Татьяна Богатырева

Матильда

© Богатырева Татьяна, текст

© ООО «Издательство АСТ»

Глава 1. Маленький отрезок ткани

Тогда она мало еще знала о кошмарах. Она видела дурные сны не чаще любой другой юной девушки. Несложно представить мотивы этих снов и робость, и стеснение, которые можно подавить в себе при свете дня, и страх не справиться с поставленной задачей, и страх быть отвергнутой.

Выйти на сцену и вдруг осознать, что на тебе нет одежды – что может быть банальнее? Она улыбнулась своим мыслям.

Танцевать было для нее так же естественно, как иному человеку употреблять пищу, отводить несколько часов в день на сон, пробуждаться утром, выходить по делам на улицу, возвращаться домой. Сколько она себя помнила – она занималась танцами. Танец был семейным делом – танцевала мама, танцевал отец, учились танцу и танцевали брат и любимая старшая сестра.

Не то, чтобы у нее не было выбора. Ей просто никогда не приходило в голову посвятить свою жизнь чему-то иному.

Она не любила танцевать, она любила жизнь, и любила жить. А поскольку балет занимал большую часть ее жизни, был ее способом существования и ее способом взаимодействия с миром, Она любила балет так же, как любила жизнь. Страстно, самоотверженно и с той полной отдачей, в корне которой и крылись причины ее удивительной маниакальной выносливости и трудоспособности.

Она продолжала глубоко и ровно дышать. Следующий номер – это уже ее выход. Сотни пар глаз будут следить за каждым ее движением, каждым жестом, холодный и безжалостный свет софитов многократно увеличит любую неточность, и эти глаза в полутьме огромного, знакомого с самого детства зала, эти взгляды – хирургически цепкие, да что там глаза – ведь зрители смотрят балет не только глазами – они приходят сюда, чтобы чувствовать. Они сразу почувствуют даже тень неуверенности.

«Это моя власть, моя власть над ними: что они будут чувствовать, решать буду я, на сцене… Сейчас».

– Маля! Дорогая!

Леньяни стояла вплотную, врываясь в ход мыслей, привнося за собою едва уловимый запах пота и искреннюю, логически обоснованную ненависть. Неумело скрываемая, еле сдерживаемая ненависть, насильственно обращаемая в дружелюбие и открытость, отчего выливающаяся в весьма гротескное зрелище.

«Ты стараешься успокоиться, настроиться, держаться, поймать и прочувствовать нужное для номера состояние, – досадливо думала Матильда, – и вездесущая Пьерина Леньяни тут как тут, только бы сбить, только бы хоть немного, но затруднить движение конкурентки».

– Белиссимо! – продолжала Леньяни, без стеснения повисая у нее на шее. Разница в росте и в весовой категории делала ее жест еще более комичным. Захотелось поморщиться.

– Наследник здесь, – заговорчески, слащаво, как близкой подруге. Усыпить бдительность и снова нанести удар – изподтишка, не давая возможности опомниться.

– Зачем вы мне это говорите?

– Ну как же… Наследник…

– Да. И что?

«Даже если я буду падать, я совру себе: я буду лгать, что не падаю. И тогда я не упаду…» – гнев Матильды выдавало только чуть замедленное дыхание – сдерживаемое, глубокое, оно указывало на то усилие, которое приходилось прилагать, чтобы оставаться – хотя бы видимо – спокойной.

На самом деле ей хотелось отшатнуться от Леньяни, а еще лучше – протянуть подрагивающую руку и оттолкнуть ее, слишком близко стоящую, врывающуюся в личное пространство, в поиски правильного внутреннего настроя перед выступлением.

Пьерина, словно прочитав ее мысли, отстранилась сама, мягко и тягуче, продолжая приобнимать ее за плечи, проводила к самому выходу на сцену.

Она вздрогнула: на мгновение ей показалось, что с горячей кожей соприкасается холодный металл. Не иначе, как Пьерина не нашла ничего лучше, чем заколоть ее перед выходом на сцену – лишь бы она не исполнила свой номер…

«Все не важно, я не дам тебе меня сбить. Все не важно, все, я иду…»

И она шагнула на сцену, растворившись в музыке, став частичкой чего-то большого, яркого и невыразимого – того, что из года в год, из столетия в столетие пытаются выразить, высказать и поймать шокированные красотой люди: композиторы и поэты, художники, танцоры и музыканты.

«Лети!» – призывала музыка, и она делала взмах, плавный, невесомый, и взлетала. «Легче, легче, легко…» – и все становилось тонким, сияние заполняло сцену и ее, двигающуюся с хрупкой грацией неземного существа.

Мягкое сияние проникало в зал, окутывало зрителей, здесь, сейчас, они ощущали и видели только радость, только свет, переживая восторг единения с чем-то большим, с чем-то великим…

Временами жизнь в нескончаемом круговороте мелких обыденных дел и событий представляет собой бег по кругу. Мир в такие моменты кажется маленьким и простым, скучным и замкнутым. Домашние дела сменяются походами на службу, прерываются наступающими время от времени выходными, и однообразие течет медлительною рекою.

Матильда была лишина подобных чувств и соображений, в той или иной форме знакомых практически каждому: с самого раннего детства сцена и возможность на этой сцене присутствовать огораживали ее от скуки бытовой жизни. Чудеса, происходящие в спектакле, случались будто бы и с нею самой – и она могла летать, могла умирать, чтобы потом воскреснуть, могла совершать немыслимые подвиги и поступки, идти на преступления и убийства. Жизнь, заполненная танцем, становилась такой же захватывающей и зрелищной, как и спектакль. Она забывала о своей принадлежности к определенному времени и месту в пространстве, теряла чувство реальности происходящего и… Разрезанная Пьериной тонкая лямка соскользнула с плеча, обнажая маленькую, упругую грудь. Лиф упал.

Зал ахнул, а время для Матильды потекло медленно: так, что между ударами сердца в голове успевало промелькнуть сразу несколько мыслей.

Удар сердца. Иван Карлович в истерике что-то кричит за сценой. Дирижер, позабыв про оркестр, оборачивается к ней, силясь разглядеть ее лицо. Удар сердца. Дамы смущенно отворачиваются, прячут глаза. Мужчины напрягаются в своих креслах. Наследник привстает в своей ложе. Удар сердца. Тело не слушается, не хочет двигаться, не хочет быть здесь и сейчас. Так сбывается кошмарный сон, банальный, пошлый в своей предсказуемости – ты на сцене, на тебе нет одежды, и все молчат…

И это самое обидное в подобных снах ты прекрасно отдаешь себе отчет в том, что спишь, но ни проснуться, ни что-либо во сне изменить ты при этом не в силах. Ты будто бы в сознании, но твои действия не совсем тебе подвластны. Ты стоишь на сцене без одежды, и все твое сознание кричит о том, что нужно как можно быстрее сойти со сцены, сокрыться от удивленно распахнутых глаз, прикованных к твоему телу взглядов – и не можешь сделать шаг.

«Ладно, то – сон, – приказала себе Матильда, – теперь же это происходит на самом деле. Если я не могу управлять снами, то уж реальная жизнь остается точно мне подвластной… Только от меня зависит то, как я поведу себя в эту минуту… Только от меня. И я в силах не допустить… в силах прекратить… Хватит!»

Губы Матильды растянулись в улыбке. Эта улыбка, сдержанная, напряженная, была ничем иным, как примером великой воли самого разумного из живущих на Земле существ – воли человека. Вслед за улыбкой пошло трещинами и распалось, как кокон, сковывающий тело, жаркое оцепенение стыда. Матильда продолжила танец. Теперь в композиции не было ни тени прежней легкости, хотя музыка оставалась неизменной, остались лишь отточенные движения, и та же грация, и тот же ритм. И желание – нерушимое желание выжить, выполнить, дойти, желание жить. Именно это желание заставляло мужчин заливаться румянцем, это обнаженное, волевое желание жизни, а не обнаженная грудь младшей, пока еще «второй-Кшесинской».

Зал взорвался, обезумев от восхищения и восторга. Матильда стояла, поддерживая лиф руками, улыбаясь и глядя прямо перед собой. Она не повернула головы в сторону царской ложи, где все еще продолжая стоять, громко хлопал Наследник. Его аплодисменты тонули в общем море восторга и любви, обрушившегося на сцену из зала. Матильде не нужно было поворачивать голову – она точно знала о том, что происходит сейчас в царской ложе.

Глава 2. Два сбывшихся пророчества и один украденный поцелуй

– А сейчас лучшие офицеры нашего полка пройдут небывалое испытание! Тот, кто с риском для жизни добудет корону и доставит ее нашим прекрасным дамам, получит в награду поцелуй своей избранницы!

С этими словами стоящий на подиуме князь Владимир принял факел из рук подошедшего казака, ознаменовав тем самым начало состязания. Великий князь окинул благосклонным взглядом свою фаворитку – Пьерину.

Матильде хотелось расхохотаться. Интересно, как далеко можно зайти, имея такого покровителя – могла бы Леньяни действительно просто ее прирезать? Вопрос конкуренции тогда уж точно был бы решен.

Она понимала, что чувства, которые она испытывает к Пьерине, обьясняются сложившимся между ними непроизвольным соперничеством. Ну и еще тем, что они по-разному смотрят на вопрос того, что допустимо, а что недопустимо ради карьеры. Какое поведение приемлимо, а какое – нет. Матильда не знала Пьерину близко, не знала, какой она человек, и могла судить о ее характере и взглядах на мир только исходя из поведения, которое наблюдала. Леньяни – единственная артистка в России, которой удавалось крутить тридцать два фуэте, но этот факт вызывал у Матильды скорее внутреннее уважение, чем зависть. За это Пьерине было можно многое простить, и на многое закрыть глаза.

Она посмотрела на Наследника. Он следил за происходящим на ипподроме в бинокль. Рядом с огромным букетом цветов стоял князь Андрей и силился что-то Николаю не то втолковать, не то разъяснить.

– Малечка, этот красавчик с букетом – это князь Андрей, сын князя Владимира. Он тебя выбрал, эти цветы наверняка тебе. Ты ему улыбнись.

Вездесущая Пьерина, видимо, перехватила ее взгляд. Матильда демонстративно отвернулась.

– Душка, ну что ты! Не будь букой. Князь Андрей – не то, что его папаша, – зашептала Пьерина недовольным голосом. Тут же выпрямившись и немного отстранившись от Матильды, она одарила князя Владимира лучезарной улыбкой.

– Чего кривится? И то тебе не так, и это… И танец маленьких лебедей в исполнении господ гусар тебе не понравился. Да что не так с тобой, Маля?

– Пьерина, ты понимаешь разницу между балетом и публичным домом?

– Дура, – начала было Леньяни, но тут раздался колокол, и слова так и не сорвались с губ Пьерины.

Матильда еще раз обернулась на Наследника, затем сосредоточила свое внимание на дальнем конце полосы препятствий, где пятеро участников состязания в защитных костюмах и шлемах рванулись вперед. Она узнала среди них Воронцова. Почувствовав взгляд Матильды, он обернулся, глаза его лихорадочно заблестели, и в следующее мгновение он ринулся вперед с двойным усердием. Он первым преодолел двадцатифутовую стену, первым перепрыгнул через ров. Все было ему нипочем, лишь бы на него продолжала смотреть его Матильда. Она же в это время отвернулась и снова взглянула на Наследника. Он продолжал о чем-то беседовать с князем Андреем, не обращая толком внимания на развернувшуюся на ипподроме «битву».

«Это вот как интересно люди друг друга находят, – размышляла Матильда, – становятся парой? Ты живешь себе, живешь, а потом встречаешь человека, которому вдруг ни с того ни с сего доверяешь настолько, что готов разделить с ним все, что у тебя есть? Жить в одном доме, отдать свое личное пространство, свое время. Свою жизнь… Как проверить, можно ли ему доверять? Не предаст ли тебя он, не обманет ли? Или это как-то само чувствуется? Как мама, став вдовой, смогла встретить Феликса Ивановича, Малиного отца? Это было предопределено, что она его встретит, или это была случайность?»

Матильде нравились окружающие ее молодые люди. Но чтобы вот взять, и, скажем, стать женой того симпатичного молодого педагога из училища – такое не умещается в голове. Когда она рассуждала о своей будущей жизни, на месте ее воображаемого мужа ей представлялся некто абстрактный, красивый и всесильный. Представить этого незнакомца детально и целиком она не могла.

Она не видела исход состязания – он стал неважен, ведь Наследник пожелал видеть Кшесинскую в своей палатке.

Матильда шла, держа голову прямо, понимая, что их провожают взглядами и ропотом, что сейчас она подтверждает все унизительные слухи, разносящиеся под высокими сводами театра, преследующие в залах для репетиций, бегущие вперед нее самой. Если раньше эти слухи были беспочвенны, то теперь – что ж, балерины те же проститутки для благородных мужей. Но самое страшное, самое обидное – совсем не это. Важен только он. Важно только то, что чтобы она ни делала, какие бы усилия ни приложила – для него это все действительно так. Это было безумно обидно. Потому что на самом деле все было совсем иначе, и безудержная горячая обида обжигала щеки именно потому, что это было так далеко от правды. Не просто далеко – прямо противоположно ей. Несправедливо, да, – но это еще полбеды. Получается, что Матильда была совершенно бессильна перед этой несправедливостью – вот что самое страшное. Ну не будешь же ты возмущенно махать руками с криками «Я не такая! Все совсем наоборот!» – смешно же…

С прямой спиной она присела на край кровати в белой царской палатке. Николай сел рядом с ней, и повисла неловкая пауза. Матильда почувствовала себя несчастной – казалось бы, все ее мечты сбылись, и это не сон, она с ним, наедине, – но вместо радостной эйфории она чувствовала горечь, как будто на Рождество вместо подарков тебе подсунули гадость, смеясь над твоей растерянностью от неожиданного обмана. А ты такой маленький, такой беззащитный перед этим большим миром потешающихся над тобой взрослых, и никого больше нет. Снаружи полк жил своей жизнью, продолжалось празненство, и, судя по крикам, состязание закончилось, и кто-то победил. А человек, которого она полюбила, сидит рядом с ней как деревянный истуканчик, и нет в нем сейчас ни гипнотического величия, ни уверенности, ни правоты.

Раньше, когда она видела Наследника издалека, он был будто бы окутан ореолом такого великолепия, такого сияющего величия, что казался даже не совсем человеком. А более всего был похож на тот абстрактный собирательный образ, который представляла себе Матильда, мечтая в детстве о своем будущем муже. Не просто рядовой человек, а человек, чья жизнь наделена смыслом, силой и приходящей вслед за этим смыслом ответственностью.

Одно дело, когда человек кажется невозможно, нереально красивым лично тебе. Но совсем другое – когда и все окружающие придерживаются такого же мнения. Это всеобщее обожание и вправду способно материализоваться в воздухе, придавая человеку нечто схожее с сиянием… Вот Наследник вошел, скажем, в и без того сияющую залу – и все осветилось…

И все это великолепие решительно шло вразрез с тем, что происходило с Матильдой здесь и сейчас, в палатке.

Николай нерешительно придвинулся к ней и негнущимися пальцами принялся расстегивать верхнюю пуговицу ее платья. Матильда не шевелилась и старалась замедлить биение своего сердца, хотя, конечно, с точки зрения разума, это было бы и невозможно, но, по крайней мере, замедли она свой пульс – он бы не выдал ее неуверенности. Покончив с первой пуговицей, Николай было скользнул пальцами ко второй, но застыл в нерешительности, потом вздрогнул и неловко приподнялся, отвернувшись. Затем, чтобы взять с кровати приготовленную заранее коробку, избегая смотреть Матильде в глаза, он долго возился с упаковкой, и, наконец, извлек оттуда колье, щедро инкрустированное драгоценными камнями.

– Этим подарком я хочу выразить мое к вам уважение, – сообщил он.

Стало еще хуже. Он надеялся, что этот жест разрядит обстановку, сгладит вопиющую простоту ситуации, в которой они оказались. А прозвучало все это в итоге так, будто он дает ей аванс в качестве оплаты.

– Да, я вижу, Ваше Высочество, – ровным голосом проговорила Матильда.

Колье лежало на его сложенных лодочкой ладонях, свернувшись сверкающей змейкой. Николай медлил, будто демонстрируя Матильде качество подарка, затем так же заторможенно поднес драгоценность к ее шее и принялся застегивать замочек.

Матильда вдруг увидела их со стороны – неловких, не разбирающихся в этой жизни решительно ни в чем, не знающих, с чего начать. Вопреки слухам, она никогда еще не была близка с мужчиной. Наследник старался держаться уверенно и гордо. Выходило не очень. Эта общая ребячливая неопытность вдруг сблизила их в глазах Матильды, они оба оказались на одной стороне. Ей стало легче, она улыбнулась.

Лицо Наследника было совсем близко. Она могла бы протянуть руку и дотронуться до его щеки.

– Надеюсь, вы осознаете, что наши с вами отношения не выйдут за пределы этой встречи, и э-э-э… вы не будете искать или ожидать всякого рода продолжений, – произнес Николай.

Так все рухнуло. И даже во время объятия лямка твоего костюма может быть обрезана. Никакой справедливости. Получалось, что Николай сейчас был многим сильнее ее – во всех смыслах, а она перед ним – уязвленная, беззащитная и совершенно обнаженная. В первую очередь с моральной стороны. Ты показываешь то, что бережно хранишь от посторонних глаз у себя под сердцем, внутри – и тут протягиваешь на раскрытых ладонях. Это требует немалых сил, открыться человеку – и не просто открыться, указать на свои чувства к нему, признаться. Оголиться перед ним. Само это действие забирает столько сил, что вопрос о том, какую реакцию ты получишь в ответ на это оголение даже не приходит тебе в голову. Добром на добро, честность на честность – это же так просто, и разве может быть иначе?

Матильде хотелось исчезнуть.

– И в таком случае я обещаю позаботиться о вашей участи на сцене, – закончил Николай, сам уже понимающий, что произнесенные вот так, здесь и сейчас, в теории правильные, казалось бы, слова прозвучали ужасно.

Он старался не смотреть Матильде в глаза и потому не видел, как лицо ее застыло в том самом решительном проявлении воли, которая так запомнилась ему во время того злополучного представления – и не видел, как потемнели, почти сливаясь со зрачками, ее глаза.

Матильда засмеялась естественным, веселым смехом, и одним легким и плавным движением переместилась к нему на колени. Ее руки легли на плечи Наследника. Ему на миг показалось, будто бы ничего в мире не существует, кроме этой женщины – худенькой, с некрасивыми чертами лица и магнетической, нерушимой идеей оставаться несломленной никем и ничем.

Как будто это был кто-то другой, иной, вселившийся в тело Матильды, тот, кто сильнее, опытнее и старше. Кто дремал, мерцая иногда болотными огоньками в глубине глаз, а теперь пробудившийся и вырвавшийся наружу. Тот, с кем не хочется спорить, а есть лишь одно желание – следовать за ним, и ему преклоняться. И даже само время обжигалось о кожу этого существа, текло стороной. Все замерло, как будто перед взрывом.

– А теперь послушайте меня вы. Послушайте, как все будет. Это вы никогда не сможете забыть меня. Это вы будете всюду искать со мною встречи, будете мучиться, сходить с ума и ревновать. Это вы – вы будете любить меня. Вы никогда не сможете любить никого так, как полюбите меня!

Она резко встала, сорвав с шеи украшение. Николай продолжал лежать на спине, глядя на нее с детской растерянностью.

– Вы не помните. Это ведь даже не первая наша с вами встреча, – произнесла она, быстро застегивая пуговицы на платье.

И прежде, чем Николай успел что-либо ей сказать, как маленькая юркая тень она выскользнула из палатки.

Спустя мгновение Матильда вбежала в палатку снова.

– Помогите! – крикнула она совершенно другим голосом. Сейчас она была более похожа на испуганную девочку, нежели на то языческое божество, что пророчило ему муки горькой любви мгновения назад.

Следом за ней в палатку ворвался всклокоченный Воронцов, с горящими щеками и совершенно безумным взглядом. И почему-то в обгоревшей одежде.

– А, вот как! – вскричал он, увидев Николая. Казалось бы, пока он не столкнулся с Наследником лицом к лицу, он даже не понимал, где именно он находится и чья вообще это палатка. Он кинулся на Николая, сжимая в руке свой приз – импровизированную корону – так, что она треснула.

– Я убью тебя! Ты украл мой поцелуй! Убью! – кричал он, пока его в три пары рук скручивали поспешившие сразу с нескольких сторон казаки.

Дальше было много шума, криков и возни. Николая тормошили, кто-то уже кричал о покушении, рядом оказались великие князья Андрей и Владимир, Матильда исчезла из его поля зрения. Он приложил немало усилий, чтобы снова найти ее глазами.

Матильда уже взяла себя в руки. Ее взгляд был серьезен и не читаем.

А Николай неустанно прокручивал в голове фразу, брошенную во влюбленном доверительном порыве совсем еще юным, ослепленным своею страстью великим князем Андреем Романовым: фразу-приговор, фразу-пророчество, а пророчеств – сбывшихся пророчеств, суждено будет услышать будущему Императору немало, но именно эту фразу запомнит он на всю свою оставшуюся жизнь.

«Если тебя полюбит такая женщина, ты станешь настоящим. Таким, каким тебя задумал Бог».

Глава 3. Украшение и слава русского балета

– Ты очень волнуешься? – спросила Юля, глядя на то, как сестра выполняет утренний туалет.

Матильда обернулась.

– Была одна Кшесинская, станут две: Кшесинская-первая и Кшесинская-вторая. И обе балерины, представляешь?

И засмеялась.

Густые и жесткие темные волосы, бледное серьезное лицо, тонкие решительные губы – все это отходило при вгзляде на Матильду на второй план. И первое, что замечали в ней люди – совершенно невозможные глаза. Такие глаза казалось бы не шли ни ее лицу, ни ее юному возрасту. Они были тяжелыми, темными – как будто зрачок сливается с радужной оболочкой – и такими серьезными, какие бывают у людей, повидавших больше, чем могло уместиться в одну человеческую жизнь. В них не было милосердия, не было ни намека на способность такого человека к покорности и служению, но неутолимая жажда жизни, потребности быть живым и двигаться вперед, читалась в этих глазах с первого взгляда. Эти глаза смотрели на мир, не мигая, оставаясь широко распахнутыми в любой ситуации. А взгляд, который казался оценивающим и цепким, был, на самом деле, скорее внимательным и пытливым, будто обладательнице этих глаз жизненно необходимо было проникнуть в самую суть каждого предмета, попадающего в поле ее зрения.

Юля была выше Матильды, статная и грациозная, она выгодно выделялась на фоне младшей сестры. Но та любовь, которую она испытывала к Матильде, сполна украшала обеих – они были не просто сестрами, но близкими, лучшими подругами, и это сразу бросалось в глаза.

Матильда была очень миниатюрной – из-за ее роста даже не самый высокий и статный мужчина рядом с нею чувствовал себя греческим воином. Мужчинам льстили и ее рост, и ее взгляд – живой интерес ее глаз зачастую наиболее недальновидные мужчины принимали сугубо на свой счет.

Сейчас же за внешней уверенностью крылось неподдельное, безудержное волнение. Но сестра, пусть и старшая, не должна была, по мнению Матильды, переживать еще и об этом. На самом деле Матильда волновалась так, что последнее время уже только и думала о том, как скорее бы это все пережить. Выпускной экзамен в данный момент был итогом всей ее жизни, демонстрацией всего того, чему она смогла научиться, мерой измерения ее таланта и во многом – даже на самом деле в общем-то во всем – именно от этого выступления зависела вся ее дальнейшая карьера и судьба.

Ей предстояло танцевать в присутствии всей царской семьи, и, по слухам, такое было впервые в училище.

Юлия провела кончиками пальцев по выпускному костюму Матильды – нежно-голубая ткань, букетики ландышей.

– Мы все за тебя. Представляешь, столько людей будут одновременно желать тебе, чтобы все прошло хорошо? Это что-то да значит.

– Конечно, – рассеянно кивнула Матильда. Последние несколько дней до «часа икс» она вовсе не могла спать, стараясь при этом как можно тщательнее скрывать это от родных. В их большой шумной семье утаить что-либо было невозможно, но попробовать стоило.

Накануне ночью Матильду снова начали одолевать мучительные сомнения, тот ли танец она выбрала. Подходит ли он ей настолько, чтобы представить ее в правильном свете, сможет ли она произвести хорошее впечатление.

Право самостоятельно выбирать себе танец предоставлялось не всем, а только первым ученицам, и Матильда, балетом не занимавшаяся, а балетом живущая, была в их числе. Танец она выбрала исключительно потому, что именно это па-де-де не так давно было с блеском исполнено Вирджинией Цукки – абсолютным кумиром и эталоном танцевального мастерства для Матильды. Эта выдающаяся, немолодая уже балерина, перевернула весь, казалось бы, устоявшийся к моменту выпуска мир Матильды. Глядя на Эсмеральду в исполнении Цукки, Матильда с присущим каждому только начинающему познавать мир на собственном опыте человеку, сделала для себя поразительное открытие, столь ее тогда шокировавшее, что она не сразу нашла нужные слова, чтобы озвучить и объяснить его родным.

– Техника, будь она сколь угодно виртуозна, не должна быть целью. Техника – это средство, понимаете? – взволнованно говорила она дома.

Пояснить свою мысль она тогда еще не смогла.

Танец, который Матильда выбрала для своего экзамена, был исполнен Цукки в паре с Павлом Гердтом с огромным успехом. Выразительный, немного кокетливый и даже лукавый, полный при этом неподдельной чувственности и страсти танец, исполненный под музыкальную тему из итальянской песни «Стелла конфидента» был встречен публикой с бурным восторгом. Во время овации Вирджиния Цукки поцеловала Павла прямо на сцене, и этот небывалый случай был освящен во всех многочисленных рецензиях. Для Матильды же порыв Цукки явился подлинным проявлением той силы и смелости, к которой отчаянно и неуклонно стремилась она сама.

А теперь, накануне экзамена, она сомневалась абсолютно во всем. Что, если все пройдет не так хорошо, как должно? Что, если окажется, что балет – это не ее? Что, как бы она ни работала и как бы ни стремилась – ей не достигнуть того уровня мастерства, который был бы для нее самой приемлемым? «Хорошее должно быть лучшим», – говорил отец, и Матильда была с ним согласна.

Когда занавес, наконец, опустился, маленький зал училища все еще содрогался от аплодисментов.

Матильда отпустила руку своего партнера – Рахманова и произнесла, ни к кому определенному не обращаясь: «Жаль, что хлопают всем одинаково. Видимо, чтобы никого не обидеть. Так и не определишь, кто справился лучше».

Классная дама шикнула на нее. Всех выпускников прямо в костюмах, не дав возможности переодеться, вместе с учителями и начальством собрали в репетиционном зале, который соединялся со школьным театром длинным широким коридором.

Именно по этому коридору вот-вот должны были медленно пройти Император с супругой и сыном, четыре брата Государя с женами и множество Великих Князей с супругами и детьми.

Так Матильда увидела Наследника впервые.

Потом она рассказывала, как Государь, войдя в зал, сразу, когда к нему только еще собирались подвести лучших воспитанниц школы, произнес громко и требовательно: «А где же Кшесинская?» И как засуетились классные дамы, отыскивая ее, скромно стоящую в углу.

Так она меняла свою реальность по собственному усмотрению: большая ли разница – самостоятельно ли выделил ее Император, или она с товарками первыми решились набраться смелости и пригласить Государя за свой стол?

«Я была ошеломлена такой неожиданной честью», – так говорила Матильда сначала, описывая их встречу родным. Спустя какое-то время, этот миг в ее сознании обрастал все большими и большими подробностями, в которые она сама совершенно искренне начинала верить.

«Я влюбилась в Наследника с первого взгляда», – горячо утверждала она по прошествии времени. И так искренне верила своим же словам, что у нее даже не возникало мысли о том, что это могло быть не так.

Спустя еще какое-то время она уже верила, что Государь лично протянул ей руку со словами: «Будьте украшением и славой нашего балета!»

Будьте украшением и славой нашего балета. Было ли это сказано Императором Александром, выдумала ли это сама Матильда – так или иначе, на том выпускном экзамене она обрела много больше, нежели образование и переход во взрослую жизнь: теперь у нее была четкая задача. Миссия.

В тот день Наследник запомнился ей мягким, нерешительным на фоне своего великого отца. Сидя за общим столом рядом с ним, она успела заметить, что глаза у него голубые, а взгляд она охарактеризовала как внимательный и добрый. Когда Николай, участвуя в общем разговоре, обращался не к ней, она могла его изучать и разглядывать.

Было очень странно видеть, что он может быть занят такими обычными делами. Не скакать на своем прекрасном белом жеребце впереди огромной непобедимой армии, не восседать на почетном месте во время великолепного парада, не принимать участие в тайном военном совете. А просто молча сидеть за столом, ласково и чуть робко улыбаясь, или живо жестикулировать, отвечать веселым тихим смехом на шутки артисток. От того, что Наследник оказался живым человеком, из плоти и крови, Матильда неожиданно для самой себя смогла представить, что к нему можно прикоснуться. Посмотреть в глаза, сказать что-нибудь смешное, отчего уголки его губ изогнулись бы в ласковой улыбке…

В ту ночь она снова не смогла сомкнуть глаз – теперь уже от не умещающихся в ней чувств и эмоций. Первые дни после выпуска Матильде казалось, что когда она идет по улице, все встречные оборачиваются на нее, глядя с гордостью, а то и с завистью из-за ее первого профессионального триумфа. Ей тогда еще думалось, что личная победа человека автоматически является знаменательным событием для окружающего мира. Поделиться счастьем ничего не стоит, когда у тебя его в избытке.

Родители были счастливы и горды, и братья, и сестры, и друзья семьи – горды и радостны тоже.

Через пару дней после выпуска она бесцельно гуляла по центру города с Юлей. До традиционного летнего переезда в имении оставались еще дни – свободные, весенние, полные радостного предвкушения должгожданного короткого петербургского лета.

Матильде казалось, что люди смотрят на нее со значением. Юля предпочитала не спорить. Дойдя до высокой арки, ведущей на Дворцовую площадь, они увидели проезжающего вдалеке Николая.

Матильда посчитала, что Наследник чуть не вывернул шею, засмотревшись на нее. Ведь настоящая любовь уже по своему существу не может быть не взаимной – так думалось Матильде.

В другой раз она повстречала его, прогуливаясь одна. Наследник в компании своей сестры Ксении Александровны из сада любовался оживленной улицей – в ту пору Государь и вся его семья бытовали в великолепном Аничковом дворце.

Радость!

…Весна! В Петербурге весною так много солнца, даже природа благоволит дню рождения Николая. Ведь город увешан флагами в его честь.

Матильда украсила свою комнату открытками, лентами и маленькими флажками. Отец подтрунивал над ней – без пяти минут балерина, взрослая девочка, и на тебе такое ребячество. Она сделала вид, что не слышит, ее улыбка выдавала ее мысли.

А впереди было лето – беззаботное, манящее своими возможностями: первый во взрослой жизни Матильды красносельский сезон, участие в спектаклях во время лагерного сбора уже в составе труппы, новые встречи с Николаем.

Глава 4. Первое счастливое лето

Когда отец Матильды купил у одного генерала их семейное имение, он долго и упорно самостоятельно переделывал двухэтажный деревянный особняк на высоком берегу реки в в соответствии со своим вкусам и нуждами своей семьи. Больше всего ему пришлось повозиться со столовой – кончилось все тем, что ее пришлось полностью сносить и отстраивать заново, просторнее и много больше предыдущей. Неспешные, душевные застолья имели в семье Матильды почти сакральное значение, двери дома всегда были открыты для многочисленных гостей, а сама Маля была в семье младшим, тринадцатым ребенком. Когда вся компания собиралась во время ужина или обеда, застолье всякий раз выходило поистине эпичным. Каждое лето гости приезжали в дом Кшесинских постоянно, не только по выходным, но и в будние дни.

Можно сказать, что в семье Кшесинских фактически существовал культ еды. Матильда говорила об этом без стеснения: «Дома мы любим вкусно покушать». Помимо обильной традиционной русской кухни, на столе всегда была кухня европейская – отец-поляк обожал шведский пунш и борщ по-польски. Утренний кофе превращался в полноценный завтрак в силу присутствующих на нем многочисленных мясных и молочных продуктов, свежей домашней выпечки и варений.

Ужин длился несколько часов и заканчивался ранним отходом ко сну. Матильда навсегда запомнила случай, произошедший с нею осенью, в самом начале занятий за несколько лет до выпуска: строгий пожилой балетмейстер Лев Иванович сделал ей прилюдный выговор на первой же репетиции, вслух посетовав на то, как больно смотреть на столь многообещающую и талантливую, располневшую при этом ученицу. Самолюбие Матильды заставляло запоминать каждый неприятный момент ее жизни, ее воля и чувство такта диктовали ей притом никогда и ни при каких обстоятельствах не говорить дурного ни о ком, даже о себе.

Тем летом в имении она сказала себе: «Никаких печеньев и вареньев». На спектаклях в Красном Селе рано или поздно появится Наследник. Кухарка прибывала в шоке, пробовала доложить матери. Матильда отказалась комментировать самоличное урезание своего рациона.

Кушанья, по обычаю, не только круглосуточно готовились дома, но и закупались в лавках в соседних деревнях, и даже в городе. Отец привозил их завернутыми в пакеты в спецальном кожаном мешке. По традиции, его было принято встречать с бурными восторгами, под не надоедающими из года в год мамиными шутливыми комментариями о ее «дорогом добытчике и кормильце». Матильда сдержанно радовалась и ждала начала летнего сезона.

В силу того, что дом находился на возвышенности, со второго этажа дачи открывался великолепный вид на поля и близлежащий лес. Время от времени Матильда вглядывалась вдаль, надеясь, отдавая себе при этом отчет в том, что невозможно увидеть процессию с Наследником, спешащим из полка в город или наоборот. Если кто-то заставал ее за этим вдумчивым занятием, Матильда изображала, что бесцельно любуется видом или следит за отцовскими крестьянами.

Этим летом наилюбимейшие с раннего детства занятия виделись Матильде совсем в ином свете – глупыми и детскими. Помимо новой столовой, отец соорудил и деревянную купальню. Купальня теперь не так привлекала Матильду – а сколько душных ночей, проведенных в городе, мечтала она об их семейных деревяных мостках!

Как это странно – то, что так занимало ее еще год назад, теперь казалось скучным и бессмысленным. Ей хотелось еще раз увидеть – хотя бы издали – Николая. Хотелось поговорить с ним, узнать его. Получалось, она будто бы скучала по незнамокому человеку. с которым провела так мало времени, что, по идее, и не должна бы испытывать тоску из-за разлуки с ним. Так не должно было быть, но так было!

