зеленый сарафан. Выкатила из гаража цветоход, полила все четыре горшочка с фиалками на колесах и поехала на работу.

Грохотало. Ровно, плавно. Знакомые и уже любимые звуки кинутой на стол огромной стопки с бумагами сливались в большой оркестр, играющий мелодию, столь простую и столь же неповторимую. Маришка подошла к своему столу и вставила рабочую карточку в липкое гнездо счетчика.

Ровно через минуту подошел Рудольф и молча вручил ей высокую, приятно-тяжелую стопку бумаг. Маришка улыбнулась и кинула стопку на свой стол элегантным движением мастера своего дела. Рухнувшая стопка издала громкий глухой звук, который слился с такими же на соседних столах.

Рудольф повернулся и пошел прочь. Маришка, разделив стопку на две половины, стукнула одной об стол.

«Опять не обернулся», – печально подумала она. Но вскоре мысли о Рудольфе вытеснились пустым сосредоточием, рождающем хлопающие бумажные звуки. Она смотрела на стол и мерно перебрасывала бумаги из одной стопки в другую. У нее уже было шесть стопок, и она гордилась этим, потому что работать с шестью неравными стопками могли только трое в их отделе.

Через восемь часов, уставшая, но счастливая, Маришка вытащила пропуск из гнезда в столе. Обтерла прилипшую к нему слизь о штаны и пошла к выходу. Дойдя до двери, она робко обернулась и посмотрела, как Рудольф складывает ее стопки в большую тачку на колесиках.

Оседлав цветоход, она направилась в дарцентр. Маришка любила дарцентры, хоть и не могла себе позволить много из-за крохотной квартирки.

Она выбрала два огромных помидора и шесть банок кормовой эссенции. Потом с умилением, как и всю прошлую неделю, уставилась на гарнитур садовой мебели. Гарнитур зеленел, пускал новые побеги и цвел столом и одним креслом. «У меня нет сада», – сказала она себе и резко развернулась в противоположную сторону. Благодаря такому неожиданному телодвижению, она столкнулась с мужчиной, оказавшимся за ее спиной. Один из помидоров, которые Маришка прижимала к себе, упал на пол и разбился на мелкие кусочки с таким громким звуком, что надежды – уйти незаметно не осталось. Ее глаза налились слезами. Она уставилась на красно-бурые осколки на полу и приготовилась принять свою участь, когда услышала мужской голос.

– Это я разбил. Да, приму все причитающиеся подарки и бонусы за весь месяц. Загрузите все в синий ландышеход.

«Я спасена?» – мелькнула радостная мысль.

– Вам не обязательно принимать все эти подарки. Это по моей вине.

– По вашему лицу сразу понятно, что вы не планируете столько даров.

– Я что-нибудь придумаю.

– Не переживайте. Мне совсем не сложно. Я только вчера приехал в город, у меня квартира восьмого размера и никакой поклажи с собой. Я все возьму.

– Спасибо. Если все-таки, что-то захотите отдать, пришлите посыльным на Рикувека, 15-а.

Потом тихо добавила.

– Комната восемь.

– Третий размер? – с ужасом спросил мужчина.

– Да, – смущенно ответила Маришка.

– Да, пожалуй, разбитый помидор вам был действительно не по силам. Я лет пять назад тоже жил в третьем. Но поверьте, восьмой вас тоже не спасет. Одни только новогодние даро-ярмарки съедят все место максимум за два года. А гарантия на все будет минимум по пять лет.

Он взял с полки пакет сухого растворимого завтрака для ученых. Положил его в тележку с дарами, которую нагрузили работники центра, и покатил к выходу.

– Я Марк, – обернувшись, сказал он, – и зайду в гости двадцать пятого в восемь.

Как правильно есть сыр

Сыр надо отрезать тоненьким куском, разломить его на много маленьких кусочков, разложить их на ладони и, наклоняясь к ней губами, брать по одному. При этом обязательно надо представлять, что ты большой, пятнистый жираф, который обожает сыр.

Счастье

В час между тремя и четырьмя дня, он, с надеждой в глазах, становился у настенных часов и, замерев, всматривался в них. Следил за движением секундной стрелки, улыбался. Порой в его глазах загорался игривый огонек, и он насвистывал веселую мелодию, смутно знакомую, но явно очень старую. Когда маленькая стрелка подползала к четырем, лицо его тускнело, разглаживалось и, словно обмирало. Спустя ровно час он возвращался к комку глины на высоком столе. Под его руками комок обретал слегка узнаваемые черты, которые тут же гибли, превращаясь обратно в бесформенное месиво.

– Вы что-нибудь знаете насчет этого часа?

– Нет. Опросили всех усопших родственников и знакомых. Отправляли мастера снов к живым потомкам. Ничего.

– Но он явно счастлив в этот час.

– Ничего не могу сделать. У меня очень четкие инструкции его пребывания и точные характеристики возложенных мук.

– Я бы на вашем месте озаботился. Мой отчет не единственный, в котором значится счастливый мученик в вашем круге.

– Секции.

– Это ад, а не санаторий.

– Я приму меры.

– Уж потрудитесь.

– Легкий ужин? Куропатка с пряным сыром.

– Не откажусь.

Они проследовали мимо скульптора на террасу, ведущую в сад.

Крылья демона шелохнулись, и ветер выхватил крохотное белое перо. Оно закружилось в воздухе. Влетело в открытую дверь и прилипло к глиняной массе. На мгновение в ней начали угадываться формы, но руки мастера вновь скомкали глину, погрузив в нее перо.

***

Эпоха однострочья, многоточие…

Глаза

– Не напрягайся. Со мной можно просто помолчать.

– Не против.

Антон разглядывает гущу в чашке, словно собрался гадать. Потом откидывается на стуле и смотрит в небо. Потом на меня.

