Янина Логвин

Только ты

Роман посвящается вам, дорогие читатели, а также моим верным помощницам – Ире и Кристине, вдохновившим меня на эту историю.

© Логвин Янина, текст

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Часть первая

Он всегда казался нерешительным. Мягким, безвольным человеком, для которого любое принятие решений виделось чем-то сродни душевной муке или потере почвы под ногами. Я была отголоском его прошлой жизни, острым росчерком пера, однажды испортившим цельную картину натюрморта, и долгое время он предпочитал не вспоминать обо мне.

Первенец. Единственный ребенок. Дочь, рожденная в браке, который оборвался ночной аварией в то время, когда он еще мог любить. Так говорила бабушка, так полагала я, а как было на самом деле – не думаю, что когда-нибудь узнаю. Он бежал от меня как чумной, вспоминая о дочери лишь в короткие визиты к матери, и я всегда знала, что нелюбима и нежеланна. Пустой формуляр человеческих отношений, который время от времени требуется заполнять вниманием. Коротким, как галочка или клик «ок!». Клик «ок!» в ответ на осторожное «папа?», и больше ничего.

С тех пор у моего отца было много женщин, уютных домов и теплых компаний – где-то далеко от меня в больших городах – но вот семья появилась значительно позже. Впрочем, когда я узнала о ее существовании, отец как раз успел отметить трехлетний юбилей своих отношений.

– Познакомься, Настя. Это – Галина Юрьевна Фролова. Мой официальный директор, а в личной жизни – жена. Она о тебе наслышана.

– Здравствуй, Настя.

– Здравствуйте.

– А это сын Галины Юрьевны – Стас, твой сводный брат. Вы с ним почти ровесники, Стас лишь немногим старше, так что мы с Галей очень надеемся, что вы подружитесь.

В ответ холодное молчание, и мое робкое:

– Здравствуйте…

В ту осень дожди лили непрестанно. В нашем северном городке не было никакой возможности избавиться от холодной сырости. Она проникала сквозь стены и окна, забиралась под кожу и гуляла в крови хандрой пасмурного дня. Сначала заболела я, а после, когда погода расшалилась не на шутку, встречая прохожих ледяным ветром и снежным крошевом, с воспалением легких слегла и бабушка. В городе отца мы оказались вдвоем: она в больнице, а я – в новом красивом доме его семьи. Большом, просторном, неприветливом, так непохожем на нашу старенькую маленькую квартиру в городке. То, что этому дому никогда не стать моим, я почувствовала, едва переступив порог.

Они стояли в холле – мать и сын, когда отец, выпустив меня из машины, распахнул дверь и ввел свою дочь в дом. Виновато передернув плечами, стянул с шеи шарф, опуская сумку у моих ног.

– Ну вот, Галя, мы и приехали. Моя Настя.

Моя Настя. Это был первый раз, когда я провела почти два дня рядом с отцом, пусть не в любви, но в относительной заботе с его стороны, и сейчас чувствовала, как под взглядом незнакомой женщины отец вновь отдаляется, улыбаясь ей куда охотнее, чем мне. Своей пятнадцатилетней нелюбимой дочери.

Мы с бабушкой всегда гадали: похожа ли новая жена ее сына на мою мать? На меня? Мне казалось, что да. Почему-то в это хотелось верить, глядя на родительские фотографии, где мать с отцом были еще молоды и счастливы. Но нет, действительность легко разрушила наши ожидания. Галина Юрьевна оказалась высокой, крупной и даже полноватой женщиной, с взбитой копной блондинистых волос. С волевым подбородком и взглядом валькирии. Когда этот взгляд остановился на мне – серый, немигающий, внимательно рассматривающий мое поношенное пальто, собственноручно связанную из старой бабушкиной кофты шапку и стоптанные в морозной слякоти нашего городка сапожки, мне захотелось съежиться под ним в комок и расплакаться от чувства одиночества и чуждости этому дому и этим людям.

Но вместо этого я раскашлялась, едва не потеряв сознание от неловкости и испуга за свою простуду, так не вовремя напомнившую о себе.

– Стас, принеси Насте воды. И помоги уже своей сестре раздеться, хватит стоять столбом!

Я помню ту фразу, сказанную хозяйкой дома, очень отчетливо, потому что это был первый раз, когда я отважилась поднять глаза на своего сводного брата. Не от смелости, а от страха, что он действительно решится помочь мне. Этот взрослый темноволосый парень, чей ледяной взгляд больнее всего резанул с порога. И который, я это чувствовала, видел меня насквозь.

Он стоял босиком у ступеней лестницы, сунув руки в карманы домашних брюк, и смотрел на меня холодными неприветливыми глазами.

– Сестре? – темные брови взлетели вверх в искреннем удивлении. – Мать, ты шутишь? Не вздумай подобное сказать при моих друзьях. Батя, ты где ее откопал? Что, в приюте для беженцев прятал? У нее же взгляд побитого щенка!

Батя. Он называл моего отца Батей, тогда как я боялась лишний раз к нему обратиться. Да, мой отец был тихим человеком и потому промолчал, недовольно поджав рот. Затрещина – крепкая, увесистая и звонкая – прилетела сводному брату от его матери. А я все-таки расплакалась, потому что в этот момент поняла, как далеко отсюда мой дом. А еще – что мне абсолютно некуда идти.

Он все-таки помог мне раздеться, брезгливо стянув пальто с худых плеч под напряженными взглядами родителей, негромко переговаривающихся в стороне. Думаю, в этот момент мой отец чувствовал себя так же неуютно, как и я, но слова утешения предпочел сказать жене.

– Сапоги сама снимай, я тебе не нанимался прислуживать. И вот это старье, что напялила – тоже. Моя мать не экономит на отоплении, а у нас сегодня гости. Не знаю, почему Батя не побеспокоился.

На мне был бабушкин кардиган – практичный, теплый и совершенно немодный. В нем я выглядела особенно тощей, если учесть, что всегда была невысокой и щуплой. Но сейчас я бы ни за что не согласилась с ним расстаться, а потому только туже запахнула на груди толстый воротник, сняла сапоги и вновь уткнулась взглядом в обтянутую футболкой спортивную грудь сводного брата, не в силах больше решиться ни на одно действие.

– И хватит уже реветь, скелетина. Все равно здесь тебя жалеть некому, – зло бросил на ухо, потянувшись рукой к моей голове, сдернул шапку… и заткнулся, когда по плечам рассыпалась непослушная густая копна темно-русых волос, а я подняла на него глаза.

– Стас, покажи Насте, где у нас ванная комната, а после присоединяйтесь к нам с отцом на кухне – ужин стынет!

– Спасибо.

– Пошли уже…

Гостей оказалось четверо – семейная пара и двое детей-подростков, парень и светленькая девчонка приблизительно моих лет. Да, вечер испытаний все еще продолжался, и Галина Юрьевна, увидев меня на пороге кухни за спиной своего сына, постаралась объяснить гостям появление чужого ребенка немного нервно и властно, словно ей кто-нибудь собрался перечить:

– Настя. Дочь моего Гриши от первого брака. Вот, поживет у нас, пока свекровь не поправится. У нас места много, а в нынешние времена ребенка одного в городе оставлять опасно, мало ли что может случиться. По Стаське своему знаю: начудит будь здоров или еще ввяжется куда. В этом возрасте за детьми глаз да глаз нужен, и контроль!

– И что, Галя, ее мама даже не против? – спросила незнакомая женщина, и все за столом сразу затихли.

– Нет у нее мамы, Вера. Только вот Гриша и бабушка.

Сегодня я понимаю, что подобный вопрос прозвучал бестактно. Что, держись отец увереннее возле жены, никто бы не осмелился его задать, а тогда… А тогда он ответил, словно дочери не было рядом, бросив на супругу короткий взгляд.

– Да, Настя живет с моей матерью, ей так удобнее. Родной дом, школа, друзья, ну, вы понимаете… Пусть так и будет.

– Хорошо хоть не сирота, отец есть.

Да, есть. Это, видимо, понимали все, в отличие от меня. Но меня никто не спрашивал, и разговор за столом продолжился. Этот день был слишком трудным, очень долгим и тревожным за судьбу бабушки, я просто не привыкла к подобному вниманию. Открытое и с виду дружелюбное, оно было равносильно пытке, и все время ужина я жалась к углу стола, царапая вилкой пустой краешек тарелки, и куталась в кардиган. Стараясь не смотреть в сторону незнакомых подростков и сводного брата, который не спускал с меня неприязненных серых глаз.

Все закончилось часа через два, когда Галина Юрьевна, проводив гостей, одобрив суету мужа по уборке стола, сказала:

– Как видишь, Настя, дом у нас новый, только два месяца, как отстроили и переехали, не везде успели все устроить и сделать ремонт, так что поспишь-ка ты пока в комнате Стаса. Спальня теплая, с компьютером и ванной комнатой, думаю, там тебе будет удобнее всего.

Я даже не успела удивиться, как сводный брат вскочил из-за стола, едва не опрокинув стул.

– Что-о?! Нет, мам! Ты ведь не серьезно?! Это же бред!

Голос Галины Юрьевны прозвучал неожиданно строго, так, что даже я не усомнилась в ее решении.

– Еще как серьезно.

– Но, блин! Мам, это же моя комната! И мой комп, и ванная, и вообще… Там все мое!

– Поговори у меня еще, собственник! Постыдился бы перед сестрой!

– Да какая она мне сестра…

Еще одна затрещина удалась мачехе на славу, потому что сводный брат сразу же замолчал.

– Да уж, какая есть! Ничего! Поспишь в гостиной на диване! Ты у меня парень не хлипкий, не развалишься.

– Все равно комната – моя!

Они стояли друг против друга – мать и сын, а я даже не могла спрятаться за спину отца.

– Видно, недовоспитала я тебя, Стаська. Ты мне здесь истерики закатывать брось! Я этого не терплю! Так бы и взгрела охламона, только перед Настей за тебя стыдно. В этом доме из твоего – шкура, натянутая на задницу. Ты меня знаешь – не посмотрю, что вырос, так ремнем перетяну, что мало не покажется!

– Ну, спасибо, мама.

– Пожалуйста! И хорошо бы тебе почаще вспоминать о сыновней благодарности. Особенно когда просишь денег на новый телефон и новые шмотки.

– Гриша!

Надо же, отец все-таки оказался рядом.

– Да, Галя?

– Ты-то хоть чего пнем встал, Матвеев? Отнеси уже ребенку сумки наверх! Сколько можно дочь мучить!

Комната сводного брата оказалась на втором этаже. Я молча поднялась по лестнице следом за отцом и остановилась у порога чужой спальни, не решаясь войти. Впрочем, отец тоже замялся, не спеша отворять дверь.

– Как-то погорячилась Галя насчет спальни, – сказал неуверенно, шумно вздохнув, и посмотрел на меня с грустью во взгляде. – Ну да ладно, входи, Настя. Сказано, здесь, значит, будешь обживаться здесь. С Галиной Юрьевной в этом смысле не поспоришь…

Он вошел, поставил сумку у двери, неловко осмотрелся по сторонам… Найдя нужным, включил верхний свет… и ушел, буркнув на прощание негромкое и смущенное: «Отдыхай».

Комната действительно оказалась теплой, как и говорила мачеха. Это практически кожей ощущалось после дня в переездах. Небольшой, уютной и какой-то новомодной для меня, пусть и не прибранной, в мальчишеском беспорядке. В старых сапожках ноги промокли, и сейчас, глядя на новый светлый ковер на полу, я вдруг огорчилась, что непременно его испачкаю, если войду. А еще подумала, что не смогу просушить сапожки, а значит, завтра в больницу к бабушке придется идти в мокрой обуви. Я все еще стояла на пороге чужой комнаты, не в силах до конца осознать все со мной произошедшее и набраться смелости войти в спальню сводного брата, когда моего локтя коснулась чья-то рука…

Это прикосновение, неожиданно горячее, отозвалось испугом в каждой клеточке моего напряженного в тревоге и страхе тела. Прозвенело паникой в сердце, и навстречу мачехе, ее внимательному серому взгляду, я повернулась, вздрогнув в плечах, поймав ладонью крик на своих губах.

– Извините…

Она промолчала, но в комнату ввела твердо, обхватив пальцами тонкое запястье. Усадила на кровать, постояв надо мной, и села напротив, отвернув вращающийся стул от компьютерного стола сына.

– Настя, послушай…

– Да? – от переживания и усталости меня начал бить озноб, но я все равно не могла оторвать руки от колен, чтобы обнять себя и хоть немного согреться. Борясь со стыдом и смущением, подняла на женщину глаза.

– Это ты меня извини, девочка. Не так следует встречать падчерицу, но такая уж у нас семья. Да и не умею я вот так, чтобы очень душевно… Все как-то с набега, с наскока получается, не как у людей.

Она замолчала, вновь рассматривая меня, затем громко вздохнула:

– Не понимаю, почему Гриша никогда не говорил о тебе? Не познакомил раньше? Неужели я сама упустила из виду?.. Иногда мне кажется, что я не знаю собственного мужа.

В пятнадцать лет услышать подобную правду от чужого человека так же больно, как в двадцать, поэтому я неловко пожала плечами и опустила взгляд, спрятав под ресницами непрошеные колючие слезы.

– Ладно, разберемся, Настя, ты не переживай. Главное, что теперь знаю. И на Стаську моего внимания не обращай. Разбаловала я его, сама размажорила. Один он у меня рос, без отца и бабушек. У меня работа, мне голову поднять некогда. Всегда все для него было: няньки, сады-репетиторы частные, школы спортивные. Одним ремнем и восстанавливала баланс воспитания. Зато когда оттяну паразита по заднице, как шелковый ходит! По струночке! А здесь, смотрю, подзабыл, как надлежит с матерью разговаривать. Зато учится, слава богу, нормально, не то что я в свое время. На будущий год вот планируем в технический вуз поступать. Будем окончательно делать из Стаськи человека. Это я, девочка: ПТУ, рынок, жареные пирожки. Потом первый ларек, второй, третий… Точка общепита, первое кафе. Честно скажу: нелегко пришлось. Девяностые, разгул преступности, а я одна без мужа, еще и за ребенка в ответе. Даже не верится, через что пришлось пройти. Приходилось и в рукопашную за свое добро вступаться, и с братками стрелку держать. Зато сейчас собственный хлебозавод, первый на область, имеется. Известная сеть пекарен. Новый завод вот в соседней области строю. Ну и еще кое-что в загашнике есть, конечно. Так что ты, Настя, если что надо, не стесняйся, скажи отцу, денег я дам. Просто мне не до того, понимаешь? Иногда к вечеру имени своего вспомнить не могу, не то что внимание семье уделить.