Второе ее любимое занятие было святой для Матильды традицей – утренний сбор грибов в молчаливом одиночестве. Летом в имении ложились по-деревенски рано, и так же по-деревенски рано вставали. Матильда возвращалась на дачу к утреннему чаю. К этому лету она знала лес лучше, чем расположение классов в училище. Только собирательство неожиданно для нее самой перестало ее интересовать.

– Не в грибах, Юзя, счастье, – чопорно отвечала она на расспросы брата за завтраком с самым с серьезным видом, когда с момента переезда из города минуло уже несколько выходных, а грибные корзинки Матильды все еще стояли на своем прежнем – с прошлого лета – месте. Ее мрачное расположение духа вызвало за столом очередной взрыв хохота.

– Вам смешно… – беззлобно вздохнула Матильда и подавила в себе желание обернуться – вдруг экипаж Наследника все же едет в город из полка? Ну и что, что отсюда его все равно не увидеть.

Но экипаж не ехал.

Первый спектакль в том красносельском сезоне – первый спектакль Матильды в официальном составе труппы – должен был состояться в день объезда лагеря Главнокомандующим. Матильда уже видела его в день выпускного – Великого Князя Владимира Александровича Романова, любимого брата Императора, будущего любовника Пьерины Леньяни.

В первом для нее сезоне ей еще не давали отдельных номеров, а ведь в общем танце шанс обратить на себя внимание Наследника был существенно ниже. К тому же, лучшие нижние уборные выделялись только уже состоявшимся артисткам с сольными выступлениями. Именно с первого этажа открывался вид на царский подъезд. Там можно было наблюдать за прибытием Великих Князей и Наследника из окон, можно было завязать беседу, засмеяться… Матильде выделили уборную на втором этаже с окнами на противоположную сторону.

Утешало только одно: спектакли должны были идти дважды в неделю. Николай, как выяснила Матильда, все лето должен был провести в полку и только осенью, по слухам, отправиться в кругосветное путешествие. По крайней мере, она сможет регулярно его видеть хотя бы издали.

«Ты все время будешь хотеть большего, – покачала головой Юля, когда она поделилась с сестрой своими соображениями, – такой уж у тебя характер».

Матильда горячо оспорила этот вывод, однако тем же вечером сделала пометку у себя в дневнике.

«Всегда хотеть большего. Человеку всегда будет мала любая отмеренная ему ниша. Я себя боюсь».

Еще Матильда выяснила, что обычно Государь и Великие Князья имеют привычку подниматься на сцену и беседовать с артистами во время антракта. Была надежда, что так будет и в это лето.

Николай присутствовал на первом же спектакле сезона, и на всех последующих. Глядя на то, как Николай подъезжает в своей тройке в сопровождении казака, Матильда почувствовала явную уверенность, что все будет хорошо, по крайней мере, у нее и, по крайней мере, этим летом. Она совершенно перестала бояться своего дебюта, и даже уборная на втором этаже с «плохими» окнами ее в тот момент уже не удручала.

Пьесы для выступления были подобраны исключительно веселые и легкие. Матильда танцевала польку, зажигательно, весело, отмечая, что Николай смотрит на сцену в бинокль, сидя рядом с Великим Князем Владимиром. Как же все-таки жаль, что у нее не было пока сольного номера! Матильда видела себя со стороны – миниатюрную, легкую. Платье нежного абрикосового цвета очень ей шло, и она это знала. К середине лета она успела загореть, темные серьезные глаза ее сияли, щеки пылали, раскрасневшись от танца. Видя, что Наследник наводит на нее бинокль, Матильда старалась смотреть на него в упор, мысленно повторяя про себя: «Посмотри на меня! Ты мне нравишься, заметь, что я есть».

Во время антракта Великие Князья действительно остались в зале, дабы поговорить с балеринами. Николай был среди них. Матильда продолжала смотреть на него, ее не покидало чувство, что он и рад бы заговорить с ней, но не решается. В конце концов, он отошел к князю Георгию Михайловичу, и едва она уже осмелилась двинуться следом, как к ней обратился Великий Князь Владимир Александрович, и пришлось начать разговор…

Как только занавес опустился, мнимое ощущения контакта с Николаем рассеялось. Настроение испортилось. Матильда поспешила в свою уборную выглянуть в окно. Может быть, еще раз увидеть Николая. Она могла его видеть, он ее – нет, если бы только нарочно не обернулся бы и не поднял головы к окнам второго этажа. Николай разговаривал с балеринами, потом уехал в своей тройке.

Она хотела ехать домой как можно быстрее, чтобы никто не заметил ее разочарования, но это было совершенно невозможно – ее тепло и горячо поздравляли с дебютом. Потом одна из артисток, Татьяна Николаева, отвела ее в сторону и сообщила, что очень хочет познакомить Матильду с господами гусарами – Евгением Волковым и его приятелем, Алешей Воронцовым, однополчанами Николая. Пока они вдвоем шли навстречу к ожидавшим их с цветами мужчинам, Татьяна успела рассказать ей, что неофициально живет с Волковым, а еще – что Николай говорил ему, а он, в свою очередь, поведал Татьяне, что Николаю очень нравится Матильда.

Ее слова не утешили Матильду. Ей стало обидно: нормальные люди живут со своими возлюбленными, а ей что, утешаться тем, что она якобы Николаю симпатична?

Воронцов смотрел на нее горящими глазами. Все, что она запомнила о нем – это взгляд человека сильного, но человека с неким надрывом, изломом, от которого рано или поздно пойдут трещины.

В имение она вернулась уставшая и опустошенная.

«Всегда хотеть большего… я себя боюсь».

В конце июля Матильда объявила домашним, что ей совершенно необходимо съездить в Петергоф между выступлениями. Провести день со своей новоявленной подругой Марусей Пуаре. Отец пожал плечами – смысла ехать в Петергоф за два дня до очередного выступления он не видел. Не лучше ли подождать, все равно ведь она окажется там на балете. С другой стороны, отказать любимой дочери он был не в силах, к тому же у Матильды, насколько он понимал, было не так уж много подруг. Ей вполне хватало общения с сестрой. «Пусть съездит», – решил он.

В глубине души Матильда стыдилась того, что обманывает родных, тем более по такой глупой причине – ради маловероятной, «случайной» встречи с Наследником. Это шло вразрез с теми установками, которых она обычно придерживалась. И в который уже раз со времени ее первой личной встречи с Николаем возникало очередное противоречие: то, как она старалась поступать, то как привыкла жить – теперь, получалось малоосуществимым или же неприемлимым.

Весь день в гостях у Маруси они, по настоянию Матильды, гуляли на свежем воздухе. Таким образом, она надеялась случайно столкнуться с Николаем. Но ее надежды не оправдались.

В конце лета, перед самым переездом в город, в имении широко и с размахом отметили день рождения Матильды. Посмотреть на праздничный фейерверк сьехались не только гости и многочисленные друзья семьи, но и крестьяне из соседних деревень. Матильда, глубоко тронутая вниманием и заботой близких, оставалась серьезной. Ощущение праздника омрачало осознание того, что скоро Николай надолго уедет, и не сможет видеть ее на сцене: кругосветные путешествия не длятся неделю-другую.

Гуляние окончилось глубоко заполночь, и, когда отец, по своему обыкновению, задумчиво и ласково осматривал перед отходом ко сну, стоя на веранде, принадлежащие ему окрестности, именинница решила составить ему компанию и попросила рассказать ей любимую семейную легенду. Отец уверял, что это была правда. Прапрабабушка Матильды по папиной линии была-де княгиней Красинской, и она, Матильда-Мария, дочь Феликса Ивановича, урожденного Адама-Феликса Яновича Кшесинского-Нечуя, имела гипотетические права на польский престол.

Теперь эта семейная легенда приобрела для Матильды совем другой смысл: призрачную надежду, чудо – шанс на то, что она могла бы быть достойной Николая, могла бы быть с ним рядом. Так в античных трагедиях являлся бог из машины, а потом можно было бы жить долго и счастливо, до ста лет, и никогда-никогда не умирать.

– Выше нос, Мария-Матильда, маленькая Кшесинская. Лето прошло, ничего не поделать. Впереди первый сезон на императорской сцене, – сказал отец.

Его сын и обе его дочери посвятили свои жизни балетной сцене. Как и он сам.

– Мария, звонят, – крикнула Матильда горничной из своей комнаты.

– Матильда Феликсовна, там гусар. Вы одевайтесь. Они к вам пришли.

Волков явился с поручением – передать госпоже Кшесинской-младшей фотокарточку Наследника, неприменно забрав у нее при этом ее карточку тоже.

– Нет у меня карточки, – отрезала Матильда.

Фотографии у нее были, но выглядела она на них решительно не столь прелестно, чтобы вручать такое Николаю – так она полагала.

Вслух, конечно, она этого не произнесла. Она постаралась, по возможности, вообще не выдавать признаков охватившего ее волнения. Происходило что-то просто из ряда вон выходящее, совершенно при этом невероятное! Ведь наверняка… наверняка Наследник не страдает страстью к собиранию карточек решительно всех артисток!

– Для такого случая у меня также имеются инструкции, – не смущаясь и глядя Матильде в глаза, промолвил Волков, – мне велено привезти вашу карточку, а если таковой у вас не окажется, привезти, собственно, вас. Едемте.

– Куда?

– В Петергоф.

– Не могу ехать, – отрезала Матильда. И сама своим словам испугалась: надо было согласиться, они бы с Наследником, наконец, поговорили…

– Матильда Феликсовна, милая, ну поезжайте тогда в Петербург, – взмолился Волков.

– В Петербург? – не поняла Матильда.

– В Петербург. К фотографу Позетти. Наследник так и передал – Позетти лучший, если и делать фотографию, то только у него. И обязательно в одном из тех нарядов, в которых вы в Красном Селе выступали. Не могу я вернуться и без вас, и без вашей фотокарточки.

– Передайте Наследнику, что Кшесинская вам отказала. Не люблю я… фотографии.

Глава 5. Долгая зима

Из-за связи Евгения Волкова с Наследником Матильда незаметно сблизилась с Татьяной Николаевой. Новая жизнь, новые знакомства, первый сезон на сцене, впервые она скучала по кому-то, с кем даже не была толком знакома – странное чувство.

В сентябре начались репетиции. Более всего Матильде было интересно слушать о том, каково это – жить самостоятельной жизнью, без родителей. У Татьяны было что-то, чего не было у нее: свое жилье и свой возлюбленный. Таня старалась не хвастаться, Матильда – не завидовать. Зависть она считала одним из тех чувств, кои должны быть ниже достоинства нормального человека. Вот, скажем, великолепная Вирджиния Цукки – Матильда ей не завидовала, она перед ней преклонялась.

Жить одной! Самостоятельной, взрослой жизнью! И Матильда, и Юлия продолжали жить с родителями, которые очень неохотно отпускали их куда-нибудь из дома, да и то – только к близким и хорошо знакомым, и при этом еще и в сопровождении, а не одних. Сестры договорились бороться за свои права, но единственное, что они смогли отвоевать – это разрешение самостоятельно (только не поодиночке, а хотя бы вдвоем!) ходить к этим самым близким и хорошо знакомым, где молодым барышням точно будет безопасно.

Пришлось пойти на то, чтобы говорить отцу, что они идут в одно место, а идти в совершенно другое.

– Ложь – это ведь не цель, это всего лишь средство, – уверяла сестру Матильда.

У Матильды и Юли была «своя половина»: спаленка на двоих и своя гостиная. Спальня соединялась с кабинетом отца дверью, к которой был приставлен туалетный столик.

В конце концов, это превращалось в целые спектакли. Пока было тепло, они еще ухитрялись как-то выкручиваться. С наступлением холодов приходилось принимать более изощренные меры: они тихо собирались, надевали вечерние туалеты, и тут же в комнате, переодевались пальто и уже в таком виде прощались с родителями. Возвратившись домой, они на цыпочках крались обратно и представали перед отцом уже облаченные в ночные рубашки с пожеланиями спокойной ночи.

С одной стороны, все эти приключения придавали любому выходу на прогулку особенное веселье и интересность, с другой – слушая рассказы Татьяны о ее быте с Волковым, Матильда понимала, что ее выходки с переодеванием – это какое-то ребячество.

Получалось, пока другие артистки, ее ровесницы, встречали обычных молодых людей, проводили с ними время, обустраивали свою жизнь – Матильда будто бы была влюблена даже не в человека, а какую-то идею о человеке: далекую и прекрасную, но совершенно недосягаемую.

– А Наследник ни с кем еще не жил, – поделилась как-то Татьяна после одной из репетиций, – он вот тоже, Евгению немного в этом смысле… завидует. Евгений говорит, он страшно рад, что на него обратила девушка внимание, да при том артистка. Он бы все хотел как-то с тобой познакомиться, повидаться, да только кто же вам решится устроить свидание!

Приближался день отъезда Николая из Петербурга, вместе с ним – начало его кругосветного путешествия. Со своим очередным родственником – Великим Князем Григорием Александровичем, котороо Матильда уже имела удовольствие лицезреть – именно к нему жался Николай тогда, в тот первый день сезонов в Красном Селе вместо того, чтобы разговаривать с артистками. Из Петербурга они должны были отправиться в Афины, а затем, осмотрев город, уже в компании греческого королевича Георгия, на крейсере «Память Азова» продолжить свое увлекательное приключение морем.

Египет, Индия, Цейлон, Япония! Против сбора грибов в имении Красицы.

Грустить было некогда: ей пока еще не давали отдельных номеров, но Матильда уже получала ответственные роли. В «Спящей красавице» она танцевала сразу две роли в первом и втором актах, в первом – прекрасную фею Кандид, во втором – Красную Шапочку, там у нее был парный танец с Волком.

Помимо выступлений и репетиций, Матильда упорно двигалась к своей цели стать лучшей. Влюбленная в итальянскую балетную школу, кроме занятий в классе Христиана Иогансана, она стала брать дополнительные уроки у виртуоза Энрико Чикетти.

Время от времени они гуляли с Таней и Волковым, чаще всего к ним присоединялась Юля, иногда – Воронцов, молчаливый и жгучий, как обида.

Он как-то незаметно затесался в их компанию, и Матильда сначала совсем не обратила внимания на его появление, не придавая значения: вроде бы он друг Волкова, Волков живет с Таней, что же тут такого. Озарение пришло к ней в один из вечеров, когда Юля не смогла присоединиться к ним, и гулять пришлось вчетвером – Матильду вроде как Воронцову… сватали! Когда его не было рядом, Таня нет-нет да и начинала расхваливать его качества, какой он честный и хороший, принципиальный и интересный, а Волков кивал, вставляя иногда неловкие реплики о том, как здорово, как повезло служить с таким верным товарищем и другом, как Алеша Воронцов.

Сначала Матильда разозлилась. Оказалось, что и Юля в курсе этого плана, и более того – одобряет затею.

Потом Матильда поняла – они делают это из лучших побуждений, искренне полагая, что тем самым проявляют о ней заботу.

Именно в связи с кругосветным путешествием Николая Матильда впервые в жизни стала ежедневно внимательно читать газеты – так она узнавала о передвижениях будущего Государя. Он остановился в Каире, видел пески и пирамиды. Следующая его остановка – в огромной и дикой Индии, шумном и грязном Бомбее.

В Сингапуре он видел смешные узкие лодки местных рыбаков. В Калькутте климат оказался слишком влажным и душным. Видел золотые статуи странных языческих богов, огромные, как дворцы Петергофа.

Он смотрел все те места, в которых Матильде никогда не суждено было побывать. Представлять себя рядом с ним было сложно, более или менее легко она представляла себя только на «Азове», представляла море: светлое, ясное, как глаза – какими она их запомнила при первой встрече – Николая.

Он посетил остров Цейлон. На юге острова он стоял на берегу и мог наблюдать перед собою самый край земли: южнее этой черты обитаемого мира на земле не было.

Она думала о Мировом океане – водах, объединяющих все пять океанов земли. Ездила с Юлей на Финский залив, любовалась зимним морем. Весна приходила в город поздно, совсем не чувствовалась: свинцовое небо, пронизывающие злые ветры, дующие с залива.

По воде можно было продолжить воображаемую дорожку – от самых берегов Петербурга к тем южным морям, по которым шел сейчас корабль ее Николая.

Она думала о родословной Николая, о его сестрах, обо всех его братьях, дядюшках и племянниках, племянниках. Младший брат Государя, Великий Князь Владимир Александрович, который ухаживал за Леньяни, был отцом Андрея. Получается, он приходился племянником Николаю? Она запуталась. Великий Князь Сергей Михайлович, с которым также был дружен Наследник, приходился ему, судя по всему, тоже каким-то близким родственником.

Матильда занялась рисованием. Когда она пыталась повторить образ из головы, то приходила в ярость: каракули, которые получались на бумаге, не имели никакого отношения к тому, что видела она в воображении. Если ты что-то делаешь, надо делать это хорошо или не делать вовсе – считала она, и так было во всем.

В конце концов, она детально срисовала портрет Николая, переданный ей Наследником через Волкова. Получилось вполне сносно. Успокоенная результатом, она хотела нарисовать еще Николая на «Азове», на фоне моря, но не рискнула, боясь плачевного результата.

Николай между тем прибыл в Японию, посетил Нагасаки, смотрел фейерверк в одном из дворцов Киото. В конце апреля он находился уже в японском городе Оца. Там на него было совершено покушение – страшный удар саблей прямо по голове. Новость долетела до Петербурга молниеносно, но никаких подробностей никто не знал. Не было ясно даже состояние Наследника, и то, насколько серьезна рана. Матильда сходила с ума от беспокойства, плакала и злилась на мир, проявивший неожиданную необоснованную агрессию к ее Николаю.

Наконец они узнали радостные вести – угрозы для жизни не было, рана, страшная по своей задумке, оказалась неглубокой, просто останется шрам. Греческий королевич Георгий отреагировал на выходку свихнувшегося японского фанатика мгновенно – он защитил Николая.

Узнав об этом, Матильда испытала такое облегчение, будто речь шла о члене ее семьи – об отце или о маме. Она была не в силах сдержать эмоции и просто расплакалась. Наблюдавшая эту картину Юля долго молчала, а потом неуверенно сказала, что, конечно, лучше плакать от радости, чем от горя… Но, может быть, все-таки Матильде стоит реагировать чуть менее бурно.

Император велел незамедлительно прервать обернувшееся неприятностью путешествие: Николай отправился домой. Из самого Владивостока он на лошадях выдвинулся в Петербург, в седле через всю Сибирь. Путь занял у него практически все лето.

По возвращении он сразу посетил Петергоф и присутствовал на фактически последнем балете летнего сезона – незадолго до дня рождения Матильды. Она очень ждала их встречи, но в итоге была разочарована – они не обменялись и парою слов. Пустое лето кончилось, скоро снова должна была начаться долгая зима: Николай вместе с родителями собирался в Данию, на какое время – неизвестно. И снова обозримое будущее для нее рисовалось безрадостным, неопределенным и беспросветным.

На этот день рождения родные подготовили Матильде неожиданный сюрприз: было решено отправить ее в сопровождении крестного за границу, посетить Италию, своими глазами увидеть итальянские балеты, побывать в легендарном театре Ла-Скала. Прекрасная награда за прекрасную работу.

– Не только он путешествует, видишь! – обняла сестру Юля. Матильда сделала себе выговор: видимо, ее слежка за передвижениями Наследника, все ее вычитывания газет и потуги преуспеть в изобразительном искусстве не остались незамеченными для родных. А ведь это только ее проблемы. И ее печаль не должна омрачать других людей, даже близких. Особенно близких!

К тому же она стала замечать, что Юля тяготится чувством вины перед сестрой: Юля продолжала общаться с Александром Зедделером. За минувший год молодые люди сблизились, прекрасно проводили время, все более привязываясь друг к другу. Она старалась приглушать радость взаимности, боялась своей успешности на фоне переживаний сестры.

Чем старше становилась Матильда, тем лучше она осваивала науку держать свои эмоции и душевные процессы при себе, занимаясь воспитанием своей личности с двойным усердием. Это приносило свои плоды, но для лучшей своей подруги и одновременно самого близкого на земле существа – старшей сестры, она оставалась раскрытой книгой, как бы ни старалась.

Получив отпуск, Матильда вместе с крестным, тщательно продумавшим и организовавшим их путешествие, отправилась на юг Франции, они переехали из Биаррицы в Лурд, чтобы посетить величайшую святыню Франции – чудотворную Мадонну. Несколько десятилетий назад в пещере, где происходили явления Богородицы, установили ее статую. Рядом с гротом били источники с чудотворной водой. Говорили, что случаев исцеления насчитывалось множество. Планировалось также выстроить над пещерой целую базилику.

Оказавшись перед святыней, Матильда хотела загадать желание – чтобы Николай тоже ее полюбил, как и влюбилась в него она.

Но, глядя на снежные вершины величественных Пиренеев, на высокое, чистое небо, губы ее решительно сомкнулись. То великое торжество разума над вселенной, примером коему было искусство – вот что являло Матильде истинный пример чуда этого мира.

«Я выбрала его. Меня вела не мистическая судьба, не рок, не распределены за нас наши роли! Мы сами строим себя и свою жизнь, не ведомы мы по ней как безвольные слепые котята… Если он полюбит меня, значит меня есть за что любить. Только так! Только так будет правильно, и будет честно…»

Из Лурда они отправились в Рим, но в столице не задержались – Матильда стремилась в Милан, в истинную святыню ее жизни на сцене – театр Ла-Скала.

Возвращались они снова через Францию, задержавшись на некоторое время уже во французской столице – у крестного Матильды, владельца большого и знаменитого магазина белья, были там рабочие дела.

Воронцов был странным. Матильда пыталась понять, что же в нем есть такое, может быть, неявное, что делает его таким неприятным. Симпатичной внешности, высокий, серьезный. Тихий, но при этом решительный – как он мог вызывать в людях такие смешанные чувства? В нем явственно ощущалась сила. Но, может быть, эта сила и отталкивала? Потому что естесство этой силы было каким-то нездоровым, неправильным. Так просто сильный человек, обладающий крепкими руками и отменным здоровьем, может, к примеру, совершать всякие физические подвиги и не хворать при этом. А есть такой вид силы, когда ты можешь сотворить нечто никак непостижимое и невозможное – но сделать это на таком надрыве, приложив такие нечеловеческие усилия, что после этого сразу рассыплешься в прах. Сгоришь – и не останется ничего. Вот какой была заключенная в юном гусаре Воронцове сила.

Жажда, читавшаяся во всех его резких движениях, в его напряженном управлении собственным телом, тоже имела свойство какой-то отчаянной болезненности. Вот это, наверное, в нем и пугает – решила Матильда.

Время от времени они виделись, довольно редко, и всегда эти встречи происходили внешне будто бы сами собой, но проходили с таким беспокойным напряжением, что поверить в их случайность не было никакой возможности. Воронцов всегда вел себя скованно и нервно, много молчал, и молчание его было густым и напряженным. Мог, волнуясь, выдать вдруг какую-либо невнятную реплику, и голос его при этом чаще всего звучал так хрипло, что ему приходилось останавливаться на полувдохе и прочищать горло. Будто бы его молчание имело обыкновение длиться так долго, что он отвыкал говорить.

Потом произошел инцедент, который окончательно настроил Матильду враждебно по отношению к Воронцову. Матильда как раз тогда вернулась из Франции, сезон еще не начался, Юля вот-вот должна была вернуться из Красиц с родителями, и Матильде решительно было нечем заняться. Потому она даже обрадовалась компании Воронцова, вызвавшегося сопровождать ее во время прогулки по городу. Но чего Матильда совершенно не ожидала, так это того, что Воронцов целенаправленно поведет ее в дом своей матушки. Более того, мать Воронцова, увидев Матильду, испытала не меньшее удивление. И даже прислуга растерялась, наблюдая эту неловкую ситуацию.

Воронцов же оставался таким же замкнутым и неразговорчивым, как и всегда, разве что нервничал заметно больше обычного, показывая ничего не понимающей Матильде свой дом. Потом он распорядился накрыть на стол и, обращаясь к своей пожилой матери «маменька», попросил у нее благославения на брак с Матильдой.

Вдова театрально кричала, хваталась за сердце и требовала позвать ей доктора. Воронцов, покраснев до корней волос, призывал матушку взять себя в руки и сдержать чувства, маниакально повторяя, что в присутствии Матильды не потерпит истерик.

На крик во двор сбежались соседи. Матильда поспешила ретироваться, но воспоминания о грязном, заваленном самыми разнообразными предметами доме, перепуганной прислуге и жуткой матери Воронцова еще долго стояли у нее перед глазами.

С тех пор она не видела его очень долгое время.

Когда же Николай наконец вернулся в Россию, и казалось бы, преград между ними более не существовало – на этом идиотском шуточном соревновании в корпусе Его Величества, все пошло совершенно неправильно, не так, как хотела бы Матильда.

И идиот Воронцов. Он всегда вызывал у Матильды неприятие, но думать о том, что сейчас он, скорее всего, уже убит – его ведь обвинили в покушении на Наследника во время инцидента на ипподроме, было слишком страшно.

Как хрупка человеческая жизнь, и как много на человеке лежит ответственности: за каждый свой шаг, и более всего перед самим собой, а не перед миром.

Глава 6. На расстоянии вытянутой руки

Дверь в уборную Матильды отворилась, и на пороге показались две огромные серебряные корзины роз. Лица несущего цветы разглядеть было невозможно, только руки и лацканы военной формы. Казак сделал шаг в комнату и поставил корзины к ногам Матильды, после чего поклонился и снова шагнул, теперь в сторону ширмы. Вслед за ним в уборную вошел Николай.

– Прошу прощения за вторжение, excuse-moi ma petite, – начал он, но Матильда вскочила и замахала на него руками.

– Вы с ума сошли?

– Что? Почему?

– Вы являетесь сюда, как, как… Это все из-за вас! Мало вам, что меня считают вашей любовницей?

Щеки Николая покрылись пятнами румянца, он смутился, вместе с тем по лицу поползла лукавая улыбка.

– Ничего смешного. Вы, видимо, воображаете, какая честь для меня иметь такой статус. Однако выходит, что карьеру свою и место на сцене я, как некоторые, оплатила телом.

Уголки губ Николая поползли вниз.

– Прошу меня извинить, Матильда Феликсовна. Я понимаю, я не подумал.

Матильда продолжала стоять напротив Николая, не делая попыток прогнать его.

– Могу заметить, что визит мой, кажется, остался незамеченным. Я шел по закулисью совершенно бесшумно.

Матильда смотрела на него снизу вверх, чуть подняв голову – она была такая миниатюрная, что едва доходила Николаю до плеча. Взгляд ее оттаял, она смотрела уже не так сурово.

На самом же деле в тот момент внутри нее все ликовало, и Матильде стоило немалых усилий, чтобы сдержаться и не повиснуть на шее у Николая, или не закружиться с ним по комнате, испытывая облегчение и почти детский непосредственный восторг.

– Все эти декорации, реквизиты… Вы, Матильда Феликсовна, должно быть, проживаете тысячи жизней, столько судеб ваших героинь… – заметил он.

Он попал точно в цель – лицо Матильды озарилось, она улыбнулась.

– Вы меня раскусили. Вот он, мой план – успеть прожить как можно больше жизней.

– Вы – лучшая! Я хочу сказать, вы танцуете. Танцуете лучше всех.

– Лучшая не я, а Леньяни.

Как бы она ни презирала Пьерину, и как бы снисходительно ни относилась к вынужденной лжи, Матильда в то же время высоко ценила честность и непредвзятость.

– Да, лучшая. Почти как Вирджиния Цукки, – вспомнив о Цукки, Матильда тепло улыбнулась… – Она, как и Вирджиния, может крутить тридцать два фуэте…

– Крутить?

– Способна исполнить.

– Фуэте?

Николай попытался изобразить нечто, отдаленно напоминающее фуэте. Вышло презабавно.

– Не так! – засмеялась Матильда.

Николай продолжал вращаться, рискуя налететь на мебель и туалетный столик, вешалки с костюмами, опрокинуть грим и подаренные букеты.

Матильда не выдержала и легко подхватила ногу Николая, силясь задать ему нужное направление. Они хохотали уже оба, продолжая дурачиться и ничуть не обращая внимания на застывшего подле ширмы казака. Наконец, Матильда разжала руки, и Николай, потеряв равновесие, повалился на пол, продолжая смеяться. Она протянула ему руку, он поднялся и оказался так же близко к ее лицу, как тем летним днем в царской палатке.

– Мы придумаем вам титул, – прошептал он глядя Матильде в глаза. Она резко отшатнулась, накинула на плечи шаль.

– Чтобы вы знали, я праправнучка княгини Красинской. У меня права на польский престол. Ваше Высочество…

– Ники.

– Что?

– Зовите меня Ники. Так меня называют близкие.

Казак у ширмы нерешительно кашлянул. Николай спохватился.

– Надеюсь, наша следующая встреча состоится как можно скорее, Матильда Феликсовна. Он поклонился. Матильда смотрела чопорно и забавно. Видимо, в ней взыграла кровь наследницы польского престола.

– Никол… Ники. Что сталось с Воронцовым?

– Я его помиловал.

Матильда ненавидела больницы, но глаз болел просто ужасно, нудящей дергающей болью, причем непрерывной. Ночью – болел прямо до слез. Фурункул вскочил аккурат над левым глазом и несколько дней подряд не давал ей покоя. Да, больно, но не настолько, чтобы идти к доктору и терпеть «больничный дух». Кухарка советовала сомнительные средства народной медицины. Мама настаивала на походе к врачу. Матильда настаивала на том, что все равно поедет кататься, и какой-то там фурункул ей не помеха. Последнее время она ездила кататься почти каждый вечер – в одиночной карете с русским кучером. Сначала – потому, что, проезжая по набережной, надеялась встретить Николая: она узнала, он любил подобные прогулки. С тех пор, как он зашел к ней после премьеры, они виделись только мельком. Проехать мимо, оказаться хотя бы на миг на расстоянии вытянутой руки – она рисовала в своем воображении эту встречу, и какое-то время это ее развлекало и утешало.

Потом постепенно Матильде стала открываться нелицеприятная реальность – их отношения, если они вообще были, развивались крайне медленно. И вяло. В свои годы, не имея опыта отношений с противоположным полом, Матильда тем не менее твердо знала одно: если мужчина хочет видеть женщину – он увидит, найдет способ. Тяжело было признать себе, что Николай, очевидно, подобного стремления не имел.

Волна радостного возбуждения и эйфории прошла, Матильда волей-неволей начала сомневаться в том, что Николаю она интересна так же, как он – ей. Думать об этом было нелегко. Она даже поймала себя на мысли, что в этом порыве выглядит смешно даже в своих глазах, не то что перед другими.

Может быть, она была неправа, может, неправильно повела себя, оказавшись в царской палатке во время гуляний в полку. Может, нужно равняться на прочих знакомых ей артисток: быть доступной, знающей себе цену, на все согласной? От одной этой мысли становилось тошно.

Остаться наедине с самою собой возможно было теперь только во время ежевечерних выездов-прогулок. Она не смотрела по сторонам и часто не замечала, мимо чего именно они проезжают. Матильда уходила в себя настолько, что забывала окружающий мир, и чувствовала только ветер – суровый северный ветер, дыхание свинцовой Невы, острый ветер от быстрой езды в одиночке.

Так что вместо похода в больницу, Матильда отправилась на очередную такую прогулку, закрыв нарывающий глаз повязкой. Ее здоровью на пользу это явно не пошло, и на следующий день она все-таки оказалась у доктора, который провел ей маленькую операцию, вскрыв воспалившийся нарыв.

В тот вечер Матильда находилась в преотвратном расположении духа. Помимо глаза, у нее разболелся нос, а за ним и голова. Чтобы успокоиться, Матильда решила лечь и поплакать, тем более дома никого, кроме прислуги не было – Юля с родителями отправились в гости. А настолько очевидно демонстрировать свою слабость при родных она не могла. Времени на порыв жалости к себе у нее было немного – родные должны были вернуться к полуночи.

Она вытянулась на спине прямо поверх покрывала, вздохнула и только-только приготовилась заплакать, как в дверь раздался звонок. Горничная, которой было неловко прерывать акт страдания Матильды, все же доложила, что к ним-де явился Евгений Викторович Волков, один, без Татьяны, и видеть желает Матильду Феликсовну пренепременно.

Матильда вскочила и спешно прикрыла лицо повязкой. Вот поэтому, вот, например, из-за таких вот визитов и нужны ей ее одиночные выезды, чтобы хоть где-то и как-то хотя бы ненадолго побыть наедине с самою собой и…

В гостиной стоял Николай.

Матильда взяла себя в руки молниеносно, гордо кивнула прислуге (повязка начала предательски соскальзывать) и распорядилась по приходу родителей ее и гостя не беспокоить. И подать чай.

Она держала себя так, будто называть себя чужим именем и являться к ней домой в одиннадцать вечера для Николая в порядке вещей. И снова то, как она вела себя, не соответствовало тому, что она в этот момент ощущала. А дай она волю охватившим ее эмоциям – такое поведение сочли бы детским, если не диким: хотелось смеяться, дурачиться, кружиться по комнате, ущипнуть Николая за руку, поцеловать.

Николай тут же подхватил эту линию поведения, и также не принес извинения за поздний визит. Вместо этого он сказал лишь, что рад тому, что наконец они могут поговорить свободно.

И они действительно говорили! Это было здорово – узнавать друг друга, как будто встретиться, наконец, после долгой-долгой разлуки длиною в жизнь. Матильда смеялась. Она держалась так же, как себя чувствовала – легко и свободно. Увлекшись разговором, она даже забыла, что выглядит скорее как одноглазый пират с покрасневшим от недавних слез кончиком носа, нежели как очаровательная и обольстительная, недоступная и желанная артистка балета. Взглянув поверх головы Николая на зеркало при туалетном столике, Матильда так искренне и возмущенно охнула, что они оба прыснули со смеху, как старые и не такое уже повидавшие друзья.

– Во время моего кругосветного путешествия, мне рассказывали о некой маленькой стране в Африке близ пустыни Сахара. Говорят, там живут женщины столь неземной красоты, что местные мужи заставляют их прикрывать повязкой один глаз, и показываться на глаза людям тем женщинам без повязок запрещено, и это даже, кажется, карается смертью.

– Да что вы.

– А знаете почему, Матильда Феликсовна? Знаете, почему. Потому что красота их настолько невозможна в нашем мире, что всякий, взглянув в глаза женщине страны Тимбукту, тотчас же сходит с ума.

– Вы это всем женщинам в повязках говорите?