– Я придумала лучше, ты когда-то говорил, что любой разговор бессмыслен, когда не видишь глаза собеседника. Вот мои глаза. Теперь можно смотреть в них сколько влезет, но говорить не обязательно.

– Предлагаешь в гляделки?

– Только не в такие – кто кого, чтобы не моргать или не отворачиваться. Просто смотреть. Только нужно еще кофе.

– И пива.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я делаю глоток кофе. Антон облизывает губы. Улыбается одним уголком рта, потом начинает смеяться.

– Говорить совсем не запрещено, если хочешь, говори.

– Не хочу, мне понравилось.

Я вижу, как его взгляд блуждает по моему лицу. Он смотрит на губы. Потом сразу в глаза. На сережку, а сейчас вроде на прядь, которая с утра торчит так нелепо, что я даже не стала ее приглаживать. Взгляды встречаются. Интересно, как долго можно так смотреть и оставаться собой, помнить, где ты и кто. Глаза похожи на черные дыры. Они вроде лучатся, имеют цвет, но это обман, охотничья уловка, чтобы ты потерял бдительность и засмотрелся. И тогда они откроют свою сущность и с бешеной силой затянут тебя в ту непреодолимо далекую бесконечную черную точку, которая с обратной стороны рождает вселенную. Вселенную другого человека. Антон больше не улыбается. Его лицо расслаблено. Может я зря затеяла эту игру, нельзя узнавать так много о другом человеке на второй или третьей, или какая там у нас встреча. Но уже поздно. Мы теперь знаем больше, чем могли сказать сегодня или завтра, или за весь следующий год. И мы продолжаем смотреть.

Официантка ставит две чашки кофе, бокал пива, хочет, что-то сказать, но потом просто уходит.

Я грею руки горячей чашкой, потом почти залпом выпиваю ее. Возвращаю взгляд на Антона, становится тепло. Он гладит большим пальцем край стола, потом, смутившись, будто его застукали за чем-то непристойным, берет пиво, делает несколько глотков и, скосив глаза, через бокал смотрит на меня. Поворачивает бокал. Игра в искажения его занимает, и он смотрит на меня, приподняв бокал, через оставшееся пиво. Я улыбаюсь. Какой же он все-таки ребенок. Такой неоправданно старый на вид, с такими сложными мыслями и такой яркой искрой озорства. Я кладу руки на стол и придвигаюсь ближе к Антону. Он тоже садится ближе. Теперь хорошо видны мелкие морщинки в уголках глаз. Он часто моргает, а мне почему-то хочется заплакать и убежать. Но он снова улыбается, и все проходит. Спустя пять минут или, может, час, кажется, что мы прожили несколько жизней, но это сейчас не важно. Важен холодный ветер, он не дает смотреть в глаза, они начинают слезиться. Мы молча встаем, оставляем деньги под кружкой и идем. С каждым шагом становится все темнее. Но там, куда мы придем, будет свет и наши глаза, способные вечно смотреть во тьму, которая не в себе.

***

Состояние – жизнь не подразумевает безопасность и стабильность, и любые попытки найти их обречены на провал.

Выбор

Этот странный, волнующий момент, когда мысли так ясны, а кожей чувствуешь податливую материю реальности, которая ждет твоего решения, чтобы сорваться с места и унести бурным течением в одну из развилок судьбы. Но пока выбор не сделан – все время мира твое. Ты можешь вечно любоваться звездами или сидеть, уткнувшись в подушку; смотреть в окно, видя лишь пылинки на стекле. В этот момент мир замирает.

Дует ветер, плывут облака, ходят по улицам люди, закипает чайник, за стеной танцуют и смеются друзья, спит кот. Ты можешь выйти на улицу или выпить чай, но всем своим естеством ты чувствуешь ложь и иллюзию жизни. И это будет длиться, пока твой выбор не будет сделан.

Жизнь не может развиваться без нашего участия. Отказ от выбора тоже выбор. Каждая значимая точка на линии нашей реальности ждет решения. Только нашего.

Мир полон других людей, но ни один из них не может сделать выбор за тебя. Потому что они творцы своей вселенной. И как бы нам не казалось, что мы существуем в едином мире, каждый создает свой. И этот миг создания очередного слоя реальности безумно прекрасен, наполнен чистой, неиссякаемой силой, безграничным могуществом, трепетной красотой и полетом. В этот момент обостряются все чувства, ты растворяешься и собираешься вновь. Ясно осознаешь, что в этот миг меняешь свою жизнь и мир в целом. И самое печальное, если в этот момент мы отказываемся творить. Опускаем импровизированные руки и говорим себе, что от нас ничего не зависит. Мир принимает наш выбор, запускает генератор случайности и вручает нам новый кусок реальности, который мог быть до мельчайших подробностей такой, как мы хотим. В этой игре можно выиграть, но наш отказ от сотворения своей судьбы – заведомо проигрыш.