– Да.

– И наперед вот еще что сказать хочу. Грубоватая я, знаю за собой такой грешок. Не приходилось с девочками дела иметь. Так что ты не обижайся, если невзначай обижу словом. Не нарочно это. Хорошо?

Я смотрела на женщину, незнакомую мне до этого дня, сидящую передо мной с прямой спиной и с мужским взглядом во все глаза. И тянулась к ней, как тянется все живое к теплу. Еще неосознанно, но первый раз ей улыбаясь.

– Нет, не обижусь. Вы хорошая! – слова как-то сами сорвались с губ, и не вернуть назад. Да и не хочется.

Она тоже улыбнулась – несмело и осторожно, как будто пробуя игру улыбки на своих губах. Встав со стула, подошла ближе.

– Стаська станет обижать – говори мне, – предупредила твердо. – Вообще-то, он парень у меня неплохой, но загонориться может. Договорились?

Я давно уже сидела, покашливая, и в ответ смогла только кивнуть. Днем я была у врача, но рука мачехи все равно опустилась на лоб.

– Нет, так дело не пойдет. Еще растемпературишься ты у меня к утру. Давай-ка, не стесняйся, колготки свои мокрые снимай и лезь в горячую ванну. А после спать! И не переживай, сыну сегодня сюда ход запрещен. А завтра мы вместе с новым днем подумаем, как быть.

Как быть – я не знала. Кровать сводного брата, как и вся мебель вокруг, показалась мне большой и удобной, не то что старенький, продавленный диван в бабушкином доме. Но это была не моя кровать, не моя комната и не мой дом, и я, аккуратно сложив вещи на стул, свернулась калачиком на ее краешке, боясь помять свежие простыни. Чувствуя себя в чистой футболке сына Галины Юрьевны незваной и непрошеной гостьей. Однако же мои колготки сохли на батарее, теплый кардиган и платье висели на стуле… Мачеха оказалась права, горячая ванна согрела меня, и, несмотря на сомнения, я все же уснула, прикрывшись краешком одеяла.

Ночью мне снились серые глаза, люто взирающие на меня из-под темной рваной челки, а наутро я все-таки заболела, и пришлось снова вызвать врача.

Следующие два дня прошли в постельном режиме, покое и приеме лекарств. Ко мне заходила мачеха, дважды проведал отец. Я почти все время спала и все же слышала голоса сводного брата и его друзей, долетающие до меня из соседней комнаты. Когда за стеной, разделяющей наши спальни, слышался громкий хриплый смех, я могла только догадываться, что этот смех обращен на меня, и еще теснее сворачивалась клубком под одеялом. Или, запахнувшись в бабушкин кардиган, забиралась в кресло у окна, подогнув под себя босые ноги, и смотрела, смотрела на первый декабрьский снег, нежной порошей укрывающий двор и длинную улицу с рядом красивых и стройных в своей новизне домов. Разглядывала зажигающиеся в вечернем сумраке окна и представляла себе за полотном штор жителей этих красивых вилл и замков, отгородившихся друг от друга высокими коваными заборами.

От отца я узнала, что поселок, где живет его семья, называется Черехино, и теперь с удовольствием снова и снова пробовала на языке это смешное и мелодичное, похожее на собственный чих название. Смотрела на высокую полосу соснового леса, виднеющуюся вдалеке. На голубые ели и пихты, тоненькие туи, совсем молоденькие, ладные, рассаженные в декоративном порядке во дворе дома мачехи и соседей, и представляла, как здесь, должно быть, будет красиво в Рождество! Не то что в нашем сереньком заводском городишке. С его пятиэтажными хрущевками, деревянными двухэтажками и послевоенными сталинками, блеклыми и неприметными.

В комнате сына хозяйки дома не было телевизора, компьютер я включать не умела, отданный мне отцом телефон связывал меня только с бабушкой… На второй день я набралась смелости и открыла книжный шкаф брата, где красивыми рядами стояли новые книги, еще пахнущие типографской краской. Сначала утянула в постель «Затерянный мир» Конан Дойля, а после и готический роман Энн Райс «Интервью с вампиром», неожиданно найденный на полке.

Но выходные прошли, температура окончательно спала, и на следующее утро Галина Юрьевна разрешила мне спуститься, если ночь пройдет спокойно. Я знала, что этим утром отец с мачехой уедут на работу, и вполне расслышала слова, что о завтраке позаботится мой сводный брат Стас, оставленный дома, чтобы присмотреть за мной, но все равно со страхом засыпала, желая, чтобы завтрашний день никогда не наступил.

Мой страх сам нашел меня. Когда я проснулась и повернула голову, он сидел на моей кровати (на своей кровати, если быть честной), согнув ногу в колене, опершись плечами о стену, и смотрел на меня холодным немигающим взглядом, поигрывая брелоком в длинных пальцах.

Увидев так близко серые, злые глаза Стаса, я подскочила в постели и попятилась, дернув на себя одеяло.

– Не так быстро, сестренка! – сводный брат легко поймал мое запястье сильной рукой, не дав мне попросту скатиться на пол. – Куда собралась? – процедил сквозь зубы, сжимая рот в тонкую линию, притягивая ближе к себе, пообещал: – Теперь тебе от меня не спрятаться, задурив голову матери. Я не жалостливая мачеха, чтобы повестись на твои слезы.

Мы были в доме одни, мне было страшно, и я попросила отпустить меня.

– Размечталась! – темная, рваная челка еще влажных волос упала брату на лоб, и он медленно отвел ее назад, давая возможность рассмотреть его лицо.

Прошлым вечером я до полуночи читала историю вампира Луи, всем сердцем проникаясь темными событиями жизни молодого плантатора, и сейчас, в тишине дома моей мачехи, ее сын, нависший надо мной, показался мне едва ли не тем самым героем романа Энн Райс – привлекательным и беспощадным молодым человеком, сошедшим с книжных страниц.

Стас Фролов был красив и избалован. И хитер. Не зря его мать предупреждала меня. Самоуверенность и скрытая вседозволенность легко читались во взгляде сводного брата, в его цинично изогнутых губах, и он дал мне достаточно времени себя рассмотреть.

– Ну, хватит! Я тебе не картина Пикассо, чтобы на меня пялиться! А ты не в Лувре, чтобы глазами хлопать. Хватит прикидываться чертовой бедной овцой! Откуда ты вообще взялась, родственница?

Я не знала, что ответить, чего он хочет от меня, и потому послушно назвала свой город, дав брату неожиданный повод рассмеяться.

– Да ну?! Скелетина, серьезно?! А я надеялся: показалось. Смотрю на батю и ничего общего с тобой не вижу! Ничего! А ты приехала, проникла в чужую семью, в два счета обвела предков вокруг пальца мнимой болезнью… Каким будет следующий шаг, а, сиротка? Что, вотрешься к мачехе в доверие и вытуришь меня из собственного дома?

Это было неправдой, и я отчаянно замотала головой, сжав руки в кулаки, чтобы не расплакаться.

– Нет.

– Да! – злые пальцы стянули ткань у горла. – Уже вытурила! В кровать залезла, шмотки напялила! Что, своим тряпьем страшно постель чужую испачкать? Так ты не чище, не надейся! И нехрен мне тут куксить милое личико, я тебе не моя мать! Слезу не выдавлю! Чтобы я тебя больше в своих вещах не видел! Поняла? Не хватало еще, чтобы носили… всякие…

Это было невероятно. Я ничего плохого этому парню не сделала и не могла понять такой реакции.

– Выстираешь начисто. А сейчас снимай! Снимай, я сказал!

Вряд ли в тот момент моему сводному брату действительно было интересно взглянуть на меня – на тощую, больную девчонку. Думаю, для него куда важнее ощущалась потребность вернуть контроль над своей жизнью. Над привычным ходом вещей, сопровождавшим его изо дня в день. Вернуть комнату, одежду, внимание матери… Все то, что по праву принадлежало ему, пока в этой жизни не появилась я – ненавистная сводная сестра, обманом прокравшаяся на его территорию. И которая, я вдруг ясно это почувствовала, если хочет на этой территории выжить, должна научиться себя защищать.

– Нет! – выкрикнула я и замотала головой, испугавшись собственного крика, прозвучавшего откровенно жалко. – Я расскажу Галине Юрьевне, – прошептала в сердитые глаза. И пообещала: – Я смогу. Смогу, понял!

– Ах так?!

Он встал и, не отпуская мое запястье, стянул за собой с постели. Протянув через комнату, втолкнул в ванную комнату. Бросил следом платье, хлопнув дверью.

– Что ж, мямля, рассказывай! – сказал с презрением. – Пусти сопли, а я послушаю. Ничего другого от тебя и не ожидал. Но учти: за последствия не ручаюсь! И лучше бы тебе не знать, скелетина, на что я способен. Никогда. А сейчас у тебя есть две минуты, чтобы снять футболку и надеть свое старье, иначе я войду и сам вытряхнул тебя из нее. И поторопись, я не намерен ждать!

Мои пальцы уже лежали на двери. Быстро провернув собачку замка, запершись от сводного брата, я отпрыгнула подальше и наклонилась, спешно подбирая с пола брошенные в меня колготки и платье. Чувствуя, как дрожат руки. Следующие его слова прозвучали излишне самоуверенно, но я едва ли заметила это, послушно стягивая с себя футболку.

– И не вздумай себе фантазировать, что мне хотелось на тебя посмотреть. Никому и даром не сдались твои кости! Слава богу, есть на кого пялится и без уродливых скелетин.

POV Стас[1]

Она не была уродливой, я соврал. Да и скелетиной тоже. Она была очень худенькой, как тростинка, и непривычно кроткой. Молчаливой, недоверчивой, весь первый вечер в доме трясущейся от звука собственного имени словно заяц.

Когда батя признался матери, что у него есть дочь, я не поверил своим ушам. Когда виновато сказал, что вынужден какое-то время заботиться о ней, я был близок к тому, чтобы выкрикнуть: «Нет!» в лица обоих родителей и рассечь кулаки в кровь от разочарования. Когда мать изумила меня, дав свое согласие привезти ее в наш дом, – я разбил зеркало в своей комнате и возненавидел девчонку всем сердцем, уже зная, что никогда не приму ее. Чужую и незнакомую, неродную, взявшуюся как будто из пустоты. Из прошлого – ниоткуда, – чтобы разрушить своим присутствием все то, о чем я так долго мечтал.

Почему теперь? Сегодня, сейчас – почему?! Когда у меня, наконец, появилась семья? Не обрубок, а настоящая семья, как у всех? Когда появился свой дом, свой мир и человек, который вернул в этот дом мать? С появлением которого из моей жизни исчезли чужие люди и я почувствовал себя вправе смело смотреть в глаза своим друзьям. Когда почти поверил, что забыл, кто я и кем родился. Почему?

Мать-одиночка. Сирота с ребенком. Сама безотцовщина, с таким же безотцовщиной на руках. Ни тетки, ни сестры, ни брата. Продавщица пирожков, твердо решившая стать на ноги, даже вопреки женскому счастью. В детстве я постоянно слышал, как няньки, чаще всего нанятые матерью женщины с рынка, жалели меня. Потакали в капризах, называя внебрачным ребенком. Обделенным мужским вниманием мальчишкой, которому непременно придется несладко в жизни. И которому в будущем, возможно, никогда самому не построить полноценной семьи. Потому что без отца и пример подать некому.

Еще долгое время я не мог понять почему, пока не повзрослел настолько, чтобы самостоятельно задать матери вопрос и получить на него честный ответ.

Нет отца. И, считай, не было. Потому что не хотел. И не любил. Точка.

В этом была вся мать, она никогда не умела юлить. И даже когда я видел вокруг счастливые лица друзей и их родителей, слышал новые рассказы: «А вот мы с папой…», она всегда отвечала: «Не завидуй, Стаська, зато у тебя есть я. Все у тебя будет, сын, еще лучше, чем у твоих друзей, не сомневайся!»

Но я сомневался, пока у матери в ухажерах не появился Матвеев. Тихий, неприметный бухгалтер средней руки, а по совместительству водитель, и совсем скоро – муж. Не транжира, не алкаш, не жмот. Обычный мужик, без семьи и темного прошлого за плечами.

Не понимаю, почему другие подростки ненавидят своих отчимов? Матвеев никогда не вставал между мной и матерью и всегда был приветлив со мной. Я принял его сразу, как только он впервые протянул руку и ответил согласием на предложение вместе сходить на футбол, а через несколько дней пришел на родительское собрание в школу вместо вечно занятого директора и даже говорил с другими отцами. Он никогда не отказывал мне в просьбах, в мужской поддержке, которой так долго недоставало, и я все ревнивее использовал его время.

Да, не отец, но и не чужой человек. Для Стаса Фролова – Батя, и, кажется, он был не против. Нет, определенно, мой отчим меня устраивал. Устраивал, пока внезапно в его жизни, в нашей жизни, не появилась она – дочь от первого брака по имени Настя.

Она не была похожа на своего отца, ни капли. Разве что тихим нравом. Недодевушка, щуплая, нежеланная девчонка, в смешном пальто и старомодной вязаной шапке. Я не хотел ее видеть, но мать заставила меня спуститься. И даже снять с незнакомки дрянное пальто – приказы госпоже директору всегда удавались на славу – и шапку. Я сам сорвал ее с головы девчонки, надеясь увидеть под ней такие же тонкие и блеклые, как она сама, мышиные волосы, но они рассыпались по плечам красивой шелковой волной. А потом я увидел ее глаза – глубокие, чистые, синие, с темной опушкой длинных ресниц, как у сказочного эльфа, и понял, что проиграю. Если забуду, кто она – проиграю сражение за свою семью прямо сейчас. Потому что этим глазам под силу разрушить любую стену ненависти и прокрасться в душу.

Хитрая, маленькая воровка.

Она не заставила себя ждать и тем же вечером заняла мою комнату. Надолго расположилась в чужой спальне, в два счета обыграв на всех дешевый прием со слезами и мнимой болезнью. И мало ли что сказал врач, я не собирался ей верить. И не собирался прощать.

Я не мог дождаться, когда останусь в доме один на один с бедной родственницей, и пообещал матери быть настоящим паинькой. И, конечно же, все рассказать и показать дорогой и больной сводной сестричке. Такой милой и скромной. Как же!