Николай снова засмеялся, и попросил у Матильды разрешения выбрать пару карточек с нею. По его словам, фотокарточки чуть сглаживали неземную красоту потенциальной – по всем признакам – уроженки далекой Тимбукту, так что он мог бы любоваться ими без опасности сумасшествия. Так же Николаю было крайне интересно увидеть своими глазами спальню Матильды. В последнем она отказала, а за изучением фотографий их застала вернувшаяся Юля. Знай она, кто именно представился гусаром Евгением Волковым, возможно бы, и не посмела так бесцеремонно ворваться в их с Матильдой гостиную.

Настроение вечера чуть изменилось, но веселья и непринужденности стало еще больше: Юля не постеснялась расспросить Наследника, как же так он ухитрился совершить столь опасную вылазку и как остался незамеченным. Николай сознался, что уверил Марию Федоровну, что отправляется к Великому Князю Сергею Михайловичу и намерен остаться там допоздна.

– Представьте же удивление городового, когда я преодолел уже почти половину пути до вас!

– И что же вы сделали?

– Ничего, просто велел молчать. И… дал на чай!

Глубоко за полночь Николай засобирался обратно во дворец. Фотографии Матильды он забрал с собой. Уходя, он попросил разрешения во избежание путаницы между Кшесинской-младшей и Кшесинской-старшей называть сестер просто и без обиняков – Маля и Юля, а его, в свою очередь, Ники.

Матильда долго не могла успокоиться. Сорвав повязку, не в силах усидеть на месте, она кружилась по комнате, кружилась, кружилась…

Маля и Ники. Маля и Ники.

Заснуть до утра она так и не смогла.

– Юля, Юль. Ты спишь? Юля, знаешь, я теперь разглядела его и знаю – какой он. Я его как человека теперь люблю, а не как образ или идею. Еще больше люблю, представляешь? Юль? Ну ты чего в самом деле! Грешно спать, когда человек рядом с тобой, когда…

– Что, Маля?

– Когда человек влюблен!

Николай, конечно, обещал написать ей в самое ближайшее время, но она никак не ожидала, что это «самое ближайшее время» случится наутро.

В кратком письме Николай сообщил, что находится после встречи, как в чаду.

В чаду – это была очень точная характеристика ее состояния! Все вокруг казалось Матильде недостоверным, похожим на сон, таким стремительным и счастливым, что она очень боялась проснуться!

Она столько раз прочитала эту коротенькую записку, что легко запомнила ее наизусть и напевала себе под нос, кружась дома или занимаясь на репетициях: «Я хо-жу как в ча-ду». Это было похоже на гимн, гимн жизни и силы, и безудержной радости. Я хожу, как в чаду… Я к тебе, к тебе при-ду!

Следующее письмо – огромное – она получила спустя два дня.

«Не верю, что это происходит. Не верю. Боюсь поверить, боюсь – вдруг, как только я поверю, – все исчезнет, как сон, и я проснусь», – думала Матильда.

Он писал каждый день. За ужином Матильда рассеянно улыбалась родным, и улыбка ее была обращена куда-то внутрь, недоверчивая, осторожная улыбка, как будто бы она силилась сдержаться, но уголки губ не слушались хозяйку, сами собой ползли вверх и выдавали ее мысли.

Письмо было совсем кратким, просто записка. Не успев прочитать, но сразу оценив скромный объем текста, Матильда подумала: неужели он назначает встречу? В голове зашумело, ей казалось, что сердце стучит слишком часто и громко, от этого становилось почти больно. «В одиннадцатом часу. Ждите, я приеду».

Она так легко теперь теряла ощущение реальности, чувство времени и места, что не сразу смогла концентрироваться и понять, который сейчас час. Оказалось – восемь вечера. Ждать еще так долго!

Внутренний голос звучал почему-то с интонациями сестры: «Ты совсем что ли? Два года ждала, а теперь тебе три часа – это долго?»

Долго, долго… как медленно шло время тем весенним вечером! Она бесцельно слонялась по квартире, нервничая, не в силах ничем себя занять. Она привела себя в идеальный порядок задолго до условленного времени, и теперь не знала, чем себя занять Хватала то одно, то другое, заговаривала с домашними и не слушала ответов, наконец, устремилась в спальню к Юле и со стоном упала на кровать.

– Иной человек ходит из угла в угол, как зверь в клетке. А ты свой способ придумала: лежишь и ворочаешься каждые пять секунд.

– Он придет, Юль, он правда придет… Ой, не могу!

– Глупая! Радоваться же надо. Он тебя тоже любит, это же видно, ну что ты в самом деле. Далось ему так к тебе бегать, все как ты и хотела… А ты…

– Ах, оставь. Помолчи, пожалуйста. Не мешай мне переживать.

Наконец часы пробили одиннадцать вечера, а Николая все не было. Юля в гостиной раскладывала пасьянс. «Не пустили, заметили и не пустили… ой нет, хуже – передумал. Нужна ему какая-то артистка… Ой, не могу больше».

В полночь в гостиную заглянула горничная: доложить, что гусар Волков прибыл и стучал сторожу, а не звонил, дабы не потревожить родителей Кшесинских. Матильда вскочила.

– Уж полночь близится, а Германа все нет… – начала декламировать она, когда на пороге появился Николай. Матильда осеклась, глядя на решительное, почти страдальческое лицо Николая. Он, прямо в пальто шагнул на порог так стремительно. В корироде за ним сгущалась темнота, и он как будто вышагнул из нее, волоча за собой темный след. Движения у него были угловатые и резкие, он двигался так, словно репетировал каждый свой жест, но в конечном итоге был вынужден импровизировать.

Так они поцеловались впервые. Прямо в пальто, застыв посреди гостиной, тайно, в глухую апрельскую полночь, отчаянно, неумело и слепо, как целуются только те, кто влюблен в первый раз.

Глава 7. Светлые ночи, темные дни

В «Пиковой даме» роль у нее была далеко не ведущая, но все же горячо любимая Николаем. Играла она в первом акте фарфоровую статуэтку пастушки, танцевала общий танец вместе с другими артистками, как и она, в передниках и белых париках. Это была пастораль: «Мой миленький дружок, прелестный пастушок», чудный танец фарфоровых кукол. Закончив, они вскакивали на специальные подставки и их выкатывали со сцены.

Но роль ее в «Пиковой даме» неизменно оставалась для Николая, по его словам, самой любимой. «Прости прекрасное созданье, что я нарушил твой покой», – цитировал арию Германа Николай в одном из очередных писем.

Она познакомилась со светлейшим князем Сергеем Михайловичем Романовым, желающим всенепременно узнать, от кого же именно потерял голову Наследник. Познакомились и крепко подружились. Сергей Михайлович шутя называл Матильду «душкой» и часто сетовал на свой возраст: «Как жаль, что я недостаточно молод для вас, Матильда Феликсовна!» Сергей часто стал составлять Николаю компанию во время почти ежедневных визитов к Кшесинским. Великие Князья Георгий и Александр Михайловичи также познакомились с Матильдой, и вскоре проводить затягивающиеся зачастую до самого рассвета вечера в маленькой гостиной сестер Кшесинских стало традицией.

Ночи стали белыми, бессонными для них обоих. Николай уходил позже всех, когда уже светало.

Угощать своих гостей у Матильды не было никакой возможности: она была стеснена проживанием с родителями и часто ловила себя на мысли, что испытывает перед ними смущение и легкую вину за эти сборища. Не шуметь не получалось, гости приносили с собой шампанское, Великие Князья затягивали трогательные грузинские песни, выученные ими во время жизни на Кавказе. Играли в карты, раскладывали пасьянсы.

Когда на этих вечерах пристуствовали Волков с Татьяной и продолжающий ухаживать за Юлей Зедделер, половина квартиры сестер буквально трещала по швам.

Дни для Матильды пролетали быстро, незаметно, будто бы в тени. Нет, она вовсе не перестала их замечать: напротив, каждая деталь была видна ей теперь с особой ясностью и четкостью, каждый поступок – поступком необычайной важности, каждое событие – праздником. Так она и думала об этих дневных часах, полных радостного ожидания ночных посиделок – праздник ожидания праздника.

Она хронически не высыпалась. Получалось, что на сон неизменно оставалась всего пара часов, которые зачастую проходили у нее без сна: она лежала навзничь слушая, как дворники метут набережную, как поют утренние птицы, как беззвучно спит на соседней кровати Юля и улыбалась своим мыслям.

Она стала вкладывать в репетиции вдвое больше усилий: она не должна была быть хороша, но должна была быть лучшей. Первая русская балерина, которая сможет исполнять тридцать два фуэте. Первая и единственная в России. Государь ведь сказал ей: «Будь украшением и славой нашего балета!» Ее, Матильду, полюбил Государев сын. Вот не могло так быть! Но было!

Чем больше она узнавала Николая, тем больше находила в нем благих и занятных достоинств, их вкусы и интересы в конце концов стали совпадать: они учились друг у друга так же, как учились ради друг друга – такое стремление является безусловным преимуществом взаимной юной любви.

Николай много читал и обладал при этом уникальной памятью: увлекшись пересказом книги, он часто цитировал ей целые отрывки. Он много путешествовал и, несмотря на свой возраст, успел уже многое испробовать и повидать.

Он понимал и признавал безусловные достоинства логики и силы человеческого разума, удивительным образом совмещая их с иррациональным, мистическим мышлением. Он был суеверен и романтичен, впечатлителен и милосерден. Любой выбор давался ему нелегко, ему приходилось прилагать для этого усилия, при желании его возможно было убедить принять иную точку зрения. Матильда списывала на особенно острое чувство уважения и такта по отношению к чужому мнению.

Оставшись вдвоем, они могли спорить часами, и спор этот заканчивался взрывами веселого смеха, сходил на нет сам по себе, потому что ни один из собеседников не ставил перед собой цели победить.

Он столько раз просил Матильду обращаться к нему на «ты» и называть его так, как звали его домашние – Ники! Но Матильда до сих пор часто путалась, переходя с «ты» на «вы» и наоборот, что приводило к очередным взрывам веселья.

Однажды Николай вздумал исполнить партию Матильды из посделнего балета: повязал на голову платок, вооружился корзинкой из прихожей и попытался под бурные аплодисменты подвыпивших гостей изобразить одновременно и Красную Шапочку, и Волка. Смеясь, Матильда поспешила к нему на выручку – все-таки танцевать одновременно две роли задача почти неразрешимая, и уж точно не из легких.

– Балет – это ох как трудно! У меня бы не получилось! – дурачился он.

Помимо писем, были еще фотографии: Николай в костюме Онегина, Николай во время поездки в Японию. Вместе с письмами он пытался слать и привозить ей подарки, маленькие драгоценные знаки внимания. То злополучное колье времен неудавшегося свидания в царской палатке больше не появлялось, но зато появилась золотая брошь в виде птицы, бриллиантовый гарнитур, золотой браслет с сапфиром. Матильда решительно отказывалась от них.

– Не хочу, чтобы мне была от вас хоть какая-то… да любая выгода! Просто любите меня, Ники, этого достаточно! – путаясь и снова переходя на «вы» пыталась пояснить она, видя его искреннее огорчение.

– О, Маля, ты… – вздохнул Николай, – это совсем, совершенно другое. Я бы так хотел, чтобы это осталось у тебя. Прими хотя бы браслет.

Поколебавшись, Матильда взяла браслет. На нем она выгравировала две памятные для них даты: день первой их встречи еще в балетном училище, и день первого визита Николая Николая в дом Кшесинских.

Он показывал ей свои дневники, так они нашли запись о той самой первой встрече: «Ужинали с воспитанницами. Было очень хорошо». В дневниках они нашли и другие упоминания о Матильде, записи Николая о посещении балетов красносельского сезона, о «маленькой Кшесинской-младшей», смотрящей на него из окна.

Уходя от Матильды, Николай какое-то расстояние сначала проходил пешком, до оставленной где-нибудь неподалеку лошади. Пока что эти визиты удавалось скрывать, и отец, Великий Государь, живущий в то время с Николаем в Зимнем дворце, казалось бы, ни о чем не догадывался.

– Поздно возвращаться опасно, там все шпионы, – шутя говорил Николай, но в глазах его иногда мелькала тень тревоги.

Одним вечером, когда Матильда сидела с Николаем в гостиной, и они остались, наконец, наедине, несмотря на позднее время, в дверь раздался звонок. Горничная доложила, что почему-то пришел градоначальник – и спрашивает он Наследника! Матильда в панике вскочила. Николай же спокойно вышел в прихожую. Его не было несколько минут. Возвратившись, был спокоен, и только бледность выдавала его нервозность.

– Государь меня спрашивал.

– О, боже!

– Ему доложили, что я отбыл из дворца и где нахожусь – неизвестно. Градоначальник счел своим долгом мне об этом доложить.

(…значит, все-таки они знают!)

– Надо ехать, Маля.

– Да, да…

После его ухода Матильда, все эти дни запрещавшая себе думать о том будущем, которое ждет ее и Николая, все же нарушила свой собственный запрет и задумалась. Долго-долго просидела она на краешке стула, уперев руки в стол и закусив нижнюю губу в мучительном порыве, за окном уже совсем рассвело. Мысли ее были невеселыми.

Во время Страстной недели Николай не появлялся и не писал ей несколько дней. Любое его незапланированное отсутствие Матильда воспринимала близко к сердцу, не понимая, чего боится больше – того, что тайна их раскрыта, или же того, что Николаю наскучила эта ситуация, и он теперь тяготится обществом Матильды, избегает ее. И то, и другое не было правдой, она это понимала. И не допускала того, чтобы окружающие замечали в ней какое бы то ни было чувство, кроме спокойной, ясной уверенности в ее и его абсолютной правоте.

Из-за отца оба родителя Матильды принадлежали к римско-католической церкви. Отец свято чтил традиции: на Пасху он собственноручно готовил куличи – целых двенадцать штук, по числу святых апостолов – облаченный в забавный белый передник и с непременно новым, купленным на очередную Пасху деревянным корытом.

Стол украшался Агнцем Божьим, сделанным из масла, так же они вешали хоругвь – специальное праздничное полотно-знамя, символизирующее великую победу над Диаволом и смертью.

В Мтрастную субботу, по заведенному обычаю, дом Кшесинских должен был посетить ксендз – польский католический священник – чтобы благословить пасхальный стол.

Николай приехал в пятницу, на этот раз один, без гостей. Настроение вечера было задумчивым. И серьезным. Говорили они тихо, сидя рядом и плечами касаясь друг друга, как заговорщики, как беженцы, ожидающие поезд.

– Какой самый большой твой грех за жизнь, Маля?

Она задумалась.

– Не скажу, какой из них самый большой. Я точно помню первый.

– Ты поделишься им со мной?

– Да. Конечно, да, Ники. Я расскажу… Мне было четырнадцать, был конец лета, мы в Красицах – в нашем семейном имении. У меня день рождения в конце лета. Мы любим принимать гостей, отец мой настоящий хлебосол, а уж когда дни рождения и прочие праздники – гости у нас дома всегда. И всем хорошо. Но не суть. Был тогда такой англичанин, Макферсон. Мне он не нравился, вернее, нравился, но не как мужчина или что-то такое… В общем, я с ним кокетничала, но он не был мне нужен или интересен. В тот год он приехал к нам со своей невестой, и я почему-то так рассердилась! Мне она не понравилась совсем, не конкретно она, а то, что она вообще у него была. За ужином были фейерверки. Мы потом собрались за столом, и я нарочно села подле Макферсона и его невесты. И стала рассказывать, как люблю по утрам собирать грибы, в лесу рядом с домом, в аккурат до утреннего кофе. И все хожу одна, одна – и никто не составит мне компанию. Он, конечно, ответил, что был бы рад сходить за грибами со мною – а что ему еще оставалось делать? А мне того только и надо было. Я ответила ему, обращаясь, скорее, к его невесте: мол, если бы она дала ему на это разрешение, если она, конечно, своему жениху доверяет, то почему бы и не пойти, а вот хотя бы и завтра. Она разрешила. Да только грибы мы в то утро собирали плохо и почти ничего не собрали. Ты понимаешь… Он мне потом все писал длинные любовные письма, слал цветы и подарки, а свадьба их так и не состоялась…

Повисла пауза, и Николай, склонившись к ее лицу, поцеловал Матильду.

– Я уверен, это единственный и самый большой и страшный твой грех, Маля!

– О, если бы это было так!

– Для меня это есть и будет только так отныне, мой ангел! Не будешь же ты спорить с будущим Государем, чье слово – закон. А мой, мой самый большой грех это…

Она прервала его, приложив пальцы к его губам.

– А ты его еще не совершил, любимый. Твой грех ждет тебя впереди. Он случится, когда ты меня в будущем оставишь. Этот грех есть предательство, не меня ты предашь, но – себя. И давай больше не будем об этом.

Несмотря на суровый климат Петербурга, на непредсказуемость погоды, из года в год первый день Пасхи приходил чистым, светлым, легким и прозрачным, и город сиял, и сияло вместе с ним сердце Матильды – она как будто жила теперь по-настоящему, будто вся ее жизнь «до» со всей ее неуверенностью и нервозностью, страхом и посылаемыми ей судьбой трудностями и испытаниями была репетицией той жизни, которая, наконец, началась.

В этот день все люди были рады и добры, к себе, друг к другу и к тому миру, частью которого они являлись, к тому миру, который они, каждый в отдельности и все вместе, строили вокруг себя, к тому миру, с которым они сражались.

«Смертью смерть поправ», – шептала Матильда слова молитвы. И не было в этот день в ней страха, она не боялась ни себя, ни Бога, ни людей, ни судьбы – ничего.

Они были молоды, сильны и счастливы. Она больше не была одна – их было двое, объединенных общею тайной и добровольно принадлежавших друг другу – кто посмел бы их обидеть?

Глава 8. Княгиня Красинская, береги его!

– Вы так упорно не пускаете меня к себе в спальню, словно боитесь туда идти. Ну что же, если боитесь, то я пойду туда один!

Матильда засмеялась. Тон Николая был чопорно-шутливым.

– Не на что там смотреть, Ники.

– Ну что же, в таком случае, мы можем осмотреть другую спальню.

– Какую же?

– Мою.

– Ты с ума сошел? Как нам такое устроить?

– Очень просто. Я хочу пригласить вас на празднование моего дня рождения, Матильда.

– Артистка балета – на празднике Наследника?

– Не просто артистка, а Матильда Феликсовна – непризнанная, однако же княгиня Красинская!

Матильда грустно улыбнулась. Николай обеими руками крепко сжал ее ладонь.

– Пожалуйста, пойдем, Маля! Я хочу представить тебя отцу. Поедем, Маля, поедем…

Она откинулась на спинку стула и покачала головой. Тем не менее, глаза ее, лукаво сощуренные, говорили совсем обратное.

Николай ушел, когда уже почти что рассвело. Матильда смотрела с балкона, как он переходит улицу, светло-серую в этот ранний безлюдный час. Остановившись на другой стороне, он обернулся и поклонился Матильде. Ей вдруг стало страшно – это утро показалось ей завершением и ее, и его жизни, концом их встреч, и она, забыв об осторожности и не думая о том, что может разбудить домашних, выбежала на улицу и, отворив дверь, столкнулась с возвратившимся Николаем. Он молча притянул ее к себе, лоб Матильды упирался в его плечо. Так они и стояли, крепко обнявшись в оживающем, просыпающемся мире – мире, частью которого они не могли не быть.

Иногда во сне она видела себя летящей над землей, легкой и бестелесной, способной быть везде и нигде одновременно. В таких снах она кружилась, кружилась, пока не взлетала над землей, земля не кружилась вместе с нею – она оставалась где-то далеко внизу, а впереди в огромном небе была только радость, только свет, и таких понятий, как боль, или страх, или страдание просто не существовало.

Сейчас этот сон сбывался. Матильда смотрела вниз, на оставшуюся далеко внизу землю – зеленые пятна деревьев, крошечные, казавшиеся на такой высоте игрушечными, золотые фонтаны, на широкую бирюзовую полоску залива, простирающуюся до самого горизонта. Облака были совсем близко, казалось, что они живые, тяжело переваливающеися слоны небесного мира, неспешно бредущие куда-то вдаль, за море…

Вся корзина воздушного щара, в котором стояла Матильда, была покрыта покрыта гирляндами живых цветов. Сквозь рыхлые облака в причудливых кольцах и завитушках проскальзывал тонкий и острый лучик солнца, фонтаны внизу казались золотыми монетками, рассыпанными великаном, дворцовый комплекс – фарфоровым кукольным домиком.

Николай держал ее за руку. И они плыли по небу на хитроумном воздушном судне – великолепном воздушном шаре, украшенном изображением мифического двуглавого орла…

Шар плавно приземлился на площадку среди фонтанов. Все еще держась за руки, Матильда и Николай шагали, – опьяненные таким количеством воздуха и простора, ощущением неуязвимости выпавшего на их долю счастья.

Государыня Мария Федоровна смотрела на них, стоя на балконе. Губы ее образовали сурово сжатую линию. Матильда и Николай не замечали присутствия его матери – Матильда ничего не видела и не чувствовала, кроме слишком большого счастья, а он ничего не видел, кроме нее.

Матильда лежала на широкой постели в покоях Николая, широко раскинув руки и глядя на высокий потолок.

Николай шуршал бумагой в соседней комнате.

– Это не подарок. Давай будем считать это, допустим, обязательным условием, чтобы иметь соответствующий случаю внешний вид. Я тебя пригласил, а значит, моя обязанность обеспечить тебя всем необходимым, – донесся до нее его голос.

Матильда кивнула, улыбаясь в потолок. Спохватилась (Николай же ее не видит!), и приподнялась на локтях: «Да». Затем добавила шепотом, так, чтобы он не услышал:

– «Да, любимый».

Николай появился на пороге с огромной картонной коробкой – ею, укрытой тонкой оберточной бумагой, он и шуршал.

– Ники! – в дверь раздался негромкий, но настойчивый и твердый стук.

– Ники, ты там? Ты одет?

Не дожидаясь ответа Мария Федоровна вошла в спальню: – Ники, гости уже собрались и ожидают тебя, и папа’ – о…

Матильда накрылась одеялом с головой и застыла. Николай продолжал молча стоять с коробкой в руках.

– Да, матушка, я, я почти уже готов, – он начал фразу на полном дыхании, но к ее окончанию воздух у него будто бы кончился и «готов» прозвучало неуверенно и как-то немного задушено.

Мария Федоровна кивнула, продолжая ввинчиваться взглядом в Николая. Он поспешил укрыться в комнате, все еще держа в руках коробку.

Мария Федоровна пару мгновений помолчала, потом произнесла с плохо скрываемым раздражением, обращаясь в сторону кровати:

– Я смею надеяться, что мой сын, наконец, получил от вас все, чего хотел, и впредь мы встретимся с вами только на сцене.

Не дожидаясь ответа, она закрыла за собой тяжелые двери.

Николай откинул покрывало и посмотрел на Матильду. Ее волосы растрепались, щеки пылали. Она улыбалась, но глаза смотрели тревожно.

Он расправил на кровати великолепное золотое платье, содержимое злополучной коробки, задевая колено Матильды.

– Пойдемте. Я представлю вас отцу, – сказал он.

– Ты с ума сошел? – прошептала Матильда.

– Ты пойдешь со мной, – неожиданно жестко перебил ее Николай.

За те два года, что Матильда не видела Государя вблизи, он постарел и будто бы осунулся. Больно было видеть его таким. Государь сидел в инвалидном кресле, окруженный гостями. Мария Федоровна стояла за ним, положив руки на спинку кресла, в глазах ее явственно читалось бешенство. Матильда держалась чуть позади Николая, чувствуя себя неловко. Когда они вошли в зал, повисла тишина, и в этой тишине Николай через весь зал проследовал к отцу, Матильда следовала за ним.

– Ну что же, поздравим Наследника, господа? – прогремел все еще твердый и властный голос Императора.

– Многие лета, Ваше Императорское Величество! Многие лета!

Николай поклонился отцу, затем залу, и поблагодарил за поздравления.

– Что же такого пожелать тебе, а, Ники? – с теплотой в голосе произнес Александр.

Николай смущенно молчал, и его отец сам ответил на свой вопрос, продолжая мысль: «Пожелаю тебе сын, твердости и силы. Потому как Россию нужно крепко держать в своих руках, держать вот так», – он попытался сцепить руки, но лицо его скривилось от боли. Со стоном он опустил руки на колени, Николай бросился к отцу:

– Папа, что с вами?

– Не бойся, сын, сегодня я не умру, – за шутливым тоном скрывалось подлинное усилие и страдание. – А кто это с тобой?

– Отец, это княгиня Красинская.

Матильда поклонилась.

Она боялась взглянуть на Марию Федоровну, взгляд ее упал на стоящего рядом князя Андрея. Они не виделись давно, только мельком во время спектаклей, и он никогда не приходил к ней с Николаем. На его губах была грустная полулыбка, глаза смотрели проницательно и печально. Матильда отвернулась.

– Подойдите, сударыня, – приказал Император. Матильда повиновалась.

– А, мы встречались с вами раньше, княгиня.

– Да, Ваше Императорское Величество, мы… мы встречались. Я имела честь говорить с Вами во время выпуска из балетного училища и…

Государь Александр жестом приказал Матильде склониться над его креслом и прошептал на ухо, схватив ее за руку своей ослабевшей рукой – тем не менее, он сжал пальцы Матильды со всей силой, на которую был способен.

– Это только с виду он такой взрослый, мой Ники. А на самом деле мальчишка. Ничего я не успел для него сделать, сделай же ты, девочка. Береги его. Люби его, как себя.

Матильда молча кивнула. В глазах ее стояли слезы, она боялась дышать, чтобы совсем не расплакаться.

После он, сославшись на усталость, велел гостям продолжать празднество и покинул зал. Мария Федоровна толкала кресло.

Матильда смотрела на свою руку – там, где ее запястье перехватили пальцы Императора, остались красные пятна. Она подняла взгляд на Николая, посмотрела в его глаза и улыбнулась.

Береги его. Люби его так, как любишь себя.

Глава 9. Польская панночка

Отъезд Николая в Данию был назначен на девятое мая. Таким образом, им предстояло разлучиться на целых два месяца. Истинная цель поездки была ей неизвестна, она знала только, что на этот раз Николай отправляется в Данию с отцом (Наследник сильно беспокоился из-за ухудшающегося здоровья Государя и того, как повлияет на его самочувствие эта поездка.) Но ощущение смутной тревоги и того, что Николай о чем-то умалчивает и недоговаривает чего-то, что его беспокоило, не покидало Матильду.

– Что у тебя на душе? – в который раз за вечер спрашивала она.

Николай был так подавлен предстоящей разлукой, что, в конце концов, ей пришлось его утешать. Она говорила ровным и спокойным голосом, тихо и уверенно рассказывая ему о том, как много всего ждет их впереди, как быстро пролетят эти два летних месяца, и о том, что по возвращении его будет ждать второе счастливое лето.

– Второе? – переспросил Николай.

– Да, Ники, второе. Первое было, когда я тебя уже любила, только мы тогда были еще с тобой незнакомы. Мой первый сезон на сцене, твои визиты из полка в театр Петергофа. Я уже тогда была счастлива, только об этом еще не знала.

Николай улыбнулся.

– Помнишь, мы читали твои дневники, помнишь, как ты писал о том лете. Взять хотя бы тот случай, когда ты говорил с Кшесинской-младшей через окошко уборной первого этажа, а потом тебе было обидно, что тебе не дают покоя воспоминания об этой встрече…

Голос Матильды был мягкий, убеждающий, похожий на колыбельную, призванную унять страх.

– А потом, когда тебе станет без меня тягостно и грустно, ты можешь просто закрыть глаза – закроешь и увидишь меня. – Она улыбнулась, держа его ладонь в своих узких маленьких ладошках.

– Кстати, о дневниках, – неуверенно начал он. И снова замолчал.

– Да, да, ты можешь вести их в поездке. А потом мы прочтем их вместе, и вместе посмеемся, и вместе погорюем. Я тоже буду вести дневник, чтобы все, что есть в этом мире моего – стало и твоим тоже…

– Маля! О дневниках. Помнишь, мы читали как-то, еще зимой. Мои записи об Аликс… Я хочу сказать, о принцессе Алисе Генесской?

Внутри у Матильды все оборвалось.

– Да, Ники. Я помню…

– Мама полагает, что принцесса Аликс отличная партия, для меня. Отец не разделяет ее мнения, Аликс ему не нравится.

– А тебе?

– Мне – тоже! Конечно, мы давно знакомы, и я питаю к ней совершенно особенные чувства, но…

– Но?

– Но честно признаться, из всех тех, кого пророчат мне в невесты, она, наверное, наиболее подходящая. Только это все вздор, Маля, и ничего из этой затеи не выйдет, я тебя уверяю! Взять хотя бы то, что Аликс иной со мною веры и ни за что не согласится ее переменить, а это, естественно, одно из главных условий для, для…

– Для брака?

– Да.

Они незаметно поменялись ролями – теперь Николай убежденно и страстно подбадривал притихшую и вмиг замкнувшуюся в себе Матильду: «Ты посети хотя бы пару раз состязания в Михайловском манеже, пока меня не будет. Сходи туда с Волковым, или – с Андреем, я ему отдельно об этом скажу. А Галицин и Котляревский – помнишь их, ты их еще Пикой и Пепой в шутку прозвала – они будут доставлять тебе цветы от меня на каждое твое выступление, которое мне, к сожалению, придется пропустить…»

В тот вечер Матильда так и не смогла заснуть. Она не знала, что ждет его, – а значит, и ее – впереди, а неведение, незнание – всегда мучительно ужасно. Она вглядывалась в зыбкую по-летнему уже эфемерную темноту комнаты сухими горячими глазами, внимательно и напряженно вслушиваясь в те процессы, которые происходили у нее внутри. Ожидание, тревога и обманчиво-безразличная пустота, – казалось, только это осталось во всем ее существе.

Николай любил сравнивать их отношения с любовью сына казака Тараса Бульбы Андрия к прекрасной польской панночке. Матильде это сравнение было не по душе, не умоляя достоинства величайшего произведения Николая Васильевича Гоголя, она всякий раз сдержанно меняла тему: чем закончилась эта история любви и для панночки, и для Андрия, и брата его, и отца? То-то и оно. Николай же продолжал в шутку называть ее «прекрасной польской панночкой, княгиней Красинской, наследницей всея польского престола» и часто в письмах цитировал строки из «Тараса Бульбы».

– Был ли прав Андрий, предав родину и отца во имя своей любви, скажи, дружок? – как-то спросил ее Николай. – Ведь верно написал Гоголь: «Моя Отчизна – это ты».

Матильда сначала хотела воздержаться от ответа, но видя, что Николай серьезен, произнесла:

– Прав не тот, кто прав. А тот, кто счастлив.

– Кто это сказал? Откуда это? Как верно…

Она посмотрела ему в глаза.

– Это я тебе говорю.

Начались репетиции летнего красносельского сезона, проходили они в Театральном училище в Петербурге, и Матильда вместе с Юлей разрывались между Красицами и городом, разъезжая туда и обратно по Балтийской железной дороге.

Периодически они останавливались на пару дней в опустевшей городской квартире. Но для того чтобы позвать гостей, несмотря на возможность и поощрявшиеся в семье Кшесинских гостеприимствои хлебосольство, ни сил, ни настроения у Матильды не было.

Едва переступив порог городской квартиры, она не раздиваясь кидалась в гостиную, к роялю, где обычно прислуга складывала корреспонденцию. Николай писал ей длинные эмоциональные письма, полные чувств и переживаний, об Алисе Генесской он упомянул лишь единожды, указав, что переговоры о помолвке ни к чему не привели – Алиса отказалась перенять чуждую ей веру.

Матильда скучала по нему, скучала по голосу, по манере речи и интонации, по его мимике и жестам, привычкам и еще тысяче тех незначительных черт, взглядов и мелочей, которые вкупе характеризуют человеческую личность.

Юля продолжала встречаться с Зедделером, и, оставаясь в городе, Матильда спешила выйти погулять, чтобы дать возможность влюбленным побыть наедине друг с другом. После репетиции сестры выходили из Театрального училища и направлялись в разные стороны – Юля домой, Матильда – бесцельно бродить по городу, невзирая на усталость: ее успокаивали эти одинокие брождения-прогулки.

После письма о несостоявшейся помолвке настроение ее улучшилось. Она впервые за лето пожелала – раз уж квартира пустует и есть такая возможность – собрать у себя дома друзей, весело и беззаботно провести время. Помимо влюбленного в Кшесинскую-старшую барона Зедделера и неотступно следующих (по приказу самого Наследника!) за Матильдой Пики Голицина и Пепы Котляревского, к их компании присоединился Владимир Свечин – он также служил в Преображенском полку, и одно время даже вместе с Николаем, и любил Наследника безумно. Общая любовь к будущему Императору сдружила его с Матильдой. Он так по-детски искренне обожал Николая, что старался подражать ему во всем: отрастил небольшую бородку, перенял жесты и любимые позы Николая – стоя и слегка раскачиваясь на пятках, он скрещивал руки у пояса, башлык носил исключительно закинутым назад, и даже кучер его одиночки был столь же тучен и угрюм, как и кучер Наследника.

Иногда Матильда представляла, что наивный Володя и есть вернувшийся, наконец, из окаянной Дании Николай. Однажды она, встав на цыпочки, прижалась к его онемевшим от неожиданности и нервного напряжения губам своими, замерла на миг и поспешно отстранилась, прижимая кончики пальцев к губам Володи.

А при следующей их встрече неожиданно разразилась гневными упреками на ничего не понимающего гусара: «Ведь вы не знаете его совсем, так за что, за что вы его так любите? Просто за то, что он – наш будущий Государь, или что? Да что вы в самом деле…», – сама устыдившись своего внезапного порыва (равно как и предыдущего, с поцелуем) Матильда замахала руками и поспешила укрыться в спальне, оставив гостей на попечение Юли до самого рассвета.

В другой раз она зазвала на один из таких вечеров Волкова и Таню. Разговор зашел о Воронцове и о том, что с ним сталось. Но кроме того, что Николай действительно помиловал несчастного гусара, и казнь его была отменена, чему Волков был свидетель, выяснить ничего не удалось. Матильда снова забыла о нем на долгое, долгое после этого разговора время.

Душными белыми ночами она лежала без сна, не в силах сомкнуть глаз от усталости и душевного перенапряжения и, сжав зубы до немоты в скулах, учила себя быть сильной. Но помимо слов, которые она неустанно повторяла самой себе о своей цели, о задачах, о том упорстве, которое необходимо для того, чтобы исполнять свой долг перед жизнью и самой собой точно и наверняка, в тишине комнаты ей слышались и другие сказанные ей слова:

Береги его. Люби его, как любишь себя.

– Берегу, – кивала она темноте, – я уберегу его, конечно.

А еще:

Маля! Вспомни Тараса Бульбу и что сделал Андрий, полюбивший польку…

Глава 10. Второе счастливое лето

Вернулся! Он вернулся раньше предполагаемого срока, он стремился к ней с той же отчаянной силой, что и она – к нему! «Зима тревоги нашей позади, нам с солнцем Йорка лето возвратилось», – напевала она, подражая герою Шекспира, чем бесконечно смешила растроганного до глубины души Николая.