О детстве

Большую часть своего детства я провела в доме бабушки. Там был уют, сказки и двор, в котором была волшебная поляна с самой зеленой в мире травой. На ней, вместо росы, сверкали бриллианты, она была мне по пояс, а местами даже выше, и я точно знала, что там живут гномы, ну или, хотя бы, милые кролики. Еще во дворе росла огромная ива. Я обхватывала много ветвей, наклоняла вниз, и она подбрасывала меня в воздух, плавно раскачивая, и у меня вырастали крылья. Ива была, бесспорно, волшебной, потому что сорванный с нее длинный прут превращался в упряжку прозрачных коней, которые могли умчать в самые облака. А когда мы с бабушкой прочитали «Волшебника изумрудного города», я очень захотела себе говорящую ворону. И через пару дней на абрикосовом дереве напротив нашего окна поселилась огромная черная ворона. Она прилетала каждое утро и подолгу сидела на нижних ветвях. Когда я выходила гулять, я ждала, что она заговорит со мной, но вокруг ходили соседи, и она их стеснялась, поэтому я так и не услышала ее голоса. Но однозначно она была говорящей и волшебной, иначе, зачем ей было каждый день прилетать ко мне. В то время даже зима виделась по-другому. Она каждое утро рисовала сверкающие всеми драгоценностями мира картины на моих окнах, но как бы рано я не просыпалась, так ни разу не поймала ее за работой. А потом бабушка рассказала мне о весеннем равноденствии. Что придет Весна и будет биться с Зимой. И если Весна победит, то тепло наступит рано, а если проиграет, то Зима будет хозяйничать еще несколько недель. Я с нетерпением ждала этой грандиозной битвы. Однажды утром бабушка сказала, что этот день наступил. Я выпрыгнула из постели, подбежала к окну и, приоткрыв штору, выглянула на улицу. И с гордостью могу заявить, что видела эту битву, и она была прекрасна. Розово-сиреневые, развивающиеся наряды Весны переплетались с искрящимся бело-голубым платьем Зимы. Их бой был похож на танец или хоровод. Если бы в то время я знала, кто такие самураи, то назвала бы этот бой – самурайским, и цветные вихри, волнами клубящиеся в воздухе – рисунком мандалы Инь и Янь. Я болела за Весну, потому что очень хотелось, чтобы волшебная поляна вновь заросла сверкающей травой, и можно было бы нарвать огромных лопухов у гаражей и сделать дом для кукол, которые носят платья из цветов. Но в этот раз Весна проиграла, и Зима еще управляла погодой какое-то время. А мы с бабушкой сидели дома, закутавшись в большие пуховые платки, и смотрели в окно. Потом все-таки наступила Весна, мне подарили нового мишку на день рождения, у него открывался рот, и мишка рычал, когда его наклоняли. На радостях я начала готовить ему волшебные блюда из скрученных бумажек, которые он охотно ел. Я была уверена, что если мишку досыта накормить, он перестанет быть игрушечным и оживет. Так и случилось. Он ожил, он смотрел на меня живыми глазами и рычал, даже когда я его не переворачивала. Я так обрадовалась, что рассказала об этом бабушке и родителям. И тут случилось страшное – они не поверили мне. Они не видели, что мишка стал живым. Они смотрели на него и не замечали, что он следит за ними глазами. Они говорили, что такого не может быть. Убеждали меня, что я уже взрослая, и мне пора понять, что волшебства не существует. И я стала бояться мишку, ведь он был волшебный и настоящий, но не был частью мира, где жили мои родные. А я очень любила своих родителей и бабушку. И поэтому я взяла волшебного мишку в парк, и когда бабушка собралась идти домой, оставила его на скамейке одного. Мне было очень стыдно перед ним, но он рушил вселенную, в которой жили взрослые, лишь одним своим присутствием. Когда бабушка спохватилась и вернулась к скамейке, медведя там уже не было. Я разрыдалась так сильно, что не могла успокоиться до самого дома. После этого взрослый мир, в котором не было места чудесам, стал расплываться в моих глазах, терять четкие очертания и границы. Меня потащили к докторам, но жуткие приспособления, именуемые очками, никак не решили этой проблемы. И лишь спустя многие годы, когда я выкинула очки, наплевала на уверения окружающих, что чудес нет, я снова стала замечать в обычных вещах волшебное. И нечеткость зрения теперь своеобразный плюс, ведь когда идешь по темному переулку, над тобой светит диск луны, и твои подслеповатые глаза видят сказочную химеру вместо кривого куста, это добавляет жизни ту драгоценную жемчужину, без которой в раковине лишь комок слизи. А еще я стала писать о чудесах для тех, кого не сломили, тех, кто видит наш мир волшебным.

***

Самые ценные друзья те, кто находится на одном уровне безумия с тобой.

Куркокатусы

– Боги, живущие в чужом мире, лишены возможности создавать.

– Почему?

– Допустим, есть творец, который точно уверен, что куркокатусов нет, не было и быть не может, и вообще, что это такое? А другой творец, напросившийся к нему в гости, думает: «Что-то я заскучал, не создать ли что-нибудь. А создам-ка я куркокатусов…», и вот оба творца болтаются в изначальном Хаосе, а мира, как не бывало.

– Из-за каких-то куркокатусов?

– Из-за разницы границ невозможного.

– Ну, я не творец, я лишь ангел-практикант. Можно мне сотворить чашку кофе?

– Если ты полностью уверен, что чувак в хитоне на крыше небоскреба с чашкой кофе – вписывающаяся в реальность картина.

– Если это не так, то этому миру не повредит создание заново. А кто-такие куркокатусы?

– Ты уверен, что хочешь знать?

– Нет, – ответил ангел, прихлебывая кофе.

***

Время – это состояние сознания и материи позволяющее воспринимать и пребывать только в линейно-последовательных структурах.

Время

– Время двигать и время останавливать, – говорил старик, настраивая мелкие шестеренки, переходящие в огромные маховики.

– Как понять когда, что делать? – спросил, прячущийся за спиной старика, юноша.

– Ты скоро научишься понимать, – ответил старик, прикладывая руку к сердцу.

Юноша повторил жест старика. Его лицо напряглось. Старик улыбнулся.

– Еще рано.

Они прошли по мосту, через механизм, похожий на гигантские часы и вышли на маленький балкон.

– Слушай, – старик подставил лицо ветру и закрыл глаза.

Юноша подался вперед и перегнулся через перила.

– Скворцы прилетели, Ариша сделала первые шаги, Федор закончил картину, старая Марфа совсем слаба…

– Время останавливать, – сказал старик.

– Но ее сын так и не приехал, – возразил юноша.

– Время никого не ждет.