Я вошел в свою комнату, не таясь, едва за машиной родителей закрылись ворота, но она меня не услышала. Не вздрогнула, когда сел на постель, и не укрылась с головой под одеялом, продолжая спать. Ее сон не показался мне притворством, и я просидел в ногах кровати четверть часа, рассматривая спящую девчонку, не прикрытую сейчас защитной маской растерянности и испуга, уже не понимая, чего хочу. Чего так долго ждал?

Но я ведь ненавидел ее, ненавидел всем сердцем, правда? Все эти дни? Девчонку, что, как ластик, затерла меня собой в глазах матери, а сейчас спала в моей постели безмятежным сном, разметав на подушке темно-русые волосы и приоткрыв нежные, по-детски припухшие губы.

На ней была моя футболка с логотипом известной баскетбольной команды – старая, но любимая. Я сразу ее узнал, но сердце почему-то забилось быстрее не от новой обиды, разгорячившей кровь, а от вида небольшой девичьей груди, чуть натянувшей на вздохе тонкую ткань…

Чертова соплячка! Ловкая, изворотливая проныра! Догадавшаяся, как меня уесть! Сначала Батя, потом мать, комната, а теперь вот мои личные вещи. Каким же будет твой следующий шаг, а? Мое сердце?

Мне вдруг захотелось ударить ее, чтобы заткнуть внутренний голос, но она сама открыла глаза.

POV Настя

Я выстирала футболку, как он сказал, и надела платье. За дверью было тихо, и мне показалось, что Стас ушел. Моя сумка-рюкзак все еще стояла у стены, и я подумала, что, если он сейчас прогонит меня из дому, я не смогу найти в этом большом городе больницу, где лежит бабушка. А новый номер телефона отца и вовсе не успела узнать.

– Выходи! Хватит сопеть в дверь, испытывая мое терпение! Время вышло!

Не ушел. Отворив дверь, я сделала робкий шаг вперед и уперлась носом в грудь сводного брата, оказавшегося на моем пути. Мы тут же оба шарахнулись в стороны и замерли, глядя друг на друга, пока его руки медленно не сжались в кулаки, а глаза засверкали холодом.

– Никогда, скелетина… Никогда не смей прикасаться ко мне, поняла? Иначе я ударю тебя.

Он сказал это тихо, почти шепотом, но я поверила. Прижалась спиной к стене и опустила взгляд, не зная, чего ждать от него дальше. Желая в этот миг, как никогда прежде, оказаться вдвоем с бабушкой в нашем с ней тихом доме. Навсегда исчезнуть вспышкой из этой комнаты, где было так неуютно стоять под злым взглядом сводного брата.

Он развернулся и пошел к двери. Бросил на пороге через плечо: «Спускайся. Жду внизу», исчезая на лестнице. Его кровать осталась не заправленной, одеяло лежало на полу… Прежде чем навсегда покинуть теплую, но чужую спальню, мне захотелось убрать его из-под ног и застелить постель, чтобы не расстроить Галину Юрьевну. Об отце я почему-то не подумала.

В комнате сына хозяйки дома не было ничего моего. Оглянувшись, я взяла рюкзак, кардиган и спустилась по лестнице. Оказавшись в широком холле-гостиной первого этажа, остановилась, не зная, где искать свое пальто и сапожки.

– Ну и? Чего встала? – услышала я недоброе за спиной. – Прикажете, мисс Эльф, отнести вас в кухню на руках?

Стас стоял, привалившись плечом к дверному косяку, привычно сунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня выжидающим взглядом. Уже тогда он казался мне взрослым, куда старше и физически сильнее моих одноклассников, и мне совершенно точно не хотелось сердить его еще больше.

– Что? Домой собралась? – спросил он с кривой усмешкой, заметив сумку в моих руках. – Молодец, сестренка. Живо сообразила, что тебе здесь не рады. Может, деньжат подкинуть на автобус, м? А хочешь, лыжи одолжу – новые?! По первому снегу и утопаешь в свой Дальний Бур. К Новому году как раз дойдешь.

Наверно, со стороны я действительно выглядела смешно – растерянная, смущенная, со встрепанными после сна волосами, но в душе определенно испытывала совсем иные чувства.

– Я не знаю, где мои пальто и шапка. И сапоги.

– В шкафу в прихожей. Хотел твое тряпье в кладовку вынести, так мать не позволила. Помочь?

– Нет, – я все-таки посмотрела ему в глаза, подняв подбородок. – Я сама.

Я не знала, куда идти, не знала, что со мной будет дальше, но под взглядом сводного брата тихо оделась, взяла рюкзак и направилась к двери. Он не задержал меня, продолжая стоять на пороге дома, когда я подошла к воротам и остановилась, не имея понятия, как их открыть. Краснея затылком, чувствуя, как смеются серые глаза, подергала массивную ручку в надежде, что она поддастся. Не поддалась.

– Что? Уже приехала, сводная? Снова? Слушай, ну и навязчивая же ты.

Стас ушел в глубь дома, но дверь не закрыл. Постояв еще немного у высоких ворот, я вынужденно побрела назад. В холле было тихо и пусто, и войти я побоялась. На улице мороз прихватил лужи льдом, по-прежнему пролетал первый снег… Я закрыла входную дверь, чтобы не напустить в дом холод, отвернулась и села на скамейку у крыльца. Со вздохом запрятала подбородок в воротник, собираясь, скорее всего, дождаться отца. Что мне еще оставалось делать?

Сводный брат сам затащил меня в дом, поймав за шарф как щенка, и развернул к себе лицом.

– Издеваешься или просто злишь?

– Нет! – честно ответила я, чувствуя, как шапка сползает на глаза, но поправить ее не посмела. – Не могу открыть ворота.

– Знаю, они на электронном замке.

– И мне некуда идти. Я никого здесь не знаю.

Если я ожидала услышать сочувствие в его словах, то напрасно.

– А тебе и не нужно знать, сестренка, все равно мать вернет. Тебе вообще ничего не нужно делать, чтобы заставить всех плясать под свою дудку. Только виновато хлопать глазками и время от времени реветь в три ручья. Ты ведь знаешь это, да? Именно так ты поступила с моей матерью?! Ну давай, принцесса нищих эльфов, поиграем в правду, пока здесь никого нет. Будем откровенны друг с другом, что ты на самом деле задумала, явившись сюда? Вернуть себе Батю? Так ты не баба, с дочерьми такой фокус не проходит!

Он снова сдернул с меня шапку и смотрел в глаза, а я молчала. Что я могла ему сказать? Он ненавидел меня и считал хитрой интриганкой, обманом прокравшейся в их дом, любое мое оправдание прозвучало бы откровенно жалко.

– Ладно, скелетина, – Стас вдруг отступил, брезгливо отдернув руки, – еще поговорим. А сейчас убрала здесь все, занесла сумку и топай завтракать на кухню. И учти: два раза не повторяю. Много чести для такой, как ты. Скоро мать звонить будет.

Галина Юрьевна позвонила. К этому моменту я уже топталась на пороге ее столовой, не зная, куда себя деть, и послушно ответила мачехе, что у меня все хорошо. Что Стас, конечно же, обо мне заботится, как ей и обещал. И нет, не грубит, что вы, ничего такого.

– Молодец, мямля, – сводный брат забрал трубку из моих рук, стараясь не коснуться пальцев. – Продолжай в том же духе, не хочу мать и батю расстраивать. Вечером скажешь мачехе, что хорошо подумала, мы договорились, и съедешь в другую комнату. Желательно подальше и навсегда. А я, так и быть, пока вы с бабкой не исчезнете из нашей жизни, сделаю вид, что тебя здесь нет.

Он сделал вид, что меня здесь нет, сразу же, как только я прикоснулась вилкой к порции каши и несмело взяла в руку бутерброд. И лишь когда встала из-за стола и убрала за собой, вымыв тарелку, бросил в спину:

– И запомни, скелетина, это был первый и последний раз, когда я для тебя готовил. Скажешь спасибо директору, что взяла с сына слово. Не то и близко бы не подошел… – я обернулась, и мы снова встретились взглядами, – к такой, как ты.

Он не ожидал, но я все-таки сказала:

– Я знаю.

После чего ушла в его спальню, чтобы закрыться там и просидеть за книгой до вечера. Желая всем сердцем, но так и не позвонив бабушке. А вечером…

Я пыталась, честно пыталась сказать Галине Юрьевне, что смогу спать где-нибудь еще. Что мне будет удобно даже на раскладном кресле, если в их доме такое есть, но она не прислушалась. А часом позднее я услышала из-за стены соседней спальни:

– Значит, снова завел старую песню, Стаська? Не угомонишься никак? Не было у тебя сестры, один ты у меня рос, теперь вот появилась. Не заставляй думать, что я воспитала свиной биток. Ты мужик и должен понимать без слов, что Настя у нас в гостях. Еще и после болезни не оправилась как следует. Да и девчонка она, в отличие от тебя. Ей свой угол больше нужен. Уж поверь, я-то знаю.

– Но, мам…

– Я сказала – останешься здесь, и точка! Не ожидала от тебя, сын…

Прошла неделя. Бабушке не становилось лучше, а вот я окончательно выздоровела и даже несколько раз съездила с отцом в больницу ее проведать. В остальное время я почти не выходила из комнаты, по-прежнему коротая дни и вечера за книгами, записывая в тоненькую тетрадь сложившиеся в рифму строчки и набрасывая простым карандашом короткие зарисовки. Изредка гуляла во дворе, стараясь не попадаться на глаза сводному брату. Теперь он полностью игнорировал меня, не разговаривая со мной во время завтрака или ужина и никогда не глядя в мою сторону, и я немного успокоилась, лишь однажды бросив ему: «Извини, я не хотела, чтобы так получилось». Но, кажется, он все равно меня не услышал.

На заднем дворе стояли широкие качели. Галина Юрьевна разрешила качаться на них, и иногда я садилась на деревянную резную скамью, смотрела на заснеженные верхушки елей и туй, на нетронутую следами ног полянку, и мне нравилось думать, что я нахожусь в волшебном зимнем лесу. В котором где-то совсем рядом бродит маленькая падчерица из сказки «Двенадцать месяцев» или едет с друзьями с охоты гордый и улыбчивый принц, как в сказке «Три орешка для Золушки». В такие минуты я думала, что Галина Юрьевна совсем не похожа на сказочную мачеху, пусть она и строга со всеми, а ее сын ничуть не похож на принца. Разве что такой же красивый зазнайка.

Я даже улыбалась и подбрасывала снег, сгребая его с земли ладошками, кружилась и хихикала, как самая обыкновенная девчонка, а после вспоминала о бабушке, о хмуром сводном брате, о молчаливом отце и снова тихо возвращалась в дом. А потом…

А потом бабушке прописали новое лечение, и Галина Юрьевна приняла решение отправить меня в школу.

– Не волнуйся, Настя. Я понимаю, что десятый класс – не первый, что в новый коллектив подростку влиться непросто, а уж тем более показать себя в учебе, но ты девочка умная, спокойная, я верю, что у тебя все получится. Школа достаточно привилегированная, успешная. В свое время я тщательнейшим образом отследила статистику поступления выпускников в престижные вузы, изучила рекомендации, так что не переживай, на время твоего пребывания здесь она обеспечит тебе максимально достойное образование.

– Спасибо.

– С преподавателями мы с Гришей поговорили, если будет нужно, по некоторым предметам сможешь получить консультации после уроков. К сожалению, завтра я тебя проводить не смогу, у меня в семь утра разнарядка, а сразу после этого – совещание, так что в школу тебя проводит и все покажет Стас. Домой тоже он отвезет, я с ним договорилась. Все поняла?

– Да.

– Вот и хорошо. А сейчас беги одеваться. У меня есть два часа свободного времени, пока не отключусь на сон. Давай-ка съездим в магазин, купим все необходимое для учебы. Да и вообще, поизносились у тебя вещи. Гриша, ну что смотришь? Поехали…

Мачеха купила мне красивую школьную форму. В магазине не торговалась, и когда ей предложили выбор, взяла лучшую. И пуховик, и сапожки, и даже шапку. Зеркало в платяном шкафу брата было разбито, и я уже целый час крутилась возле большого окна, за которым стоял поздний вечер, по очереди примеряя обновки и всматриваясь в свое отражение. Радуясь и не веря своему счастью. Думая, как завтра обрадую новостью бабушку. Я бы так и не заметила его, если бы не огонек сигареты, вспыхнувший за стеклом. Там, где между деревьев стоял и смотрел на меня холодным взглядом мой сводный брат Стас.

А наутро за завтраком мачеха попрощалась, оставив нас с ним вдвоем:

– Все, мы с отцом уехали. Вам, дети, – хорошего дня. Отвезешь Настю в школу, покажешь дорогу. И смотри мне, Стаська, только попробуй начудить. Ты знаешь, у меня разговор короткий. Накажу.

– Да знаю я…

Мать держалась с сыном строго, но любила его. Я ловила это чувство в ее глазах – ту самую, присущую только матерям, теплую любовь и заботу. Гордость при взгляде на сына и душевное удовлетворение, что получается. Получается растить человека таким, каким мог бы стать сам, если бы не трудности вчерашнего дня. Она много работала, но всегда находила минутку, чтобы притянуть Стаса к себе и коснуться поцелуем его щеки. Коротким, ласковым жестом крепкой руки взлохматить темную макушку и улыбнуться особой улыбкой. Я видела это и не могла понять причину его злости, обращенной на меня. Как бы хорошо мачеха ни относилась к падчерице, она не была мне матерью, неужели сводный брат не понимал этого?

Из Черехино в город ходил пригородный автобус, и к остановке мы со Стасом шли молча. Я так боялась расстроить его своим присутствием, видом новой одежды и приподнятым настроением, что шагала на шаг позади, стараясь не отставать. Приноравливалась к твердой мужской походке, прыгая через подмерзшие лужи, заглядываясь на красивые дома, догоняя вприпрыжку, что кажется, шла сама по себе. И все равно, когда пришел черед выходить из автобуса и Стас молча шагнул с подножки, он остановил меня, выпрыгнувшую следом, схватил за руку, чтобы сказать:

– Подождешь, пока я отойду на десять шагов, и только тогда иди. Второй этаж, двадцать седьмой кабинет. Классный руководитель – Эпифанцева Стелла Владимировна. Дальше сама разберешься. И попробуй кому-нибудь проговориться, что я твой сводный брат – приду ночью и задушу подушкой, поняла?.. Кстати, как оно спать в чужой постели, а, скелетина? – он все же не удержался и сдавил пальцы на моем запястье. – Удобно?.. Ладно, не отвечай, недолго осталось. Вот подожди, уедут родители, я покажу тебе твою комнату.