Взявшись за руки, они лежали на траве, и ей казалось, что нет на свете ничего за пределами этого поля – ни Петергофа, ни города, ни залива. Только поле, поле, поле – а за ним, еще одно поле, и нет на земле больше никого, кроме нее и ее Николая. Матильда высвободила свою руку и прижала ее к руке Николая – ладонь к ладони. Ее запястье было уже, пальцы – тоньше и короче. Она склонила голову набок и встретилась взглядом с его глазами, изучающими – цепко и внимательно – ее лицо.

– Кто ты такая?

Матильда засмеялась.

– Я говорила тебе, Ники. Я – это ты.

Репетиции начинались в три пополудни. Николай знал об этом и старался как можно чаще присутствовать не только на самих спектаклях, но и приезжать к началу репетиций.

Матильда, наконец, официально получила в пользование нижнюю уборную на первом этаже. Она обставила ее с особой тщательностью, специально заказала себе компактную мебель светлого дерева: помимо туалетного столика и новой ширмы, установила пару стульев и удобную кушетку. Стены по ее распоряжению покрыли нарядным кретоном – хлопковой тканью, бывшей тогда очень популярной. В домиках Алексанровского парка в Царском Селе стены были обтянуты, если верить слухам, точно таким же кретоном.

В ее уборной всегда были живые цветы.

Окна она держала открытыми настежь и, присев на подоконник могла уже издали на парадной дороге через театральный парк разглядеть спешащего к ней верхом Николая. Прошло то время, когда она мучительно вглядывалась из окна на царский подъезд, следя за болтающим с артистками и Великими Князьями Николаем и, оставаясь незамеченной, удалялась. Он приезжал теперь не на балет – он приезжал увидеть ее, приезжал к ней.

Часто в ее уборную вместе с Николаем заходил Великий Князь Владимир Александрович, сохранивший – к большому неудовольствию Пьерины Леньяни – с Матильдой крепкую дружбу. Пробыв с ними совсем немного времени, он давал возможность племяннику поговорить с Матильдой наедине.

Николай следовал за нею на репетиции и всегда садился в царской ложе между колоннами, она была почти на том же уровне, что и сцена. Матильда забиралась на край ложи, упираясь ногами в пол сцены, и таким образом они продолжали болтать даже во время репетиций. Николай всегда оставался до самого конца репетиции и только потом уезжал домой к обеду.

Уже на сам спектакль Николай являлся, как и подобает Наследнику, гораздо более торжественно и помпезно. Было принято еще заранее, примерно ко времени приезда Государя, выстраиваться у окон, смотревших в направлении царского подъезда, и всем вместе ожидать Государя. Он приезжал обычно в открытой коляске, с казаками на козлах и тройкой великолепных коней, улыбался в ответ на поклоны и прикладывал к козырьку руку, Мария Федоровна, сидящая в коляске подле него, кивала в знак приветствия и улыбалась. Николай ехал следом в отдельной тройке.

Во время антрактов остаться наедине в уборной Матильды не было никакой возможности: сослуживцы Николая по полку, Великие Князья и их сыновья – всем им интересно и важно было переговорить во время антракта с артистками. В уборной Матильды яблоку было негде упасть, а новые цветы поставить просто некуда – даже дощатый пол был столь тесно заставлен корзинами и вазами, что казалось это один пестрый и благоухающий живой ковер. Николаю и Матильде оставалось только переглядываться и делать друг другу тайные знаки: чуть приподнимать – якобы недоуменно – плечи, незаметно покачивать головой или делать «страшные» глаза. Еще немного, и они начнут показывать друг другу язык – дразниться, как в детстве.

Незадолго до окончания летнего сезона они решились на вылазку и разработали в этих целях хитроумный план: после спектакля Николай должен был вернуться вместе с Государем во дворец, поужинать, а сразу после повторно отправиться в театр, и не верхом, а на своей тройке – чтобы забрать там ожидающую его Матильду. А далее они вдвоем должны были прибыть в Преображенский полк к барону Зедделеру, куда отдельно от них в то же примерно время прибыла бы и Юля. Там они могли бы, наконец, мило провести летний вечер, отужинать в близком и тесном кругу, никого не стесняясь и не прячась. Из незнакомых их увидел бы разве что сослуживец Зедделера гусар Шлиттер, который, конечно же, не осмелился бы болтать лишнее.

Матильда должна была ожидать Николая в театральном парке. Туда она и отправилась. Время белых ночей давно миновало, аллея была пустынна в это время суток, огни в трехэтажном здании театра погашены, и вокруг не было ни души. Пока остальные артисты ужинали дома в компании родных и возлюбленных, приходили в себя после спектакля и радовались чудному вечеру и друг другу, Матильда как неупокоенная тень столбом стояла посреди пустой аллеи и чувствовала себя персонажем Гоголя – только совсем не панночкой из «Тараса Бульбы».

Было тихо. Ей то и дело мерещились то тени, то скрип ломающейся ветки, а то и шаги.

Матильда так долго, пристально и упорно всматривалась в глубь аллеи, что в конце концов ей показалось, что где-то левее от дерева отделилась чья-то невысокая тень. Она поспешно сделала несколько шагов по направлению к воротам, и снова застыла в нерешительности.

И ведь главное – не скажешь никому, что она здесь делает, и никого не попросишь составить ей компанию. Да и некого попросить – она здесь совершенно одна.

«Ладно, хорошо – рассуждала Матильда, чтобы отвлечь себя от мыслей обо всех призраках, домовых и русалках, историй, о которых она знала предостаточно благодаря их кухарке. – Ладно. Сама себя не воспитаю, никто меня не воспитает, так и умру… невоспитанной. Предположим, предположим, что мне не страшно. Это я сейчас вру – мне страшно. Но если я буду врать себе о том, что бояться мне вовсе нечего и что на самом-то деле я не боюсь, в конце концов, я поверю в собственную ложь и таким образом в самом деле перестану бояться, и… ой, мамочка!»

Ее кто-то тронул за плечо! Кто-то пеший и явно не Николай. Она попыталась закричать, но все было как во сне самой худшей разновидности – в кошмаре. Когда ты силишься убежать и не можешь сдвинуться с места, пытаешься закричать, а вместо этого задыхаешься и не издаешь ни звука.

Незнакомец оказался всего лишь театральным капельдинером, заметившим, что любезная Матильда Феликсовна все не уходит домой и битый час мерзнет одна посреди пустого парка.

– Вы с ума сошли, так людей пугать, – обрушилась на него Матильда почему-то шепотом. Тем не менее, она попросила молодого человека подождать вместе с ней.

Наконец, в темноте послышался ззвон колокольчиков тройки Николая. Оказавшись в коляске, Матильда так крепко его обняла, что он замер, растроганный ее порывом.

– Ники, ты меня спас!

– От кого, Малечка? – с улыбкой спросил он, приподнимая ее за плечи, скорее в защищающе-бережном, чем собственническом жесте.

– От… призрака пустого театра, – серьезно сказала она.

Николай прыснул, Матильда же продолжила свою мысль: «Звучит, конечно глупо, но знаешь, Ники… нет ничего страшнее опустевших помещений. Все уходят, и все становится ненужным, замирает, понимаешь? Ты уходишь и забираешь с собой жизнь…»

Последняя фраза прозвучала двусмысленно. Матильда чуть отстранилась и поспешила взять себя в руки.

Николай помолчал, потом сказал совсем другим тоном – веселым, уверенным: «А что если нам перед нашим званым ужином немного покататься? Только мы вдвоем, а? И все Красное Село в нашем распоряжении».

…Они неслись по пустынным дворам веселой беспокойной тенью, быстрее, быстрее, вверх и вперед, и это тоже было похоже на полет, будто бы они летели параллельно земле, низко, почти что с нею соприкасаясь, оставляя за собой след гулкого эха.

Матильда смеялась тем самым смехом, какой бывает у человека, полного отчаянья наполовину с оптимизмом: как будто может и не быть никакого «завтра», есть только «здесь и сейчас», и – пан или пропал, семи смертям не бывать, а одной не миновать – и все едино.

Потом, сидя рядом с сестрой на импровизированном пиршестве, Матильда, казалось бы, участвовала в оживленном разговоре, про себя же она снова и снова переживала каждое мгновение этой скачки-полета. Она не имела представления, что ждало ее впереди, более того – она запрещала себе об этом думать, мудро понимая, что только так, только приучившись постоянно находиться в состоянии здесь и сейчас, она сможет защитить себя от тревоги и тоски и, что более важно, уберечь от них, как она и обещала Государю, – ее Николая.

Но вместе с тем Матильда отчего-то ясно осозновала, что чтобы ни готовила им жизнь – эта ночь быстрой и отчаянной езды останется первой и последней в их жизни.

Последний спектакль сезона закончился по традиции грандиознейшим галопом. Матильде жгло глаза от подступающих слез: лето прошло. Их с Николаем ждала осень, а вместе с нею и мучительная неизвестность снова замаячили на горизонте.

Во время поклонов она искала глазами Николая, но его место в царской ложе было пустым. Не оказалось его и где-либо в зале.

«Не думай о плохом, лги, продолжай лгать как можно более старательно: все хорошо. И тогда ложь сбудется», – твердила себе Матильда, направляясь после финального спектакля к себе в уборную.

Она с аккуратной злостью плотно закрыла за собою дверь, повернула для верности ключ в замке и, не глядя на заполнившие все помещение цветы, прижалась спиною к двери, прикрыв глаза. В такие минуты, закрывая глаза, она часто видела перед собою Николая, улыбающегося ей кротко и ласково, всепрощающе, глядящего ей в глаза с обещанием бессмертия и защиты. Но в этот раз она не только представила себе его образ, но и услышала голос, столь же болезненно ласковый, как и вгляд его светлых глаз.

– Маля…

Голос повторил ее имя снова.

Она открыла глаза.

Николай действительно был здесь, в комнате. Он стоял в тени возле открытого окна и смотрел на нее мучительно-ласковым взглядом. Видимо, именно так – через окно, подойдя со стороны царского подъезда, он и очутился в уборной.

– Не говори ничего, не говори, – отчаянно зашептала Матильда, делая шаг навстречу – ничего нет, мира нет, спектакля – больше нет, есть только мы, ладно?

Николай кивнул, молча гладя ее волосы, укрывая ладонями ее горящие щеки. Матильда закрыла глаза, и ей показалось, что они снова куда-то летят, только на этот раз вниз – падают, падают, падают.

Глава 11. Как взрослые

Великий балетмейстер Мариус Иванович Петипа был так же знаменит, как и всевластен. Если уж кто и мог решить, получит ли Матильда, наконец, главную роль в новом сезоне, то только он.

Готовилась постановка «Эсмеральды», солисткабыла еще не утверждена. Не склонная к вере в знаки и суеверия Матильда была чисто рационально убеждена, что если кому-то из русских балерин и исполнять эту роль, то только ей: пресса давно уже нет-нет да и прохаживалась по поводу ожидания дебюта блистательной Кшесинской-младшей, но самое главное – именно эта роль прославила обожаемую Матильдой Вирджинию Цукки. Матильда же, выучив и переняв за эти годы у Цукки все, что только было можно вообразить, упорно экспериментируя при этом над синтезом итальянской экспрессии и плавной лиричностью русской и французских школ, занимаясь помимо репетиций сразу с двумя педагогами, просто не представляла себе, что кто-либо, кроме нее, способен более отдаться этой роли.

Несмотря на то, что Мариус Иванович знал русский язык крайне плохо, изъяснялся он почему-то решительно только на нем, и, чтобы понять созданный им язык и привыкнуть к нему, артисткам приходилось прикладывать чуть ли не столько же сил и стараний, ровно как и постановке в крайне сжатые сроки какого-нибудь незнакомого двухактного балета.

Загадкой оставалось и то, как гениальный балетмейстер умудрился настолько не понять и не привыкнуть к русскому языку, столько лет прожив в России.

Репетиции проходили примерно так: Мариус Иванович, укрывшись своим неизменным клетчатым пледом наподобие римской тоги, с заранее подготовленным четким планом в руке, являлся в зал и, стремительными шагами прохаживаясь взад-вперед, демонстрируя план артисткам, комментировал его в обычной своей манере:

– Ты! Ты – на я, – произнося «я» он для наглядности указывал пальцем на себя или даже хлопал по укутанной пледом груди ладонью, – и продолжал свой инструктаж. – Во-о-т. Ты на я – а я на ты, потом ты – на твой (указывая при этом на дальний край сцены), потом ты на – мой! (под «мой» имелся ближний к Мариусу Ивановичу край). Ясно?

– Ясно, Мариус Иванович, – отвечали артистки. Они давно привыкли к его манере изъяснения и всем сердцем любили его и уважали за ясный ум и отточенный профессионализмом талант.

К нему с просьбой об «Эсмеральде», набравшись храбрости и предварительно отрепетировав, и обратилась Матильда.

– Ясно, ясно, да… – произнес, задумчиво покачиваясь на носках (совсем как Николай), Мариус Иванович. Он внимательно выслушал все Матильдины аргументы и доводы, но продолжал задумчиво вглядываться в глаза Матильды, будто силясь что-то для себя понять.

– Маля, а ты любил?

К артисткам он всегда обращался на «ты».

Матильда перевела дыхание почти что со вздохом облегчения.

– Мариус Иванович, дорогой, конечно! Я влюблена, я люблю. И я любима, – восторженно прошептала она.

Балетмейстер продолжал внимательно и чуть сурово вглядываться в свою подопечную.

– А ты страдал?

– Конечно, нет, – не раздумывая ответила Матильда. Вопрос показался ей неуместным и диким. Разве страдание – не полная противоположность любви?

– Нет, – покачал головой Мариус Иванович, – Эсмиральда – нет.

Ласково глядя на обескураженную Матильду, он постарался объяснить ей свою позицию: это хорошо, что она не страдала, по человеческим меркам это, бесспорно, хорошо. А для артистки – плохо. Пусть Матильда снова придет к нему, когда она поймет, что есть страдания в жизни человека, пройдет их и примет их, уцелеет в этом опыте и станет сильнее. И тогда она сможет быть Эсмеральдой. Медеей. Офелией и Джульеттой. Еленой Троянской и не дождавшейся Одиссея Пенелопой. Марией Магдальской и Жанной д’Арк. А пока она просто Матильда.

От этого разговора у Матильды остался неприятный осадок.

Тем не менее, Петипа дал ей ее первый балет в этом же сезоне, спустя месяц после того памятного разговора. Но до этого Матильде предстояло решить еще одну тяжелую задачу, которая грозила обернуться страданиями почище тех, что перечислял ей балетмейстер: Николай должен был вернуться из очередной заграничной поездки, и, хотя они никогда об этом не говорили напрямую, Матильда явственно понимала, что встречаться у нее дома, при родителях, более не допустимо.

Матильде пора было съезжать.

Мама – тоже женщина, она поймет. И уж если кто что-то и знает о страданиях, так это она: похоронившая первого мужа, нашедшая в себе силы полюбить снова, танцевать, любить жизнь и воспитать в этой любви тринадцать детей! О, мама понимала Матильду. Но тут таилась и обратная сторона – вместе с тем мама не сможет не переживать за свою младшую дочку, и что бы Матильда ни сделала, ее страдания всегда будут и мамиными страданиями, и Матильда тут была не властна. По крайней мере, она могла представить себе объяснение с матерью, а вот с отцом – с отцом не могла.

Выросшая во внимательной заботе и любви, получавшая от отца лишь поддержку и ласку, Матильда любила Феликса Ивановича безумно. Как даже в воображении проиграть себе этот чудовищный разговор? Папочка, мне необходимо жить теперь отдельно. Чтобы спать с человеком до брака, вернее, именно с тем, кто не женится на мне никогда. Ты только не расстраивайся, это идет вразрез со всеми строгими принципами, которые ты соблюдал всю свою жизнь и которым ты научил меня, и не принимай близко к сердцу, твоя маленькая крошка тебя очень любит….

– Да что же это такое делается! – в сердцах сказала Матильда, обращаясь то ли к туалетному столику, то ли к установленным на столике часам.

Время шло, и надо было уже на что-то решаться.

Какое-то время она убеждала себя, что в таком сложном деле совершенно необходимо дождаться подходящего момента, всякий раз ругая себя за трусость и снова, и снова откладывая тяжелый разговор на потом.

Наконец, Матильда решилась рассказать обо всем Юле – дорогой Юле, горячо любимой Юле, понимающей без слов и с самого раннего детства поддерживающей сестру во всем. Юля вот-вот обручится с Алей – Александром Зедделером, уж ей ли не понять.

– Папа поймет. Ведь это правильно, – неуверенно произнесла Юля после долгого, на полночи, разговора, – ну вернее, как… не то чтобы очень правильно, но, по крайней мере, логично.

– Ах, Юля! Да понять-то поймет. Не в этом же дело. Ты представляешь себе, как он расстроится?

– Нет, я такое вообразить не могу. Он так расстроится, что это в голове не укладывается.

– Вот и я о том. Эх… Юля, может, ты наперед скажешь ему, что вы с Алей, например, обручились?

– Так мы же не обручились. А-а-а… я тебя поняла. Нет, Маля, так не получится: Зедделер, конечно, собирается его благословения испрашивать, да ведь дело-то не в том.

– Да понимаю… просто, просто так бы хоть у одной его дочки все было по-людски, может быть, может быть, он тогда бы как-то это все смог перенести? Что его младшая дочь – ни богу свечка ни черту кочерга…

– Маля, опомнись! Утро на дворе. Ты уже заговариваешься! Мы все равно уже ничего здравого не изобретем и не придумаем сегодня. Давай спать.

– Да, да… давай.

Но уснуть она не могла.

– Юля, Юль…

– Да.

– Юля, ты проследи за мной, пожалуйста, завтра, чтобы я непременно за день объяснилась с отцом. Я сама себя ненавижу за то, что я такая трусиха. Ты мне так и скажи, если я буду упорствовать – скажи, что я сама тебе велела и сама тебя попросила… проследить. Да?

– Да, Маля, да… Спи.

Ах, как же непросто жить на свете, когда тебе двадцать лет! Когда ты любишь человека, и человек – любит тебя, а весь большой и непонятный мир запрещает тебе любить его с такой настойчивой враждебностью. По-хитрому запрещает, не в лоб – а больнее, тоньше: или поступай согласно сердцу и причиняй тем самым боль самым дорогим тебе существам, тем самым их предавая… Или предай себя, и живи с этим! Только так.

Вечером отец по обыкновению сидел за столом у себя в кабинете. Матильда стояла в коридоре перед закрытой дверью и битый час не решалась войти. Сердце ее билось, руки дрожали, а ног она вообще не чувствовала. Более всего ей хотелось если не умереть, то исчезнуть, испариться, не быть больше младшей Кшесинской, не позорить семью, не делать того, на что просто не имела права из-за родителей.

Нет, это невозможно! Это преступление какое-то, говорить такое родному отцу. Господи, он же к тому же мужчина, он все это знает, видел и проходил… Уйти, надо скорее уйти, немедля бежать из города, присоединиться к труппе бродячих цыган, танцевать с бубном перед толпой зевак и никогда, никогда никому не признаваться, что она та самая Матильда…

– Я не могу больше на это смотреть! – воскликнула, видимо, давно уже стоящая рядом с нею Юля, – пусти, я сама пойду, лишь бы ты так не страдала, у тебя же сейчас сердце разорвется, ну же, пусти!

Юля вошла в кабинет и плотно закрыла за собою дверь.

В коридоре повисла тишина. «Я не падаю, – говорила себе Матильда, – я стою и никуда не падаю, стою у себя дома, там за дверью – папа и сестра, все хорошо…»

Наконец, Юля открыла дверь. Заглянув в комнату, Матильда собралась с духом и посмотрела на отца. Он сидел за столом, сцепив руки – человек талантливый, честный с самим собой и окружающим его миром, человек сильный – и боль, исказившая его лицо, казалась физически невыносимой.

– Я пойду, – прошептала Юля, плотно закрыв за собою дверь.

В кабинете повисла тишина. Ни мужчина, ни его дочь не решались заговорить.

– Я обещала Государю… – выпалила Матильда, – я дала ему честное слово, беречь его сына. Я, о папа, я… Она с плачем кинулась на шею отцу.

– Малечка, доченька, – говорил Феликс Иванович, гладя Матильду по голове. – Эй, дружок, потомок польских князей, возьми себя в руки.

Он старался пошутить, и от этого – от такой, даже в эту минуту – его заботы и безусловной любви, становилось еще горше и хуже.

– Маля, знаешь, когда ты только родилась, я иногда представлял себе, вот бы так с Господом договориться, чтобы все трудности и беды, что уготованы тебе судьбой, достались не тебе, а мне и маме…

– А я, когда была маленькая, представляла, что вот бы так поменяться, чтобы мое время жизни укоротилось и осталось бы лучше тебе и маме, – сквозь слезы пробормотала Матильда.

Когда слезы на щеках Матильды перестали оставлять за собою мокрые полоски, Феликс Иванович заговорил.

– Маля, скажи мне честно, ты ведь всегда была со мною честна… Это нелегко, но все же я полагаю, я могу надеяться на твою честность, скажи: ты понимаешь, что ты никогда не сможешь выйти замуж за Наследника?

– Да, папа. Я понимаю. Я правда понимаю.

– Ты понимаешь, что не сможешь родить ему ребенка?

– Да… да.

– И ты понимаешь, что так или иначе тебе придется с ним расстаться?

– Да.

Последний кивок дался Матильде нелегко.

– Папа! Послушай меня, папа! Ты учил меня быть честной с самою собой! Быть к себе более требовательной и суровой, нежели к другим. И я честно, искренне говорю тебе, папа – я все сознаю. Сознаю свое положение и то будущее, что меня ждет, тоже сознаю. И горя много будет, и разного плохого будет много… Но ведь, но ведь, может же быть и хорошее – тоже. Пусть недолго, пусть так! Но ведь, ты же говорил мне всегда – надо быть с собою честным. И я честно, честно очень люблю Николая. Правда – люблю. Отказаться от этой любви тоже ведь было бы преступлением, понимаешь, папа?

– Я знаю, дочка. И я знаю, что все сделал правильно: правильно тебя воспитал. Как мог и так, как жил сам. И я всегда понимал тебя ровно так же, как и ты понимаешь меня. Ты помнишь тот случай, в твоем детстве, когда я потерял тебя в театре?

– Да, – Матильда улыбнулась сквозь слезы, – да, прекрасно помню. Это было зимою, в Большом театре давали «Конька-Горбунка», там играла Муравьева, а поставил балет Сен-Леон. И это была одна из лучших ролей твоего репертуара, папа… ты играл Хана. Мы прибыли на дневное представление, и ты оставил меня в закулисной ложе, в третьем ярусе, и поспешил в уборную, накладывать грим. А я сидела и ждала начала представления. И из этой ложи мне замечательно было видно, как сменяются декорации во время антракта. Я думала, что попала в сказку, что это и есть волшебство: на сцене светило солнце и был день, а потом – ночь, луна и буря, гром и молния! Мне было так жаль, когда спектакль был окончен. И тогда я подумала: а что если спрятаться в ложе, подождать каких-то пару часов до вечернего спектакля, и я снова увижу это чудо… И я спряталась за креслом…

– А я-то, а я-то хорош… – они любили с большим удовольствием вспоминать тот памятный случай, – разгримировался, переоделся, а сам целиком и полностью еще на сцене, не понимаю, на каком свете нахожусь. Еду домой, совершенно спектаклем счастливый и довольный, и тут на меня с порога кидается мама: «Где Маля, Маля? Где ты, чудовище, нашу дочь забыл!?»

– И ты маме: «Боже, я позабыл ее в театре!»

– А ты, услышав издали мои шаги, залезла целиком под кресло. И говоришь мне как ни в чем ни бывало: «Папочка, до вечернего спектакля каких-то пара часов, давай останемся, это же так важно?»

– И, ой, что нам обоим потом мама устроила…

– Видишь, тебе было восемь, и мы тогда уже так друг друга понимали.

Отец разрешил ей съехать и начать самостоятельную жизнь, с одним только условием: поселиться вместе с Юлей.

Так большое гнездо Кшесинских окончательно опустело: Юзя в ту пору тоже уже жил отдельно, также занимаясь балетом.

После недолгих поисков выбор Матильды остановился на маленьком, аккуратном особняке на Английском проспекте: дом был построен Великим Князем Константином Николаевичем для артистки балета, с которой он в этом особняке и сожительствовал. Принадлежал дом номер восемнадцать Римскому-Корсакову и представлял собою миниатюрный замок в два этажа с садом, надежно укрытым от посторонних глаз высоким каменным забором. Сад был большой – он доходил до самых стен еще одного сада, принадлежавшего еще одному Великому Князю, Алексею Алексанровичу.

Были в саду дома номер восемнадцать также и хозяйственные постройки, и конюшня, и маленький сарай.

Говорили, что Великий Князь Константин Николаевич очень боялся покушений, потому и возвел такой глухой и прочный забор вокруг своего маленького замка, а все окна первого этажа оборудовал массивными железными ставнями. И даже якобы где-то в кабинетах имелся искусно сконструированный встроенный в стену специальный несгораемый шкаф-тайник для драгоценностей и особо ценных бумаг.

Матильда решила оставить внутреннее убранство дома без изменений. Единственное, что привнесли с собою сестры в этот удивительный особняк – керосиновые лампы всех видов, форм и размеров в таком количестве, что надежно укрытый глухим забором, дом сиял в раннем промозглом сумраке петербургских осенних ночей подобно маяку в черноте моря.

Впервые лежа в своей новой спальне – и впервые ночуя в одиночестве – Матильда подумала: «Я дома».

Глава 12. Я жду тебя дома

«Я жду тебя дома» – этими строками гордо завершила Матильда свое письмо. Дом был готов к приезду Николая: возрожденный с появлением новых хозяек, он так и сиял, говоря о независимости, самостоятельности и осознанности решений тех людей, которые теперь в нем проживали.

Матильда не верила своему счастью: новый сезон, новая жизнь. Собственный дом, где свободно – в любое время – может теперь бывать Николай, новые – наконец-то ведущие – роли. Теперь посиделки с добрыми друзьями, проверенными временем, и новыми: всеми теми, кого еще только предстоит встретить на своем пути, могут проходить сколь угодно долго и как заблагорассудится шумно, без опаски стеснить и поставить в неудобное положение родителей.

Матильда официально назначила ужин в честь новоселья, но все же надеялась прежде повидать Николая. Жизнь его тоже не стояла на месте, чем старше он становился, тем большей становилась возложенная на него ответственность, а вместе с нею и дела, и события, и поступки. И все же оба они страстно желали видеться как можно чаще и условились, что вечерами Николай будет стараться освободиться как можно раньше и сразу, не ужиная, отправляться к ней, в свой второй дом, как шутливо обозвал он особняк под номером восемнадцать в одном из своих писем.

Они и сами смогут отлично отужинать.

На этом месте Матильда спохватилась – дом-то был, но ведь не было у нее еще своей кухарки!

Неужели придется кормить Николая едою из ближайшего ресторана? Что он себе вообразит? Что артистка балета столь легкомысленна, что не в состоянии позаботиться даже о таких простых вещах? Хороша же наследница польского престола, ничего не скажешь…

Несмотря на то, что Матильда сто раз уже давала себе слово быть женщиной самостоятельной и загадочной, в меру зоркой и в меру недоступной, кончилось все тем, что она чистосердечно поведала обо всех этих кухонных переживаниях Николаю при встрече. Он хохотал от всей души и уверял ее, что никакая загадочность не сравнится с искренностью его маленькой пани.

Имея, наконец, возможность без стеснения проводить время наедине друг с другом, оставив образ взрослых, серьезных людей по ту сторону каменного забора на Английском проспекте, они могли теперь вволю подурачиться. Так поиски загадочного мифического несгораемого шкафа Великого Князя растянулись однажды на добрую половину осенней ночи.

Было странно чувствовать себя хозяйкой дома, она привыкла к этому не сразу. Сначала Матильде казалось, что родители вот-вот приедут, будто бы они все еще живут все вместе. Непривычно: хочешь, пой во весь голос, хочешь – ложись спать на рассвете. Хочешь – переверни все вверх дном да так и оставь, никто не будет ругаться.

Были и другие дурачества.

– А вот, скажем, ваша новая постановка «Калькабрино» – чем не история о нас? – рассуждал как-то Николай, рястянувшись на кровати в спальне Матильды. – Нет, ну правда, это совершенно подтверждает мою теорию о том, что решительно все балеты рассказывают нашу с тобой историю любви. Взять хотя бы «Спящую красавицу». – И как только Чайковский узнал о нашем с тобой секрете, кто ему рассказал?

– Этим ноябрем у нас будет пятидесятое представление «Спящей красавицы», этот факт твоей теории совсем не противоречит?

– Не противоречит… но должен признать, вызывает определенные вопросы. Я бы даже сказал, затруднения!

Она фыркнула, положив голову Николаю на грудь и отвернувшись. Он же продолжал разглагольствовать:

– Шекспир, и Моцарт, и Вивальди – как все они умудрились так точно передать мою к тебе любовь? Неужели переживали подобное чувство?

Матильда повернулась к Николаю и привстала на локтях, чтобы сподручнее было заглянуть ему в лицо.

– Знаешь, Ники, мне иногда даже становится больно, так я тебя люблю, – сказала она серьезно. – Не смейся, я говорю правду. Прямо физически больно, понимаешь? Сердце мое не умещает столько любви, оно иногда так стучит, как будто разорвется.

– Как же ты это выносишь, бедная моя пани! – улыбнулся Николай.

– Ложусь на кровать и пережидаю осторожно. Одна беда – если я стану любить тебя хоть на каплю больше, случится тогда все-таки перевес, и, боюсь, с кровати я более не встану…

– А нам и не надо никуда вставать, Маля, иди сюда, Маля…

– Иду… Но все-таки, ты знаешь, я вот еще о чем подумала…

Николай зажал ей рот своей большой широкой ладонью. Недоговорившая Матильда подняла брови в притворном возмущении, но ее глаза смотрели с хитрым лукавством. Николай прижался губами к все еще закрывающей рот Матильды руке, и она закрыла глаза.

Зная более-менее обычное время прибытия в дом номер восемнадцать Николая, Матильда загодя устраивалась у открытого несмотря на холодную осень окна, ожидая услышать размеренный цокот копыт по мостовой Английского проспекта. Ей казалось, она так внимательно и так много вслушивалась в шаг коня Николая, что могла бы узнать этот звук из тысячи других.

Когда мерный стук копыт о каменную мостовую резко умолкал, она знала – Николай остановился у ее – у их – подъезда. И тогда она всякий раз была не в силах скрыть радостной улыбки – той самой, которая освещает лицо человека, когда его никто не видит и когда человек этот точно совершенно счастлив, и молод, и – непременно взаимно – влюблен.

В день торжественного ужина в честь официального новоселья Матильде и Юле преподнесли множество подарков, в том числе и от Николая – он вручил сестрам набор, состоящий из восьми золотых водочных чарок, щедро и искусно инкрустированных драгоценными камнями. Подарок испробовали в действии в тот же вечер, и до самого рассвета в темном саду слышны были старые грузинские песни, прекрасные и завораживающе-тягучие, лиричные и мечтательно-грустные, как осень Петербурга.

Матильда была права, полагая, что новая жизнь привлечет за собою новых друзей: Николай познакомил ее с графом Андреем Шуваловым, и уже здесь, в доме Матильды, состоялось однажды его знакомство с коллегой Матильды – балериной Верой Легат, ставшей в последующем графиней Шуваловой – доброй и верной женою Андрея.

Появился в жизни Матильды еще один дорогой и милый ее сердцу знакомец – Фигнер Николай Николаевич, тенор Мариинской оперы, дружбу с которым очень ценил Николай.

Иногда вечера, несмотря на появившиеся в их компании новые лица, проходили совсем тихо, по-семейному уютно: за неспешной игрой в карты после позднего ужина.

Матильда теперь еще более точно понимала отца в его неизменной любви к гостеприимству. Пустой, молчаливый дом – равно что мертвый дом, зачем он, этот дом, если не согреть дорогих твоему сердцу людей, не скрасить им вечер, скоротать с ними темную ночь, не все ли тогда равно, где ночевать.

Однажды, когда одна из таких ночных посиделок затянулась до самого рассвета, когда гости уже устали от шума и настроение переходящего в утро вечера стало задумчиво-меланхоличным, Матильда вывела Николая в сад – подышать воздухом, посмотреть на серое низкое небо. Они стояли в глубокой тени, никем не замеченные – в этот ранний час Английский проспект был пустынным.

Николай обнимал ее, его руки укрывали плечи Матильды.

В этот момент Матильде показалось, что у дома напротив стоит Воронцов – как будто на нем была рваная светлая рубаха, ярким пятном выделяющаяся на фоне серых сумрачных красок проспекта.

Матильда прикрыла глаза, решив, что это видение от усталости. Когда она снова посмотрела на то же самое место – Воронцова там уже не оказалось. Ну да, явно привидилось. Но когда Матильда перевела взгляд и посмотрела правее – она снова увидела фигуру Воронцова. Она вздрогнула, но прежде чем Матильда успела рассказать о своем видении заметившему ее дрожь Николаю, Воронцов исчез.

Наблюдая за Николаем в компании друзей, Матильда отмечала, что ведет он себя свободно и непринужденно, будто бы и не гость в этом доме, а его хозяин. Хотя, конечно, цесаревич был будущим хозяином всей России… Но это другое. Она старалась не поддаваться эмоциям, и по возможности хотя бы пытаться трезво смотреть на вещи. И все равно, то и дело засматриваясь на Николая, она тихо твердила про себя (о, как это было похоже на те молчаливые призывы, которые направляла она ему когда-то, казалось бы в другой жизни тысячи лет назад, со сцены красносельского театра: «Посмотри на меня, посмотри!») – «Мой дом – это ты, Ники, пожалуйста, помни об этом, помни о том, что я отдала тебе самое дорогое что есть у человека – его свободу, его сознательный выбор, я отдала тебе бесценное время своей жизни, а может ли быть у человека дар ценнее времени?»

Глава 13. Выбор есть всегда

– Три акта «Калькабрино»!

Матильда не могла успокоиться. Итальянка Карлотта Брианца неожиданно покинула русскую сцену, и ведущая роль – первая главная роль в ее жизни – предстояла Матильде. Пресса давно уже указывала на чуть затянувшееся ожидание дебютной сольной роли молодой подающей надежды балерины, но дело было даже не в этом. Цель Матильды была шире собственной карьеры – она хотела и стремилась вывести русскую балетную школу на новый уровень. Стать украшением и славой русского балета – подобные задачи, по ее мнению, как раз и приближали Матильду к этой цели.