Стань богом

Ты можешь играть в игры, одевать маски, казаться тем, кем хочешь. Но как только ты мне приснишься, я увижу – кто ты есть. И ты уже не сможешь обмануть меня. Я знаю, ты не хочешь обманывать. Просто казаться чуть лучше, привлекательнее, интереснее. Но это заблуждение. Самое прекрасное – это истина. Лишь она в нас – подлинная красота и сила. Только будучи собой, мы – боги. А прячась за масками, лишь беспомощные люди. Наберись смелости присниться мне. Я хочу дружить с богом.

Псих

Жили два друга. Дмитрий – приличный, ответственный, образованный, сдержанный, молчаливый. И его друг Коля – раздражительный пофигист, со странными идеями, которые он высказывал всем при любом удобном случае. Его считали малость того – психом. И побаивались, особенно пьяного, потому что он не раз дебоширил.

Однажды Коля приходит к Дмитрию и долго стучит в дверь. Дмитрий приоткрывает и говорит в щель:

– Коля, ты не вовремя.

Дмитрий хочет закрыть дверь, но Коля вваливается в квартиру и кричит:

– Гуляем, братан! Я новую работу нашел.

И ставит упаковку пива на стол.

– Я руки помою, а то в какую-то дрянь в лифте влез, – говорит Коля и идет в ванну.

Дмитрий вздыхает и берет в руку металлическую статуэтку с серванта.

Коля застывает в дверях и смотрит на окровавленное тело в ванне и отрубленную руку в мойке. Дмитрий сильно ударяет Колю статуэткой по голове и тот падает.

Полиция ходит по квартире. На носилках выносят трупы. Из кухни доносится голос Дмитрия.

– Я его так любил, как брата. Это ж ужас!

– Давайте по существу, – строго говорит следователь.

– Мне надо было отлучиться на весь день. А Коля, он сказал, что побудет у меня. Ну, мне не жалко. Я ему запасные ключи оставил, вдруг пойти куда надо. А сам по делам уехал. Вернулся не к вечеру, как говорил, а раньше. Открыл дверь, пошел в ванну руки с дороги мыть. А там, а там! О боже!

Дмитрий плачет.

– Соберитесь.

– Да, да. В общем, я не знаю, что со мной случилось, я схватил статую и ударил его. Я ударил своего друга. Я чудовище! Заберите же меня в тюрьму!

– Вы все сделали правильно. Он был психопатом.

– Да и не понимал слов – не вовремя.

Стресс

Ветер раскачивал дверь, которая издавала протяжный, пробирающий до костей, скрип. Пустота заполняла все. Он был единственной живой душой на многие мили вокруг. Он сильно пнул дверь, и она со стуком захлопнулась.

«Надо продержаться еще пару лет», – думал он, – «После можно будет поселиться в маленьком городе, где-нибудь в горах. Еще два года. Минимум полтора и можно будет снова видеть людей рядом с собой, говорить с ними, улыбаться, пожимать им руки, без страха их оторвать». В памяти всплыла картина, как он тянет главного бухгалтера за руку через стол, как подбежавшая охрана хватает его и валит на пол.

– Черт, черт! Я спокоен. Я люблю людей. Я больше никогда не причиню никому вреда. Мир прекрасен, полон доброты, справедливости и…

Резкий порыв ветра ударил ему в лицо колючим снегом, он отвернулся и зашел в избушку.

Поставив регулятор котла на максимум, он подвинул маленькую скамейку и, открыв задвижку, уставился на огонь. Через час его медитацию прервал шорох подъехавшей машины. Он вышел во двор.

– Здравствуйте! Уголь и продукты, – сказал водитель и пошел открывать багажник.

– А газеты привезли?

– Нет.

– Но я же просил.

– Газеты нельзя.

– Но мне уже скоро возвращаться, мне надо быть в курсе событий в мире.

– Вам вроде еще два года тут.

– Может и меньше, я уже в норме. А когда приедет проверяющий?

– За полгода до конца срока.

– О! А может, вы меня отвезете к нему? Вдруг мне уже не надо тут торчать.

– Я эти вопросы не решаю. Поможете уголь донести?

– Но я, правда, уже в норме. Даже лучше. Вы же сами видите.

Они взяли мешок с углем за края и понесли в сарай.

– Я зайду в туалет, а то, пока ехал, приперло.

– Конечно.

Он проводил водителя взглядом, и когда за тем закрылась дверь, побежал к машине. Ключи торчали в замке зажигания. Он сел за руль и завел машину. Быстро развернулся, и, не обращая внимания на крики выбежавшего на улицу водителя, вдавил педаль газа.

– Банковский служащий расстрелял всех сотрудников и посетителей, которые находились в отделении банка. Фоторепортеров не пустили на место трагедии, но как удалось узнать у работников полиции, у некоторых служащих, помимо ранений, были оторваны руки, а у одного из посетителей зверски разбито лицо, – Дин закончил зачитывать статью и посмотрел на Франка.

– У всех случаются проколы. Это не значит, что метод не работает. К тому же он прервал свое лечение, самовольно покинув место отдыха, угнав машину снабжения.

– Тем не менее, это ваша вина доктор.

– Наша. По всем тестам, он был весьма адекватен, и ему поставили шестерку из десяти. Никто не ожидал, что он вот так сбежит.

– А должны были ожидать. Продумывать все детали и нюансы лечения клиента. Вы что забыли, с кем мы работаем?

– Не забыл. Больше такого не повторится.

– Надеюсь. Главное, чтобы в прессу не попала информация о том, что это был наш клиент. Мы не можем себе позволить такой удар по престижу.

– Я все понял, разберусь.

Дин махнул ладонью в сторону двери. Франк слегка кивнул и тихо вышел из кабинета.

Он шел по коридору, обдумывая как сохранить в секрете, что съехавший с катушек псих был их пациентом, но ему мешала сосредоточиться навязчивая картина, все время всплывающая в его сознании: Дин в очередной раз выпроваживает его из кабинета взмахом руки, которую он отрывает и заталкивает ему в глотку.