Куда уедут родители – я не поняла, зато поняла, почему он так хотел, чтобы я не проговорилась. Уже на крыльце стало ясно, кто здесь звезда школы и кому местные девчонки не дают прохода. И, кажется, моему сводному брату нравилось такое внимание. Я посмотрела на сузившиеся глаза Стаса, на кривую улыбку, скользнувшую на привлекательное лицо, и поняла: определенно нравится. И уж точно ему было на кого пялиться, здесь он не соврал.

Новая школа действительно оказалась новой. Высокой, светлой, просторной, с большой столовой, библиотекой и отличным спортзалом. Широким заснеженным стадионом, виднеющимся из окон класса, и отдельной спортивной площадкой с турниками и качелями.

Класс встретил меня с любопытством, и только. Здесь все ученики были разбиты на парочки, небольшие компании… Я с удивлением узнала в одной из одноклассниц светловолосую девочку, которую в первый день приезда в Черехино видела за ужином в доме мачехи. Она старательно избегала моего взгляда, ничем не выдавая нашего знакомства, и я догадалась, что вряд ли найду для себя доброго друга в ее лице.

– Ты что, ее знаешь? – спросила меня соседка по парте, когда устала ждать ответ на десятый по счету вопрос, и я ответила:

– Да. То есть нет. Не так чтобы очень.

– Ну, не удивительно. Мариночка у нас не дружит лишь бы с кем, так что зря стараешься.

– А с кем она дружит? – мне действительно было интересно.

– С людьми популярными и актуальными, все по стандарту первой примы класса. У тебя что, есть чем привлечь ее внимание?

– Да, в общем-то, нет, – я пожала плечом и улыбнулась в ответ на улыбку соседки.

– Тогда сочувствую. Можешь сразу забыть о вашем знакомстве.

Девчонка была пухленькая, высокая, но симпатичная. Черноглазая, с синей прядью волос на виске, с ямочками на щеках. Она мне очень понравилась. Мы столкнулись у дверей класса, когда я искала нужный кабинет, и она сразу же пригласила меня сесть к ней за парту.

Даша Кузнецова по прозвищу Белка. Почему Белка, я узнала, когда услышала от одноклассника в столовой:

– Белка, дай орешки! Хватит за щеками носить!

– Белка, дай! Ты же не хомяк какой-нибудь. Тебе что, жалко?

Белке жалко не было, и вместо орешка веселому пареньку прилетел подзатыльник.

– Господи, это не школа, а настоящие джунгли! Одни обезьяны вокруг и олени! Но ничего, держись, Настя, прорвемся!

– Олени? – мне снова было интересно, и я оглянулась на ухмыляющегося одноклассника, занявшего место за соседним с нами столиком. Кажется, паренек на Дашку совсем не обиделся.

– Именно! – важно кивнула Кузнецова. – Я для себя давно придумала классификацию парней: приматы, олени, заучки и павлины. Так что не удивляйся, если буду идентифицировать их по внешнему признаку. Вот Петька Збруев, например, типичный примат, мокроносый и человекоподобный. По шее получил? Получил! Но, смотри, продолжает скалиться, как тупой бабуин! – кулак Дашки закачался в воздухе. – Еще раз, Збруев, вякнешь про орехи, и огребешь по полной, понял?

Бабуин тут же надул щеки и сделал вид, что разгрызает орех. Я с удивлением отвела от него взгляд.

– А мне кажется, Даш, он нормальный парень. Может быть, ты ему нравишься?

Глаза новой знакомой со значением округлились.

– Это только кажется, поверь! Как может нормальному примату нравится тот, кто его лупит с пятого класса?!

Это прозвучало смешно, и мы негромко рассмеялись. Школа была большой, уютной, в многолюдной столовой вовсю кипела жизнь, и я не сразу обратила внимание на тройку старшеклассников, возникших на пороге. Глазастая Дашка тут же ткнула меня локтем в бок.

– Смотри, Настя! А вот и олени с одиннадцатого нарисовались! Тип «Популярный парнокопытный»! – девушка взяла свои слова в кавычки, обозначив пальцами знак в воздухе. – Жаль, безрогие, но в нашей жизни все относительно. Как по мне, так эти экземпляры еще хуже приматов. С теми хоть на пальцах объясниться можно, в случае необходимости. А эти от своих ближайших сородичей вообще мало чем отличаются. Также любят выяснять лоб в лоб, кто сильнее, и побегать у павлина в упряжке.

Я обернулась, с любопытством разглядывая взрослых парней, которые действительно держались нарочито самоуверенно. Они с шумом и смехом вошли в столовую и заняли центральный столик у стены, перебрасывая из рук в руки какой-то предмет. Увидев среди них знакомое лицо, я спросила о парне у подруги.

– А это Серега Воропаев, старший брат нашей Маринки. Такой же сноб, как его сестричка. Правда, не настолько переборчивый, но он ведь не девчонка. В прошлом месяце одновременно встречался со своей одноклассницей Надькой Ковалевой и с Динкой Губенко из нашего класса. Так эти две дурочки, когда правду друг о друге узнали, настоящую драку из-за него устроили, еще и возле учительской. Хорошо, мы с Петькой успели разнять, не то бы их точно исключили из школы! Збруев мне потом по секрету сказал, что этот гад Воропаев, оказывается, специально цирк устроил, чтобы сразу с обеими порвать. Говорю же: олень!

Парень был светловолосый, высокий и симпатичный, на гада совсем не похож. И если его сестра, увидев меня, сделала вид, что мы незнакомы, то брат, напротив, заметив знакомое лицо, удивленно поднял брови и приветливо махнул мне рукой.

– Эй, Матвеева, – услышала я возле уха грозный голос Дашки. – Не вздумай в него влюбиться! Здесь и без тебя желающих хватает! Такую мелочь, как ты, размажут по стене и не заметят! Уж лучше заучка Борька Брагин. Скучный, зато надежный. Слышишь, что говорю? Кстати, он с тебя уже третий урок глаз не спускает, я все вижу.

Влюбиться в мои планы точно не входило, особенно в популярного парня. Я еще ничего не знала о любви, о кознях и мужском вероломстве – разве что из книг – и все, что сейчас хотела, это избежать ненужного разговора, помня о предупреждении Стаса.

И почему я понадеялась, что этот Сергей Воропаев поведет себя так же, как его сестра? Зачем вообще смотрела в его сторону? Но нет. Он отодвинул пустой стул, стоявший рядом, и, кажется, собирался встать, чтобы направиться ко мне…

– Настя, стой! Ты куда? А как же чай? – поймала меня за руку Кузнецова, но поздно – я уже вскочила на ноги и сдернула следом сумку.

– Извини, Даш. Вспомнила, что не позвонила папе. Встретимся у кабинета…

– У какого? – озадаченно прозвучало уже за спиной. – Ты же здесь ничего не знаешь!

Не знаю, это верно, но если хочу узнать, надо бежать. Пусть лучше оба считают меня странной чудачкой.

Я даже успела поставить поднос с тарелкой на специальную полку возле мойки и вернуться в проход между столиками. Мне просто нужно было пробежать мимо парней, продолжающих шумно смеяться и перебрасывать между собой непонятный предмет. Просто сделать вид, что не вижу удивленно шагнувшего ко мне старшеклассника и его взлетевшей навстречу руки…

– Эй ты, стой!

Я не во все моменты жизни была рассеянна, и мне бы точно удалось убежать, если бы не вещь, угодившая под ноги. Случайно или намеренно оброненная на пол кем-то из парней. Споткнувшись об нее, я выпростала руки и упала, приземлившись на дрожащие коленки. Чувствуя, как от стыда вспыхивают румянцем щеки, а на ладонях горит стертая о шершавый кафель кожа.

Вещью, виновной в моем падении, оказался девичий бюстгальтер – слишком красивый и дорогой для школьницы. Хотя тогда я мало в этом понимала. Во всяком случае, у меня такого точно не было. Я стояла на коленях и рассматривала его – черный, с пышными подушечками, кружевной, потому что глаз поднять не могла, зная, кто возвышается надо мной. В кого именно я едва не угодила.

Да, вся столовая замерла в ожидании, пока я стояла на коленках перед сводным братом, желая провалиться сквозь землю, а он не собирался помочь мне подняться. Впрочем, его друг-блондин – тоже.

Моя сумка лежала на модном ботинке сына моей мачехи, и я тихонько потянула ее на себя.

– Как живописно, прямо картина маслом. Бедная Настенька и законный трофей ее…

– Пасть закрой, Серый, – оборвал друга Стас. – Желательно всерьез и надолго. Я не шучу.

– Ясно, – не обиделся парень. – Тогда хоть лифчик Ленке верни, Фрол, раз уж здесь не хочешь ничего объяснить. Ты выиграл.

Меня подняла Дашка, ну конечно. А еще помог Петька Збруев. Недаром он сразу показался славным парнем. Я почти выбежала из столовой, но слезы сдержала. Как хорошо, что не расплакалась на глазах у всех. На глазах у светловолосой Маринки и ее подруг, со смехом проводивших меня взглядами.

– Вот же павлин! Раскорячился на проходе, не обойти! Терпеть не могу этого Фролова! Да и его дружки-олени ничем не лучше! Ну и угораздило же тебя упасть, Настя!

Мы стояли с подругой в неприметной нише в конце общего коридора, возле стенда с рисунком аварийного выхода, и я все не могла оторвать руки от лица. Где-то за углом топтался Збруев с нашими сумками, и Кузнецова грозно приказала мальчишке топать отсюда прямо в класс.

– Давай-давай, Збруев! Сумки в руки и прямым курсом на английский! Нечего тебе тут девчачьи разговоры подслушивать! Ты как, Матвеева, в порядке? Не ушиблась? Может, отвести тебя в медпункт?

Я покачала головой, чувствуя теплую руку на своем плече.

– Не надо, Даш. Со мной правда все хорошо. Но, боже мой, как стыдно! Первый день в новой в школе, и надо же было так упасть!

– Брось, Настя, – возмутилась девушка. – Нашла из-за чего переживать. Подумаешь! С любым человеком такое могло случиться! Я вообще считаю, что это не тебе должно быть стыдно, а им! Тем, кто смеялся! Другое плохо.

– Что? – ну вот, я все-таки отняла руки от щек и со страхом взглянула на девчонку, задумчиво теребящую синюю прядь волос у виска. Грустно поджавшую губы.

– То, что ты упала под ноги именно Фролову, местному павлину. Если запомнит в лицо, может и покуражиться, он у нас еще тот лось недоделанный. Типа местная популярная личность. Нет, я, конечно, не спорю, он мальчик симпатичный и цену себе знает. Сама по нему два года сохла, пока не повзрослела. Только он в школе ни с кем не встречается, а на девчонок предпочитает исключительно спорить со своим стадом. Вот как сегодня с Ленкой Полозовой получилось, из 11-го «Б». Хотя я до последнего надеялась, что это только слухи. Жаль.

– Почему?

– Потому что кто-то же должен когда-нибудь зацепить Фролова по-настоящему. Чтобы именно ему было больно, а не другим. Вот как с Ленкой, только наоборот. Хотя Полозову мне ни капельки не жалко, заслужила. Знала, с кем в туалете зажималась и чего ожидать. Она среди одиннадцатых классов такая же прима, как у нас Маринка Воропаева. Тоже корону носит, и цены себе сложить не может в базарный день. В прошлом году ее на зимнем балу выбрали королевой вечера, так все девчонки вокруг оказались вдруг толстыми уродинами, а здороваться Их Величество разучилось совсем.

Дашка нахмурила брови и строго качнула головой.

– Так что будь осторожна, Настя. Если Фролов вдруг станет подкатывать – лучше притворись мертвой! И нафиг этот красавчик тебе не сдался! Им с оленями только развлечения подавай. Их школьная скука заела, а ты здесь новенькая. Затеют спор или еще что похуже, потом от них хоть в другую школу беги.

Я вздохнула и поправила рукой волосы. Слезы окончательно отступили, и мне захотелось успокоить свою новую подругу, на мое счастье оказавшуюся такой отзывчивой девчонкой и первым настоящим другом в этом большом городе.

– Не переживай, Даш, не затеет. Я ему ни капельки не нравлюсь.

Конечно, это признание прозвучало поспешно, и я попыталась замять его неловким:

– К-кажется. Я так чувствую.

Но Дашка только важно отмахнулась.

– Я тоже чувствую, уж поверь, и эту школу знаю как свои пять пальцев. Не просто так Фролов на тебя таращился, как будто забыл, куда шел. Я даже думала, он этого Воропаева ударит, когда увидел рядом. Конечно, может быть, это все из-за Ленки Полозовой у них началось, вроде бы Воропаев тоже к ней подкатывал, но ты, Настя, на всякий случай, держись от этой парочки подальше.

Это было едва ли не самое большое мое желание, и я согласно кивнула.

– Я только с радостью.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Кузнецова. – Не переживай, со мной не пропадешь! Я еще и не такое наперед просчитать могу! Вот попробуй догадайся, кем работает моя мама?

Это было практически невыполнимо, и Дашка весело хихикнула, втаскивая меня за локоть в коридор, твердо шагая навстречу расступающимся при виде нас школьникам.

– Моя мама известный психолог и работает в женской тюрьме. Поверь, Насть, иногда такую клиническую картину рисует за ужином, что хоть уши затыкай и беги! Особенно сильно нам с папой хочется слинять, когда она просит дать сторонний анализ на интересующую ее ситуацию. Вот уж где настоящая жесть! Хоть в мешке топись! Пока ответ не услышит, не отстанет!

– А зачем? Зачем ей ваш ответ? – Дашка была интересным, живым человеком, и мне нравилось ее слушать.

– Затем, что она у нас вот уже третий год докторскую работу по психологии пишет. Хочет защитить ученую степень. Она у меня знаешь какая умная? Любого человека наизнанку вывернет, перелицует, грязь вычистит и пустит в мир новой личностью. Так что наш ответ ей крайне важен! Для работы со студентами и вообще, чтобы учебники писать! Во всяком случае, нам с папой она говорит именно так!

Было ли это весело – не знаю, но мы рассмеялись. А к тому времени, когда оказались с Дашей у дверей нужного класса, я почти забыла о случившемся в столовой.

– Ладно, пошли на урок, Матвеева. И не вешай нос! Не хватало еще кукситься на радость Воропаевой и ее подружкам! Наверняка ждут, что ты войдешь в класс побитой дворняжкой. Фиг им! Не только королевы умеют задирать подбородок! А вот нашу Грымзу Ивановну – училку по английскому – злить не будем. Сидим тихо, смотрим в рот и, где надо, старательно списываем латиницу у Борьки Брагина. Поняла?