При этом ей, как и любой другой русской балерине, все еще не удавались тридцать два фуэте.

В этот период посиделки в доме Кшесинских стали проходить все реже. Николай старался приезжать каждый день, и навалившаяся на Матильду нагрузка не отдалила их друг от друга, а наоборот, еще более их сплотила: они изменились, но когда человек является такой большой и неизменной частью твоей жизни, когда ты видишь его изо дня в день, любые изменения происходят не только незаметно, но и гармонично, и происходит цепная реакция.

Они как будто повзрослели и более походили теперь на супружескую пару, все еще молодую, сошедшуюся по большой любви. Николай фактически жил на два дома – официальной, дневною жизнью Наследника, и тайной, вечерней, с любимой женщиной.

За время, проведенное вместе, он все больше и лучше научился понимать Матильду: он видел теперь то различие, которое представляла собой ее внешняя и внутренняя жизнь. Сильная женщина на людях, бескомпромиссная и умная настолько, чтобы понимать разницу между упорным трудом и талантом («Я думаю, гениальность есть лишь мера того, насколько сильно человек желает овладеть своим ремеслом, и насколько упорно он может идти к этой цели», – как-то поделилась с ним она), постигающая жизнь и уже знающая ей цену – на людях. Никогда и ни при каких обстоятельствах не вовлекающая в свои внутренние процессы других, не выказывающая обиду и страх, тревоги и переживания никому – даже (или же особенно!) близким и родным. Двадцатилетняя, склонная к мнительности и перфекционизму, бесконечно одинокая, порядочная до болезненности, хрупкая женщина – наедине с самою собой. Она выставляла миру невозможно завышенные требования, и те же требования она выставляла – во всем – себе.

Он часто вспоминал слова Андрея о том, что только рядом с такой женщиной можно стать настоящим, таким, каким тебя задумывал Господь… Он не мог знать наверняка, но видимо Андрей каким-то образом еще тогда, сходу почувствовал ту удивительную силу и душевную работу, которую Матильда проделывала сама над собою постоянно. В этой упорной борьбе она походила скорее на металлический, не знающий устали и износа механизм – причудливое сердце автомобиля.

Иногда он вспоминал и другие слова, сказанные ею и адресованные ему еще тогда, в самом начале. И ведь действительно, зная то, каким сильным и прекрасным может быть человек, можешь ли ты полюбить потом кого-то другого? Возможно, что сможешь. Но не так.

«Вы никогда не сможете любить никого так, как полюбите меня».

Николай в расстегнутой рубашке сидел на кафельном полу, прижавшись спиной к фаянсовому бортику ванной. Матильда лежала в воде и смотрела в высокий потолок. Она молчала.

С недавних пор они научились ценить эту удивительную близость молчания, преломлять его будто хлеб и делить надвое. Полная понимания, замедляющая время хрупкая тишина.

Премьера стала ее триумфом. Критики наперебой говорили о удивительной чеканной манере танца, полной резкой четкости и уверенности движений, почти животного магнетизма, свойственной доселе только урожденным итальянкам. Балетное сообщество признало ее не просто своим полноправным членом, но и новой, ярко сияющей, и наконец, взошедшей зведой.

Дует в «Калькабарино» она танцевала со своим учителем – Энрико Чекетти, репетиции с которым она упорно совмещала с занятиями в труппе все эти годы.

И по примеру кумира своей профессиональной жизни, блистательной Вирджинии Цукки, Матильда горячо расцеловала учителя прямо на сцене.

Николай впервые поймал себя на неприятной мысли: он действительно, вероятнее всего, не сможет уже полюбить кого-то так, как любит Матильду. Но вот сможет ли полюбить она, женщина, в душе которой казалось бы таится гораздо больше воли и силы, чем в нем самом?

Он был не в силах скрыть своей внезапной обиды, и после еще одного, на первый взгляд, пустякого проишествия между ними произошла первая мучительная ссора.

Юбилейное, пятидесятое представление «Спящей красавицы», должно было произойти в присутствии Петра Ильича Чайковского и включить в себя чествование гения. Перед этой встречей Матильда волновалась чуть ли не вдвое больше, чем перед ее сольным дебютом. Феликс Иванович имел честь общаться с Чайковским еще много лет назад, и часто вспоминал дома эти встречи. При первой постановке «Спящей красавицы», в которой был задействован отец Матильды, Чайковский бывал на каждой репетиции и даже самостоятельно аккомпанировал артистам на рояле.

Лежа в кровати без сна, Матильда все говорила и говорила Николаю о том, каким удивительно непостижимым для простого смертного человека остается разум композитора. Не склонная к мистицизму, она преклонялась перед великим торжеством интеллекта человека перед вселенной, победой порядка над хаосом, мучительной борьбой всесильной и бессмертной души человека с теми рамками, что отмерены нам и отпущены на наш жизненный срок.

Николай слушал и только делал, что повторял, мол пройдет все как нельзя лучше – иначе просто не может пройти – у Матильды была не главная, но весьма заметная роль, с выгодным и красивым па-де-де, и в конечном итоге Петр Ильич просто не сможет не заметить ее, не заметить то, как выделяется она своей безудержной и неутомимой самоотдачей и погружением в происходящее на сцене таинство искусства.

Привыкшая доверять Николаю, Матильда, наконец, успокоилась и закрыла глаза.

Она добилась того, что именно она выводила Петра Ильича на сцену для оваций, после чего должно было начаться чествование и вручение композитору символического венка, по завершению торжества кинулась за кулисы к ожидающему ее Николаю. В тот момент Николай забыл обо всем на свете, и даже об осторожности: он не ощущал пространство и время, как и всю реальность происходящего, и чувствовал лишь правоту и правдивость всех сказанных ею слов – о том, что проживая роль за ролью, ты можешь прожить множество историй, вместить в свою жизнь сотни чужих судеб и жизней, и он безумно, безумно, безумно был очарован этим даром человечества самому себе, как и самой Матильдой…

Так что, забыв на один миг не только о спектакле, но и обо всем на свете, Николай не хотел никуда ее отпускать.

Кончилось все тем, что во время вручения венка Матильды на сцене не оказалось – она опоздала, что было неоднозначно воспринято руководством и артистками и что было отмечено в целом ряде критических статей.

Матильда была безутешна, и, в конце концов, дело обернулось настоящей ссорой.

Все потому, что из лучших побуждений, желая утешить ее и подбодрить, Николай выразился примерно так: «Матильда танцует столь хорошо и безупречно, что он, Николай, не верит и вряд ли до конца когда-нибудь сможет поверить своему счастью. Что танцует она для него, Николая».

В этой фразе не было, казалось бы, ничего такого, тем более что Матильда сама неоднократно рассказывала ему о том, что она всегда ощущает в зале его присутствие, даже если у него нет возможности посетить ту или иную постановку. И о том, как со сцены она мысленно и каждым своим жестом обращалась лично к нему…

Матильда же тем не менее в ответ на его слова разразилась совершенно гневной тирадой. Николай такого не ожидал и даже растерялся перед такой агрессией и напором.

– Никогда, слышите, никогда я не танцевала для вас – сердито и запальчиво говорила Матильда, невольно переходя от нервозности ситуации на «вы», – и все, что я делаю и о чем я думаю, ни в коей мере не сводится лично к вам. Это было бы преступлением. Это превратило бы любой театр в бордель, любую книгу сделало бы заказом.

Так впервые Матильда осознала, что каким бы близким ни был тебе человек, на определенном уровне вы все равно останитесь друг для друга чужими, если не посторонними. И в этом нет ничего не то чтобы страшного, но плохого или необратимого – нет и в помине.

Эта мысль, маленькая и в своем роде простая, может стать верным шажком к следующей, еще более простой мысли. Прочным фундаментом, на которым человеку в ходе воспитания самого себя предстоит еще построить не один этаж, прежде чем он по-настоящему приблизится к понятию целостности, за которой сможет обрести и независимость, и полноценность, и определенную внутреннюю свободу.

А тогда, во время этой ссоры, размышления Матильды шли в куда более незамысловатом ключе – она просто ощутила себя старше Николая.

Он тогда воспринял ее слова всерьез и близко к сердцу, но так и не понял их смысл. После этой ссоры, несмотря на последующее за нею примирение, оба они продолжали думать каждый о своем: Николай – о том, о чем они оба старались не вспоминать – о будущем, его и Матильды. О чем думала в ту ночь Матильда по ее виду было не определить.

Петр Ильич Чайковский подошел к ней сам. Во время этой знаменательной встречи Матильда исполняла главную роль в «Спящей красавице» – роль Авроры. Как только занавес опустился, она, избегая разговоров, устремилась в уборную – настроение было скверным из-за размолвки с Николаем, кончившейся тем, что совпадение ли это было или нет – Николай вовсе не пришел на спектакль.

Когда в дверь уборной постучали, она была уверена, что это не Николай, скорее всего, он по обыкновению передал розы с кем-нибудь из гусаров. Но это был Чайковский. Матильда потеряла дар речи, и все те слова, которые она непременно желала донести до композитора, разом куда-то исчезли. Остался только молчаливый восторг. В ответ на его похвалы касательно игры Матильды ей хотелось кричать: «Я люблю вас за то, что вы делаете. Вы гений, и это я должна вас хвалить, а не наоборот!». Но это прозвучало бы ужасно глупо, а подобрать новые подходящие и нужные слова ей не виделось в такой ситуации возможным. Она лишь смогла пробормотать, что ужасно боялась, что встреча их лицом к лицу так и не состоится, и что она очень переживала из-за своего отсутствия на сцене во время поздравления с пятидесятым спектаклем «Спящей красавицы».

Петр Ильич затем произнес такое, что никак не могло уложиться в сознании Матильды: он выразил желание и готовность написать для нее балет.

Матильда не смогла совладать со своими эмоциями и расплакалась, схватив в порыве Петра Ильича за руку и посмотрев ему в глаза говорящим, полным любви и благодарности взглядом. Это был настолько ценный, настолько личный опыт, настолько всеоблемлящий триумф ее ремесла, что она так и не смогла найти в себе сил и желания поведать кому-либо об этом разговоре. Ни родители, ни Юля, ни даже Николай так никогда и не узнали о зародившемся в ту минуту союзе.

Союзу не суждено было сбыться: спустя полгода Петра Ильича Чайковского не стало. Матильда бережно хранила этот случай в своей памяти, используя его как спасательный баркас в самые тяжелые минуты своего душевного отчаянья – желание Чайковского работать с нею на многие годы осталось для нее живым доказательством правильности выбранного ею пути.

Не говорить о будущем больше не получалось, как не получалось и не думать. Матильда понимала: они могли сколь угодно тщательно и долго делать вид, что окружающего мира не существует, но как незнание закона не способно освободить тебя от ответственности за его исполнение, так и отрицание окружающей тебя действительности не дает тебе возможности по собственной воле перестать являться ее частью.

Окружающие продолжали считать Алису Генесскую наиболее подходящей Николаю партией, и хотя вопрос был уже, казалось бы, закрыт, сама ситуация с неизбежной женитьбой нет-нет да и возникала.

Летом Николай должен был отправиться в Лондон для того, чтобы присутствовать на свадьбе своего двоюродного брата принца Георга Йоркского, будущего короля Георга Пятого. Принцесса Аликс как раз находилась в гостях у королевы Виктории, так что ее новая встреча с Николаем была неизбежна.

Матильда и Николай как могли обходили стороной все эти неприятные темы, охраняя – или хотя бы пытаясь охранять тем самым время своих встреч от тяжелых раздумий. Получалось с трудом.

Николай, привыкший делиться всеми своими переживаниями и соображениями с Матильдой, говорил о принцессе Алисе с нескрываемой теплотой. Матильда уговаривала себя – она считала ревность, особенно в самых худших – женских истеричных проявлениях ревности – одним из самых дешевых и некрасивых человеческих качеств. Конечно, Николай и Алиса были знакомы давно, конечно, у них было много общего, они продолжали все это время общаться по переписке. Матильда старалась не думать о том, что когда-нибудь неминуемо настанет момент, когда Аликс сможет предстать перед Николаем в новом образе – в образе потенциальной невесты.

Рассвет. Через час Николаю надо было уходить, поспать хотя бы час он уже не успевал. Хотелось поговорить о чем-то хорошем.

– Матушка твоя танцевала… И первый муж ее – артист Леде. Отец – лучший исполнитель мазурки в России, если не в мире. Иосиф танцовщик, Юля… Маля, у тебя удивительная семья, и сама ты – удивительна. Тебе на роду написано было заниматься балетом, он в твоей крови, – негромко рассуждал он, перебирая ее тяжелые распущенные кудри. – У тебя не было никакого выбора, – улыбнувшись, в шутку добавил он.

Матильда не шелохнулось, но Николай явственно почувствовал как она отстранилась и выпрямилась под его руками.

– Ники, погаси свет.

– Да это уже утро… это солнце. – Николай перелел ее пальцы со своими.

– Тогда погаси солнце.

Какое-то время они лежали молча, слушая, как постепенно оживает за окнами город.

– Конечно, у меня был выбор. Выбор, Ники, это самое сложное и самое прекрасное, что есть в нашей жизни и что было в ней всегда. Каждая минута, каждый день, каждый наш поступок и шаг определяется нашим выбором. Выйти на сцену или остаться за кулисами. Пойти прямо, свернуть или упасть.

Николай положил ее голову к себе на плечо, но от этого не стал ближе к Матильде.

– Но ведь человек падает не нарочно, вот скажем, он споткнулся и упал – разве есть у него выбор не падать? – снова улыбнулся Николай, но Матильда оставалась серьезной.

– Выбора нет лишь у животных, да еще у отвратительных личностей, которые сами себя его собственноручно лишают. «Мне суждено, мне по судьбе, о, я так страдаю!» Ой, Господи… это так ужасно, Ники, так ужасно. Сваливать ответственность за себя на что угодно, лишь бы стало полегче, и терять, терять себя, теряя тем самым свою жизнь. Оттого, мне кажется, все проблемы в мире и берутся, никто не думает, к чему приведет его следующий шаг, идут себе куда-то, примерно в ту сторону, куда указали, да и идут только потому, что было же сказано идти.

– На все Божья воля.

– Ах, оставь. Будь это Божьей волей, Господь не дал бы нам рассудка это понимать. Пустое… Я хочу сказать, возвращаясь к твоему вопросу, – у меня был выбор танцевать или нет. У меня есть этот выбор и сейчас. Это мое право, великое право человека перед миром и самим собой… Выбор есть всегда.

Они оба надолго замолчали, и каждый подумал о своем.

Глава 14. Тучи сгущаются

Матильда точно знала – потому что чувствовала – а чувствам своим она привыкла доверять много больше, чем, например, окружающим ее людям – это лето отнюдь не будет столь счастливым и прекрасным, как минувшее. Сердце ее сдавливала тревога, до отъезда Николая в Англию еще оставалось время, но он был все более и более несвободен в своих поступках и передвижениях. Было ясно: из Красного Села он не сможет приезжать столь часто, как мог позволить себе зимой.

Матильда решила на лето поселиться в самом Красном Селе или хотя бы поблизости, впервые в жизни пожертвовав каникулами в родных Красицах. Поиски подходящей дачи она начала еще весной и вскоре без труда нашла удобный во всех отношениях вариант: маленькая дача на самом берегу Дудергофского озера, на возвышенности, неподалеку от Вороньей и Ореховой горы, с прекрасными зарослями орешника. Из Дудергофского озера начинался Лиговский канал, и место было невероятно спокойное, живописное и в меру уединенное.

Николай выразил сдержанную радость по поводу ее решения, но позже до Матильды дошли неприятные слухи: глупо было надеяться, что их отношения сохранятся в тайне, но поселиться настолько явно близко к Николаю – значит породить новую волну нежелательных обсуждений.

Понимая, что злиться в общем-то не на кого и никто не виноват, Матильда из упрямства вместо того, чтобы отправиться в семейное имение, выбрала дачу, стоящую на совершенно диком расстоянии не только от Николая, но и вообще от любого населенного пункта. Свое спонтанное и не очень обдуманное решение она вяло объяснила тем, что, дескать уж очень ей понравилась оригинальность постройки: по легенде, дом был построен еще при императрице Екатерине II и имел не только огромный размер, но и экстравагантную форму. Якобы, проезжая однажды через Коеровский лес, мператрица повелела построить прямо в нем имение, а когда архитектор попытался уточнить угодный государыне стиль постройки, Екатерина указала рукой на треугольную форму шляпы одного из придворных со словами: «Да хотя бы вот такую», решила судьбу постройки. Дом действительно был выстроен в форме огромного треугольника, с массивной колоннадой и большой высокой лестницей, ведущей к самому подъезду. На территории имения был также огромный и очень сильно запущенный парк, переходивший с одной стороны в лес, а с другой простиравшийся до самого Волхонского шоссе, соединявшего Царское Село с Петергофом. Теперь вдалеке возникли несколько дач более поздней постройки, но до ближайшего поселения – Лигова – было весьма далеко.

Узнав о том, что сестра сняла на лето чудовищную дачу в глухом лесу, Юля вздохнула и отправилась туда вместе с Матильдой. От нее не укрылись тревога и переживания Матильды, хотя та продолжала изо всех сил скрывать свои печали от родных и не показываться на людях в расстроенных чувствах.

Верхний этаж дачи оставался нежилым и вид имел совершенно инфернально-заброшенный. Вместе с сестрами в доме поселился лакей со своею супругой, в специальном хозяйственном крыле. Его жене пришлось взять на себя обязанности кухарки, потому как никто не соглашался ехать на лето в такую даль даже за щедрое вознаграждение.

В первую ночь на даче Матильда увидела очень неприятный сон – хорошо, что их семейная, городская кухарка, отправилась в Красицы: она верила снам и приметам более, чем людям, так что наверняка бы тут же принялась говорить любимой хозяйке о недобрых предзнаменованиях и «проверенных временем» особенностях снов, увиденных на новом месте – мол, они и вещие, и точные, и бог знает что еще.

Они обе, и Юля, и Матильда, выбрали себе спальни с видом на лес. Парк разросся до такой степени, что высокие деревья доходили до самых окон вплотную, и ветки имели обыкновение стучать по стеклу, чаще всего в ветреную погоду. Сам же дом, пустой и огромный, целиком и полностью состоял из скрипов, непонятных вздохов и еле слышных шагов, особенно в темное время суток.

…Ей снилось поселение, сельская община у глухого соснового бора с причудливо стоящими камнями, которые образовали то ли квадратные домики с маленькими круглыми окошками, то ли памятники непонятно чему. Она в сопровождении кого-то, кажется Юли, была гостем на свадебном обряде большой семьи. С виду казалось, что люди эти судя по одежде и укладу жизни, по национальности были скорее вепсами, чем русскими крестьянами.

Первое, что удивило Матильду это то, что свадьба проводилась ночью. Внимательно всмотревшись, она обнаруживала все больше странностей, и, обратившись к своей спутнице, с удивлением обнаружила, что та во сне преобразилась из Юли в кого-то местного, ей незнакомого, но способного теперь пояснить Матильде суть происходящего: она оказалась вовсе не на свадьбе, а на похоронах, и то, что происходило в доме, было «веселением» покойника. Ведь юноша умер еще до брака, и, по традиции, теперь с ним, обряженным во все свадебное, прощались так, будто готовили скорее к браку, нежели к смерти. Повсюду звенели колокольчики, звучалигармони.

Ей захотелось узнать, кто именно этот умерший человек, и как только она об этом подумала, ей стало ясно, что это похороны Николая. Матильда кинулась прочь со двора и побежала по главной дороге вдоль поселения, бежать было неудобно, она поскальзывалась, а под ногами у нее было что-то теплое, скользкое и живое. Она посмотрела вниз и увидела, что ее босые ноги по щиколотку увязли в теплой синеватой глине. Глина пульсировала.

Маленькая девочка в нарядом костюме, очень похожем на первый детский польский костюм самой Матильды, сшитый для нее в четырехлетнем возрасте, взяла ее за руку и потянула по направлению к старой избе, стоящей в самом конце улицы. Изба издали казалась обгоревшей, вблизи же Матильда поняла, что доски потемнели и рассохлись от старости. От дерева шло тепло, и темнота внутри дома тоже казалась теплой. На порог вышла женщина молодая и красивая, со светлыми – как у Николая – глазами, и жестким ртом.

– Это Матрена-погибельница, – сказала девочка, дернув Матильду за рукав.

– Ваше Величество, – вслед за девочкой произнесла женщина.

Матильда попыталась сказать, что они приняли ее за кого-то другого, и на самом деле ее зовут не так, но женщина подняла руку, призывая Матильду к молчанию: «Конечно, вас звали иначе, я знаю. Теперь вы приняли новое имя – теперь, возрожденная во Христе, вы зоветесь иначе».

Матильда поняла, что в этом сне она больше не Матильда, а Алиса Генесская. Девочка, продолжающая держать ее за руку, снова изменилась, теперь это была ее – Алисы – компаньонка, приехавшая из Германии вместе с нею.

– Здесь мне никто не мешает, – снова заговорила женщина, – и найти меня тут непросто. Это ты прибыла из страны, где в почете при дворе господа мистики и маги, в нашем краю все по-другому, запомни. Ты и сама это видишь: где он, твой немецкий доктор, который обещал тебе помощь?

– Его нет, – сказала Матильда, – его больше нет, его убили.

– Конечно убили, – кивнула женщина, уходя в глубь дома и жестом делая Матильде Алисе знак следовать за ней, – убили, и теперь он тебе не поможет.

Алисе Матильде стало очень страшно.

– А твой мужчина слабый, он это допустит, потому что слабый. Но это хорошо, что он слабый – потому что был бы сильным, тебе его не удержать. Он и так тебя полюбит, надо, чтобы он не любил больше балерину, и все. У всего на свете есть хозяева, хозяин леса, и хозяин дома, и хозяин мертвому и живому, мы попросим помощи у этих хозяев, они всегда помогают, а мне твои деньги ни к чему: они сами возьмут с тебя плату, и жизнь твоя будет такой, какой ты сама захочешь, только недолгой.

Женщина наклонилась и поймала кудахтающую у ее ног рябую курицу. Одним движением на весу она скрутила курице шею и бросила тушку на дощатый пол к босым ногам Матильды Алисы.

– На, отдай плату хозяевам леса. И они, может быть, возьмутся тебе помогать.

Матильда почувствовала, как темнота в избе обступает ее со всех сторон, прижимается вплотную, пытается проникнуть в глаза, в уши, в силящийся закричать рот, она стала задыхаться, а темнота сжимала ее все сильнее и сильнее, изба превратилась в каменный мешок и становилась все уже, уже, пока она, наконец, не проснулась.

Матильда Алиса выпрямилась на постели в попытке отдышаться и проснуться окончательно. Щеки пылали, и, когда она поднесла к ним подрагивающие ладони, оказалось, что она плачет – она плакала во сне, и получилось, что заплакала и в реальной жизни.

Матильда уже сама жалела о том, что сняла эту дачу. Но признать свою ошибку она не могла, потому решила остаться здесь до конца лета, как бы ей ни хотелось пока не поздно уехать в родные Красицы.

Наутро после увиденного кошмара Матильда сама больше напоминала теперь неупокоенный сумрачный призрак, нежели живую молодую девушку, хозяйку имения. И отправляться спать при этом боялась совершенно по-детски.

К счастью, Юля сама обратилась к Матильде с просьбой ночевать вдвоем в одной комнате, ссылаясь на непривычные простор и тишину слишком большого для них двоих дома. Следующую ночь они провели вдвоем. На этот раз Матильде явственно казалось, что кто-то ходит у них под окном. Она молчала, боясь напугать сестру, хотя точно чувствовала, что Юля не спит. В конце концов Юля первая подала голос, шепотом поинтересовавшись, не слышит ли Матильда тихого шороха под окнами.

– Слышу, – так же шепотом ответила Матильда.

Тихие звуки шагов и хруст веток продолжались до самого утра. Осталось неясным, продолжились ли они с рассветом – Юля и Матильда, вконец измученные ночными переживаниями, заснули.

Утром комнату заливал яркий свет солнца, погода была чудесная, и у Юли не осталось сомнений, что подозрительные шорохи были не более чем плодом их разыгравшейся фантазии. Тем не менее, видя испуг сестры, она попросила лакея перебраться в комнаты на этаже, чтобы в случае необходимости, он мог явиться на зов сестер и прийти к ним на помощь.

Матильда же пребывала в глубокой задумчивости: под окном все-таки явно кто-то был. Конечно, это была не сворачивающая курицам шеи ведьма, но ведь вполне может статься, что кто-то шпионит за ними из-за Николая, даже в такой глуши. Может быть, кто-то из тайной полиции, по приказанию Марии Федоровны. Почему бы и нет?

До начала летнего сезона в Красном Селе еще оставалось время, которое ей было решительно нечем занять, кроме как одиночными молчаливыми прогулками по лесу. Грибы она больше не собирала, просто бродила, бесцельно и задумчиво, как когда-то по городу, в ожидании возвращения Николая из неудачного кругосветного путешествия. Она скучала по родным, но не хотела показываться им на глаза в таком состоянии, и Юля в сопровождении Зедделера отправилась к родителям без нее. Боясь ночевать без сестры и не находя в себе силы в этом признаться, Матильда в одиночестве напилась на ночь коньяку и легла спать с широко распахнутой дверью. О том, что подумают о ней лакей и его жена, она старалась не думать, мало ли какие у людей в самом деле бывают причуды.

Николай прислал ей письмо в тот же день, как только возвратился из Англии. В тот же вечер он прибыл к ней верхом, но встреча была невеселой. Во второй раз он приехал к ней без предупреждения и не застал ее дома – репетиции красносельского сезона уже начались. На самих спектаклях он в то лето фактически не бывал – недолго пробыв в Красном Селе, он снова уехал вместе с Государем Александром – сначала в Курляндскую губернию, в Либаву, оттуда – в Данию, и пробыл там до самой поздней осени, вернувшись много позже начала зимних спектаклей Матильды.

Теперь, по прошествии времени, проведенного рядом с ним, Матильда ясно видела и понимала все его особенности и недостатки – он, несмотря на свое происхождение и семью, был всего лишь человеком, со своими слабостями и страхами, промахами и заблуждениями.

Она не идеализировала его больше, не видела в нем более человека намного сильнее или глубже ее самой – но оттого ей казалось, что теперь она любит его много больше. Его тело, его поступки и идеи, мысли, стремления и желания, страхи и переживания, его намерения, неверие и уверенность. Любит его настолько, насколько человек может любить другое живое существо.

Глава 15. Тучи сгущаются

Пустующая все лето квартира в доме на Английском проспекте встретила Матильду некой особенной необжитостью и запущением – стылым холодом и мраком. Матильда не могла избавиться от неприятного ощущения: будто бы фаворитка вернулась в купленный или же снятый ее патроном особняк, растерянная в ожидании визита благодетеля. Это не было правдой до конца, но неприятный привкус вдруг почувствовался настолько, что захотелось плакать.

Несмотря на то что гости не предполагались, Матильда включила весь имеющийся в доме свет, где только могла. Не в силах успокоиться и не знающая, куда себя деть, поздним вечером она переоделась и снова, снова, снова пыталась крутить тридцать два фуэте. Она увидела себя со стороны – темный осенний проспект, освещенный дом за высоким каменным забором, похожий на искусную музыкальную шкатулку с фарфоровой статуэткой – кружащейся балериной внутри. В одной из таких шкатулок она бережно хранила все – начиная от самой первой записки – письма от Николая, собранные за минувшие годы.

Она танцевала и танцевала, пока глубокой ночью не упала в изнеможении на застеленную кровать и не провалилась в тревожный, неглубокий сон, не переодевшись и так и не погасив во всем доме свет.

Николай продолжал отсутствовать в городе, а Матильде тем временем нанесли два – один необычнее и неоднозначнее другого – визиты.

Первым странным визитером оказался князь Андрей. Он явился в выходной день, заблаговременно известив о своем желании прийти к ней. Для Матильды это было неожиданно: последние годы они не общались и виделись только на светских мероприятиях и на спектаклях. Князь Андрей никогда не присоединялся к Николаю, когда дома у Матильды или же где-то в ином месте собиралась компания, несмотря на то, что в ней присутствовали братья, однополчане да и просто близкие друзья Андрея. Она была уверена, что он избегает ее.

– Какие у вас планы на сегодняшний день, Матильда Феликсовна? – он даже не пытался задать этот вопрос между делом, будто бы «между прочим». Лицо его было напряжено, глаза – серьезны. – Ежели у вас нет определенных неотложных дел и занятий, я хотел бы сопроводить вас в архив. Вместе мы могли бы изучить вашу родословную, в особенности ваши права на титул.

– Но ведь архив закрыт в выходной день? – только и смогла сказать Матильда, она была так удивлена неожиданным порывом Андрея, что не сразу догадалась об истинной причине его просьбы.

– Его откроют специально для нас с вами, Матильда Феликсовна.

– Вас послал Николай?

Андрей промолчал. Его молчание говорило красноречивее любых слов. Матильде было ясно, что это человек, честный и достойный, выбрал учитывая его к ней отношение и чувства, наиболее правильное для себя поведение – он предпочитал стоять в стороне, оставаясь на расстоянии и не посягая на право быть частью жизни Матильды уже давно.

Видимо, только какая-либо веская причина или, скажем, просьба близкого человека – такого, кому нельзя отказать – могла вынудить Андрея Владимировича отступиться от выбранного им пути и переступить эту самим же проведенную черту, как он переступил сегодня впервые порог ее дома на Английском проспекте.

Взгляд Матильды смягчился, настороженность уступила место благодарности и восхищению выдержкой и волей сидящего перед нею человека.

– Я буду вам благодарна, если вы составите мне компанию в моих поисках. Спасибо вам за помощь, Андрей! – произнесла она искренне, отбросив обычную холодность, – вы желаете, чтобы мы отправились немедленно?

– Как вам будет удобно, Матильда Феликсовна. Я нахожусь полностью в вашем распоряжении.

Матильда помолчала, все еще обдумывая сложившуюся ситуацию. Николай помнит о ней, Николай верит в благородство ее происхождения, в ее права на польский престол. Но почему именно сейчас? Означает ли это, что вопрос помолвки стоит сейчас как нельзя остро? Неужели Николай все же нашел в себе силы за нее… бороться?

– Но ведь это же правда! – воскликнула она, отвечая сама себе.

– Что правда, Матильда Феликсовна? – немедленно отреагировал князь Андрей.

– Простите, подумала вслух… – созналась Матильда, – правда… я хотела сказать, что у меня правда есть права на польский престол. Я не лгу, Андрей!

Он молча смотрел на нее – в его взгляде было столько спокойной любви, столько понимания, что Матильде захотелось броситься ему на шею и заплакать с возгласом: «Это какой-то кошмар, помоги мне, мне так страшно потерять Николая!» Она сдержалась, но порыв искренней близости до конца подавить не смогла: неожиданно для себя самой она принялась рассказывать Андрею о своих родителях, о деде, о своей родословной и своей большой семье. О том, что она родилась под несчастливым номером, который еще называют «чертова дюжина» – любимый, тринадцатый ребенок в большой удивительной семье. О своем первом спектакле и первой роли, о том как Юзя удивительно способен исполнять мазуруку – ну просто копия отца, и как Юля из Кшесинской-старшей по вине Матильды превратилась в Кшесинскую-всеми-забытую, но даже это не мешает Юле целиком и полностью быть «за» Матильду, и любой успех и триумф младшей сестры принимать как свой собственный…

В тот день в архив они так и не поехали. Просидев целый вечер у Матильды, Андрей скорее слушал, чем сам что-либо говорил, не перебивая и не выказывая своей внимательности или заинтересованности при помощи нарочно озвучиваемых уточнений: он смотрел на нее не любуясь, что не мешало ему любоваться ею, слушал не восхищаясь и продолжал тем не менее восхищаться. Единственный порыв, который он позволил себе в тот день, заключался в том, что, не сдержавшись, он произнес с возможно излишней горячностью: «Мы найдем доказательство, Матильда Феликсовна, мы просто не имеем право не найти».

Эти слова не вызвали у Матильды неприязни: она улыбнулась, в который раз восхищаясь величием силы человеческой силы, какая бывает, например, в звуках военного марша. Вот, она явственно видела проявления этой силы в еще одном смертном человеке – будучи незнакомой с Алисой Генесской лично и ничего даже толком о ней не зная, Матильда ничего не может с собою поделать и ненавидит ее подчас так, что ей становится трудно дышать. Человек же, сидящий сейчас напротив нее, готов сделать что угодно, лишь бы это хоть немного помогло женщине, которую он желал бы видеть рядом с собой, женщине, вероятно, горячо им возлюбленной и уж точно далеко небезразличной – быть рядом с его братом.

– Решено: завтра с утра мы отправляемся в архив. Спасибо вам, Андрей. Вы такой хороший человек, жаль что не бедовый, как Сергей Михайлович или как ваш брат. Я люблю бедовых, – не сдержалась от в общем-то ненужной жестокости она, целуя его в щеку на прощание. – Доброй ночи, Андрей. Вы лучше многих, и уж точно вы лучше меня.

– Зигмунд Малый, Конрад Второй Горбатый, Генрих Брюхатый… Это все ваши родственники?

– Как смешно, Матильда Феликсовна. Ох, погодите, я что-то нашел!

Матильда стояла на высокой шаткой лестнице, приставленной к бесконечным рядам пыльных книжных полок, князь Андрей – сидел за столом, вчитываясь в увесистый том в кожаном переплете.

– Если я сейчас слезу, то я уже не залезу на эту верхатуру, идите лучше сюда вы, – Матильда была измучена жарой и духотой в зале, от пыли хотелось кашлять и чесать нос, у нее слезились глаза и кончалось терпение – она ругала себя последними словами за то, что в какой то момент позволила себе поверить в то, что им по силам окажется то, что не получилось у целого поколения Кшесинских.

Андрей принялся карабкаться по лестнице, удерживая при этом в руках увесистый том. Достигнув уровня Матильды, он зачитал:

– Смотрите, крайне подозрительно похоже! Всего лишь буковка, быть может, это опечатка… Крше… Кржезинские!

– Ах, Андрей, ну при чем тут какие-то Кржезинские! Моя прабабка точно носила фамилию Кра-а-а-син-ска-я, точно вам говорю! – Матильда дернула плечом от переполнявших ее эмоций, лестница предательски зашаталась. Андрей, силясь удержать устойчивое положение, чуть наклонился в сторону, коснувшись плечом плеча Матильды, его лицо оказалось очень близко, на щеках вспыхнул румянец:

– Я, о-о-о….

Лестница в который раз покачнулась, и Андрей первым полетел вниз, увлекая за собой кипы папок, листков и книг, лестницу и саму Матильду. Это вышло столь анекдотично, что Матильда, а вместе с нею и Андрей, захохотали, они смеялись над конфузностью ситуации, друг другом и самими собой.