Зеркала

Не люблю отражаться в плохих зеркалах. В магазинах еще ничего, там они как бы на работе, в парикмахерских уже хуже и особенно плохо в чужих домах. Такие зеркала показываю искаженную пародию реальности, которая не радует. Отразившись один раз в подобном зеркале, весь день ходишь с дурным настроением, удача ускользает, а мысли полны отвратительных жалоб на жизнь. Это всерьез заставляет задуматься над сказками о волшебстве зеркал, о магии отражений и краже частички души.

Шерсть и клыки

Она обмакнула свои закостеневшие отростки в сиреневую вязкую жижу. Стряхнула капли, и жижа взялась коркой. Результат ей понравился. Ее рот расплылся в улыбке, обнажив острые клыки, которые она начала подпиливать розовым точильным камнем. Закончив с клыками, она намазала всю шерсть блестящим маслом, разбрызгала на себя дурно пахнущую воду и вышла в зал.

Собравшиеся приветствовали ее дружным воем. Последняя ночь с родной стаей. На рассвете жрица сотворит ритуал, и она навсегда их покинет. Навсегда. Эти мысли заставляли вставать шерсть дыбом и раздувать ноздри. Она уткнулась в его мохнатую шерсть и тихо засопела носом. Они прятались за шторой, закрывающей вход в кладовку. Штора пахла плесенью, и это еще больше подчеркивало безысходность момента. Он подготовил речь, в которой желает ей успехов и счастья в новой взрослой жизни. Но не смог произнести ни единого слова, и скомкав бумажку, выкинул ее.

– Ты отвратительно пахнешь.

– Это духи.

– Я бы мог увезти тебя, еще есть время. Я заправил мотоцикл, и он где-то под окном.

– Мы же говорили, я так не могу. Родители не простят этого, и ты потом тоже будешь жалеть, что поссорился с ними.

– Я сделаю, как ты скажешь.

– Давай просто помолчим. У нас еще целая ночь, и эта Луна только наша.

Они посмотрели в маленькое окошко, состоящее из форточки. В нем не было видно ни Луны, ни звезд. Лишь кусок крыши и дым из котельной.

Так они просидели до рассвета, она уснула, согревшись в его объятиях.

Жрица отдернула штору.

– Пора.

– Просыпайся, – тихо прошептал он в ее мохнатое ухо.

Жрица взяла ее за лапу и повела за собой. Она последний раз посмотрела на него и скрылась за дверью священной кельи.

К полудню колдовство завершилось, и из другого выхода кельи, который вел на улицу, вышла молодая девушка. Ее волосы были уложены в красивую прическу. Тонкие белые пальчики украшал сверкающий маникюр. На лице был идеальный макияж, а ее розовое платье в цветочек элегантно развевалось при ходьбе. Она грациозно прошествовала по улице и остановилась у перил набережной. Волны с шумом набегали на гладкие камни. Девушка расстегнула маленькую сумочку, вынула розовый точильный камень, ласково погладила его шершавую поверхность и кинула в море. Потом она достала срезанный клок шерсти, он пах псиной. Она прижала его к губам, потом, опомнившись, отдернула, вытерла с ворсинок помаду и бережно убрала обратно в сумку.

Она шла по набережной, стуча каблуками, и слышала свист самцов, сидящих на скамейке, и улыбалась белозубой улыбкой, лишенной клыков.

***

Была девочка Лиза. Она любила конфеты, банты и гулять одна. И было ей уже сорок лет, а конфеты все не заканчивались, и прогулки приносили все больше радости, а банты можно было завязывать, где захочешь.

Счастье у каждого свое, и лишь признание своих желаний открывает нам путь к нему.

Мерещится

– Мерещится. Да нет, точно мерещится.

Он подошел ближе к окну и потер запотевшее стекло. Потом отпрянул и яростно перекрестился три раза. Пошел в прихожую, обул валенки, набросил телогрейку, взял вторую под мышку и вышел в метель.

Быстрым, хрустящим шагом он шел по заснеженному полю к темной одинокой фигуре худого, высокого мужчины. Поравнявшись с ним, он набросил на мужчину телогрейку, обнял и, не отпуская, повел к дому. Он усадил его на лавку, поставил на стол бутылку с самогоном и две кружки. Налил по пол кружки в каждую. Потом долил одну до краев и протянул молодому улыбающемуся парню, который сидел на лавке и смотрел на него, не мигая. Парень взял кружку и выпил. Мужик чокнулся своей кружкой с бутылкой и тоже выпил. Потом смахнул с глаза слезу и налил еще по пол кружки. Они молча выпили. Парень широко улыбнулся. Мужчина посмотрел на его ноги. Они были босые и розовые, и на них не было следов обморожения. Парень заметил взгляд и погрустнел. Мужчина снял свои шерстяные носки и натянул их на ноги парня.

– Спасибо, пап.

Мужик махнул рукой.

– Сейчас картошечки наварим, как ты любишь, целенькой. Огурчиков достану и кабачков, тех, что еще мама купорила. Посидим, Новый год справим.

Мужчина обнял сына и прислонился лбом к его лбу.

– Ты молодец, молодец, что зашел. Я щас.

Мужчина открыл люк в полу и начал спускаться в погреб. Послышался звук стукающихся друг о друга стеклянных банок.

– Подсоби.

Парень наклонился, поднял трехлитровую банку с маринованными кабачками и поставил рядом на пол.

– Лестницу бы заменить, – рассуждал мужчина, поднимаясь обратно.

Они сидели рядом на скамейке, смотрели в окно. За окном крутила метель. Выл ветер, и в дальнем углу протяжно свистело. Часы начали отбивать. После двенадцатого удара мужчина сказал:

– Вот и справили, вот и славно.

– Пойдем, пап.

– Пойдем.

***

– Сколько он здесь пролежал? – спросила сухонькая бабка.

– Пару дней, наверно, – ответила крупная женщина в малиновом платке.

Они смотрели, как мужики вытаскивали из погреба мертвое тело.