Дальше уроки прошли спокойно. Не знаю, чем я так не понравилась симпатичной блондинке Маринке Воропаевой, дочери подруги моей мачехи, но, кажется, она действительно расстроилась, увидев меня без слез. Сидела вялая, недовольная и отворачивалась всякий раз, когда ловила на себе мой взгляд. Дашка же оказалась из тех независимых людей, кто не поддавался влиянию толпы, а потому держалась в классе уверенной самостоятельной единицей. Мы быстро с ней сдружились и к концу учебного дня весело щебетали за нашей партой о своем, о девичьем, переглядываясь с Петькой Збруевым, и я даже рассказала ей о бабушке и об отце. О том, что живу в его новой семье с мачехой. О сводном брате я снова умолчала.

Но уроки закончились и, распрощавшись с новыми знакомыми, я осталась одна. Отвезти меня домой и показать дорогу должен был Стас, и в ожидании его я вот уже второй час стояла на остановке.

POV Стас

– Стас, скажи, а я точно тебе нравлюсь?

– Конечно, детка.

– По-настоящему? А то вы, парни, такие непостоянные. Еще недавно я думала, что ты с Катькой тусишь…

– Полозова, ты сюда со мной говорить пришла?

– Н-нет.

– Вот и молчи. Продолжай делать, что делала, и определенно будешь нравиться мне еще больше.

Ленка раздражала. Школа раздражала. Весь мир раздражал самим фактом своего существования и наличием непроходимых гребаных тупиков, потому что в этом мире была она. Моя ненавистная сводная сестра. С момента появления в нем занявшая не только мою территорию, но и мои мысли.

«…Стас, мы с Гришей хотим свозить Настю в магазин. Купить ей к учебе все необходимое. Надеюсь, ты в этом отношении достаточно вырос?

– Давно пора.

– Школа у тебя непростая, не хочу, чтобы девочку третировали одноклассники. Нина Ивановна говорит, что внучке ничего не нужно, но я так не думаю.

Я не могу сдержать злой смешок и отпускаю его в сторону матери, раскурившей сигарету у форточки. Почти весело.

– Да ну? Если то старье, в котором ходит ее внучка, можно назвать одеждой, то бабку не только инфаркт разбил, но и маразм.

Это слишком, пусть и звучит правдиво, и мать недовольно хмурит брови, глядит с укором. В раздражении сбивает в пепельницу сигаретный пепел.

– Я тебя не о диагнозе спрашиваю, умник! – замечает резко. – Скажи спасибо, что Батя не слышит, как ты у нас тут здраво рассуждаешь насчет Настиной бабушки! Я спрашиваю, что девочке купить, чтобы ее приняла школа и новые друзья? Тебе не может быть все равно, сын, она – твоя сестра и будет учиться с тобой бок о бок. Все остальные замечания оставь при себе.

Ну да, переборщил слегка, согласен. Сестра? Ха! Вот уж нет!

– А что купить? – мне даже не нужно притворяться. Это и так ясно. Я встаю и с шумом отодвигаю стул. В последний момент сдерживаюсь, чтобы не расколотить его, нахрен, о кафель. – А все! Ты, главное, не торгуйся, директор, если претендуешь на звание лучшей мачехи года. Иначе Эльф тебе жлобство припомнит в старости…»

Мать и не торговалась. Плевать она на меня хотела! Широта души всегда заметно отличала ее от других людей. Впрочем, как и прагматичность и жесткий характер. Еще никому и никогда не удалось сесть ей на шею, и я не сомневался, что сводной сестре такой кульбит тоже окажется не под силу. Мне просто стоило потерпеть, пока мать наиграется с ролью крестной феи для своей тихони-падчерицы и все вернется на свои привычные места. Стоило, но терпенья ни к черту не было. Особенно когда я видел, какой осторожной радостью загорались синие, распахнутые глаза Эльфа, если мать к ней обращалась. И с какой печалью отворачивался от обеих своих женщин отец. Как будто чувствовал то же, что и я.

Но мне было хуже, в тысячу раз хуже, и с этим надо было жить.

Я знал, что моя сводная сестра такая же глупая девчонка, как все, и этим вечером будет торчать у окна. Не зря разбил чертово зеркало. Она и торчала. Примеряла обновки, кружилась у своего отражения в стекле, наивно радуясь новым шмоткам. Раздражая меня этой негромкой радостью и заставляя смотреть на себя. Заставляя думать о ней так, как я того не хотел.

Я смотрел и смотрел на нее, выкуривая одну сигарету за другой, надеясь испепелить взглядом, а видел только улыбку и тонкую девичью фигурку. Красивые волосы до плеч – мягкие, чуть волнистые – и сами плечи, такие же юные и нежные, как сама девчонка. Дочь отчима, без спроса вторгшаяся в мой мир, которую я ненавидел, ненавидел, ненавидел…

Я повторял это вновь и вновь следующим утром по дороге в школу, а она бежала за мной, легко перепрыгивая через подмерзшие лужи, стараясь не отстать от моего шага. С любопытством осматривалась по сторонам, робко поглядывая на меня из-под белой шапки с помпоном, что так шла к ее темно-русым волосам и синим глазам.

Правильно, не подходи ко мне. Лучше, мать твою, держись подальше!

К черту! Она и близко не была той девчонкой, что могла мне понравиться. Я уже глотнул взрослой жизни с девушками старших друзей и не мог ошибиться. Мне нужно было больше, гораздо больше тощей скелетины, торчащей в окне, и я собирался восполнить эту потребность совсем скоро, уже на пороге школы заметив ту, что поможет мне. Красивую, высокую старшеклассницу, при виде меня шагнувшую навстречу и расплывшуюся в улыбке. Девчонку, на которую только вчера поспорил с друзьями.

Ленка Полозова, гордячка, путавшаяся с парнями из университета? Почему бы и нет? Всегда интересно проверить, насколько правдивы слухи. Во всяком случае, у нее определенно точно все оказалось на своем месте. Я знал, что выгляжу старше, развлекаясь в компании взрослых друзей, и собирался воспользоваться этим преимуществом, подбираясь к девушке.

Мы легко помогли друг другу забыться и прогуляли урок. Выкинуть лифчик из окна туалета оказалось проще простого. Никаких обещаний. Никаких отношений. Только желание и только возможности. А слезы? Ну, что слезы? О них раньше надо было думать, когда не отказала и сама разрешила. Это взрослая жизнь, детка. Здесь мы, и только мы отвечаем за свои поступки. Конечно, увидимся, если захочешь, почему бы и нет? Можно и на вечеринке у меня дома. Вот только родители свалят, и продолжим начатое в моей комнате. Тебе понравится, обещаю.

И никакой сводной сестры. Никаких новых девичьих шмоток в шкафу. Не знать, не видеть, не думать. Не вспоминать. Я снова жил и дышал полной грудью, хозяйничал в собственном мире, твердо шагая навстречу завтрашнему дню. В котором я собирался жить так же, как прежде: в своем доме и со своей семьей. На полную катушку используя ресурсы собственного тела и родительского кошелька. И, может быть, Батя никогда даже не вспомнит о дочери. О тощей, синеглазой скелетине, что умела улыбаться как ангел. Надо просто стереть ее из своей жизни, только и всего.

Я остановился как вкопанный, когда она вдруг оказалась у моих ног. Посреди зала школьной столовой, где подобное падение всегда вызывало смех. Вот как сейчас у моих друзей, что ржали как кони, пока их не остановил мой взгляд. Точнее, у двоих из них.

Мне не нужно было видеть лицо девчонки, чтобы узнать эти волосы, рассыпавшиеся по плечам, и тонкие запястья, выглянувшие из-под манжет. Еще недавно я сам крепко держал в руке одно из них, слыша, как под пальцами часто бьется пульс и как заполошно стучит сердце Эльфа. Как будто она меня боялась. Я очень надеялся, что так оно и было.

Она склонила голову, пряча румянец, и в просвет темно-русых прядей проглянула нежная линия щеки и подбородка. Аккуратное ухо и фарфоровая шея, такая тонкая и хрупкая на вид, что я заставил себя поднять взгляд. Именно ее я представлял в своих руках, когда гладил Ленку. Черт!

– Как живописно, Фрол, прямо картина маслом. Бедная Настенька и законный трофей ее…

– Пасть закрой, Серый. Желательно всерьез и надолго. Я не шучу.

Мне хватило мгновения, чтобы увидеть сводную сестру глазами Воропаева и взбеситься. Оценить, с каким проворством он кинулся за девчонкой, и сжать рот в тонкую линию: он совершенно точно собирался ей помочь. Я почувствовал, как вздулись желваки на моих скулах и сжались в кулаки ладони. Как напряглась спина. Мы с Серегой впервые стояли и смотрели друг на друга особым взглядом. Словно выжидали, вот только чего?

– Ясно. Тогда хоть лифчик Ленке верни, раз уж здесь не хочешь ничего объяснить. Ты выиграл.

Он не был дураком и сразу понял, что я не дам ему прикоснуться к ней, к своей сводной сестре. Думаю, это отчетливо читалось в моих глазах. Сам я не собирался ей помогать, но и не намерен был позволить своему лучшему другу сделать это. Только не сейчас, когда я рядом! Необъяснимая злость кипела во мне, клокотала в крови тихим бешенством, а я не мог понять ее причину. Не мог больше вынести косые взгляды одноклассников, обращенные на стройное бедро под вздернувшейся юбкой, близкое присутствие девчонки… и собственное бездействие.

Она мне никто. Никто. Никто!

Девчонку увел кто-то из ее новых знакомых, я едва это заметил, зато ощутил, как непонятное напряжение отпускает меня. Ее уже не было в школьной столовой, а в голове продолжала биться только одна мысль: «Что, нахер, со мной происходит?»

– Фрол, может быть, объяснишь, что происходит? Это ведь была твоя сводная сестра, или мне показалось?

Серега сказал это тихо, подступив ближе, но я уже отталкивал его в плечо, уходя прочь из столовой:

– Да пошел ты, Серый! Не твое дело!..

…Не Воропаева гребаное дело, почему я второй час торчал в спортзале, вместо того чтобы после тренировки идти домой. Давно закончился седьмой урок, а я все бил и бил боксерскую грушу, вымещая на ней злость, стараясь не вспоминать о данном матери обещании. Не вспоминать о Бате, о незнакомой больной старухе и ее ненавистной внучке, прокравшейся в мои мысли…

Не знать, не видеть, не думать? Не вспоминать? К черту! Я не хотел ее чувствовать, вот что оказалось главным. Со всем остальным можно было жить.

Она стояла на остановке. В белой шапке, светлой курточке и новых сапожках. Топталась, подпрыгивала на месте, выглядывая меня среди прохожих, от нетерпения поднимаясь на носочки, а заметив, смутилась. Или умело сыграла смущение, попятившись назад. Туда, где ей давно стоило укрыться от ветра под навесом.

Я остановился и закурил, встретив ее ожидание равнодушным взглядом. Закинув сумку на плечо, отвернулся к обочине дороги. Холодный ветер играл моими волосами, кусал щеки колючей моросью, занося бордюры и тротуары белой крупянистой крошкой… После тренировки мышцы горели, и кровь в венах еще не успела остыть, разгорячив кожу, но я все равно отвернул вверх воротник куртки и опустил подбородок, не желая отдавать ветру это тепло. Испугавшись вдруг, что ему под силу выстудить из меня раздражение – неясное и острое, новое. Которое никуда не делось, а снова тлело внутри непогасшим костром в опасной близости от девчонки.

– П-привет. Я подумала, что-то случилось. Уроки закончились, а ты все не шел и не шел… И я не знала, что делать.

Я скорее догадался по движению ее губ, чем услышал голос, так тихо она говорила. Прошло десять минут, прежде чем у девчонки хватило смелости подойти, и сейчас она стояла возле моего плеча, с беспокойством заглядывая в лицо, еще больше раздражая своей близостью.

Хорошо, что было так легко ее оттолкнуть. Гораздо легче, чем заставить себя не смотреть на девчонку.

– Кажется, скелетина, я просил тебя не приближаться ко мне.

– Да. Но здесь ведь никого нет? И я волновалась.

– Без разницы. Никогда не говори со мной, слышишь? Никогда. И не подходи.

– Я просто хотела…

– Плевать, что ты хотела! Ты как была никем для меня, так никем и останешься. И мать мне здесь не указ! Я ей не поводырь, чтобы водить тебя за руку.

Подошел автобус, и я молча встал на подножку, отшвырнув сигарету в сторону. Заплатив за себя кондуктору, прошел к пустующей задней площадке, чтобы бросить сумку на свободное сиденье. Девчонка зашла следом в просторный салон и сейчас ковырялась в карманах новой куртки в поисках денег, которые ей дала мачеха. Ее щеки зарделись, а губы поджались, но мне было все равно. Я не стыдился своих слов. Это была ее обида и ее вина – оказаться дочерью отчима. Нежданной гостьей в нашем новом доме. В моей семье и моей жизни, в которой я не намеревался терпеть ту, что хотела забрать у меня ее часть.

Привалившись плечом к поручню, я отвернулся и уставился в окно, вспоминая нашу с Ленкой встречу. Тем самым желая стереть из памяти существование сводной сестры, если не навсегда, то хотя бы на время поездки.

Она не решилась подойти. В это предвечернее время автобус шел полупустой, и девчонка, оглянувшись по сторонам, села в середине, робко поглядывая на меня из-за плеча, словно боялась, что в какой-то момент я исчезну и оставлю ее одну.

Конечно, я их заметил. Молодых парней, которые весело толкались между собой на остановке и смеялись, бросая в сторону Эльфа косые взгляды. Я их раньше не видел, но что с того? Черехино привлекало многих, может, их ждали важные дела в пригороде. Неважно. Мне не было дела ни до одного из них, пока я вдруг не услышал:

– Привет, малышка. Куда из города путь держим?

– Такая симпатичная девушка и без охраны, непорядок.

Их было двое, немногим старше меня. Лет восемнадцати. И настроение у парней отлично накладывалось на интерес к молоденькой незнакомке. Только взглянув на них, я тут же почувствовал чужой азарт. Тот самый, что привел меня сегодня к Ленке и приведет еще ко многим после нее. И ничего хорошего для скелетины в этом не было.

Девчонка испуганно повернула голову, посмотрев на меня. В зимний день на улице уже достаточно стемнело, чтобы я легко мог увидеть ее беспокойство в отражении оконного стекла, тут же забыв о своем школьном приключении в туалете и глупом споре. Обо всем, что еще секунду назад так волновало мысли.