– Поедемте со мной в Париж, Матильда Феликсовна, – сказал вдруг Андрей совершенно серьезным тоном.

Все еще лежа на книгах и документах, Матильда повернула голову к нему и столкнулась с серьезным и внимательным вглядом таких же светлых, как у Николая, глаз.

– А вы что, таким оригинальным образом мне предложение делаете? – она попыталась вернуть шутливость и веселье прежних мгновений.

– Может быть, – просто сказал Андрей.

Его ответ прозвучал тихо и серьезно.

Матильда не ожидала такой реакции. Она была уверена, что Андрей засмущается, затруднится с ответом. Разговор развивался совсем не так, как она предполагала – ожидаемо поймать Андрея на слово, уличить в том, что он всего лишь один из многих, желающий, как и все они, видеть Матильду рядом с собою, не предлагая ей законного брака – взамен.

– Так вы что же, я так понимаю, готовы предложить мне законный брак, против воли родителей? – снова попыталась обратить все в шутку она. Но ее слова прозвучали скорее напряженно, нежели весело.

Он молчал. Потом губы его растянулись в чуть заметной, упрямой улыбке: «Я же говорил, что сделаю все, чтобы вы стали светлейшей княгиней. Не Красинской, так Романовой».

«Как же так, – лихорадочно думала Матильда, пока ее щеки заливало румнцем, – как же так, это почему же все так путается. Кто-то ждет, а его не ждут. Кто-то живет, а его никто не любит, или любят, но совсем не те…». Ей захотелось вскочить и отвесить Андрею пощечину. Но единственное, в чем она могла бы его обвинить – только в том, что он не Николай.

Матильда откинулась назад и вытянулась на разбросанных книгах, поднимая облачко пыли. Она улыбнулась, зло и печально, устремив взгляд к высокому потолку архива.

– Конечно это потом, со временем… А пока мы будем останавливаться только в тех отелях, где у вас не будет знакомых, а когда вам подберут жену из великих княжон, вы будете присылать мне на день ангела небольшие подарки? Обеспечите мне лучшие роли во всех постановках, скажем, как ваш батюшка для артистки Леньяни?

Андрей дернулся как от пощечины и резко поднялся на ноги. Она продолжала смотреть на него снизу вверх, не обращая внимания не протянутую ей – только лишь для того, чтобы подняться, конечно же, – руку. Матильда понимала, что своими словами и своим поведением причиняет боль ни в чем перед ней неповинному человеку, но ее собственная боль отчаянно искала выход, и она с усмешкой продолжала:

– А вам точно разрешат? Вам вообще не пора домой, Ваше Высочество? Ваша мама будет волноваться.

Она поднялась с пола, игнорируя протянутую руку. Андрей стоял на против нее, губы его были сжаты в тонкую линию, он отвернулся к книжным рядам и, не глядя на Матильду, произнес:

– Я не имею права осуждать и говорить такого, но…

– Но? Есть еще какое-то «но»?

– Но на месте Ники я бы просто отказался от престола. Чтобы… чтобы прожить эту жизнь с вами, как частное лицо.

– Но вы не на его месте, – жестко сказала Матильда, – только и всего. Вы не на том месте, я – не той крови… Все ведь дело в крови! И в этих чертовых бумажках! Людям верить нельзя, себе – себе верить ни в коем случае нельзя и не полагается – то ли дело бумажки! Что написано пером, не вырубишь топором, так, кажется, говорят? Не буду я больше ничего искать! Моя кровь царям не подходит!

И не глядя на Андрея, она стремительно вышла из душного залитого солнцем архива.

Второй визит был нанесен Матильде уже перед самым возвращением Николая. Гостей она не ожидала, Юля была с Зедделером, оставив сестру предоставленной самой себе. Несмотря на позднее время, в дверь звонили уверенно и настойчиво. На ходу приводя себя в порядок и поправляя юбки, Матильда поспешила открыть дверь, но на пороге никого не оказалось. Ей стало не по себе – темно, поздняя осень, черные деревья в саду. Кому бы в голову пришло пробираться на территорию только за тем, чтобы так глупо над нею подшутить?

Когда она вернулась в спальню, чтобы снова усесться у зеркала, со стороны кухни совершенно явственно послышался звон посуды.

Какое-то время она стояла и слушала движение на кухне, не в силах заставить себя покинуть комнату. Потом осторожно пошла на звук. На кухне было темно, за столом сидел человек и спокойно ел из тарелки суп, оставленный на плите кухаркой. «Уха», – отстраненно подумала Матильда. По идее, надо было бы закричать, но квартира была пуста, каменный забор был высок, а время было – поздним.

Человек за столом – лица его не было видно – продолжал оживленно орудовать ложкой.

«Пришел меня убить – и жрет перед делом? – подумала Матильда, удивляясь собственному спокойствию, – или, может быть, я сплю?»

Человек отложил ложку и утер рот салфеткой. Матильда присела на стул на противоположном крае стола, силясь разглядеть его лицо.

– А мне докладывали, что Император обожает лапшу из голубей. Обманули! Матильда Феликсовна, почему меня все обманывают? А?

Тон его был наигранно веселым и непринужденным, фигура – невысокой и поджарой.

– Я включу свет? – выдавила Матильда.

– Что вы, что вы, Матильда Феликсовна, сидите, я джентельмен, а вы – хозяйка.

Тень выпрямилась и бесшумно скользнула руками по керосиновому светильнику, висящему над столом. Сощурившись от ударившего в глаза света, Матильда всмотрелась в лицо незнакомца, жесткое, словно вырезанное из дерева, в стылые глаза, на глубине которых была отчетливо различима тень глубокого убеждения в том, что лучшей формой коммуникации для людей являются приказы.

Он снова бесшумно сел напротив Матильды, в открытую ее изучая, цепко и оценивающе.

– Кто вы? – Матильда не надеялась на прямой ответ, хотя примерно уже и так понимала, с чем может быть связан этот визит и последующий за ним жутковатый спектакль.

– Полковник Владимир Львович Власов. Вы смущены? Слышали обо мне?

– О. Я не ожидала, что вы так вот просто назовете свое имя.

– Матильда Феликсовна, мы же только что с вами обсудили – я же джентльмен, к тому же гость. Я человек, отвечающий за спокойствие – спокойствие вцелом, а так же за спокойствие отдельно взятых лиц. Я служу миропорядку. Вы разумеется, понимаете, каких именно лиц я имею в виду?

– Догадываюсь.

– А столь поздний и экстравагантный визит мне должно было нанести вам с одной только целью: забрать у вас некие письма, написанные одной обоим нам известной и весьма высокопоставленной личностью.

– И что вы дадите мне взамен?

– Взамен?

– Вы заберете письма: что вы намерены отдать мне взамен моей утраты?

Власов усмехнулся.

– Вы больше меня не увидите, ни здесь, ни днем в более публичной обстановке. Как вам такой обмен?

– А если нет? Если у меня нет писем? Что – убьете меня? – Матильда старалась держаться как можно увереннее.

Полковник Власов оказывал на нее почти гипнотическое воздействие, вызывая желание бездумно извиняться за что угодно и сразу за все.

– Да бог с вами, Матильда Феликсовна! Скажете тоже – убить. Я что, по вашему, похож на убийцу?

– Похож, – честно признала Матильда.

– Не стану я ничего делать, – отмахнулся полковник Власов так, будто Матильда сказала несусветную глупость, а потом добавил очень тихим и неприятным тоном:

– Человека, который восстает против системы, система убирает сама.

Он встал и принялся прохаживаться по кухне, останавливаясь то тут, то там, с одинаковым интересом трогая кончиками пальцев и сиротливо лежащий в вазе начинающий увядать фрукт, и фотографию Матильды в тяжелой рамке. Он взял фотографию в руки, внимательно изучил рамку с обеих сторон и провел пальцами по лицу черно-белой Мали. Матильда невольно схватилась за начинающую пылать щеку. Осмотрев кухню, он столь же бесшумно, и спокойно, сколько и бесцеремонно продолжил свое изучение квартиры. Матильда поднялась и пошла следом. На ходу Власов продолжал развивать свою мысль:

– Вся, понимаете ли, система начинает играть против вас. Мало ли что может с человеком случиться. Ударит ножом нищий безумец, просто так, ни за что. Днем, во время прогулки. Или скажем, выкинет из саней строптивая лошадь. Вино окажется полным отравы. Отвалится театральная люстра. Да мало ли что, в конце концов, у человека просто может появиться в сознании мысль, что жить ему решительно незачем, и он вздумает однажды повеситься на той самой несчастной люстре.

Власов держал в руках музыкальную шкатулку, в которой Матильда хранила письма. Он проницательно взглянул на нее, и перемена в ее лице от него не укрылась. Он не стал ее открывать, а лишь передал в руки Матильде.

– Я не стану ничего отбирать, Матильда Феликсовна. Это ваш выбор – отдать мне эти письма, и, ежели они у вас конечно есть, памятные подарки. Но насколько я осведомлен, подарки от известной нам высокопоставленной особы вы брать отказывались, а если и брали, то с большой неохотой.

Матильда покраснела.

– Рано или поздно Наследник женится, – доверительно сообщил ей Власов как старой знакомой. – Вы, воображаю я, думаете: что мне терять? И это по вам звучит крайне правильно и благородно. Матильда Феликсовна, человеку всегда есть что терять. Подумайте, вспомните – у вас ведь есть родные…

Матильду затошнило. Боже, вот упадет она сейчас в обморок, а Власов ее подвесит на люстре, а Николаю потом сообщат, что, стало быть, жить ей было совершенно незачем…

– Не бойтесь.

– А я и не боюсь.

– Я знаю, но все равно не бойтесь. Отдайте письма, когда будете готовы, и сосредоточьтесь на репетициях. Вы же хотите исполнить тридцать два фуэте… Верно?

– Верно – бездумно кивнула Матильда. Она чувствовала, что визит вежливости подходил к своему концу, и ею овладело непреодолимое желание как можно скорее помыться, как только инфернальный полковник Власов соизволит оставить ее наедине с самою собой. Страх отступил, и Матильда чуть не ляпнула: не Власов ли шуршал под окнами дачи минувшим летом, до смерти напугав и Юлю, и ее саму? Она ходила потом под окнами – трава там была примята…

– Матильда Феликсовна, посмотрите мне в глаза. Будем считать, что я провел перед вами некую черту. Она невидимая, но пересекать ее – нельзя.

Глава 16. Имя молчания

К концу года у Матильды в репертуаре были уже четыре балета – новую роль, которую она учила, она должна была исполнить уже в феврале, это был трехактный сложный балет «Пахита». Перед премьерой ожидалось еще одно событие – помолвка Великой Княжны Ксении Александровны с Великим Князем Александром Михайловичем Романовым. Матильда знала, что и Государь, и Мария Федоровна очень покровительствовали этому браку. На душе было тяжело и тревожно. Скрыть это состояние не выходило, и возможно именно из-за скверного душевного самочувствия Матильды Николай настоял, чтобы помолвку отметили с особой роскошью и помпой непременно в доме Матильды.

Она не стала рассказывать Николаю ни о визите Андрея, ни о последующем за ним мрачном явлении Власова. В первом она не видела смысла, во втором – видела опасность, она и так понимала, что время беспечной простой радости обладания друг другом все больше и больше остается позади. Как понимала и то, что Государь умирает – из Москвы для консультации был вызван знаменитый профессор Захарьин. Никто точно не знал, чем именно и насколько серьезно был болен Государь, даже сам Николай ни от кого не мог добиться правды. Он тяжело переживал болезнь отца. Глядя на него, Матильда эгоистично думала и о том, как скоро придется решить Николаю вопрос со своею свадьбой, и сколько, и как он будет тянуть с решением этого вопроса. Слова Власова тоже не шли у нее из головы, как бы ужасно они ни звучали, вкупе со всей устроенной им той ночью демонстрацией, они были не лишены правды.

Принцесса Алиса все еще отказывалась принять православную веру, и ссылаясь на это условие, отказывалась давать согласие на брак. Матильда точно знала – не только непосредственно от Николая – что и сам Государь был скорее против этой партии, чем за, но переговоры велись, время шло, а другой невесты у Николая не было…

На ужин по случаю помолвки Андрей не явился. Они не виделись с того самого дня посещения архива, и извиниться за свое поведение у Матильды не было возможности. Само торжество тоже было невеселым – черным зимним утром они вчетвером – Николай, Юля с Зедделером и сама Матильда сидели на полу в спальне Юли и пили шампанское.

Снова предстоял очередной отъезд Николая, очередная помолвка: на этот раз в Кобург, где герцог Эрнест Генесской намеревался обменяться узами брака с – господи-боже-мой – принцессой Викторией-Мелитой-Саксен-Кобург-Гоской! Николай, говоря о предстоящей поездке, пытался подшутить над столь замысловатым и весомым титулом, но Матильда осталась безучастна и не поддержала его инициативу. Она думала о том, как в Кобурге соберутся все эти Великие Князья, их родственники, невесты и жены, Королева Виктория со своими многочисленными внучками (в том числе и с Алисой Генесской, Гессен-Дармштатской!), Император Вильгельм Второй и бог еще знает кто…

– Аликс отвечает мне отказом и менять свою точку зрения не намерена, – тихо сказал Николай.

Матильда почувствовала, что у нее нет сил. Нет сил отвечать, нет сил идти спать, и на сам сон – а это между прочим, тоже усилие – тоже совершенно нет сил. «Береги его, – велел ей Государь. – Люби его так же, как любишь себя».

– Ладно, – кивнула Матильда самой себе, – конечно, я буду и через силу улыбнулась.

– Давай оставим Юлю и Зедделера в покое и уберемся из спальни. Бог с ними, с гостями: пойдем спать, просто пойдем спать Ники, хорошо?

О помолвке Николая она узнала во время репетиции, стоя у станка. Они готовили «Пробуждение Флоры» под неизменным руководством Мариуса Петипа, парадный спектакль должен был состояться в Петергофском дворцовом театре ровно в середине лета. По такому случаю были запланированы баснословные траты, Петергофский дворцовый театр планировалось совершенно заново отремонтировать и полностью обновить, и даже провести в него чудо человеческой мысли – настоящее электрическое освещение.

Директор театра, Иван Карлович, вбежал в зал, репетиция была приостановлена, и артистки, пораженные неожиданно радостной новостью, наперебой обсуждали услышанное. Николай в очередной раз сделал предложение Алисе во время их встречи в Кобурге. Согласие Государя было получено накануне отъезда, а сама Алиса не давала согласие три дня, и лишь на четвертый день, по всем законам классической сказки, коей представляется народу жизнедеятельность царских особ, дала, наконец согласие, под давлением всех членов своей семьи.

Всех этих подробностей в тот момент Матильда не услышала – глупое тело отказалось ей служить, и она упала в обморок.

– Маля, послушай. Маля! Это очень важно, Маля. Найдутся те, кто будет радоваться, так сильно радоваться твоему горю. Найдутся и те, кто будет тебя жалеть. Я знаю – первых ты не боишься, вторых – презираешь, как презираешь любую слабость и жалость. Послушай меня, Малечка, родная – для встречи с первыми тебе надо быть очень-очень сильной, тебе надо приготовиться…

Юля сидела у изголовья постели Матильды и гладила ее по голове. Матильда не реагировала, она старалась – честно – вслушаться в голос сестры, но не различала слов, а слышала лишь интонации, нежные, ласковые, полные неподдельного тепла и заботы.

– Скажись больной. Уедем на дачу, Маля. Уедем к родным, в Красицы.

Матильда едва заметно покачала головой – даже этот нехитрый жест дался ей с большим усилием.

– А куда хочешь уехать? Тогда дачу просто снимем. Да хоть тот жуткий дом. Я возьму у Юзи ружье и буду каждую ночь охранять твой сон от лесных монстров и призраков. Возьмем Алю, прикажу ему стоять за дверями нашей спальни всю ночь напролет, скажу ему, если не будет стоять, никогда на мне не женится.

Матильда снова покачала головой и попыталась улыбнуться. Губы не слушались. Она как будто оглохла, онемела и отупела одновременно, тело ее парализовало, а разум замер, кажется, раз и навсегда. Такую длинную мысль она не сможет обличить в слова, чтобы озвучить Юле. Хотелось плакать, но заплакать она не могла – тоже.

Юля забралась на постель Матильды и вытянулась рядом, висок к виску. Они молчали. Медленно и неотвратимо шло время. Матильда с усилием повернула голову и оторвала взгляд от потолка – казалось, сестра заснула, но она продолжала смотреть на Матильду, прижимаясь щекой к жесткому ворсу покрывала.

– Если бы это была книга, она бы закончилась, – хрипло выговорила Матильда, – а она не кончается никак. Понимаешь? А все идет дальше, и идет… А у меня никогда не будет больше радости, и будет долгая-долгая жизнь, а в ней много-много горя. А потом еще горя и так долго-долго, до самого конца… Так, это… Это нечестно чтобы вот так, понимаешь?

Мысль, осенившая Матильду и повлекшая за собой этот необъяснимый паралич, была совершенно простая и оттого в своей этой незамысловатой житейской простоте совершенно дикая: это происходит не с кем-то, а лично с ней. Это ее жизнь, она будет принадлежать ей и завтра, и послезавтра, и другой какой-то жизни у Матильды никогда не будет.

Все, что казалось ей примерно понятным и относительно выносимым на словах – оказалось совершенно невыносимым в действительности.

Она понимала, что рано или поздно ей придется расстаться с Николаем. Но расстаться с ним в действительности и дальше продолжать жить – это оказалось просто выше ее умопонимания.

Это что же все разбить в самом начале жизни и жить дальше такой разбитой еще много-много лет – это как? Это было неправильно, совершенно Матильде неподконтрольно (и эта мысль так же глубоко ее шокировала) и несправедливо.

Ей казалось, что тяжелые и неповоротливые, дикие и неразрешимые в ее голове мысли и идеи причинают ей физическую боль. Тело и рассудок действовали отныне несинхронно, словно все ее естествно представляло собою совершенно расстроенный музыкальный инструмент – мысли отказывались складываться в логические цепочки, а слова – озвучиваться и произноситься, как будто она забыла, как пользоваться речью.

Ее покинуло чувство времени и места, ощущение реальности или нереальности происходящего было теперь до такой степени размыто, что Матильда никак не могла снова начать отдавать себе отчет даже в самых простых бытовых действиях: потому единственным выходом было не делать вообще ничего. Она просто лежала и ждала, когда это все закончится. А тянуться вечно оно не могло – она, по крайней мере, находила в себе силы на это надеяться – потому так примерно видимо и выглядел грешный ад: вот это вот все, без смысла, перерыва, передышки конца и края, помноженное на самое себя и растянутое вдоль самой бесконечности.

Юля нашла им дачу: она арендовала на лето второй этаж небольшого особняка в Стрельне, куда при помощи Зедделера и брата с грехом пополам доставила Матильду. Они совершенно уединились от внешнего мира и принялись ждать, когда Матильда очнется от своего оцепенения. Юзя несколько раз высказывал мысль о том, что сестру необходимо показать доктору, если нет – то хотя бы информировать родителей, потому что они имеют право знать. Юля умоляла его ничего не предпринимать, ссылаясь на то, что визит к доктору не останется незамеченным и так или иначе повредит репутации и карьере Матильды. Что касается родителей, так совершенно точно они уже были в курсе известия о помолвке Наследника и прекрасно представляли себе состояние своей младшей дочки.

Матильда почти не вставала с постели, ела через силу и просила только одного: чтобы ее оставили в покое. На улицу она не выходила, по дому передвигалась мало и редко, посещая лишь уборную и ванную. Говорить у нее не получалось совершенно, и она много думала о молчании, разбивала его на типы по разным признакам, давала ему разные имена: молчание Юли – встревоженное; молчание Власова – проклятый Власов, преследовал тепеь ее в самых страшных кошмарах – угрожающее; неодобрительное молчание зрительного зала; молчание пустых покинутых домов поздней ночью; молчание опустевшего театра в Царском Селе, молчание равнодушных перед лицом страдания высоких, вечных по сравнению с короткой человеческой жизнью, гор – равнодушное, молчание Николая – на этом моменте спотыкалась снова и снова. Молчание Николая было разным. Иногда оно казалось ей молчанием поражения.

«Ты плохой солдат, ты очень плохой солдат, Маля, – говорила она мысленно сама себе, силясь пристыдить себя и тем самым получить контроль над собственным телом и взять себя в руки, – тут ничего не поделаешь, хочешь не хочешь ты должна говорить. Давай. Говори. Чем больше ты выпадешь из жизни, тем сложнее тебе будет в нее вернуться, а возвращаться придется».

Она попробовала заговорить, но вместо слов у нее получился стон. Вцепившись за этот звук собственного голоса, Матильда дернула за него изо всех сил, и наконец, у нее получилось разрыдаться.

Вопреки всем ожиданиям – как родных, так и сочувствующих, и даже недоброжелателей, к началу летнего красносельского сезона Матильда явилась на репетиции. Танцевала она с ожесточенной сосредоточенностью и усердием, но все, что происходило с нею в те тяжелые дни, казалось ей чем-то проходящим сквозь нее, ничем при этом не задевающим: она даже толком не понимала, в каких балетах задействована. Помимо подготовки к главному событию сезона – праздничного балета «Пробуждение Флоры» были и другие постановки: балет «Наяда и рыбак», третий акт оперы «Ромео и Джульетта» и даже, кажется, что-то еще…

На праздничном балете присутствовали не только многочисленные русские князья, но и гости из Англии и Дании, а само торжество было организовано с таким размахом, что было решено выделить Придворному ведомству щедрую премию. Местные жители, слегка обалдев от невиданного размаха торжества, встретили новобрачных Ксению Александровну и Александра Михайловича Романовых такими овациями, что испуганные лошади резко рванули в сторону, а супругов выбросило в канаву. На торжестве присуствовал Николай, Матильда не могла совладать со своим телом, и посмотреть на его лицо. Алиса все еще оставалась в Германии, венчание должно было состояться грядущей осенью.

Имененно этим праздничным спектаклем и окончился летний сезон – окончился много раньше обычного, но Матильде было все равно. Она вернулась на дачу в Стрельне, не имея ни желания ни представления о том, чем занять себя и куда себя деть и применить до начала зимнего сезона.

На следующий же день после возвращения в Стельну к ней приехал Великий Князь Сергей Михайлович, с которым у Матильды сложилась сначала крепкая дружба, а позднее – незадолго до помолвки Николая – окончательная ссора. Матильде было так худо, что она не находила в себе сил анализировать цель его визитов: хотел ли Сергей Михайлович возобновить общение с нею исключительно пресделуя свои личные интересы, послал ли его Николай дабы опекать и по возможности защищать Матильду – все было сейчас единым.

Да и сама их ссора казалась теперь неважной, ведь была устранена причина конфликта: Сергей неустанно уговаривал Николая порвать с Матильдой, Матильду – отпустить Николая, чем и вызывал в конце концов ее неописуемый гнев и пожелание покинуть ее дом и по возможности туда больше не являться.

Сергей Михайлович продолжал бывать на даче у Матильды практически каждый день, приезжая верхом из Преображенского полка. Находясь у нее в гостях, он не требовал общения, поддерживал разговор в случае ее желания поговорить и не настаивал на его продолжении в случае ее желания молчания.

Юля рассказала Сергею о детской привычке Матильды много и долго гулять по лесу, и он упорно и тепреливо склонял Матильду к возвращению к этому занятию до тех пор, пока она не сдалась. Гуляли они также и по самой Стрельне, много и долго бродили по резиденции Великого Князя Константина Николаевича, парк тот был столь огромен, что его теннистые аллеи тянулись до самого берега моря.

Во время одного из таких молчаливых и мрачноватых походов Матильда вдруг заинтересовалась симпатичной, но совершенно запущенной дачей и, увидев вывеску «продается», изьявила желание внимательно все изучить изнутри. Дом был старинный. Наблюдая за поведением Матильды, Сергей Михайлович промолчал, но на следующий же день купил дачу на свое имя. Он сказал Матильде о своем подарке накануне переезда в город – квартира на Английском проспекте также теперь принадлежала ей, но был ли это подарок Николая или его собственный, он не пояснил, а Матильда не захотела спрашивать.

В последнюю ночь, проведенную на даче в Стрельне, Матильда увидела во сне полковника Власова, он вежливо и убедительно требовал у Матильды отдать ему ее сердце, причем предлагал ей вскрыть ее грудную клетку самостоятельно, вкладывал ей в руку небольшой хирургический скальпель и обещал отвернуться, пока она будет этим самым скальпелем орудовать, хотя ему будет очень жаль не смотреть, так его с давних пор завораживает и возбуждает вид человеческой крови.

Глава 17. Кровь на пуантах

– Малечка, миленькая, золото мое, отдохните!

Если уж сам директор театра, Иван Карлович, указывал на то, что Матильда переработала, возможно, в этом был смысл.

Матильда поставила стул на место, заглянула в хмурое лицо начальника и хитро улыбнулась:

– Ну, Иван Карлович… ну, до-ро-го-о-ой!

– Маля! Что вы со мной делаете, Маля. Нет, я этого не вынесу! В моем театре никто – никто – не слушает моих указаний! – наигранно жаловался он. – Маля, ну, послушай же ты старика: посмотри на себя, такими темпами в новом сезоне ты подойдешь на роль разве что гоголевской панночки!

– А у мертвой гоголевской панночки будет номер с тридцатью двумя фуэте, Иван Карлович? Будет? – Матильда засмеялась и продолжила расставлять стулья. Она была бледна и вид имела действительно неким образом схожий с небезызвестной гоголевской героиней.

– Сгинь, нечистая сила, – беззлобно пробормотал директор, оставляя Матильду одну в пустом репетицинном зале.

Матильда составила стулья вокруг себя, вытянулась и приготовилась крутить фуэте.

– Один… два, три… четыре и-и-и, пять, шесть… семь, восемь, черт!

Голова немилосердно кружилась, она снова и снова теряла равновесие и, покачнувшись, задевала ногою стулья. Стулья падали и отлетали в разные стороны зала. Матильда останавливалась и нагибалась за стульями, снова расставляя их по кругу дрожащими руками.

Затем она сбилась на десятом фуэте, стулья снова упали, Матильда снова подняла, их поставила вокруг себя. На этот раз она смогла дойти до четырнадцатого, и простояла вокруг разбросанных стульев несколько минут, силясь восстановить дыхание.

Так она наказывала себя – изнуряя себя тренировками, отдаваясь им с надрывом, не желая останавливаться даже тогда, когда это было нужно. Матильде казалось, что от этого ей становится легче. Ей думалось, что, может быть, так она сможет снова почувствовать себя цельной. Но на практике она не чувствовала ничего. Ни голода, ни усталости, ни боли от ушибов. Она похудела. В ней появилась мучительная скованность, натянутость, внутренний болезненный надлом.

На шестнадцатом фуэте она упала вместе со стулом, больно расшибив локти и порвав трико.

– Черт. Черт, черт, черт! Шестнадцать! – воскликнула она растроенно и обиженно на саму себя, обращаясь к пустому залу.

– А сколько всего их должно быть? – раздался где-то сбоку, со стороны входа в зал, незнакомый женский голос.

Матильда почувствовала, что она не в силах встать. Так и будет лежать, погребенная под стульями, пока не наступит завтра, и артистки не войдут в зал и не обнаружат там ее, к вящей радости Леньяни.

И все же отвечать лежа в такой идиотской позе было невежливо.

– Тридцать два… – вздохнула Матильда поднимаясь. И так и застыла, неловко опираясь на стул – лицо стоящей перед нею женщины она знала наизусть, каждую черту этого лица, хотя никогда не видела ее прежде, лишь на фотографиях, а они, конечно, могут запечатлеть человека, но не в силах передать истинное его лицо.

Перед нею стояла Алиса Генесская.

Она была мощнее и выше, чем казалась Матильде по фотографиям. Глаза у нее были скорее печальными, чем презрительными, рот – более решительным, чем капризным.

На фото, сделанном в Керобе в тот памятный день ее согласия, вид у нее был такой недоверчивый и недовольный, что Матильде думалось, что это ее стандартное выражение лица. Все таки фото ничего о человеке не передают!

Раньше, когда Матильда еще жила с родителями, а призрачный силуэт Алисы Генесской маячил на горизонте скорее как несерьезная, капризная тень, Николай запросто показывал Мале их переписку, ее фотографии и дневники, которые она ему высылала. Тогда это все было шуткой, нестрашной и несерьезной, в каком-то невообразимом туманном будущем, которое должно было никогда не наступить.

Теперь бывшая принцеса Алиса стояла перед Матильдой. В выразительных печальных глазах ее читалась такая неприязнь, будто Матильда – о, она могла себе представить, чего только о ней не понарассказывали будущей государыне Александре – представляла собою что-то грязное, жалкое, не достойное даже взгляда, но вместе с тем и опасное.

Матильда поклонилась.

– Много слышала о вас, – произнесла Александра Федоровна с нескрываемым презрением.

В дверном проеме показалась голова Ивана Карловича, увидев Александру, он поспешно сделал шаг назад, одновременно сгибаясь в полупоклоне, и прикрыл дверь. Матильда не сомневалась, что там он так и остался – глядя в щелочку, пытаясь расслышать весьма интересный диалог, который должен был сейчас состояться.

Аликс продолжала стоять и молча в упор смотреть на Матильду.

– Ваше Высочество, мне нужно умыть ноги, вы не возражаете? – спокойно произнесла Матильда.

Аликс кивнула, все еще продолжая разглядывать Матильду. От такого пристального внимания становилось не по себе, так же тошно, как от вожделеющих взглядов мужчин, с тою только разничей, что в тяжелом взгляде Александры было гораздо больше ненависти и обиды.

– Чем же таким вы смогли привлечь Наследника?

Матильда сделала вид, что пропустила последнее провокационное замечание мимо ушей. Она склонилась, чтобы налить в эмалированый таз холодной воды из кувшина, присела на стул и, не глядя на Александру, разулась и принялась разматывать пуанты.

– Наследник вам что-нибудь… дарил?

– Ники…

– Не смейте называть его Ники! Вы, вы… – взорвалась, наконец Алиса, – Вы – не более чем временное увлечение. Меня же выбрал и поставил с ним рядом по жизни Бог! И я не отступлю!

Глаза Матильды округлились:

– Бог?

Матильда вдруг вспомнила свою поездку во Францию, тогда в сопровождении крестного она изучала пещеру, где было явление Богородицы. Она вспомнила, как посмотрела на небо перед собою, и как не захотела загадывать желание перед чудотворной Мадонной – не захотела просить о любви Николая.

Алиса Генесская шагнула вперед, руки ее подрагивали: «Оставьте его в покое, вы, вы…» – она отвела вгзляд от лица Матильды, скользнув по фигуре и остановившись на груди, намереваясь, видимо, снова вернуться к порочности продажных и дешевых артисток, но тут взгляд ее упал на окровавленные пуанты в руках Матильды.

Она запнулась. В глазах ее мелькнул ужас, следом за ним – милосердие.

– Вот так, – печально сказала Матильда.

Ногти на ногах Матильды были обломаны, пальцы усеяны болезненными шишками и мозолями. Кожа на пятках имела жутковатый оттенок и пошла трещинками. Вены припухли. Аликс растерянно молчала. Матильда поднялась, продолжая стоять в тазике – комичность ее положения образовывала яркий контраст с серьезной и чуть торжественной интонацией речи:

– Вам незачем меня ненавидеть, Ваше Высочество, и нечего бояться – это не та кровь.

– Что? – в растерянности произнесла Алиса.

Матильда сделала шаг из тазика, по ее ступням стекала вода, оставляя на паркете смешанные с кровью следы.

– Я оставлю Его Высочество в полном покое. Уже оставила.

Матильда поклонилась.

– Могу я быть свободной?

Алиса все еще смотрела на нее растерянно. Наконец, она кивнула.

Матильда пошлепала босыми ногами по дощатому полу репетиционного зала.

– Я… я надеюсь, эта наша встреча будет последней! – решительно воскликнула Алиса ей в спину.

Матильда обернулась и ничего не ответила.

Матильда бежала по самому краю платформы, задыхаясь и судорожно заглядывая на бегу в каждое окно каждого вагона, силясь разглядеть, отыскать, объяснить, предотвратить, оставить и остаться…

Поезд тронулся, она же, напротив, против воли замедляла бег и мнова отказывалось слушаться несовершенное тело…

– Ники! – позвала она, уверенно, отчаянно – Николай!

Николай, услышав свое имя, обернулся, выглянул из тамбура первого вагона, увидел Матильду и бросился к ней, они бежали навстречу друг другу, а поезд неумолимо набирал ход.

Матильда кинулась ему на шею, он заключил ее в своих обьятьях, желая попрощаться, но будучи теперь точно не в силах ее отпустить, укрывая руками от всего шумного и беспощадного мира, «Еще не все, слышишь, еще не все», – бормотал Николай. Уткнувшись в его плечо, отгородившись от жизни, Матильда отстраненно пыталась отдышаться, не думая больше ни о чем, ничего не анализируя и не предпринимая. Была ли в поезде Алиса Генесская, наблюдала ли она эту сцену, что о ней, Матильде, думали глядящие во все глаза люди? Больше не было ничего, но это ничего случилось ненадолго, простоять так всю оставшуюся жизнь было самым простым и логичным выходом, но так бы не получилось, и так было нельзя. Николай сделал усилие над собой и отстранился.

– Еще не все, Маля, верь мне, – сказал он и бросился догонять уезжающий поезд…

– Вот, вот как все могло бы сейчас быть, – подытожила Матильда, – вот как он мог бы сказать. И не сказал. А я могла бы поехать на вокзал. И не поехала.

Она сидела на кухне, уперевшись локтями о поверхность стола и обхватив голову руками. Пальцы ее зарылись в волосы и беспокойно теребили тугие пряди.

Юля сидела напротив нее, почти повторяя позу сестры – ее ладонь была прижата к губам, локти так же покоились на столешнице. Она молчала, сочувственно глядя на сестру.

– А вместо этого я сижу тут, извожу тебя и извожусь сама, и конца края этому не видно. Лучше бы правда поехала на вокзал…

Юля отняла ладонь от лица, собираясь возразить, но Матильда ее опередила:

– Да знаю, понимаю… Ты меня за это все прости. Я не знаю, что теперь хуже: когда я молчу и не могу заставить себя говорить или когда говорою, говорю, говорю о Николае. А если говорю про другое – то все у меня какое-то выходит злое. Юль! Это какое-то насилие, все как-то складывается насильно… Насилие…

– Тебе надо выходить из дома, – наконец сказала сестра, – через «не могу», просто надо. Нельзя так сидеть.

– А как сидеть – можно?