– Ивановна к нему сегодня зашла пирожков занести. Дверь нараспашку, банка возле открытого погреба стоит, заглянула, а он там… готовенький.

– Пьяный, что ль был?

– Лестница прогнила.

– Сначала жена, потом сын, вот и собрались все там.

– Сын-то в новогоднюю ночь и помер, кажись.

– Пошли к Ивановне, еще поминки готовить.

***

Сила наполняет желанием взлететь, нестись куда-то с дикой скоростью, несмотря на преграды.

Знание прикасается к нам, мы замираем, затаив дыхание.

Радость превращает нас в веселый прыгающий мяч.

Печаль сворачивает клубочком.

Смирение опускает наши плечи.

Счастье разрывает на мелкие кусочки и развеевает по всему миру, чтобы досталось каждому.

Страх делает нас меньше.

Гнев заставляет дрожать.

Злость – зеленеть и становиться горьким.

Сочувствие вытягивает наши руки, открывает сердце и превращает в тихую волну.

Испуг выдает таблетку адреналина.

Стыд заливает краской.

Ярость стучит в ушах.

И лишь любовь, может делать с нами все что захочет.

Сон

В один день жара тридцать градусов, дождь, а потом снег. Падающие жемчужные капли дождя, скатывающиеся по зеленым листьям льдинки и еще яркое, слепящее солнце, как во сне. Может это и есть сон. Надо проверить. Если сон – то я могу изменить все в этом мире. Хочу розовых летающих кроликов. О, кролик! Это сон. Значит, я счастлива, рядом мой любимый, и мы будем пить чай прямо в этой беседке. А потом мы возьмемся за руки и будем летать в сиреневом небе, греясь в лучах солнца и кидаться скатанными в снежок облаками. Потом потрясем большую тучу, пробежимся по радуге, найдем в конце горшочек с золотом и сразу же забудем о нем, увлекшись поцелуями. После я проснусь, по-настоящему обниму своего любимого. И за чашкой утреннего чая не замечу на главной странице поисковика новости об аномальных погодных условиях, о редком оптическом эффекте, вызывающем сиреневый цвет неба, о кладе, найденном одним из жителей глухой деревни и о необычных животных, которых запечатлели на телефон туристы в городском парке.

Почти весна

Яркий рыжий свет заходящего солнца отражался в окнах домов. Рисовал замысловатые тени на солнечных пятнах от еще голых, непроснувшихся деревьев. Календарь давно показывал весну, но холодные ветры отказывались покидать город.

Она стучала каблучками по серому едва подсохшему асфальту и зябко кутала руки в длинный зеленый шарф. Резкий порыв ветра ударил вбок и на мгновение прервал мерный стук. Последовало несколько неритмичных ударов. Она ускорила шаг, и мелодия каблучков зазвучала канканом.

Зажужжало в кармане.

– Как ты там? – прозвучало в гарнитуре.

– Еле держусь, – тихо ответила она.

– Я встречу, – ответила гарнитура и отключилась.

Розовощекий здоровяк стоял у подъезда. Тонкая, словно струна, девушка подошла к нему, что-то сказала и начала оседать. Здоровяк подхватил и понес в дом.

– Пей, – сказал здоровяк, втискивая в окоченевшие бледные руки горячую кружку с бордовой жидкостью.

– Я не могу, это не мое, – запричитала девушка.

– Пей, это подарок. Подарок не обсуждается.

Она сделала глоток, обожглась, хотела выплюнуть в кружку, но под пристальным взглядом здоровяка проглотила.

– Горячо, – хрипло пожаловалась она.

Здоровяк прикоснулся к кружке, и она стала заметно холоднее. На одном дыхании девушка допила содержимое и протянула кружку здоровяку. Он втянул широкими ноздрями аромат, исходящий из кружки и блаженно произнес:

– Рождественский.

– Спасибо, – сказала девушка, кутаясь в полосатый плед.

На ее щеках появился легкий румянец, и кончики пальцев перестали быть синими.

– Не за что. По сути, это я виноват в твоих проблемах.

– Не клевещи на себя, с каждым могло случиться.

– С тобой не случается.

– Ну, так я умница, а ты всегда был вздорным.

– Я, пока тебя ждал, подборку фото сделал. Там цветы, пчелы, солнце. Хочешь посмотреть?

– С удовольствием.

Она взяла у него ноутбук, поставила на колени, запустила слайд-шоу и укуталась обратно в плед. Через минуту она словно заснула с улыбкой на лице, в комнате запахло сиренью и послышалось щебетание птиц. Яркие лучи солнца ударили в окно, освещая хоровод блестящих пылинок.

Здоровяк тихо вышел в коридор, обулся, накинул пуховик и беззвучно закрыл за собой входную дверь. У него было много дел на сегодня. Поймать взбунтовавшиеся зимние ветры, упаковать чемодан и отправиться в путь, оставив на тумбочке в прихожей подарок – большую банку отборного ледяного града.

Весна

Запах земли и мокрой травы. Желтые пятна первых одуванчиков. Глубокое синее небо с клоками серых облаков. Ветер нежно перебирает волосы, соскучившиеся по его ласке под теплой шапкой. Хочется разбежаться и взмыть над цветущими садами и закружиться вальсом падающего лепестка. И грозы. Самые мощные, яркие и свежие, бьющие божественным огнем в землю, озаряя вспышками ослепительного света и давящие тяжелыми раскатами грома. Огромные градины падают вниз. И бессмертная сила просыпающейся природы. Весна бьет цветом, запахом и свежестью, помогая нам очнуться и начать жить.

Отпуск

– Я не хочу.

– Надо.

– Может, я тут останусь?

– Это необходимо, дорогая. Тебе нужно отдохнуть. Забыть все это.

– Забыть?

– Не все, не бойся. Все ты не сможешь забыть.

– Мы будем все время рядом, – сказал Кайл и бодро подмигнул.