Парни спросили у сводной сестры, как ее зовут, вполне миролюбиво и весело, своим поведением не вызывая напряжения у редких пассажиров, но она все равно сползла с кресла и отступила в мою сторону. Сделала шаг, приближаясь ко мне, но вдруг остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену, отвернулась и снова села у окна. Прижав сумку к груди, уставилась на мелькающие за окном деревья.

Наивная. Неужели она думает, что они так легко отстанут? Те, что уже увидели твои глаза? Для них ты слишком легкая добыча, с которой уже началась игра. Нет, все не закончится так просто ни для тебя, ни для меня.

Раздражение ощутимо зашевелилось в груди, разгораясь из тлеющих углей в жаркий костерок. Потекло по напряженным венам рук, сжимая пальцы в кулаки. Теперь ненависть к девчонке имела другое название. Какое, я не мог сказать определенно, и это «незнание» злило не меньше, чем интерес незнакомых парней к сводной сестре. Они снова оказались рядом с ней.

– Послушай, малышка, ну не хочешь говорить, как тебя зовут, не надо. Чего испугалась? Мы же не отморозки какие-нибудь. Мы нормальные ребята, просто переживаем, увидев одинокую девчонку, которая едет за город. Да еще и такую симпатичную, похожую на Снегурочку. Смотри, Снегурочка, на улице темнеет, может быть, тебя проводить? В лесу рыщут серые волки, это очень опасно.

– Спасибо, не надо, – осторожный взмах длинных ресниц из-под шапки и снова взгляд на мелькающий, сумеречный пейзаж пригорода за окном.

– Оп-па! Она все-таки умеет говорить! Леха, зацени, как мне подфартило!

– Ты ее еще с мамой познакомь, везунчик.

– А что, и познакомлю! Будет меня из армии ждать. Снегурочка, действительно, поехали с нами, а? Здесь недалеко. Погуляем, в кафе сходим…

– Мороженым угостим…

– Можно и мороженым. А потом я тебя в гости приглашу…

– Ага. С мамой знакомить!

Этот разговор становился навязчивым и пустым, я сам столько раз трепался подобным образом, и девчонка, снова обернувшись, коротко взглянула на меня. Вскинув глаза на парней, потупилась. Вздрогнула, когда один из них присел рядом с ней.

Ее взгляд не остался незамеченным, и в мою сторону тут же раздалось заинтересованное:

– Он твой парень, малышка?.. Что, поссорились, да?

Я давно оторвал руки от поручня и теперь стоял, прислонившись к нему плечом, глядя сквозь рваную челку на незнакомых парней. Неожиданно для самого себя вместе с ними ожидая ответа сводной сестры. Сам не понимая, чего хочу больше – чтобы она обернулась, признав, что мы знакомы, или прислушалась к моим словам: никогда не подходить.

Она не подошла. И не ответила. Просто отрицательно качнула головой и упрямо отвернулась к окну, с девчоночьей непосредственностью надеясь, что от нее отстанут. Глупый маленький Эльф.

– Нет, он не твой парень, Снегурочка, – размеренно ответил один из весельчаков, теряя ко мне интерес. – Для этого плохиша ты слишком хороша. Он и без тебя найдет себе кучу подружек по вкусу. Лучше маму слушайся и не гуляй с такими. Научит нехорошему, обманет, потом плакать будешь. Давай лучше с нами – мы надежные, не обидим.

Рука парня поднялась и погладила нежную щеку девчонки. Другой рукой он приобнял ее за плечи, не замечая, как она тут же напряглась и сжалась от чужого прикосновения…

– Ты красивая…

И это было все, что он успел сказать.

Мы все-таки подрались. Прямо в автобусе. Был я плохишом или нет, это не их гребаное дело! Как и то, с кем Эльфу гулять и кому доверять. С кем вообще говорить! На сегодня всего этого было слишком: разговора с матерью, поездки со сводной сестрой в школу, внимания Ленки. Сначала Воропаев со своей заботой, теперь вот эти весельчаки с оценкой моих внешних качеств. Кому какое, к черту, дело до моей ненависти?! До того, на что было право лишь у меня?! Я чувствовал, как шибает в руках злость, придавая силы. Добавляя отчаянной ярости кипящему во мне раздражению.

Я и только я хотел решать, кому на нее смотреть. Кому с ней говорить и кому прикасаться. Она забрала у меня часть моей долбаной жизни, и да, у меня было на это полное право!

Она плакала тихо, беззвучно. Стояла и смотрела, как я вытираю кровь на лице колючей снежной крупой, роняя на куртку крупные горошины слез, прижимая к груди наши сумки и свою шапку. Уже не снежно-белую и новую, а в бурых пятнах грязи. Побывавшую под ногами парней, когда девчонка сдуру бросилась мне на помощь, а я ее оттолкнул.

– Хватит реветь, скелетина! Хватит, слышишь! Уже все закончилось.

Мы стояли в самом начале поселка Черехино, где нас высадил кондуктор, и я пытался остановить кровь.

– У тебя губы разбиты и нос.

– Тебе какое дело? – это прозвучало грубо, и я выдохнул, запрокидывая голову. – Не только у меня, если ты не заметила.

– Стас, я не хотела, честное слово! Очень больно?

– Лучше заткнись.

Что-то упало на землю – сумки, а следом шапка. Я обернулся, но все равно оказался не готов к тому, что она приблизится ко мне и коснется лица. Приложит к разбитым губам платок, распахнув навстречу моему взгляду свои невозможно-синие глаза. Проведет пальцами по губам, так осторожно, словно я сделан из стекла.

Еще никогда голос не предавал меня, а собственная рука не казалась такой тяжелой и непослушной. Я замер, ошарашенный этим прикосновением, близостью Эльфа и тем фактом, что едва не задохнулся от этой близости.

Сердце стучало как сумасшедшее, воздуха не хватало… Я накрыл ладонью руку девчонки, лежащую на моей щеке, и сжал. Закрыв глаза, с силой оторвал от себя, отступая на шаг. Выдохнул так зло, как только был способен в тот миг, с рваным вздохом силясь втянуть в легкие побольше воздуха.

– Никогда меня не касайся! Кажется, я просил тебя держаться подальше…

– Но я подумала…

– Что? Что ты подумала, скелетина? Что это из-за тебя я бросился на них?! Из-за того, что ты моя сводная сестра и мне стало жаль тебя?!. – Я отбросил прочь ее руку, которую все еще сжимал в пальцах, и хрипло рассмеялся, видя, как гаснут глаза девчонки. – Мне жалко Батю и мать. А ты… Я ненавижу тебя. Ненавижу. Всегда помни об этом.

POV Настя

Я помнила. Помнила, когда оставалась одна в его комнате и сворачивалась клубком в его постели. Когда пользовалась его ванной и отодвигала его вещи в стенном шкафу. И делала вид, что сплю или читаю, когда он заходил в комнату и брал, что хотел, не замечая меня. Не смущаясь, если заставал в пижаме или расчесывающую мокрые волосы, стоя у окна. Никогда не предупреждая свой визит стуком в дверь. Как бы ни хотела мачеха, это была спальня сводного брата, его территория, и он не собирался уступать мне права на владение.

– Скелетина, попробуешь запереть дверь, и я ее сломаю, – однажды бросил через плечо, даже не взглянув в мою сторону, и я поверила.

Как поверила в то, что это вовсе не из-за меня он ввязался в драку.

У него было столько причин ненавидеть меня, но всякий раз, когда я об этом думала, чувствуя на себе его серый неприязненный взгляд, мое сердце болезненно сжималось, не желая понимать: почему? За что он так жесток со мной?

«Я ненавижу тебя. Ненавижу. Всегда помни об этом».

Теперь я ездила в школу одна, покидая дом намного раньше брата. Отговариваясь мачехе тем, что занимаюсь до уроков с подружкой. Завтракала в одиночестве, а возвращаясь домой, старалась отмолчаться за ужином. Это было нетрудно. Отец почти никогда не заговаривал со мной первым, а мачеха… А мачеха и без того знала обо мне все. Я сама не заметила, как привязалась к ней. К этой высокой, крупной женщине с властной внешностью и крепкой рукой, всегда находившей для меня доброе слово и немного личного времени. Именно ей я рассказывала о своих успехах и новых друзьях. Делилась надеждами на выздоровление бабушки. Именно ей говорила спасибо за то, что сыта, одета и с крышей над головой. Была благодарна за неравнодушие к моей судьбе и изо всех сил старалась порадовать мачеху оценками, встречая одобрение и тихое довольство в ее глазах.

– Гриша, все-таки Настя у тебя умница. Вчера учительница из школы звонила, сказала, что у нашей девочки все хорошо. Старается, учится прилежно, уроки не пропускает.

– Эм-м, да. Молодец, дочка.

– Если так дело пойдет и дальше, то не вижу трудностей. Ты бы поговорил с Ниной Ивановной насчет внучки. Пусть в нашем городе школу заканчивает. Все-таки большой промышленный центр, достойный уровень образования, да и в вуз престижный поступить, как оказалось, ей вполне по силам.

– Ну, не знаю, Галя. Вряд ли мать согласится. И потом… друг у Насти близкий живет по соседству – Егором звать. С детского сада не разлей вода. Как она без него?

Друг был, это правда, но вот то, что отец о нем знал, оказалось для меня сюрпризом. Хотя, кажется, в далеком прошлом наши родители очень дружили.

Отец улыбнулся своей шутке, словно натянул улыбку, и снова уткнулся в тарелку, ловко кромсая ножом отбивную, а у меня заныло в груди, как бывало уже не раз: я не могла заставить его любить себя. И находиться рядом – тоже не могла. Он не отталкивал меня, но и близко к себе не подпускал. Между нами всегда оставался тот шаг, самый главный, стирающий любые расстояния между родными людьми, который отец давно оставил за собой.

Если мачеха и заметила, как я сжалась на стуле, то виду не подала.

– Ох уж эти мальчишки. Еще пару лет, и отбоя у Насти от них не будет, помяни мое слово. Сегодня друг, а завтра – кто-то гораздо больше, и хорошо, если обойдется без наломанных дров. Все же ты подумай насчет школы, Гриш. Мы далеко, а свекровь со своим здоровьем за девочкой не присмотрит как следует. Я против не буду, пусть Настя живет с нами, учится. Нам вполне по силам поднять двух подростков.

– Даже не знаю, Галя.

– Стаська, сын, а ты что думаешь?

Сводный брат в это время держал в руке чашку с чаем, и его реакцию я угадала по побелевшим от напряжения костяшкам пальцев, сдавивших хрупкий фаянс.

– Мне все равно.

Галина Юрьевна рассмеялась. С неожиданным раздражением, заставившим отца обернуться. Да, она куда лучше нас знала своего сына.

– Все равно? Что ж, посмотрим насколько, – только и сказала, и больше мы к этому разговору не возвращались.

– Матвеева, да не переживай ты! Ничего особо сложного от нас не требуется! Подумаешь – выйти, попрыгать, разогреть зрителей, прокричать речевку и разойтись по домам! Должны мы поддержать свою команду или нет? Это же чемпионат школы по баскетболу! Полуфинал года! Даже такая лентяйка, как я, это понимает! Где я и где физкультура, заметь – на разных полюсах планеты, а все равно согласилась участвовать!

– Лентяйка? Лучше прямо скажи, Кузнецова: «толстуха», – так будет честнее, – это сказала Динка Губенко, подкрашивая ресницы у окна за нашими спинами, и Дашка хищно ей улыбнулась.

– Да хоть пупс в квадрате, Диночка! Может, я воспитываю в душе любовь к прекрасному и себе ненаглядной. Кому не нравится, пусть подавится! Меньше всего я намерена переживать по поводу своей офигенной фигуры и твоего отравления черной завистью. Промой кишечник, говорят, помогает.

Мы стояли возле дверей большого школьного спортзала и ждали тренера. Сегодня я узнала, что через неделю в школе состоятся соревнования по баскетболу среди старших классов, и в традициях девчонок каждого класса поддержать спортивным танцем своих парней.

В нашем классе было тринадцать девчонок, но тренер попросил остаться после уроков семерых, в том числе и меня, и я очень переживала по этому поводу. Не представляя, чего ожидать от подобной тренировки.

– А мне нравится, – хохотнул Петька, подпирая стену плечом, и Дашка сконфуженно охнула, оборачиваясь к парню.

– Збруев, снова ты! А ну растворился в забвении, призрак! Достал уже!

Даже я успела привыкнуть к перепалке между этими двумя, которая повторялась ежедневно, поэтому не удивилась, когда Збруев обиженно нахмурился.

– Это ты, Белка, достала. Вообще-то, я капитан команды, если ты забыла.

– Вот и командуй командой! Нечего в чужие разговоры встревать!

– И командую!

– И командуй! Еще скажи, что это не ты виноват, что мы с Матвеевой торчим здесь, как два австралопитека на пляжной дискотеке!

– Ну, я.

– Так и знала, что это твоих рук дело! А я тут распинаюсь перед Настей! Ну, Збруев…

– Да чего ты завелась-то, Белка? – возмутился парень. – Общий же вопрос! Или мне одному надо?

Кажется, Петька обиделся всерьез, и Дашка, выдохнув, лишь махнула рукой.

– Да иди ты…

С нами стояла Аня Скворцова, высокая худенькая шатенка, с усыпанным веснушками лицом и курносым носом, и девушка, глядя, как я одергиваю на себе короткие шорты и длинную футболку, достав из сумки расческу, поднимаю волосы в высокий хвост на макушке, тихо заметила:

– А ведь Даша права, Матвеева. Все у вас получится. Это же не соревнования американских команд чирлидеров, подумаешь. Вот только Маринке Воропаевой вряд ли понравится, что ты с нами. Да и ее подружкам тоже. Даже не знаю, почему они тебя так не любят. Если что, просто не обращай на них внимания, хорошо? Тем более что у тебя есть Дашка. Уж она-то точно никому из них не по зубам!

Это была правда, и мы рассмеялись.

– Хорошо.

Это оказалось нетрудно – не обращать внимания. Я уже привыкла с косым взглядам симпатичной блондинки и смешкам за спиной. Она словно говорила мне: я знаю, какая ты на самом деле. Знаю, кто ты есть: жалкая бедная родственница в старом смешном пальто и бабушкином кардигане. Мне нечего было противопоставить этим насмешкам, кроме равнодушия, и я не позволяла невзлюбившей меня однокласснице пробить защитную маску.