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Да выхожу я, – вздохнула Матильда, оставив, наконец, в покое свои волосы, – выхожу, дело не в этом. Вот и Сергей ко мне приезжает…

При упоминании Сергея Михайловича Юля еще больше нахмурилась. Ее широкие темные брови образовали на переносице единую черту, в уголках губ проступили страдальчиские морщинки:

– А это, Маля, вообще незнамо что такое, я…

– Ой, да знаю, – снова отмахнулась Матильда, – какая теперь разница… Да и вообще, может это его Ники просит за мной приглядывать…

Сестры одновременно подняли глаза на новую лампу, висящую над кухонным столом, – в доме на Английском проспекте было теперь электрическое освещение, еще один жест от Великого Князя Сергея Михайловича.

– Не такая уж я и неподкупная, да? Сменила гнев на милость за электрическую лампочку, – едким голосом констатировала Матильда, – да, на самом деле, он неплохой, Юль. На вид только замкнутый, суровый, молчун. А он простой, только бедовый. А я люблю бедовых! Да? И опять же – не женат, убежденный холостяк, и на том спасибо. И моя родословная ему безразлична. Так что вот так.

Юля посмотрела на нее с сомнением:

– Ой не знаю, Маля, ой не знаю…

На том конце телефонного провода было молчание.

– Ну поговорите со мною, что вы в самам деле… Алло? Алло? – нервно выговаривала она, – нам необязательно расставаться врагами, вы меня слышите, алло? Алло? Не молчите же вы, ну…

Человек на том конце продолжал хранить молчание. Если бы этому молчанию нужно было бы дать имя, имя его было бы – молчание мучительное.

– Увидимся, поговорим… Вы, вы мне нужны. Отвечайте же! Это просто… просто неприлично, алло, алло…

Она, не сдержавшись, расплакалась. Вся жизнь почему-то оказывалась не такой, какой она себе ее представляла, совсем не похожей на ту, которую она выстраивала. Она начала сомневаться в том, имела ли она вообще когда-либо верное понятие о том, что хорошо, и что плохо, что правильно, а что нет. Можно ли вообще пытаться давать жизни моральную оценку?

– Ладно, хорошо, – всхлипнула Матильда, – стало быть, вам меня совсем не жаль. А мне, мне вот совсем не стыдно за мои слезы. И за этот звонок. И за все. Послушайте, если… если я вам хоть немного дорога – просто приезжайте. Я все еще здесь, в этом проклятом доме! В каменной музыкальной шкатулке! Я так хочу, чтобы я… Ах, полно! Пустое! Счастливо оставаться! – швырнув тяжелую трубку на рычаг, Матильда не рассчитала силы, и аппарат придушенно звякнул. Трубка повисла на толстом проводе, ударяясь о стену с глухим звуком. Матильда опустилась на корточки, обхватила колени руками и заплакала.

Все было неправильно, все было насильно, вообще все.

В дверь позвонили через полчаса. Матильда неловко поднялась, ноги болели, глаза и кончик носа распухли от слез, щеки чесались.

– Это вы… вы пришли, – она заплакала снова.

Андрей молча прошел внутрь.

Матильда лежала в гостиной, свернувшись калачиком на софе, не глядя на сидевшего напротив нее князя Андрея. Слезы кончились, горло саднило, болела голова.

– Я делаюсь совсем больной, – жалобно, с интонацией удивленной обиды пробормотала Матильда.

– Сейчас… сейчас время такое, – ровным голосом тихо проговорил Андрей, – Государь… очень болен. Время безрадостное.

– Я боюсь оставаться одна, – честно сказала Матильда, – ко мне приходил один человек, еще давно, и до смерти меня напугал. Говорил… вернуть письма. Я не говорила никому.

– Кто он? Вы смогли бы его узнать? – помрачнел Андрей, по лицу его прошла тень.

– Ох, не знаю, Андрей. Он был страшный. Страшный такой… человек. А мои родные – они все видят и знают, я не хочу, чтобы они видели меня такой! Чтобы меня вообще видели, пусть бы не смотрели.

Она села, плотнее укутываясь в шаль.

– Как будто знаете… как будто этот человек знает тебя. И знает все самое плохое, что в тебе есть – видит тебя насквозь. И может заставить тебя сделать что угодно. Фу, мне даже говорить про него как-то тяжело.

Матильда замолчала, нервно теребя край шали.

– Я не могу спать, я боюсь все время. Что кто-то ходит. Это уже слишком, я понимаю, но вы не могли бы остаться здесь, со мною, Андрей?

– Хорошо, Матильда Феликсовна, я останусь. Но только если вы обещаете, что постараетесь поспать. Вы идите, прилягте, я вам принесу из кухни чаю. Или воды.

Матильда судорожно вздохнула, поднявшись неловко, и побрела умываться. Сил на то, чтобы держать лицо и оставаться хоть в каких-то мало мальских рамках приличия, у нее не было. «Будь что будет, – отстраненно, ожесточенно думала она, переодеваясь, – Андрей так Андрей, у него глаза такие же, как у Николая, только печальнее».

Она растянулась на постели, укрыв себя одеялом по пояс, и принялась ждать. Князь Андрей явился почему-то со стулом в руках, молча и невозмутимо поставил его к изголовью постели и снова удалился. Вернулся он с подносом в руках, с чаем, водою и рюмочкой, наполовину наполненной мутной жидкостью с резким запахом.

– Вы отравить меня вздумали?

– Матильда Феликсовна, это успокоительные капли. Вы отдохните, а я посижу.

Матильда вздохнула. Какое-то время они смотрели друг на друга – опять в том же странном положении возлежащей Матильды и стоящего над нею Андрея – и между ними происходил молчаливый диалог. «Вы что же это, неужели совсем меня не хотите?» – ее красноречивые, покрасневшие от слез и волнений глаза делались нарочито округленными. – «Хочу. И всегда хотел. Но не так» – спокойно и печально отвечал – бессловестно – Андрей.

Матильда сдалась.

– Я вам таких гадостей наговорила, Андрей, – начала она, глядя в потолок, после долгого молчания.

– Не будем об этом, Матильда Феликсовна, это дело прошлое.

– А я о вас совсем ничего даже не знаю, Андрей. Имела удовольствие общаться с вашим батюшкой, но теперь так даже и не скажешь, что вы пошли по его стопам.

– Не пошел, это правда. Что говорить… с нового года поступаю на службу. Получаю в Михайловском артиллерийском училище образование. Потом в Александровскую академию пойду.

– Вы лучше меня, – прошептала Матильда.

– Бросьте, Матильда Феликсовна, – пустое. Мы те, кем мы делаем себя в соответствии с нашими умозаключениями. Сегодня вы можете быть одной, кем объявляете себя на сегодня. Но завтра – захоти вы – вы станете кем-то совершенно другим. Мы шире собственной биографии.

Матильда прижалась щекой к подушке, повернув голову к сидящему на стуле Андрею. Ну и вид они, наверное, представляли собою со стороны!

Непросохшая на щеке слезинка скатилась к уху. Андрей будто бы озвучивал ее собственные мысли, повторял ее слова. Ее слова из прошлого, когда все было так просто и хорошо.

– Вот вы так ко мне добры, а она не сделала мне ничего дурного. И я все равно ее так ненавижу…

– Принцессу Алису? Почему же, вы можете ее ненавидеть. Или можете перестать ненавидеть – если это делает вам больно. Поставьте себя на ее место, только так вам будет много проще ее понять. Одна в чужой стране, без поддержики родных и друзей, в чужой вере. С человеком, который сам не знает, хочет ли он жить с нею или же нет. Подумайте, как ей нелегко, страшно. Представляете? Полюбят ли ее, примут ли во враждебной к ней, огромной и чужой стране, добьется ли она если не любви, то хотя бы честности и уважения.

Голос Андрея был спокоен и рассудителен, немного печален. Он говорил тихо, не пытаясь что-то ей доказать или убедить в своей правоте. Сергей Михайлович в спорах с Матильдой, особенно касаемо ее отношений с Николаем, срывался на крик. Андрей хранил спокойствие – оно не звучало ледяной, жутковатой угрозой того спокойствия, которым обладал полковник Власов. Оно было иного толку.

– Матильда Феликсовна, я могу быть не прав. Но все же скажу вам: самое ценное, что есть у человека в этой жизни – это сама жизнь. За ваше право и ваш выбор потратить эту жизнь по вашему разумению, вы ни перед кем не должны нести ответа, кроме как перед самою собой. Вы ничего никому не должны, кроме как должны самой себе и должны своей жизни – прожить ее так, как будто понимаете этот бесценный дар существования, врученный вам, возможно в первый и последний раз. Вы вольны поступать, как вам заблагорассудится, но и ответственность за ваши действия, помыслы и поступки будет лежать только на вас.

– Вы верите в Бога, Андрей?

– Да. Я верю в то, что Бог – это наша совесть. Меня восхищает любовь человека к Богу, то благоговение, которое он перед Богом испытывает. Так человек обретает возможность понять, какой ценностью является наша жизнь.

Матильда молчала. По ее щекам снова бесшумно катились слезы, стекали на шею и в уши, оставляли на коже щекотные полоски. Голос Андрея, тихий и убедительный, становился все тише. Она была уверена, что когда она заснет, Андрей не ляжет к ней. Но и не уйдет.

Глава 18. Отречение

– Что это за остров? Андрюша, куда вы меня везете? Это ваш дом? вы меня решили здесь убить? – пыталась расстормошить своими расспросами Матильда глубоко ушедшего в свои мысли Андрея.

Они сидели в машине. Машина при этом двигалась по воде – небольшой деревянный паром приближался к пристани на острове.

Они не виделись почти целый год – со времени ночного дежурства Андрея на стуле у кровати Матильды, у них состоялась только одна встреча, инициатором которой был сам Андрей, снова закончившаяся таким поведением Матильды, от которого она сама пребывала в ужасе.

Князь Андрей крепко запомнил взволнованный и не совсем связный монолог Матильды о полковнике Власове, и он как умел попытался провести целое расследование, результаты которых и пытался озвучить при встрече Матильде. Имени Власова Матильда ему так и не назвала, но Андрей начал с методичного и тщательного изучения всех – особенно самых навязчивых и активных – многочисленных поклонников Матильды как артистки. В своих поисках он дошел до горячо влюбленного в Матильду на самой заре ее карьеры Воронцова и его «покушения» на жизнь Николая и отправился к Волкову, водившему с Воронцовым какое-то время дружбу.

Волков долго отказывался говорить, но в конце концов после бурного выяснения отношений, кончившегося распитием шампанского, а затем и коньяка, рассказал Андрею о последующих за «покушением» на жизнь Наследника событиях, произошедших в жизни Воронцова.

Николай не покривил душою, сказав Матильде о своем решении помиловать бедного безумного юношу. Какое-то время Воронцов провел под арестом, далее его поместили в психиатрическую лечебницу, и долгое время о нем ничего не было слышно. Его матушка – женщина, по словам Волкова пренеприятная и во многом приложившая руку к прогрессирующему безумию сына – была безутешна, грозила жалобами самому Государю, ссылалась на какие-то мифически якобы имеющиеся у нее связи, но к сыну ее так ни разу и не пустили. Навещать Воронцова было запрещено, и находился он в отделении для особо буйных душевнобольных преступников под руководством некого немецкого доктора, придерживающегося экспериментальных методов лечения душевных болезний и вообще с весьма нетрадиционным взглядом на медицину. Матушка Воронцова в какой-то момент резко прекратила все свои попытки добиться свидания с сыном, а затем и вовсе исчезла. Волкова с Татьяной не пустили не то что на свидание к Воронцову, но и даже не допустили до приема у того самого экзотического немецкого доктора.

Потом о Воронцове так долго не было ничего слышно, что Волков уже успел обвенчаться с Татьяной, вспоминая изредка своего однополчанина и друга. Как вдруг однажды глубокой ночью в их квартире не раздался звонок, и перепуганная ничего не соображающая со сна горничная не доложила, что, дескать, на порог явился некий мокрый с ног до головы бородадый господин в лохмотьях с требованием позвать гусара Волкова и пояснением, что он его добрый и давнишний друг.

Давнишний добрый друг оказался Воронцовым, который бредил и вид имел обезумевший окончательно. Волков уложил друга спать, напоил крепким алкоголем и выслушал невозможно путаное объяснение, которое включало в себя целый набор невероятных высказываний и противоречивых событий, из которых следовало, что Воронцов чудом спасся из страшной военной лаборатории, о которой никто знать не знает, даром что она находится чуть не в самом центре Петербурга, потому что все совершенно секретно, но те, кому надо, все о ней разумеется, в курсе, особенно власть имеющие инстанции – тут он выдал довольно последовательный, но совершенно дикий пассаж о троне, заговоре, немецких и датских шпионах, а заодно и о дальнем родстве Наследника с его потенциальной невестой принцессой Генесской, взять хотя бы что полоумный доктор-садист был гостем из той же Германии. Далее Воронцов завявил, что приложив невероятные усилия, он устранил маньяка-доктора, а также свел счеты с погубившей ему всю его тяжелую и скупую на радости короткую жизнь матушкой, и теперь намерен найти Матильду, дабы наконец связать себя с нею узами законного брака. После чего Воронцов окончательно выдохся, пробормотал несколько эклектично составленных им в единое целое молитв и заснул.

Не зная, как поступить в такой ситуации и не смея разбудить Таню, Волков с горя выпил того же, чем отпаивал Воронцова, и ломал над этой ситуацией голову до самого утра. На рассвете же он сам вошел в такое состояние, что готов был поверить в правдивость доброй половины приведенных ему Воронцовым доводов и теорий, и не ясно чем бы это все кончилось, не проснись в этот момент Татьяна. Приведя мужа в чувство посредством посещения ванной комнаты и большого количества холодной воды, Таня уверила его в том, что они во всем разберутся, главное, что Воронцов жив и относительно здоровов, будем надеяться, что никого не убил, надо бы первым делом обратиться в ту самую психушку, из которой он предположительно сбежал и т. д. и т. п.

Воронцов же между тем исчез из гостевой спальни – на этот раз окончательно.

Все это Андрею удалось изложить Матильде в крайне урезанном виде, в своейственной ему спокойной проникновенной манерой.

– Матильда Феликсовна, я должен спросить. Состояли ли вы когда-нибудь в отношениях с гусаром Воронцовым?

– Конечно, – легко согласилась Матильда, – конечно, состояла. С кем я только не состояла в отношениях, и с Воронцовым, и с cамим Волковым… Так, подождите, тут важно вам пояснить – бедняга Воронцов был у меня совсем не первым, сколько их было – молодых преподавателей в моем училище! Потом – учитель музыки с красивыми тонкими пальцами, когда мне было шестнадцать. Присяжный поверенный Хесин. Генерал Ершов, конечно. Великий Князь Сергей Михайлович. Ваш батюшка тоже недвусмысленно оказывал мне знаки внимания, но что поделать – у меня же тогда уже был Сергей, так что пришлось ему довольствоваться обществом Леньяни… Так, Горчаков и Шереметьев, почему «и» – там была ménage a trois – любовь на троих. Английский садовник и… Кавалергардов мне всех уже и не упомнить…

– Довольно.

– …а конную артиллерию тем более…

– Маля, довольно, я…

– Что – вы? Вы – что? Убьете меня?

– Иногда мне кажется, что мне действительно легче вас убить.

Матильда широко раскрыла глаза.

– Андрюша! Боже… я Ники забыла!

Андрей отвернулся, стиснув зубы и прикрыв глаза, как будто она отвесила ему пощечину.

– Что? Хотите меня ударить? Нет? Что же вы молчите… А я вот хочу. Я прямо почему-то всегда хочу броситься на вас с кулаками. Какой же вы легковерный, Андрей, – печально подытожила Матильда, уже начиная раскаиваться в своем поведении.

С тех пор они не виделись очень долго, пока Андрей не написал, доложив о своем визите и, придя к Матильде, не попросил ее поехать вместе с ним незнамо куда и зачем в неизвестном направлении. Так они оказались на пароме.

– Так куда же мы едем, вы так и не намерены мне обьъяснить?

Андрей оторвался от созерцания водной глади и перевел взгляд на нее.

– Вы правда не понимаете?

– Нет, мне просто нравится вас изводить.

Степенный паромщик ловко привязывал веревку к пристани.

– Матильда Феликсовна, подумайте хорошенько, прежде чем идти туда. Я буду ждать вас здесь, но я бы предпочел, чтобы вы туда не ходили.

Матильда уже сделала шаг на землю, наконец ее осенило.

– Неужели? Ники? Я…

Она побежала в дом, не обернувшись на Андрея.

Снаружи особняк имел вид миниатюрного замка, изнутри же напоминал скорее живое чудо, чем творение рук человека – Матильда прошла ряд высоких стеклянных галерей с диковинными экзотическими растениями, целую аллею каменных арок, увитых цветущим плющем, пока не оказалась в зале, в котором не было крыши – солнечные лучи скользили по зеркальной поверхности мраморных колоннн. В центре зала слепил глаза огромный многоуровневый фонтан цвета слоновой кости.

У фонтана, присев на край бортика, ее ожидал Николай.

– Чей это дом, Ники? – прошептала Матильда, не в силах поверить собственным глазам.

– Наш. Твой…

– Ох, Ники, я… ты подожди минутку, я просто не могу. Это все в себя вместить.

Николай соскочил с бортика и сделал шаг ей навстречу. Матильда подняла руку, призывая его оставаться на месте.

– Погоди…

Она опустилась на бортик, погрузила ладонь в прозрачную воду. Провела влажною рукою по лицу.

Николай тревожно следил за ее движениями. Матильда повернулась к нему, зачерпнула ладонями воду и брызнула ее в лицо Николаю. И сразу стало легко и спокойно, как будто время сначала повернулось вспять и пошло в обратную сторону, потом и вовсе замерло, и не осталось ничего, ничего и никого, на всем этом маленьком острове, на острове побольше – на целом материке, и на других материках, и на планете и тем, что над нею, – ничего. И только по-прежнему ласково и радостно, только здесь и только для них двоих, светило вечное солнце.

– Ники, погоди, да не тяни же ты меня так быстро, я хочу рассмотреть…

Николай держал Матильду за руку и стремительно поднимался вверх по высокой винтовой лестнице, Матильда едва успевала за ним. Николай шутливо проводил импровизированную экскурсию, не желая задерживаться на одном месте более чем на пару секунд.

– Маля, тебе лучше жить в Москве. Подальше от сплетен.

– Ты с ума сошел? А театр? А семья?

– Погоди… Я покажу тебе, – с этими словами Николай отворил очередные тяжелые двери, жестом приглашая ее следовать за ним.

– Постой здесь, – попросил Николай, и начал поднимать занавес. Вспыхнул свет, Матильда стояла на сцене небольшого театра – точной копией Мариинского, только в миниатюре. Даже ложи и стулья, обитые алым бархатом, были декорированы точь-в-точь как в Мариинском.

– Это все для тебя, – тихо произнес Николай, – я построил все это для тебя.

– Нет, Ники, это все для тебя. Матильда легко спрыгнула со сцены, проходя между рядами и дотрагиваясь кончиками пальцев до бархатных спинок.

– О чем ты?

– Да так, ни о чем… Сколько золота. Ты знаешь, только здесь все равно чего-то не хватает.

– Чего?

Матильда выбрала наконец место, встав позади стула, она нежно обвила его спинку обеими руками.

– Давай это будет вот тут.

– Что? – снова переспросил Николай, все больше погружаясь в растерянность, – что будет, Маля?

– Ну как же что… Это будет здесь. Вот здесь, пожалуйста, прикажи установить рамочку из золотых листьев. Для расписания. По каким дням ты будешь меня навещать? По средам? Или чуть почаще, когда Аликс забеременеет?

– Маля, я… Зачем ты так говоришь?! Это очень жестоко.

– Жестоко? Что ты, что ты, я только говорю, что ты это очень хорошо все придумал! Это замечательное место – самое отвратительное, самое уродливое на всей нашей грешной земле! А знаешь почему, знаешь? Потому что сделал его – ты! Именно ты, именно от тебя, ты… ох, Господи.

Вдруг она поймала себя на неприятной мысли некой логической завершенности – будто бы история, начавшаяся с того ужасного эпизода в царской палатке, с дорогого колье, которое она отказалась от Николая принять, неуклонно идет к своему завершению, и конец становится будто бы символическим началом, с той только разницей, что теперь вместо драгоценности ее одаривают целым островом.

Николай соскочил со сцены и кинулся к ней, но Матильда юркнула под его рукою, снова взбираясь на сцену.

– Люди, которым ты стремишься уподобиться, этим, этим местом… они – да они даже не достойны смотреть на тебя! Понимаешь! Пачкать нас, тебя, нашу любовь – а она была, была! – своими взглядами, своими глазами. И ты, вместо того, чтобы ты, чтобы… Ты просто решаешь стать таким же, как все они!

Маля резко остановилась и не села – рухнула на край сцены, уперев руки в колени и горестно схватившись за голову.

– Это что же такое со мною делается… – отчаянно, страдальчески прошептала она, – я Государю слово дала тебя оберегать, а ты… ты…

Николай понял эти слова по-своему.

– Ты что, хочешь чтобы я… чтобы я отказался от короны, от своей судьбы! Ты серьезно? Маля!

Матильда снова вскочила и начала мелкими шагами судорожно передвигаться по сцене – от одного края к другому. Николай, силясь преодолеть расстояние между ними, пытался ее догнать.

– Знаешь, нет. Нет, нет, нет, нет, нет, – говорила она, – не надо отрекаться. Я никогда в жизни не говорила и не скажу тебе такого, я такого не желала, я вообще всего этого не желала. Ники, ох, Ники, ну я же обещала твоему батюшке тебя сберечь! А ты… ты падаешь, падаешь, Ники…

– Маля, погоди, постой, постой же, у тебя истерика.

– Нет у меня никакой истерики, нет. Знаешь, люди могут прожить вместе много лет, каждый день, сто лет вместе – и все равно остаться чужими. Знаешь, нет в тебе чего-то, чтобы жить, чтобы царствовать, это за тебя никому не сделать, а в самом тебе этого – нет!

Она замерла и перевела дыхание. Николай стоял рядом с нею на ярко освещенной сцене перед пустым залом и не решался сделать шаг, чтобы обнять ее и коснуться.

– Не надо отрекаться от престола, Ники. Это я – отрекусь, я – от тебя отрекусь, потому что от жизни своей я отречься не могу! Я не могу совершить такое предательство, даже ради тебя. Это полная – совершенно полная противоположность любви, понимаешь!

Она спрыгнула со сцены и мелькнула между рядами стульев, стремительно направляясь к выходу.

Николай, выйдя из оцепенения, бросился следом за ней, но расстояние было уже слишком велико. Прочь, прочь из дома! Он нагнал ее уже на берегу, она стояла на пароме рядом с Андреем, паром уже оттолкнули от причала.

– Маля, Маля, постой! Андрей, да слелай же хоть что-нибудь, Андрей!

– Благославите нас, Ваше Высочество! – крикнула Матильда, – мы проживем сто лет и никогда не умрем! Благославите!

Глава 19. Траур молчания

Предположительно начало болезни Государя было положено еще во время несчастного случая в Харьковской губернии, который был связан с крушением поезда.

Практически весь поезд – десять вагонов из пятнадцати – были разбиты, Государь же вместе с семьею находился в вагоне-ресторане. Крыша вагона-ресторана не выдержала и обвалилась, и Александр Александрович, отличавшийся в молодости поистине богатырской силою и всегда – на протяжении всей жизни – выдержкой мужеством – в одиночку удерживал крышу до самого прибытия помощи.

Был в царском поезде и Николай. Матильда знала об этом ужасном эпизоде от него, он всегда говорил, что именно после этого Государь стал жаловаться на боли в спине, а далее, по прошествии времени, всегда полный жизни и удивительной силы, он стал быстро стареть, сдавать, вскоре у него началось воспаление почек, а тот страшный день, возможно, положил начало этой болезни.

Императору не было и пятидесяти лет, но он угасал. Матильда ясно помнила их последнюю встречу: когда она дала Его Величеству обещание, которое так и не сумела сдержать, и уже тогда Император Александр передвигался в хитроумной инвалиджной коляске.

Говорили, он не переживет грядущую зиму. Очередной именитый доктор, на этот раз выписанный из Германии, диагностировал Императору Александру острое воспаление почек. Было принято решение немедленно отправить Государя в Крым, но вскоре вслед за ним в Крым были вызваны и ближайшие родственники и члены царской семьи. Ко времени приезда Николая к отцу в Ливадию, тот уже не мог есть и спать. Он скончался в два часа дня, сидя в кресле.

Менее чем через два часа после его смерти, Николай дал присягу на верность престолу в местной Крестоподвижнической церкви. Там же на следующий день служили панихиду по Императору, а Алиса Генесская приняла крещение и была официально объявлена Великой Княжной Александрой Федоровной.

Матильда редко выходила на улицу без особой нужды – единственно правильным ей казалось теперь иметь для каждого движения и поступка определенную конечную цель. Посетить репетицию, чтобы готовить балет. Выйти на сцену, чтобы принять участие в спектакле. Лечь спать, чтобы дать возможность организму восстановиться. Есть, потому что иначе она умрет. Принимать ванну, потому что иначе она останется грязной. В этом сезоне у нее было три балета – «Калькабрино», «Пробуждение Флоры» и «Спящая красавица». В Рождество она отправилась к семье и встретила Сочельник среди родных, потому что так было нужно.

Ничего не имело смысла, кроме работы. Она не сдержала своего слова, данного Государю: не имела она возможности больше беречь его сына. Второе данное Императору обещание, быть славою балета – она намеревалась пытаться сдерджать до конца.

Но сезон был никаким, бледным. Двор был в трауре, который объявили на год, сняв его только на один день – через неделю после кончины Императора, в день рождения овдовевшей Государыни Марии Федоровны состоялось венчание Николая Второго и Александры Федоровны. После бракосочетания отслужили молебен, был дан пушечный салют, состоящий из трехсот одного выстрела. Был исполнен гимн «Тебе, Бога Хвалим» – единый для всех христиан, «Deum laudamus» – у католиков и некоторых лютеран, с той лишь только разницей, что распевы – мелодии у конфессий оставались разными.

Медовый месяц новобрачных был мрачен: он состоял из бесконечных панихид и траурных визитов, в состоянии общей депрессии и скорби прощающегося с Императором народа. Царствование Николая начиналось с тяжелого, дурного предзнаменования – именно так это восприняли многие.

Матильда не верила в приметы, судьбу, провидение и предзнаменования. Даже в самой глубине своего рассудка она не имела ни помысла, ни мысли о радости и злорадстве: она горевала.

В начале года ее впервые пригласили дать несколько представлений за границей, и вместе с Юзей и несколькими артистами она отправилась в Монте-Карло. Особенный восторг у европейской публики вызвало исполнение Матильдой характерных танцев. Она относилась к этой победе сдержанно и восприняла ее скорее как должное – чем выше становится поднятая тобой для самого себя планка, чем строже требования к самому себе – тем дальше ты уходишь на этом пути от излишнего честолюбия, начиная глядеть на себя все более пристально и критично.

Матильда позврослела.

По возвращении она с удивлением поняла, что в нее влюбился первый секретарь русского посольства в Лондоне, будущий русский посол в Румынии: он слал ей экзотические подарки, чучело собственноручно убитого им большого медведя, чудо человеческой мысли – механическое пианино. Бумажные валики с похожими на тактильный шрифт Брайля, металлическими зарубками приходили в движение от вращения рукоятки, клавиши двигались, будто бы призрак касался их невидимой рукой. Как будто большая искусно сконструированнная музыкальная шкатулка.

Первые дни Матильда крутила рукоятку до тех пор, пока у нее не онемело запястье, и не разболелась рука. Она не обращала на руку никакого внимания, не чувствуя боли, пока Юля не заметила судорожность ее движений. Матильда встретила незначительное, но неприятное и приносящее – по идее – дискомфорт повреждение с отстраненным удивлением.

Летом она снова отправилась за границу, на этот раз с отцом, в Польшу, где она впервые исполнила мазурку в «Пане Твардовском» на одной сцене с Феликсом Ивановичем. Польша встретила их такими овациями, которых не устраивали Матильде даже в Петербурге. Она впервые увидела воочию, что представляет собою цветочный водопад – столько цветов полетело на новую для нее сцену. Матильда снова не испытала фактически никаких эмоций, кроме отстраненной констатации того, что, по всей видимости, она более менее справляется с поставленной перед нею задачей.

Куда более эмоционально реагировал на их пребывание в Варшаве отец: в тот приезд он увиделся после долгой разлуки со многими балеринами, знавшими его еще молоденьким мальчиком. Ныне эти сгорбившиеся пожилые дамы, горячо встречая своего коллегу-артиста, не могли поверить в то, как молодо он смотрится на сцене, с какою грацией и силой он все еще способен отдаваться своему ремеслу. Умелительно для них было видеть рядом с ним его дитя – в свои юные годы приму-балерину Императорских театров.

Матильда вдруг осознала, что они находятся не просто на гастролях, но на родине отца, и впервые за долгое время оказалась способной что-то почувствовать. Они хорошо провели оставшееся от выступлений свободное время. Отец уже знал, что особняк на Английском проспекте подарен Матильде, и что она уже не вернется домой. О Николае они не говорили.

Вернувшись в Петербург, она сразу же переехала на оставшуюся часть лета на свою новую дачу в Стрельне. Из-за траура летний красносельский сезон был отменен, Матильда сказалась больной и получила отпуск от сцены до поздней осени. Она много спала, в остальное время бесцельно бродила в одиночестве то по огромному парку, ведущему к берегу моря, то по простиравшемуся за парком лесу.

Великий Князь Сергей Михайлович старался, как мог, оказывая ей всяческую поддержку. Она никогда ни о чем его не просила, чувствуя при этом, что попроси она его о чем угодно – он с готовностью исполнил бы любое ее желание. Он старался предугадывать любые ее порывы и идеи. Матильда обставила новую дачу наскоро, но Сергей Михайлович настоял на том, чтобы спальня ее была отделана совершенно заново, стены по его повелению были обтянуты дорогим кретоном, мебель для всех многочисленных комнат была заказана у лучшего мебельного мастера Петербурга – Фридриха Мельцера. Круглый будуар из светлого дерева, заказанный отдельно у другого не менее именитого мастера, был настоящим произведением искусства. Матильда была благодарна Сергею Михайловичу за ту заботу, которую он старался ей оказывать. Они выработали меж собой хрупкую систему отношений, которая подходила близким родственникам и старинным, с детства идущим по жизни бок о бок, закадычным друзьям.

Глава 20. Кино и глупость

– Юля, ты знаешь, мне не нравится та, кем я стала… мне кажется, раньше я была кем-то другим, – Матильда пристально изучала свое отражение в зеркале – только этого глазами не увидишь, это где-то внутри. Почему сначала всегда кажется, что все плохое что есть в мире, случится не с тобой? Почему люди становятся убийцами? Не сидишь же ты дома, скажем на Пасху или Рождество, в кругу семьи и не думаешь: «Вот вырасту и стану-ка я убийцей».

Юля появилась за ее спиной, глядя на отражение в зеркале. Сама она стояла чуть в стороне от будуара, тем самым в зеркале не отражаясь.

– Не знаю, Маля, милая, – покачала головой она, – я правда не знаю.

Пятый в жизни Матильды балетный сезон в Императорском театре начался с «Пахиты». Были также в ее репертуаре и новая постановка – «Коппелия», и горячо любимая ею прежде «Спящая красавица». Леньяни по-прежнему оказывали предпочтение перед другими артистками, исполненный ею в «Золушке» танец с тридцатью двумя фуэте успешно перенесли в «Лебединое озеро», тем самым Пьерина автоматически получила главную роль.

Репетиции нового сезона давались Матильде тяжело – сказывалось отсутствие полноценной нагрузки на слишком продолжительное время, сказывался также и общий душевный раздрай. На одну из осенних репетиций неожиданно заявился директор Карл Иванович, быстрым движением сорвав с окон траурные занавесы – так же темной тканью были обмотаны и хрустальные люстры репетиционно зала.

– Парадный спектакль! – воскликнул он, через полгода, в Москве на коронации Государя, – мы едем, едем! Исключительный случай – обьеденим обе труппы!

За этим коротким взволнованным объявлением последовали совершено безумные месяцы, полные лихорадочной подготовки. Помимо «Пробуждения Флоры», было решено ставить по случаю торжеств новый парадный спектакль – «Жемчужину», в котором, к великому удивлению Матильды, роли для нее не оказалось. Никакой – ни ведущей, ни даже роли в массовке. Она должна была коммандироваться в составе труппы в Москву, исполняя при этом только обычную свою роль во время постановки «Пробуждения Флоры». И вовсе не принимая участие в парадном спектакле.

Матильда не могла поверить в происходящее. Николай не мог так с нею поступить. Это мог бы сделать какой-то другой Николай, не тот, не ее, не взрослевший все эти годы рядом с нею.

Леньяни находилась в неописуемом восторге – то был ее триумф, ее победа в многолетней войне с конкуренткой.

Сначала у Матильды было нечто вроде шока, потом – полное отрицание происходящего. После она, переступив через все свои правила и убеждения, обратилась к Великому Князю Владимиру Алексанровичу, но и это ни к чему не привело, Матильда не добилась ни огласки истоков этого дикого решения, ни причин, ни объяснений – Владимир Александрович снизошел лишь до красноречивых пауз в разговоре и многозначительных вгзлядов куда-то поверх головы уничтоженной Матильды.

Его сын наблюдал развернувшуюся драму молча, здесь он был бессилен. Матильда, казалось бы, внешне перешла к совершенному смирению, но Андрей прекрасно чувствовал и понимал, что за маской покорности последует, вероятнее всего, всеразрушительное буйство.

Матильда неожиданно изъявила желание впервые за два года выйти в свет, причем официально в сопровождении Андрея. Причины ее решения он понять сумел, какие она ставила перед собою задачи – понял не сразу, а когда понял, было уже слишком поздно.

В большой гостиной Зимнего дворца в тот вечер шла демонстрация нового, самого молодого и удивительного вида искусства – кинематографа.

Николай самостоятельно крутил ручку проектора, показывая Великим Князьям и особо приблеженным к членам царской семьи друзьям «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота».

Зрители испытывали чувство сродни благоговеянию: дамы, увидя на плоском экране движение поезда в перспективе, не сумели скрыть вскрики во время его приближения: казалось, поезд вот-вот сойдет с экрана и ворвется в полутемный зал.

После бурных аплодисметнов Николай шутливо поклонился, и снова взялся за ручку – следующий фильм снова демонстрировал прибытие поезда, но был снят самим Николаем. Поезд на экране был увенчан царскими орлами, он медленно остановился, продолжая изрыгать клубы дыма. Двери отворились, и на платформу ступила маленькая ножка, обутая в изящную туфельку, затем вторая, и вот высокая красивая женщина в траурном платье стояла на платформе – первый шаг, сделанный принцессой Алисой Генесской на русской земле.