– Может в другой раз?

– Пошли, пошли.

Они подхватили ее за руки и с силой бросили в направлении Земли.

– Что за странную семью ты выбрал? – спросил Вирт.

– Обычная семья, швея и учитель, веселые.

– Получше не нашлось?

– От «получше» только испорченный отпуск может быть.

– Вот, родилась. Смотри, какая милая девочка.

– А почему она смотрит на нас?

– А почему не должна?

– Ты что, не заблокировал ей память? Ты рехнулся?

– Да успокойся ты, заблокировал. Ну, может, не все. Слегка оставил, чтобы не свихнулась. Отпуск в дурке не очень, сам проверял.

– А в изоляции для нарушителей устава не проверял?

– Да брось пениться. Никто не узнает.

– Я вот уже узнал.

– Ну и забудь. Помочь?

– Я тебе сейчас сам помогу. Полетели отсюда быстрей!

Только миг

Ничто не вернется никогда. Каждый твой вздох, каждый удар сердца, взмах ресниц и взгляд. Каждый глоток кофе и кусочек булочки с корицей, каждый твой шаг, каждая мысль и каждое чувство. Все уходит безвозвратно. И никакая сила в мире не заставит это повториться. Поэтому надо жить каждый миг с открытыми глазами и сердцем, жить, как единственный, данный вместо жизни. Жить, чтобы каждое мгновение стало бриллиантом и засияло цепочкой сверкающей нити судьбы в темноте бескрайнего ничто. Потому что только миг реален. Только миг в непостижимой пустоте.

Нельзя

Она закончила вычитку романа. Все можно отправлять в издательство.

Яркая вспышка ослепила глаза. Посреди обуглившихся остатков убранства комнаты стоял ангел.

– А! – закричала Эрика.

Ангел развел руки в стороны и дернул плечами – мол, что поделать.

– Извини.

– Нет, нет, нет, – лепетала она над искаженными остатками, которые раньше были ноутбуком.

– Мне очень жаль, но ты сама все знаешь. В прошлый раз в Византии ты сразу улетела, и я не успел извиниться. Те картины были прекрасны, но запрет на изображение посмертного мира все еще действует.

– Взрыв газа? – спросила Эрика, обводя взглядом разрушенный дом.

– Локальное возгорание неисправной проводки.

– Его никто не прочел, – говорила она, пытаясь найти в обломках жесткий диск.

– Я прочел, – ответил ангел.

Она посмотрела на него.

– Мне понравилось. Особенно купель рожденных душ. Ну что, полетели?

– Как думаешь, мне еще разрешат родиться?

– Вполне. Это же только я знаю, что ты опять взялась за старое. А они блаженно полагают, что при рождении все стирается из памяти. Думают, я вообще случайностями занимаюсь.

Он взял ее за руку, и они исчезли.

***

Нас хорошо приложили по голове, что привело к полной потере памяти. Выкололи глаза, заткнули уши и заперли в маленькой клетке. Когда мы пришли в себя, по какой-то необъяснимой причине стали считать, что знаем, как устроен мир вокруг.

Сбой в системе

Началась гроза. За окном сверкали молнии, где-то далеко гремели раскаты грома. Молния ударила очень близко, ослепительная вспышка закрыла весь пейзаж за окном. Свет рассеялся, оставив ровный темно-серый фон, на котором зарябили быстро мерцающие разноцветные квадраты.

«Что это?»

Андрей подошел и открыл створку окна. Глубоко вдохнул. В голове прозвучал чужой голос:

– Ты чувствуешь свежую прохладу.

«Ничего не чувствую», – подумал Андрей.

«Расстройство органов чувств?» – подоспела следующая мысль.

«Наверно», – согласился внутренний голос.

«Но с чего вдруг?» – задумался Андрей.

Этот вопрос остался без ответа. Андрей замер и все вокруг исчезло.

– Откатывай до резервной копии! – громко и требовательно звенело в ушах.

– Детальное сохранение было час назад, это безумие, мы потеряем данные… – отвечал ему более высокий, гнусавый голосок.

– Иного выхода нет. Подключим отдел ручной корректировки, пусть работают в аварийном режиме, – продолжал раздавать указания первый голос.

– Но потери будут невосстановимы, – сокрушался гнусавый.

– Нет ничего, что нельзя было бы потерять. Хватит истерить! Такое случается раз в десятилетие, – сказал первый.

– А с этим что делать? У него текстуры и анализаторы повело, – спросил гнусавый.

– Ручками, ручками, – ответил первый.

После долгой и необычайно пустой тишины гнусавый голос вернулся, он напевал мотив:

– Та-та-та-тааа, ты-ты-ты-ты-ты…

Мотив дополнял сухой и быстрый стук по клавишам. После все стихло.

Андрей потер глаза, за окном сверкнуло, началась гроза. Он открыл окно, в комнату ворвался влажный свежий воздух с запахом цветущей вишни. Чувство непонятной потери заполняло сердце. Андрей пытался припомнить, чем он занимался пару минут назад, мысли ускользали, а в голове звучало:

– Та-та-та-тааа, ты-ты-ты-ты-ты…

Танец

В мокрой от пота рубашке он лежал на паркете и смотрел в потолок. Они репетировали уже шестой час. Силы покинули тело и не собирались возвращаться. По залу клубился незримый магический дым, рождающий в его голове пару, танцующую в воздухе. Пара была идеальна и неутомима, она кружилась и кружилась, рассыпая цветные эмоции каждым движением. Как заставить тело танцевать, как танцует душа?

Застучали каблуки, рядом с его головой на паркет опустилась бутылка воды. Марина сняла промокшие насквозь трусы, бросила их в пакет, одела запасные, натянула шорты и обмакнулась полотенцем.

«На кой нам этот конкурс?» – думал он, – «Жара тридцать градусов, зал старого дома культуры, не видевший кондиционеров в глаза. Что мы тут делаем?»