У нас с Дашкой действительно получалось. К третьему дню тренировок болело все тело и от бесчисленных прыжков дрожали ноги, с Дашки пот лил градом, но мы выучили все танцевальные движения и усердно повторяли их вслед за тренером – нанятой школой студенткой хореографического училища, – не на шутку расстраивая своими успехами Воропаеву. Я бы и дальше выполняла взмахи ногами, наклоны и прыжки, как самая гибкая, выходила из мостика через стойку на руках, если бы не команда старшеклассников, с неожиданным шумом вошедшая в спортзал. Внимательные серые глаза сводного брата легко выхватили меня из толпы девчонок.

– Ну вот, олени с павлином пожаловали. Только Фролова тут и не хватало!

Я споткнулась и стушевалась. Сбилась с ритма, умоляя Стаса не смотреть на меня. Что ему, других девчонок мало? Вот той же Маринки, что сейчас сама ему улыбалась, встречая высокого темноволосого парня загоревшимся взглядом. Или ее подруг, что тоже не остались в стороне при виде парней, выгодно демонстрируя себя в танце.

– Матвеева, что с тобой? Тебе плохо?

– Нет, Альбина Павловна, просто устала. Можно я сяду?

– Хорошо. Отдохни пять минут, затем все вместе повторим выход на встречную диагональ! До конца тренировки осталось двадцать минут. Девочки, попрошу всех собраться и отработать урок по максимуму!

Мне пришлось пройти к скамейке через весь зал, и это было почти невыносимо. Я находилась от сводного брата на расстоянии десяти метров, а ощущала его будто бы в шаге от себя. Как будто Стас вновь держал меня за руку, глядя в глаза.

Не смотри на меня. Пожалуйста, не смотри.

«Я ненавижу тебя».

Я помню.

– Привет, Настя! Вот так встреча! – это был его друг, брат Маринки – Сергей, и, пробегая по залу, парень легко поймал меня за талию, закружив вокруг себя.

– Пусти!

– Не пущу! – засмеялся открыто, громко сообщая своему лучшему другу:

– Фрол, смотри, я победил! Как обещал, поймал самую симпатичную! Что теперь скажешь?

Старшеклассники ответили дружным смехом, но один из них точно молчал, и я леденеющим сердцем почувствовала панику.

– Пожалуйста, не надо, Сергей! Отпусти! Стасу это не понравится! – попробовала освободиться из крепких рук, но тщетно, блондин оказался куда сильнее меня.

– Почему это, Настя? Все по-честному! Я Фрола предупредил, что обниму самую симпатичную, – и сдержал слово! А может, ты мне нравишься?

– Нет!

– Да!

– Отпусти.

– Какая ты неуловимая. Никак не подобраться в школьных коридорах, все убегаешь. Кстати, не думал, что ты такая худенькая и легкая. Знаешь, Матвеева, тебя легко носить на руках.

Парню было весело, и он действительно поднял меня на руки, скользнув ладонью под голые колени, а я закрыла глаза, не зная, чего ждать от него дальше. Где-то возмущенно вскрикнула Дашка, но Сергей уже опускал меня на скамейку. Прежде чем уйти, он вдруг неожиданно серьезно заметил:

– И запомни, Настя: Стас мне не командир, а Маринка дура, что ревнует.

– Что?

Но он уже удалялся, направляясь к своим друзьям, оставив меня изумленно смотреть ему вслед.

Ревнует? Марина? Но почему?

Я медленно перевела взгляд туда, где в окружении парней стояли одноклассницы, и внезапно почувствовала, как сердце рванулось в груди, словно опаленное жаром. Застучало раненно у самого горла, заныло больно, перекрывая дыхание. Это произошло со мной впервые и так неожиданно, что я не смогла усидеть на скамейке и вскочила на ноги, обхватывая шею ладонями.

Не было ярости и не было зла в глазах сводного брата. Напротив, сейчас они лучились безнаказанным весельем и вовсе на меня не смотрели. У Стаса в руках была Маринка Воропаева, красивая девчонка, он обнимал ее за плечи, и оба счастливо улыбались.

Кажется, изумление сковало не только меня, однако тренер-хореограф, сама еще студентка, гораздо раньше своих подопечных взяла себя в руки.

– Ребята, одиннадцатый класс, что происходит? С ума сошли! Вы срываете мне репетицию! Немедленно освободите спортзал, или я вызову директора! Ваша тренировка начнется только через полчаса!

– Да ладно вам, Альбиночка, угомонитесь, – это сказал Стас, крепче притягивая к себе сестру друга, и рот у девушки открылся от удивления.

– Что?!

– Что слышала. Не переживайте, Альбина Павловна, – он нехотя сменил интонацию, – мы просто поприветствуем девчонок и разойдемся. Правда, ребята? Как можно пройти мимо, когда у вас здесь так интересно. М-м-м. И костюмчики будут что надо, да? Короткие юбочки там, топики, то-сё…

Ребята захохотали, и кое-кто из одноклассниц поддержал смех. Я смотрела во все глаза на сводного брата, не понимая, что со мной происходит. Что меня так мучит?

Он ответил мне взглядом, на незаметный другим миг прогнав с лица улыбку и сжав рот в твердую линию. Опустив глаза, отвернулся, снова улыбнулся… и поцеловал Маринку.

Коротко, в губы, на глазах у всех.

– Пошли отсюда, Настя, – верная Дашка, оказавшись рядом, вовремя потянула меня к выходу, прежде чем я смогла увидеть, чем все это закончится. – Говорю же: олени, они и в Африке олени – бесстыжие, безрогие бабуины с павлиньим пером в заднице! Все равно уже занятие сорвано.

* * *

Стих от Насти. Лирическое отступление. Тетрадь.

Город в тусклых огнях. Дождь

Моросит по ноябрьским окнам.

В этом городе я промокла,

Этот город пробрал насквозь

Паутиной безликих улиц,

Серой плесенью стылых дорог.

Почему мы сюда вернулись?

Разве он затеряться не мог?

Где-то там, среди тысяч похожих,

Незнакомых, чужих городов,

Где глухие шаги прохожих

Мнут унылую сень домов?

Почему не пропал? Не сгинул?

Не забылся, развеян сном?..

…Тишина. Тихий скрип ступеней.

Открываю дверь. Здравствуй, дом.

POV Стас

Я словил пас, сделал шаг и подпрыгнул – мяч легко с навеса вошел в корзину.

– Отлично, Фролов! Есть второй трехочковый! – свисток тренера остановил игру, и мы все выдохнули, хлопая друг друга по плечам.

– Неплохая игра, ребята, но можно лучше. Гораздо лучше! – недовольно заметил Марк Степанович. Чем ближе была дата соревнования, тем строже тренер спрашивал с нас, регулярно загоняя в пот. Вот и сейчас мы все порядком вымотались, второй час кряду гоняя мяч по баскетбольному полю, но я был не в претензии, отдаваясь игре. В отличие от взвывших ребят, мне нужна была хоть какая-то разрядка. – Надеюсь, в конце следующей недели вы покажете отменный результат! Помните: лучшие игроки школы примут участие в областном чемпионате уже в марте! А там и до региональных соревнований дойдем! Так что завтра к трем чтобы все как один были на тренировке! А сейчас, орлы, по домам, живо! И чтоб через минуту в зале никого не видел!

Я стянул майку и вытер лицо. Бросил на плечо, направляясь к выходу. Где-то на балконе второго этажа взвизгнули девчонки, наблюдавшие за игрой, но мне было плевать. Одной из них я сегодня уже отмерил щедрую порцию своего внимания, хватит. Я не намерен был отрывать от себя еще кусок.

В памяти всплыло бледное холодное лицо Марины. Как наклонился к ней и поцеловал, вот только вкуса поцелуя не почувствовал. Ничего не почувствовал, только чужой рот и отчаянное движение своих губ, которые захотелось тут же вытереть. Грубо. Сплюнув на пол соленую слюну.

Такую же вязкую и горькую, как сейчас.

Я снова машинально отер рот и негромко выругался, злясь на себя за подобную глупость. Чертов дурак! Гораздо больше поцелуев мне нравилось продолжение, и чем смелее, тем лучше, которое заканчивалось удовольствием – острым, необходимым как воздух. Спасибо моим взрослым подругам, что понимали это и не настаивали. Все остальное было пустой тратой времени.

– Стой, Фрол! Надо поговорить. Наедине.

Воропаев нагнал меня уже у раздевалки, положив руку на плечо. Я легко стряхнул ее, даже не глядя на друга. Всю игру я держался с ним холодно, да и сейчас мне все еще хотелось ударить его. Гораздо больше, чем ответить:

– Хорошо. Где?

– За школой.

– Можно и поговорить…

…Я редко когда обходил его вниманием, но сейчас не дал прикурить. Чиркнул у лица зажигалкой и выдохнул перед собой дым, пряча ее в карман. Если Воропаев и удивился, то вида не подал. Не обломался, щелчком выбил из пачки сигарету и прикурил сам.

– Так о чем ты хотел поговорить со мной, Серый? Надеюсь, не о Полозовой? Скажешь Раевскому: пусть подкатывает, мне она не интересна.

– Да мне тоже насчет Ленки как-то фиолетово. Нет, не о ней, о Маринке.

Мне нелегко далось удивление, но я постарался.

– И? Что тебя смущает, Серый?

– Фрол, ну ты даешь! Не прикидывайся! – Воропаев осторожно улыбнулся, напряженно всматриваясь в мое лицо. – Знаешь ведь, что Маринка по тебе с детства сохнет. Помнишь, в десять лет она как дура письма писала, а я носил. Мы еще ржали над ними как кони. Если бы не знал, что сестра сама не против, уже бы морду тебе набил, а так…

– А что так? Жалеешь или боишься?

– Брось, Фрол! Скорее, не пойму. Неужели ты решил ответить взаимностью? Серьезной взаимностью?

Это был тот самый вопрос, которого я ждал, и я легко ответил на него встречным, волновавшим меня сейчас куда больше симпатии сестры Воропаева.

– А ты?

Мы смотрели друг на друга прямым взглядом, и мне хотелось верить, что он поймет. Догадается сам, о ком именно идет речь.

Серый понял. Отвел на миг глаза, закусил губы, перекатив сигарету в зубах, чтобы вновь с упрямством поднять голову и посмотреть на меня.

– Она мне нравится. Очень. С первой встречи.

Что ж, неприятно, зато честно. Руки снова сами собой сжались в кулаки, а кровь помчалась по венам, горяча кожу. Я тоже не собирался юлить перед другом.

– А мне – нет. Плевать я на нее хотел.

Воропаев рассмеялся. Глухо, натянуто, скорее бравируя смехом появившееся между нами напряжение.

– Не вижу проблемы, друг! Не понимаю, почему это должно тебя касаться?

Кажется, он действительно не понимал.

– Зато тебя – очень даже.

– Каким боком? Мне нравится, тебе – нет. Наплюй, Фрол! Жизнь хороша, когда ее живешь! Смирись, я все равно не отступлюсь. Но обещаю не мозолить глаза и быть с девчонкой осторожным.

Его веселье уже порядком раздражало, как и непроходимая тупость.

– Ты не понял, Серый, – смятая сигарета полетела прочь, а рюкзак взлетел на плечо. – Мне не нравится твоя сестра. Никогда не нравилась.

– Маринка?

– Совершенно верно.

– Но…

Я не хотел демонстрировать, но он сам вынудил меня. Подняв к лицу руку, я брезгливо отер кулаком рот.

– Глупая девчонка. Да, я могу поспорить и на нее тоже.

Вот теперь то самое молчание и понимание в глазах. Наконец-то. И ни следа смеха на обмякших губах.

– Ты не сделаешь этого.

– Почему, Серый? Чем она лучше других? До сих пор тебе нравились наши забавы.

– Нет.

– Да.

– Нет!

– Да, твою мать! Да, Воропаев! Или мы отступимся оба!

Злость клокотала в горле, пульсировала в висках, зудела в руках. Мы готовы были схватиться, но я все равно сказал, уже тише, но не менее яростно, впиваясь злыми пальцами в воротник друга:

– Никогда не подходи к моей сводной сестре, иначе пожалеешь. Я, и только я буду решать, с кем ей быть! Кому ее, нахрен, лапать! Ты меня понял?!

Он понял. С не меньшей злостью отбросил руку, но отступил. Процедил сквозь зубы, сплевывая горький ком обиды себе под ноги.

– Неожиданно, Фрол. А помнится, еще недавно ты говорил совсем другое. Что, зацепила сестренка мажорчика Стаса? Жалкая бедная родственница?

Я все-таки ударил его, заставив заткнуться. Глядя, как друг утирает разбитые губы, приготовился ударить снова. Что я чувствовал – это было не его долбаное дело, и я не собирался держать перед ним ответ.

– Я ненавижу ее, и это все, что тебе стоит знать.

POV Настя

– Галя, перестань. Стас уже не маленький. Я к нему дозвонился, у него все хорошо, слышишь? Он на даче у друзей, здесь недалеко. Отмечали день рождения, вот и остался. Ну чего ты завелась? Не первый же раз.

– Ах, на даче…

– Галя…

– Щенок малолетний! Дожили! Уже мать ни в грош не ставит! Гриша, клянусь, если этот раздолбай еще раз выкинет нечто подобное, я его сама собственноручно вышвырну из дома на вольные хлеба! Пусть помытарствует, хлебнет с моего, может быть, хоть тогда родителей ценить начнет!

– Ну, зачем ты так, Галочка? Знаешь ведь, что не вышвырнешь. Парень взрослеет, это неизбежно. Все равно вечно у юбки не удержишь. Да и с характером он у нас…

– Не рано ли, Гриш, характер показывать?

– А чего ты удивляешься? Весь в тебя! Сама говорила, что тебе никто был не указ, вот и он такой же.

– Да знаю я! Хотя ты и сравнил несравнимое. Да уж, воспитала обалдуя на свою голову. Чувствую, напляшемся мы еще с ним.

Галина Юрьевна нервничала. Сидя ранним утром в столовой между мачехой и отцом за чашкой чая, я старалась казаться еще незаметнее, чем обычно, понимая без слов их настроение. Разделяя беспокойство за судьбу сводного брата, но не имея возможности ничем помочь.

Прошлым вечером Стас не пришел домой. До позднего часа не отвечал на звонки, а к полуночи стало ясно, что ночевать дома он и не собирается. Не знаю, как и когда отец дозвонился до пасынка, но в сравнении с мачехой он казался намного более спокойным. На следующий день родителям предстояла важная поездка на рабочий объект в соседнюю область, и он как мог старался успокоить жену.