В большой гостиной уже зажгли верхний свет, а восторженные овации благодарной публики все продолжались и продолжались. Николай встречал их тепло, с улыбкой, по-детски искренне радуясь чуду кинематографа.

Был объявлен перерыв, после которого должна была продолжиться демонстрация фильмов.

– А теперь фуршет! – разводя руками в дирижерском жесте, провозгласил он.

Когда он сердечно благодарил представителей царского двора Германии за великолепный свадебный подарок – чуть ли не единственный на всю Россию кинопроектор, он заметил в центре зала Матильду. Она уверенно и неспешно приближалась к нему, пересекая гостиную. Андрей стоял у стены, прислонившись к ней спиной, бессильно опутив руки по швам.

– Ваше Высочество, окажите мне честь – разрешите мне представиться. Меня зовут Матильда Кшесинская, я артистка балета, когда-то давно вы ошибочно приняли меня за княжну Красинскую, и даже по недоразумению представили меня под этим именем нашему Государю и гостям. Меня не будет на парадном балете, потому позвольте мне загодя приподнести вам свадебный подарок. Несмотря на неказистый вид, я уверена, он окажется вам дорог и будет представлять собою большую ценность для всей Империи. Это ваши письма.

Глядя Николаю в глаза, она протянула ему тугой конверт и оберточной бумаги. Николай продолжал смотреть на нее не в силах пошевелиться. В большой гостиной дворца повисла гробовая тишина.

Матильда положила конверт на резной столик и низко поклонившись, развернулась и пошла по направлению к выходу.

Как только двери за нею закрылись, решимость ее оставила. В ушах неприятно тикало, руки дрожали, ее тошнило. Что же она наделала, что и кому пыталась этим доказать. И что теперь будет… Матильда дошла до конца коридора, остановилась и прижалась к стене, силясь выровнить дыхание. Она слышала, что просмотр возобновился. Потом в коридоре послышались голоса.

– Нет, Ники, не надо, погоди! – это был голос Андрея, он чуть задыхался.

– Пусти меня, я должен с ней поговорить, понимаешь, должен.

Матильде казалось, что ее сердце бьется очень медленно, пропускает удары, все пространство вокруг нее замедлилось, застыло. Навстречу ей быстро шел Николай.

– Маля, я…

Матильда сделала неловкое движение в его сторону, спрятала лицо на его груди, вдыхая такой родной и знакомый запах.

– Маля, послушай, мы…

Из залы раздался испуганный женский крик.

– Аликс! – вздрогнул Николай, – Маля, я, я должен идти.

Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Матильда поспешила вслед за Николаем. В дверях ее остановил Андрей, схватил за руку, силясь увести.

– Все в порядке, в порядке… Это шутка, мой отец решил подшутить, нарядился в костюм медведя. Напугал Александру Федоровну, – зашептал он.

– Да пустите меня, оставьте! – Матильда вырвала свою руку и резко развернулась, чтобы уйти.

Андрей не пошел следом.

Она спешно, с прямой спиной, спускалась по широкой пустой лестнице Зимнего дворца, когда от высокой колонны отделилась плотная густая тень и схватила ее за руку, больно сжимая чуть выше кисти. Матильда не реагировала – сердце ее колотилось так быстро, что ей было больно дышать, а перед глазами стояло ошарашенное лицо Николая с тенью глубокого страдания в светлых глазах. «Маля, послушай я… Аликс!» – что он хотел сказать, прежде чем их прервали?

На Дворцовой площади их уже ждала машина, полковник Власов на мгновение отпустил ее руку, и придерживая за плечи, стремительно усадил Матильду на переднее сидение.

– Дура! – зло сказал он.

Машина тронулась с места, набирая скорость. Матильде было все равно, куда они двигаются и зачем.

Будто читала наизусть заготовленный урок.

– Жаль, мы не договорились, – ровным голосом произнес Власов, – у них коронация, а что у вас? Что ты наделала, девочка?

Матильда глядела перед собой. Езда в автомобиле была чем-то похожа на ее прогулки в одиночке. Нет, на ту поездку по ночному Красному Селу, стремительную, прекрасную.

– Я отдала ему все письма. Я все сделала. Разрешите мне танцевать, – покорно и безэмоционально, будто читая наизусть заготовленный урок, произнесла она.

– Танцевать? Танцуй. Конечно, ты будешь танцевать! Но не на коронации. Танцевать по кабакам. За кусок хлеба. До старости, пока не начнешь хвататься за кулисы, чтобы не упасть. Вот что тебя теперь ждет!

Матильда продолжала смотреть на бегущую перед ними дорогу.

– Я отдала ему все письма. Я все сделала. Разрешите мне танцевать…

К полковника Власова над бровью был шрам, напоминающий маленький белесый жгут или шов. Оттого одно его веко казалось чуть более опущенным, чем другое. Правее от шрама билась голубая жилка.

Машина остановилась напротив ее дома. У Матильды невольно вырвался вздох облегчения.

– Так просто? Вы меня отпустите?

– Так просто. Позволите дать вам совет?

Она едва могла сдержаться, чтобы не выскочить из машины. Смотреть на Власова не хотелось, но Матильда все-таки пересилила себя и повернула к нему голову.

– Думаю, у меня нет выбора, кроме как выслушать ваш совет.

Власов улыбнулся. «Сейчас скажет, что выбор есть всегда», – зло и грустно подумала Матильда.

– Сидели бы вы дома, Матильда Феликсовна.

– В каком смысле? Вообще?

Власов проигнорировал ее реплику, продолжая свою мысль:

– Выходите замуж, рожайте рцебенка. Берите пример с сестры. У вас замечательная семья, большая, дружная. Надо бы вам научиться беречь то, что вы имеете, как думаете? А то что вы за человек такой… Вот, скажем, стоит у вас на пути дерево, представьте. Высокое, могучее, всю дорогу закрыло. Вы что, будете его рубить? Его можно обойти, чтобы двигаться дальше. Не надо устраивать из всего сражение. Вы же не воин, вы артистка.

Матильда покачала головой.

– Артистка – тоже воин, Владимир Львович, – убежденно произнесла она, не замечая, что впервые называет Власова по имени. – Солдат. Вы солдат, я солдат, на самом деле между нами не так уж много разницы. Я ведь тоже служу миропорядку.

Власов ничего не ответил и молча открыл перед нею дверь машины.

Ощущение, что дома она не одна, возникло у Матильды сразу же, как только она закрыла за собой входную дверь. Прислуга должна была уже уйти, Юля оставалась у Зедделера. Но кто-то здесь был. Осторожно ступая по темному коридору, она уже точно знала, что в гостиной будет гореть свет. Но она ошиблась. Облегченно вздохнув, Матильда не раздеваясь прошла в спальню – она намеревалась просто лечь на кровать прямо в одежде, закрыть глаза и постараться представить, что сегодняшнего дня в ее жизни просто не было. Лежать и воображать это до тех пор, пока это не окажется правдой, и тогда она сможет встать и продолжать жить как ни в чем не бывало.

Внушая себе эту мысль, она открыла ведущие в спальню двери и испуганно отшатнулась – в спальне горел свет, и еще там прямо посередине комнаты стоял Воронцов. Увидев Матильду, он сделал шаг ей навстречу, Матильда почувствовала, что начинает падать и вцепилась рукою в дверной косяк. Получилось совсем как во сне – она силилась закричать и не могла издать ни звука.

Они оба замерли, глядя друг на друга. Матильде показалось, что она теперь никогда уже не сможет пошевелиться и ее собственное тело больше ей не подвластно. Пальцы, сжимающие дверной косяк побелели, и когда Матильда чуть опустила глаза и увидела свою руку, она смогла наконец двинуться. Но вместо того чтобы сделать шаг назад, она почему-то просто дернулась, оставаясь стоять на месте. Для Воронцова это, видимо, послужило сигналом – он кинулся на Матильду, заключая в обьятиях, до боли сжимая ее ребра. Его прорвало.

– Вспомнили меня, Матильда Феликсовна? Вспомнили! Это я дарил вам цветы после каждого выступления, это я вас ждал, так всегда ждал, и, наконец, дождался, – лихорадочно бормотал он.

Матильда пыталась вырваться, но Воронцов нервно переминаясь на месте, держал ее очень крепко. Казалось, они исполняют гротескный замедленный танец.

– Пустите меня, пустите, ну, – севшим голосом хрипела Матильда.

Воронцов, казалось, сам не решил, что именно он делает – обнимает Матильду, душит или пытается толкнуть.

– Нет, нет, нет, нет, нет, не могу отпустить, не могу. Мы теперь всегда будем вместе, я не должен вас отпускать, нам надобно никогда не расставаться.

Воронцов судорожнымии движениями укутывал Матильду в ее собственные юбки, завязывая узлом подол платья.

– Ты теперь будешь моя невеста! – воскликнул он, – мы поженимся. Ты же моя. Моя невеста… ты!

Его взгляд лихорадочно блуждал по комнате, пока, наконец, не остановился на тонком кружевном покрывале. С радостным и не вполне членораздельным криком он отпустил Матильду, хватая импровизированную фату.

Матильда потеряла равновесие и упала, силясь выпутаться. Воронцов опустился перед ней на колени, заматывая лицо покрывалом. Матильда хрипела, ей не хватало воздуха, руки запутались в рукавах пальто, как в смирительной рубашке.

– Моя маменька, моя маменька всегда говорила мне остерегаться таких женщин, как вы, Матильда Феликсовна, – чуть задыхаясь, начал Воронцов. – Она мне так и говорила, Алеша, берегись артисток. Артистки как сороки, падкие до всего блестящего. Это он купил тебе эту квартиру, он, да? Наследник? А я так тебя ждал, Малечка, так ждал. Я ради тебя сошел во Ад и победил легионы демонов. И все из-за тебя. Он украл тебя у меня, понимаешь, украл! Ты продалась, продалась Николаю за все это барахло, дрянь! – Воронцов замахнулся и сильно ударил Матильду по укрытому тканью лицу.

Потом он остановился и неожиданно заплакал. Плач этот был громким, отчаянным, как плачет иной раз наказанный ребенок от несправедливости и обиды.

Матильда тяжело дышала. Она тоже плакала.

– Но это ничего, ничего. Пусть я небогат, Матильда, пусть. Я заслужил потом и кровью, я всем пожертвовал – я заслужил право быть рядом с тобой!

Воронцов навалился на нее сверху, она чувствовала тяжесть его тела и не могла разобрать слов, которые он бормотал. Когда она смогла наконец освободить одну руку, это оказалось бесполезным. Все что она могла это скрести ногтями по паркету, еле шевеля пальцами.

Потом Воронцов вскрикнул и еще больше навалился, впечатывая Матильду в пол. Он больше не шевелился. Матильда слышала какой-то шум, шаги, хлопанье дверей, голоса. Чьи-то руки стащили с нее тело Воронцова, ей помогли принять сидячее положение, она почувствовала, что кто-то сразу с двух сторон разрезает ножами завязанные на ее одежде узлы.

Когда с ее головы удалось снять покрывало, оказалось, что оно в крови.

Все двери были раскрыты, в комнате толпились полицейские. Воронцов лежал на полу рядом с ней вниз лицом. Его голова была в крови.

Перед глазами все плыло, все становилось бежевым и серым, как будто в комнаты со всех сторон проникает теплый и липкий удушливый туман. Матильду затошнило. Лица, руки, ноги, форма, чьи-то голоса – ей казалось, она различает в этой какафонии голос Андрея, и, кажется, Ники, потом она увидела перед собою лицо Власова.

Матильда потеряла сознание.

Глава 21. На службе миропорядка

– Иван Карлович, я вас прошу, нет, я вас умоляю, сделайте что-нибудь. Я кручу тридцать два фуэте, я могу, я научилась, умоляю вас, дайте мне танцевать.

– Молчи, молчи, Малечка, успокойся, дело уже решенное, молчи….

– Я никогда ни о чем никого не просила. Я считала что все, что человеку нужно, он может получить самостоятельно, сам, полагаясь лишь на себя и прилагая определенные усилия. Я думала, что честно трудясь, я уберегу себя от той жизни, коей я жить не желаю и самостоятельно построю то будущее, которое хочу. Пожалуйста. Я умоляю вас, я могу встать на колени – скажите перед кем мне нужно это сделать? Я сделаю что угодно, что угодно, просто разрешите мне работать, просто дайте мне делать мою работу, и я сделаю ее хорошо. Пожалуйста…

В апреле поезда перевезли из Петербурга в Москву почти десять тысяч пудов столовой посуды, пуд золотых и серебряных сервизов. В Кремле установили телеграфную станцию на сотню проводов для связи со всеми домами чрезвычайных посольств. Грядущая коронация Николая своим размахом много превосходила все предыдущие коронации.

Николай и Александра Федоровна отправились в Москву за неделю до дня коронации и поселились в загородном Петровском дворце – торжественный вьезд Николая в Москву должен был состояться девятого мая и открыть тем самым начало праздника. Торжества планировалось отмечать много дней. Вдовствующая императрица Мария Федоровна Романова прибыла вслед за сыном в Москву два дня спустя и по ее приезду перед Петровским дворцом тысяча двести человек исполнили праздничную серенаду – это были члены Императорской русской оперы, ученики консерватории и многие именитые и заслуженные оперные исполнители.

Сотни и тысячи человек целыми семьями пешком шли в столицу, чтобы присутсвовать на этом знаменательном событии.

На Ходынском поле на окраине Москвы размером в почти один квадратный километр, неоднократно использовавшемся для народных гуляний, зрителям должны были раздать по случаю коронации сорок тысяч ведер пива и меда и полмиллиона памятных сувениров – специальных подарочных кульков с памятными коронационными кружками с вензелями, колбасой, пряниками и сластями.

Отправившеяся в составе труппы для участия в «Пробуждении Флоры» в столицу Матильда поселилась вместе с остальными артистками в гостинице «Дрезден», из окна которой ей был очень хорошо виден торжественный въезд Николая. Вся церемония длилась два часа, а в процессии принимало участие огромное количество людей – от многочисленных иностранных принцев до презсдавителей подвластных Росии азиастких народов, казачих войск и родового дворянства. Николай ехал верхом на белом коне, подкованном специальными серебряными подковами.

В эти дни родные, в том числе и отец, и Юля, не могли быть с нею рядом в силу их вовлеченности в торжества. В обществе друзей артистов Матильда вела себя мирно и легкомысленно, в ее номере все ночи напролет было много народу. Накануне финальной репетиции «Пробуждения Флоры» посиделки в гостинице затянулись настолько, что в первый и последний раз в своей жизни она опоздала на репетицию.

Когда Матильда явилась в Большой театр, вся труппа во главе с Мариусом Ивановичем Петипа ожидала ее, чтобы начать. Пока подавленная Матильда шептала сбивчивые слова извинений, ей казалось, что жизнь ее если не кончена совершенно, то очень к этому близка. Решимости назвать истинную причину опоздания у нее не было, оттого становилось еще невыносимее.

– Для меня – ничего, – с глубоким осуждением отвечал Мариус Иванович, глядя ей в глаза, – Для – них! – и широким жестом он указал на ожидающих артисток.

Для памятного представления парадный зал Большого театра был обновлен, весь главный подъезд представлял собой огромный шатер из красного сукна, украшенный белой бахромою. Царская ложа была специально расширена на дополнительные шестьдесят три персоны, были переоборудованы даже литерные ложи бельэтажа и бенуара.

В душном номере гостиницы Матильде снился лес – высокий, сухой, жаркий. Хвоя хрустела под ногами, хотелось пить, и надо было идти, но в какую именно сторону – не ясно, и все никак не удавалось выйти из этого бесконечного леса. Сосны застилали небо, могучие поваленные стволы перекрывали, словно погранпосты дорогу то тут, то там, обойти их не было никакой возможности, пространство между деревьями сужалось, оставляя Матильде все меньше воздуха и места.

А потом она устала идти и остановилась. Рядом с поваленными деревьями в земле оставались широкие необъятные пни. Она смотрела на кольца, расходящиеся по древесине причудливым совершенным узором, как круги на воде, если в нее осторожно кинуть камень, много, много колец. Год, и еще один год и еще – гораздо больше, чем отмерено Матильде. Сто лет – сто колец.

Во сне она почувствовала, как сама растет и становится деревом, как грубеет и ссыхается ее кожа, а потом она заплакала и проснулась.

Глава 22. Отречение – снова и навсегда

Дни после «Пробуждения Флоры» оставались для нее свободными – Матильда приняла решение вернуться в Петербург вместе со всеми. На «Жемчужину» в качестве зрителя попасть не было никакой возможности, оставаться во время спектакля за кулисами она не могла.

Надо было пережить два дня – всего каких-то два дня – финальная репетиция и сам балет назавтра, коронация на день позднее. И они поедут домой. Перед важным днем и ранней ответственной репетицией не было и помысла о гулянках, Матильда сидела в ресторане гостиницы «Дрезден» в одиночестве и допоздна, потом аккуратно задвинула за собою стул и поднялась в темный пустой номер. Она больше не чувствовала себя больной – скорее очень, бесконечно усталой, как может устать от жизни находящийся в очень преклонном возрасте человек, а не двадцатитрехлетняя артистка. Ей казалось, что ничто в мире не способно больше ее удивить и пошатнуть установившееся в ней мировоззрение.

В номере ее ожидал полковник Власов.

Матильда видела себя будто бы со стороны, неторопливо и отстраненно думая о том, что можно было бы пошутить по поводу его обещания никогда больше с нею не встречаться в случае, если Матильда передаст злополучные письма.

Все рано или поздно обещают, дают тебе слово, а потом оказываются не в состоянии это слово сдержать. Это, наверное, нормально, ничего особенного.

Подумать про себя, произнести вслух – по большому счету она не видела между этими двумя действиями большого различия. Потому она продолжала молча стоять и смотреть на сидящего в кресле у окна человека.

Вопреки установившейся, казалось бы, между ними традиции, Власов сидел со светом.

– Вы убить меня пришли? Изнасиловать? Что? Что я должна еще сделать и предпринять, для того чтобы меня оставили в покое, – Матильда попыталась произнести это вслух, но у нее снова вышло лишь мысленно, про себя.

– Знаете, почему Воронцов преследовал вас? А я знаю, – губы полковника чуть подрагивали, речь была неторопливой, медленнее его обычной манеры изьяснения, что выдавало в нем употребившего алкоголь человека. – Я его убил. Устранил из жизни, так сказать, ликвидировал. В тот день я отвез вас домой, и все не уходил, думал, вы что-нибудь выкинете. Попробуете еще раз повидаться с Николаем. Воронцов так долго, так упорно за вами следил, – продолжал говорить он, перескакивая с темы на тему, – мы даже не сразу поняли, кто он вообще такой. Влюбленный мальчишка, обезумевший на почве своей любви. А тогда, в самом начале, я думал, и вправду покушение на Наследника. Я ошибся. Видите как. Он рубил дерево. Воронцов. Рубил все деревья подряд, какие видел, даже если они не росли у него на пути…

Матильда продолжала стоять посреди комнаты и слушать находившегося по всей видимости не в самом вменяемом состоянии полковника Власова. Она по-преждему не могла выдавить из себя ни слова, появись даже у нее очень большое желание. И не могла заставить себя сделать шаг. Или сесть.

– Николай вообще знает, что я жива? – губы плохо слушались Матильду.

Власов не ответил.

– Танцуйте.

– Сейчас? – с ужасом прошептала Матильда.

Власов склонил голову набок и посмотрел на нее с таким выражением, будто Матильда сморозила невозможную глупость.

– Нет, конечно. На премьере. Идите с утра на репетицию и танцуйте.

– Как танцевать? Я не могу, – выражать мысли получалось только короткими фразами.

– Не можете? Вот как?

– Все срежиссировано, распределены роли… Меня просто не включить уже в балет… Зачем…

– Идите с утра на репетицию. Петипа в курсе. Дирекции Императорских театров дан приказ свыше.

– Зачем? – тупо повторила Матильда.

Власов снова проигнорировал ее вопрос. На туалетном столике возле кровати тикали привезенные Матильдою из дома часы. Матильда села. Она не могла точно определить, сколько прошло времени, прежде чем Власов заговорил снова. Нсмотря на то что часы стояли совсем рядом с ней и попадали в ее поле зрения, всмотреться и выяснить, который сейчас час, ей даже не приходило в голову.

– Вы знаете, на раздачу подарков в честь коронации ожидается прибытие ста тысяч человек, – неожиданно заговорил Власов, – а люди все идут и идут, целыми семьями, неся в руках иконы. Пешком проходят сотни километров. Мы уже сейчас насчитали народу полмиллиона. Подарков не хватит, места – не хватит. Вообразите себе, какая будет бойня. Я все пытаюсь, закрываю глаза – и все едино не могу себе это вообразить.

Он откинулся в кресле и прикрыл глаза, умолкая. Матильда с трудом перевела дыхание.

– Нелепая, чудовищная смерть, – снова заговорил Власов, – любая смерть по природе своей ужасна, но это – противоестественно даже по меркам общего порядка смерти. Массовая давка, убийство в первые часы правления Государя… Государь! Он не в состоянии ничего услышать, тем более предпринять. Наверное, рано или поздно в жизни каждого человека наступает момент, когда действовать далее он оказывается не в силах. Бессильны перед лицом реальности… Вы бессильны, я бессилен. Потому идите и танцуйте, Матильда. Делайте свою работу. Живите. Проживите сто лет.

Полковник Власов с усилием встал, сделал несколько шагов и остановился посередине комнаты, слегка покачиваясь и глядя на Матильду. Встала и она.

– Вы ведь… вы мне так и не скажете, кто за меня заступился? Кто помог. С балетом. – вместо вопроса у Матильды получилось утверждение.

Очень медленно, действуя как во сне, Матильда подошла к нему вплотную и встала ровно перед ним. Он был ниже Николая, чтобы коснуться губами его лица Матильде не пришлось вставать на цыпочки. Она поцеловала в самый уголок рта, вложив в этот жест все милосердие, на которое была когда-либо способна, и так же медленно отошла в сторону.

Полковник Власов кивнул Матильде в знак прощания – теперь уже навсегда, и молча вышел из номера. Дверь за ним закрылась бесшумно, и первые мгновения после его ухода Матильде казалось, что на прикроватном столике замерли привезенные ею из дома часы.

Матильда исполняла роль желтой жемчужины – черные, белые и даже розовые «жемчужины» уже были в балете. Мариус Иванович поставил для Матильды специальное па-де-де. Она должна была впервые исполнить на сцене тридцать два фуэте.

Леньяни смотрела сквозь Матильду, изо всех сил делая вид, что не видит ее в упор. Матильда поняла, что теперь, по прошествии времени, она ничего у не чувствует – теперь это казалось таким мелочным и неважным. Она грустно усмехнулась своим мыслям – когда-то срезанная перед выходом на сцену лямка казалась ей самым страшным, что может быть в жизни. Теперь она чувствовала такую удивительную пустоту, в которой не было места ничему, никаким эмоциям. Да выйди она на сцену полностью оголенной – едва ли это теперь сможет ее как-то стеснить или остановить.

И все же она дала себе слово изо всех сил стараться не искать глазами в зале Николая. Конечно, его бы не пришлось искать – она точно знала, какое место он займет в ложе. Но все-таки лучше туда не смотреть, кто знает, вдруг глупое тело снова откажется ей подчиняться.

О, теперь она, кажется, готова к любой роли – Мариус Иванович был ею доволен и искренне счастлив тем, что вопреки всем обстоятельствам Матильда принимает участие в этом балете. Так в античных трагедиях являлся бог из машины. Так иногда – совсем не часто и далеко не со всеми – случается справедливость. Она исполнит тридцать два фуэте, и впервые это сделает русская балерина. Не потому, что это было предопределено для нее судьбою, а скорее вопреки всему и вся. Она это сделает.

Парадный спекталь «Жемчужина» стал для Матильды гимном. То был не гимн коронации Николая, не был он и гимном ее любви к Николаю или даже просто гимном самой любви. Это был гимн жизни – самому понятию жизнь, тому, какой жизнь чувствовала и понимала Матильда. В эту жизнь входило все: плохое и хорошее, справедливое и нечестное, свершившееся и только задуманное, такое, чему произойти было не суждено.

Жизнь и гимн ее величию, и непознанности, и необъятности, ее ужасу и ее красоте. Гимн тому, что никогда – ни при каких условиях – человеку не суждено понять эту жизнь в полном объеме. Гинм тому, что как бы человек ни сражался с этой жизнью, как бы ни силился ее нарушить, перебороть или же, наоборот, раствориться в ней, слиться с нею и ею стать – человек никогда не сможет увидеть ее всецело. Человеку всегда будет доступна только ее малая часть. Гимн тому, что чем больше человек осознает в этой жизни, постигает и видит – тем более непостижимой открывается ему эта жизнь.

В миг ее триумфа, в порыве славления человеческой силы и жизни Матильда исполнила тридцать два фуэте, она не пыталась сделать это па-де-де лучше всех, все ее силы были направлены только на то, чтобы исполнить этот гимн максимально честно.

Священнодействие началось в десять часов утра, не имеющая ни до, ни после в российской истории давка на Ходынском поле к тому времени унесла несколько тысяч жизней – по официальным данным речь шла о полутора тысячах, по неофицальным – о четырех тысячах лишенных жизни человек.

К двум часам дня на полностью убранное и вычищенное от трупов и последствий трагедии поле прибыл Николай, оркестр под руководством великого дирижера Василия Сафонова давал концерт, появление на поле Николая было встречено громоподобным раскатом «ура» и исполнением всеми присутствующими государственного гимна Российской Империи «Боже, царя храни».

Запланированные по случаю коронации мероприятия шли согласно программе, вечером состоялся бал у французкого посла, после которого Император Николай II вместе с супругой отправился в имение к Великому Князю Сергею Александровичу, которое находилось под Москвой. Но сначала ровно в девять часов вечера столица загорелась невиданной доселе илюминацией.

Матильда пыталась представить, что может чувствовать в этот миг Николай – и не могла. Это выходило за рамки ее понимания и воображения.

Николай и Александра вышли на балкон Кремлевского дворца, обращенный в сторону Замоскворечья. Александре Федоровне был подан букет цветов на специальном золотом блюде, и как только она сжала в руке букет, искусно сокрытый в нем электрический контакт замкнулся, подав тем самым сигнал в центральную электрическую станцию Кремля. Тыячи огней осветили колокольню Ивана Великого, затем Кремлевский дворец, и вот уже вся Москва была объята удивительным волшебным огнем – безопасным, подвластным человеческому разуму и действующим согласно человеческой воле.

Все центральные улицы Москвы были заполнены толпами людей. Была среди них и Матильда. Она стояла одна, повернув голову в сторону Кремля, тихо и твердо произнося тяжело дававшиеся ей слова, ни к кому, казалось бы, не обращенные:

– Я отрекаюсь от тебя, я отрекаюсь от любви к тебе в пользу любви к единственной святыне человека – в пользу самой жизни. Я отрекаюсь от жизни с тобою в пользу жизни с самою собой. Я обещаю прожить эту жизнь так, чтобы каждый мой поступок и шаг до конца моих дней был честен и здрав во имя самой жизни. Я обещаю, что моя жизнь будет посвящена отныне лишь прославлению великого таинства жизни. И все, что я совершу, будет являться прославлением и служением самой человеческой жизни. Я проживу сто лет, и ни один мой балет не будет исполнен для тебя, но каждый мой танец будет исполнен и посвящен жизни: тому, что в ней случилось, и тому, чему еще только предстоит случиться с тобою и со мной. И тому, чему произойти уже не суждено.

Я отрекаюсь.

Эпилог

Император Николай Александрович отрекся от престола спустя двадцать один год после коронации в возрасте пятидесяти лет, за несколько месяцев до того, как был расстрелян вместе со своей семьей: императрицей Александрой Федоровной и их детьми – цесаревичем Алексеем, великими княгинями Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией.

Великий Князь Сергей Михайлович вместе с другими членами дома Романовых был застрелян год спустя после гибели Государя. Он продолжал сожительствовать с Матильдой долгие годы, в 1902 году у Матильды родился сын Владимир, получивший фамилию Красинский, отчество Сергеевич и потомственное дворянство. Сергей Михайлович до конца своих дней оставался холостяком – он сделал Матильде предложение, но получил отказ.

После убийства его тело было сброшено вместе с еще живыми арестантами в заброшенную шахту железного рудника в Алапаевске и поднято впоследствии на поверхность солдатами войск Белой гвардии вместе с телами других расстрелянных. В его руке был обнаружен золотой медальон с портретом Матильды и гравировкой «Маля».

Великий Князь Андрей Владимирович прожил в законном браке с Матильдой тридцать пять лет, скончался в возрасте семидесяти семи лет, долгие годы остваваясь последним Великим Князем дома Романовых. Он усыновил сына Матильды Владимира, дав ему отчество Андреевич, а так же настоял на том, чтобы Матильде в возрасте пятидесяти четырех лет был дан титул и фамилия князей Красинских.

Светлейшая княгиня Матильда Романовская-Красинская пережила Первую мировую войну в возрасте сорока лет, Великую Октябрьскую социалистическую революцию и падение Российской Империи в возрасте сорока пяти лет, и Вторую мировую войну в возрасте шестидесяти семи лет. Она скончалась в девяносто девять лет, не дожив три месяца до своего столетия.

От автора. Другая Матильда

Задача, поставленная передо мною в работе над этой книгой, была необычной. Да и книга, возможно, получилась необычная. Я никогда не занималась исторической литературой. Правда, несколько лет назад один из мюзиклов, на которых я работаю сценаристом и автором текстов песен, был посвящен роду Романовых, как и эта книга: это был балет на льду «Принцесса Анастасия» Ледового театра Елены Бережной. И так же, как в этой книге, в нем фигурировали Николай II и другие исторические личности, а сюжет был далек от реальных событий. Теперь же моя работа снова коснулась царской семьи, но уже в форме романа. Роман я пишу впервые, и в работе над ним одной из главных задач для меня было показать Матильду, с одной стороны, простым человеком, только начинающим свой жизненный путь, бережно и внимательно относясь к той информации, которой мы можем располагать о ней сейчас, в наши дни, как об исторической личности. С другой – сделать ее литературным героем. Ведь герой – это образ человека, пусть и реально существовавшего, но все же образ собирательный.

Эта книга ни в коем случае не может претендовать на историзм описываемых в ней событий: книга не является хроникальной, она сконцентрирована на взрослении и первой влюбленности молодой балерины, чей отрезок жизненного пути показан читателю глазами самой Матильды и намеренно адаптирован для чтения современным массовым читателем.

Я стремилась сделать Матильду героем, за которым было бы интересно наблюдать, осуждать его или же, наоборот, находить для себя ответы, как можно поступить в той или иной ситуации, а как поступать не следует. В каком-то смысле это история взросления. Помимо мотивов сценария одноименного фильма А. Учителя, автобиографии самой Матильды Кшесинской, ее писем и дневников, дневников ее мужа Андрея Романова, на формирование текста оказали влияние произведения Лидии Чарской и Валентины Осеевой.

Большую часть книги мы видим происходящее глазами Матильды и многое остается «за кадром» повествования. То, что мы видим – мы видим через призму ее субъективного восприятия, и я старалась придавать происходящему оценочность со стороны Матильды. Тут важно пояснить, что на момент повествования Матильде семнадцать-двадцать лет. Она живет с родителями, в одной комнате со старшей сестрой – своей лучшей и самой близкой подругой, сдает выпускные экзамены, ходит на репетиции, издалека восхищается Николаем. Ездит летом на дачу, общается с родными. А семья у нее уникальная: Матильда младший, тринадцатый ребенок, оба ее родителя занимаются балетом, как и брат, и старшая сестра. Семья большая и дружная, имеющая множество традиций. Именно об этом, о бытовой стороне жизни молодой, только начинающей карьеру и самостоятельную жизнь обычной девушки, мне показалось важным и интересным написать.

О карьере Матильды Кшесинской написано многое. Если рассказать о том, как Матильда с детства любила в одиночестве собирать грибы, а после, повзрослев, разочаровалась в этом «хобби» – то именно такие незначительные мелочи могут дать нам возможность увидеть балерину Кшесинскую обычным человеком, и приблизить ее к нам. Чтобы понять поступки Матильды, нужно поставить себя на ее место, себя с нею отождествить: тебе семнадцать лет, ты человек творческой профессии, ты только-только начинаешь разбираться в плюсах и минусах избранного тобою пути. Тебя окружают друзья и родные, конкуренты и завистники. И наконец, ты влюбляешься в первый раз. Матильда сдает выпускные экзамены, спорит с педагогами, становится частью коллектива, обманывает родителей, чтобы потом в этом раскаяться – подобные моменты показались мне более важными, чем полная концентрация исключительно на ее личной жизни.

Я хотела бы поблагодарить издательство «АСТ» и своего редактора, Кольцову Варвару, которая наравне со мною трудилась над этой историей, и это лучший редактор из всех, с кем я работала. Она не только ничем не ограничивала мою свободу, но и оказала максимальную поддержку во всем, что касалось и сюжета, и психологии персонажей, и стилистики текста. А так же свою коллегу и друга Оксану Маврину, которая была с «Матильдой» до конца.

Об авторе

Татьяна Богатырева родилась в Ленинграде в 1988 году. Окончила Санкт-Петербургский государственный университет кино и телевидения, мастерскую драматургии Н. Н. Винокурова по специальности кинодраматургия и аспирантуру Санкт-Петербургского государственного университета кино и телевидения по специальности киноведение. Избранная библиография: cборник повестей «Марианская впадина», издательство «Специальная литература» (шорт-лист премии «Нос»), сборник повестей «День матери», издательство «Росмэн» (шорт-лист премии «Новая детская книга»), «Загадай желание вчера», издательство «Росмэн» и т. д.

Фильмография: «Я умею вязать», х/ф, 2016. Лауреат ряда кино- и литературных премий.

Content

Татьяна Богатырева
Матильда

Глава 1. Маленький отрезок ткани

Глава 2. Два сбывшихся пророчества и один украденный поцелуй

Глава 3. Украшение и слава русского балета

Глава 4. Первое счастливое лето

Глава 5. Долгая зима

Глава 6. На расстоянии вытянутой руки

Глава 7. Светлые ночи, темные дни

Глава 8. Княгиня Красинская, береги его!

Глава 9. Польская панночка

Глава 10. Второе счастливое лето

Глава 11. Как взрослые

Глава 12. Я жду тебя дома

Глава 13. Выбор есть всегда

Глава 14. Тучи сгущаются

Глава 15. Тучи сгущаются

Глава 16. Имя молчания

Глава 17. Кровь на пуантах

Глава 18. Отречение

Глава 19. Траур молчания

Глава 20. Кино и глупость

Глава 21. На службе миропорядка

Глава 22. Отречение – снова и навсегда

Эпилог

От автора. Другая Матильда

Об авторе