– Давай чачу заново.

– Если я сдохну, у тебя не будет партнера на конкурс.

– Найду.

– Не успеешь, неделя осталась.

– Хватит ныть.

Марина включила проигрыватель. Музыка ворвалась в сердце, и ей было невозможно сопротивляться.

Жизнь – лишь момент, когда твоя душа парит в танце; растворяется в глазах любимого; размазывается мазками крови, похожей на краску, по холсту; бежит пальцами по клавишам пианино; скрипит шариковой ручкой по листам бумаги; проникает в изваяние, которое еще не обрело своих контуров; материализуется в коде, творящем новый мир…

***

Ты всегда с тобой, то, что можно отпустить, не является частью тебя.

О странном

Этот эволюционирующий запах вчерашнего мусорного ведра. Еще не смрад, но уже отчетливые нотки гниения и кислоты бьют в нос. И ты идешь с этим ароматом, завернутым в пакет, по лестничной клетке, и тебе безумно стыдно. Перед кем? Почему? Стыдно, что у тебя есть отходы? Что они имеют свойство разлагаться и выделять дурной запах? Но ты прячешь пакет за спину и говоришь в открывшуюся дверь лифта: «Едьте, я на следующем». «На каком следующем?» – приходит запоздалая мысль. Но ты снова один со своим пакетом мусора. И кажется, что в нем сработал катализатор, и запах становится зловоннее каждую секунду. Вот приходит лифт, на этот раз пустой. Ты едешь в нем, стараясь не дышать, но от этого еще хуже. Двери открываются, и на тебя кидается тявкающая собачка соседки. Тебе уже не стыдно. Стыд переходит в гнев. Выскочив на улицу, ты делаешь глубокий глоток воздуха и только потом понимаешь, что запах все еще с тобой. Быстрым шагом направляешься к мусорным бакам. Бросок! Свобода! Казалось бы, просто выкинул мусор, но это прекрасное мгновение избавления от чего-то омерзительного отзывается радостным наслаждением во всем твоем существе.

О любви

Любовь подкрадывается незаметно, и когда ты совсем не ждешь, наносит неотвратимый, смертельный удар. Пелена эйфории затмевает твои глаза, но робкие мысли пробиваются сквозь нее. Резкие удары током пронизывают твой позвоночник, словно невидимый доктор пытается реанимировать тебя. Ты говоришь себе: «Нет, я не мог влюбиться, только не в нее», но сама эта мысль выдает всю тяжесть сложившейся ситуации. Умирающая часть тебя бьется в агонии и кричит: «Нет, нет, это лишь глупые мысли, тут не могло возникнуть ни каких чувств! Все пройдет, как дурной сон». И чем громче этот голос, тем меньше мы доверяем ему. Голос стихает, признавая очевидное – ты влюблен. В этот миг прежний ты умирает. Ловушка захлопывается и навсегда разделяет твою жизнь на «до» и «после».

Любовь не промахивается, не ждет удобного времени и не дает шанса на отступление. Она шарахает тебя из всех орудий и ласково смотрит на замирания твоего сердца, на метания и попытки контролировать свои действия. Она смеется тебе в лицо, когда ты пытаешься не замечать, что поражен в самое сердце. Наивная вера в то, что мы управляем своими мыслями, чувствами и своей жизнью, терпит крах перед самой мощной, изначальной, сотворяющей всё силой – Любовью.

Мимолетность

Жизнь, как лето. Вроде бы только первые теплые деньки, и ты уверен, что впереди еще вечность блаженства, и ты все успеешь. Поплавать в море. Поваляться на пляже. Прочитать десяток захватывающих книг. Погулять с любимой теплой ночью, вдыхая запах пыльной листвы под темно-синим небом, усыпанным мечтами. Утренние лучи жгучего солнца еще много раз обожгут твои пятки, заставляя проснуться навстречу новому дню. Но через легкий озноб ты замечаешь, что идешь по осеннему парку, и опавшие листья шуршат под ногами. Но ты говоришь себе, это какой-то неправильный парк. Лето же только началось, и ему еще длиться и длиться, и десяток желтых деревьев не переубедят тебя. На следующее утро ты просыпаешься с окоченевшими ногами, потому что не закрыл окно. А разыгравшаяся буря ледяными каплями бьет тебя в лицо, лишь только ты подошел к нему. Но и ей не удается отрезвить тебя. Ты думаешь, что это циклон, так неудачно лишающий теплого лета. Ты носишь эту веру в себе под теплой осенней курткой и вязаным беретом. Ты идешь по серой холодной улице, лишенной всех красок, и строишь планы на равномерный загар под подборку музыки, которую ты еще не слушал, оставляя для похода на пляж. На твои плечи опускаются белые пушистые снежинки. Ты небрежно смахиваешь их и продолжаешь строить планы на середину лета, от грандиозных намерений на август начинает кружиться голова. Ты глотаешь холодный воздух и задыхаешься еще больше, оседая на запорошенный снегом тротуар, ноги наливаются тяжестью, и ты уже не в силах подняться. Оглядываешься по сторонам и понимаешь, что это конец. Все промелькнуло, как летняя ночь, потому что на самом деле жизнь короче лета.

Content

На бегу
Любовь Деточкина

Старик и море

Творец

На той стороне длинных гудков

Ведьма

Создающий прекрасное

Бессмертие

Бронза

Пузырьки

Огни в темноте

Продавец мечты

Последний шедевр

Голос

Выход

Ночной дождь

Ибги

Дверь

Марс в зените

Маришка

Как правильно есть сыр

Счастье

Глаза

Выбор

О детстве

Куркокатусы

Время

Стань богом

Псих

Стресс

Зеркала

Шерсть и клыки

Мерещится

Сон

Почти весна

Весна

Отпуск

Только миг

Нельзя

Сбой в системе

Танец

О странном

О любви

Мимолетность