– Да придет, Галя, не волнуйся. Какой бы ни была причина, здесь его дом и семья. Перебесится и прибежит, по себе знаю.

– Ладно уж, Гриш, не успокаивай…

Школьные занятия прошли как обычно. Со вчерашнего дня меня не покидала непонятная грусть, и, глядя на счастливую Маринку Воропаеву, без умолку трещавшую на переменах с подружками, вспоминая ее вчерашний поцелуй со Стасом, я почему-то чувствовала себя ужасно глупой и смешной. Как будто снова стояла в красивой прихожей незнакомого дома мачехи в своем стареньком поношенном пальто и шапке. Не смея поднять глаза от стыда и страха.

Могла ли такая уверенная в себе девчонка, как Маринка, ревновать меня? К чему? К кому? Говорю же: смешно и глупо. Тем глупее сейчас ощущалась тоска в сердце, а глаза осторожно искали сводного брата. В столовой, в многолюдных коридорах, в шумной толпе школьного двора. Высокую темноволосую фигуру уверенного в себе парня, которая притягивала девичье внимание.

Но в школу Стас так и не пришел. Наверно, о причине его отсутствия Маринке сообщил ее брат Сергей, потому что с тренировки по чирлидингу Воропаева ушла в слезах, а я понадеялась, что со Стасом все хорошо.

Иначе бы мне позвонил отец.

Ведь позвонил бы?

Когда сводный брат появился в моей комнате вечером, я сидела за его столом и делала уроки. Было уже поздно, но спать не хотелось, и я читала Булгакова, вписывая в тетрадь заметки для школьного реферата. Две минуты назад я слышала, как мачеха внизу громко распекала вернувшегося домой сына, и вот теперь он стоял на пороге моей спальни… его спальни, и смотрел на меня. Тяжело, молча, после долгой минуты этого тягостного молчания так ничего и не сказав.

Сначала у меня покраснели щеки, а потом и шея. Не знаю, почему я встала, но взглянуть на него так и не смогла. Зато смогла сказать, хотя голос, как всегда в присутствии сводного брата, прозвучал слабо и тихо:

– Хочешь, я уйду прямо сейчас. Я могу спать в гостиной или где-нибудь еще, никто ничего не узнает…

Но он уже громко хлопнул дверью, заставив вздрогнуть от удара, как от пощечины. Сказав этим хлопком гораздо больше, чем словами. Он продолжал ненавидеть меня, так же глубоко и упрямо, как дышал, и мои подачки были ему не нужны.

На следующее утро я убежала в школу еще раньше обычного (родители уезжали в командировку, и я неловко поцеловала мачеху в щеку, смутив ее своим вниманием и неожиданно смутившись сама), уже привычно пробежала по красивой, заснеженной улицей Черехино и смело запрыгнула в первый автобус. Стас сам нашел меня у школьной раздевалки, загородив путь широкими плечами и легко оттеснив в сторону. Сказал бесцветно, словно обращался к невидимке, даже не дождавшись, когда я подниму на него удивленный взгляд:

– Сегодня ко мне придут друзья. Надеюсь, скелетина, ты не будешь дурой и забьешься куда-нибудь мышью. И только попробуй хоть слово о вечеринке вякнуть отцу с матерью, пожалеешь…

– Что этот павлин хотел от тебя, Насть? Ты видела, как важно развернулся? Чуть на Петьку не налетел. Фролов что, совсем ослеп?

От Дашки мало что удавалось скрыть, вот и сейчас, собираясь на урок, подруга хмуро смотрела в спину Стасу, не представляя, какая паника поднялась в моей душе с его словами. Какой ненужной и нежеланной я вдруг себя почувствовала. Словно песчинка, что снова угодила с берега в море и сейчас медленно опускалась на дно.

Вечеринка? В доме мачехи? Но ведь родители обещали приехать к ночи, если их ничего не задержит. Галина Юрьевна сама утром сказала, что постарается вернуться! Что на Стаса надежды нет, пусть он и обещал взяться за ум. Обязательно вернутся, осталось только запустить поток с новым дорогостоящим оборудованием и получить на выходе первую партию изделий… А отец промолчал.

– К-кажется, он меня с кем-то спутал, – соврала я Дашке, отводя взгляд.

Врать я никогда не умела и чувствовала себя ужасно. Вместе с подругой отправилась на урок, за собственными переживаниями едва ли заметив, как получила «отлично» за реферат и «хорошо» по английскому и как странно смотрела на меня Маринка, снова шушукаясь с девчонками. На тренировке ей никак не удавалось поймать меня за колени, когда из мостика я становилась в стойку «на руках», и я снова и снова больно ударялась пятками о пол, не сумев удержать равновесия.

– Терпеть не могу эту зазнайку Воропаеву. И чего она на тебя взъелась?

– Не знаю, Даш, но мне все равно.

– А мне нет! Она тебя, Настя, покалечит, а Альбина Павловна со своей неуемной фантазией даже не заметит! Придумала тоже! Что мы ей тут, гимнастки, что ли?! Пусть в своем хореографическом отрывается, а мы на такое не подписывались!

– Так ведь она как лучше хочет. Это же ее работа.

– Она – да, а вот Воропаева – не уверена. Той только первые роли подавай, а тут ты со своей гибкостью.

Мы уже выходили из школы, и Дашка, сбегая по ступенькам крыльца, как всегда спросила, невзначай поглядывая в сторону топчущегося на аллейке Збруева:

– Домой, Насть?

Я не собиралась домой и не собиралась больше врать подруге, поэтому честно ответила:

– Нет, в больницу к бабушке. Папа ее не сможет сегодня навестить, вот и проведаю сама.

– Ну, пока! До понедельника! Передавай привет бабушке!

– Пока! Обязательно передам!

На календаре была пятница, и школа быстро пустела. Еще раз помахав на прощание Дашке и Збруеву, я поправила шапку, затянула шарф и направилась к проспекту. Больница, где лежала бабушка, находилась на расстоянии в две автобусные остановки. Несколько раз после занятий отец встречал меня у школы, чтобы навестить мать, и я решила, что запросто смогу пройтись знакомым маршрутом. Тем более что время только-только перевалило за три часа дня, улица оживленно шумела, а после предупреждения сводного брата идти домой совсем не хотелось.

– Нет, девонька, тебе не сюда. Сегодня Нину Матвееву перевели в другое отделение, спустись-ка этажом ниже…

– Спасибо…

Из отделения кардиологии бабушку перевели в терапию. Я осторожно прошла коридором и отворила дверь незнакомой палаты. В последние дни бабушке стало значительно лучше, но она все равно казалась больной и слабой.

– Ну как тебе у отца, внученька?

И так не хотелось ее огорчать.

– Хорошо.

Я сидела у больничной кровати и держала бабушку за руку. Мы болтали о том о сем, но больше смотрели друг на друга и улыбались.

– Гриша говорит, что Галя тебя не обижает и приняла, как родную дочь. Вон даже одежду новую купила и учебники. Дай ей Бог здоровья! А я так боялась, что невзлюбит. Все же ты чужая кровь для нее …

– Да, Галина Юрьевна очень добрая. Очень-очень!

– А еще говорит, что вы подружились со Стасом. Видный парень у Галины, я фотографии смотрела. Красивый. Небось, в школе от девчонок отбоя нет? Поди важничает на каждом углу? Знаю я таких красавчиков. Смотри, Настенька, не влюбись, ты у меня девочка домашняя. Влюбишься, что делать будем?

Этот разговор был необычным для нас, и я смутилась. Пожала плечами, застенчиво пряча глаза, чувствуя вдруг, как заливаюсь румянцем.

– Бабушка, перестань. Я ему даже не нравлюсь. Мы почти не разговариваем, у Стаса в школе свои друзья. Если честно, он мне не очень рад, но я не обижаюсь.

– А и правильно! И не надо! У тебя Егорка есть. Хороший парень растет! Вот вернемся в город, расскажешь ему, как ты здесь жила-была и что видела. Соскучилась, наверно, по Егору-то?

– Очень! – это была правда, и я широко улыбнулась, вспомнив симпатичное голубоглазое лицо своего соседа и товарища по детским играм. Тощую, нескладную фигуру, смешливые губы и торчащие светлым ежиком волосы. – Еще как соскучилась!

Бабушка вдруг погрустнела. Иногда на нее накатывала минутная хандра, и я покрепче сжала теплые сухие пальцы, не желая ее ничем расстроить.

– Ну чего ты, ба? Ведь все хорошо! Я здесь, с тобой, и папа обязательно к тебе придет, вот увидишь! Он просто сегодня не может!

– Да знаю я. Не о том грущу, Настенька. Вот смотрю на тебя, а вижу Анечку. Маленькой была похожа на мать, а теперь и вовсе одно лицо вы с ней. У Анечки были такие же живые глаза – большие, синие, лучистые. Вот как у тебя, внучка. И волосы необычной красоты. Мягкие, вьющиеся, спадающие к талии темно-русой волной, все мальчишки засматривались. Эх, зачем я позволила тебе их остричь? Вот дура старая.

– Ба, а расскажи о маме, я ее совсем не помню.

– Настенька, так ведь сколько рассказывала уже.

– Все равно. Еще раз расскажи! Я без нее так скучаю.

– Детка моя…

– Ну, пожалуйста! Вот как с папой познакомились, расскажи! Это правда, что они ходили в одну школу?

Конечно, я знала ответ. Но так хотелось услышать обо всем еще разок!

– Правда. И жили с нами по соседству в новом заводском доме. Точнее, переехали, когда Гришка в десятый класс перешел. Отец у Анечки был главным инженером завода, его к нам из столицы командировали, а мать – вроде как художница. Женщина молодая, видная и редкой красоты. Анечка говорила, что до замужества мама работала актрисой в каком-то драмтеатре, но я уже не помню подробностей. А вот пару эту примечательную помню и сыночка их старшего, Николая – дядю твоего, как сейчас вижу. Гордый был, с отцом работал. Не чета они были нам, а мы – не ровня им, потому и не знались.

Я в этом месте вздохнула, как вздыхала много раз прежде под рассказ бабушки, и она привычно погладила мое плечо.

– Как было, Настенька, так и говорю, из песни слов не выкинешь. Я-то Гришку своего сама воспитывала, без отца, в коммуналке, а тут семья с положением да с почетом. Одна Анечка у них тихоней была, уж и не знаю, в кого такой удалась. В общем, как увидел ее мой Гришка, так с ума и сошел. Тенью за ней ходил, под окнами дома торчал. И подойти не решался, и без нее не мог. Я все надеялась, что пройдет эта запойная любовь у него. Куда там! Дважды его, дурака, с крыши стаскивала. Первый раз, когда друг старшего брата Анечке предложение сделал, сразу после выпускного, а второй… А во второй раз таки спрыгнул. Хорошо, что балконные веревки спасли, да сугроб, навернутый дворником, под окнами оказался. Чудом Гришка живой остался. А вот я поседела. В один день могла обоих детей лишиться. Ох, внучка, не люблю я о том трудном времени вспоминать. Такое горе. Одна ты отрада у нас с сыном и осталась. Как две капли воды Анечка, ни дать ни взять.

Вошла медсестра измерить давление и сделать бабушке укол, и я тихонько отошла в сторону. Спустилась в буфет за кефиром, позже перестелила постель. Мы еще немножко посидели у окна, поглядывая на опускающийся вечер, я рассказывала бабушке о школе и новых друзьях, пока заглянувшая в палату санитарка не напомнила о времени. О том, что пришла пора закрывать отделение для навещающих.

– Ох, Настенька, засиделись мы с тобой! Счет времени потеряли! Ну, беги домой, внучка, совсем стемнело уже! Отец будет беспокоиться.

Не знаю, почему я сказала? Наверно, потому, что бабушка была самым близким человеком, и слова сорвались с языка сами.

– Не будет. Он меня совсем не любит. И никогда не любил.

– Не говори так, Настя! Конечно, любит. И всегда любил. Что за глупости?

– Нет.

Но мы обе чувствовали и знали ситуацию глубже, чем отражалось на поверхности, и бабушка устало вздохнула.

– Ему все еще трудно смириться со смертью Ани. Столько лет прошло, а Гриша, как приезжает, так каждый раз на кладбище цветы несет. Простить не может ни себе, ни семье ее родителей. Первая школьная любовь так просто не забывается.

– Но я? В чем виновата я, бабушка?..

Больницу закрыли, и я снова вышла к проспекту, где уже зажглись фонари. Влившись в поток прохожих, пошла вдоль улицы, решив немного прогуляться. Мне никогда прежде не приходилось так поздно бывать одной в незнакомом городе, но я понятия не имела, во сколько начнется и когда закончится вечеринка сводного брата. Злить его совсем не хотелось, и оставалось надеяться, что смогу уехать последним автобусом. Или предпоследним. А там и родители вернутся. Ведь вернутся же?.. Интересно, до которого часа работает маршрут и где можно узнать расписание?

– Вы случайно не подскажете, где автобусный вокзал?

– Который из них тебе нужен? Южный?

– Н-наверно.

– Поднимешься вверх на квартал, там сядешь на двенадцатый трамвай и сойдешь за две остановки до конечной.

– Спасибо.

– Ты проехала, девонька, придется вернуться.

– Спасибо.

– Нет, здесь не ходит маршрут в Черехино, это другое направление.

– Извините…

Я заглянула в карман – денег осталось совсем немного, только на обратный автобусный билет. Выйдя из здания вокзала, огляделась. Сколько я ехала на трамвае? Кажется, не так чтобы очень долго. Если буду торопиться, то обязательно успею вернуться к школе, а там и домой. Вот только бы еще дорогу найти.

Время на телефоне показывало девять часов вечера, надо было спешить.

Я шла долго. Так долго, что руки и ноги замерзли, зубы стучали, а язык почти не слушался. Сворачивала на центральные улочки, более светлые, стараясь не потерять трамвайную линию, но все равно не заметила, как заблудилась.

– Вы не подскажете, где находится сто седьмая школа?

– Это что, шутка? Неудачная, надо сказать…

– Скажите, пожалуйста, в какой стороне Черехино?

– Без понятия.

– А вы не знаете…

– Шла бы ты домой, девочка! Ночь на дворе! И куда только родители смотрят!

– Извините, а…

– Ты одна, малышка? Что, серьезно совсем одна? Я бы мог тебя проводить, какая ты худенькая. Да стой ты, куда убегаешь!.. Стой!

Я не хотела звонить отцу, никак не хотела. Он никогда не показывал, что ждет моего звонка, и было почти страшно вот так вот неожиданно беспокоить его, сознаваясь в собственной глупости. Тем более когда он далеко и почти наверняка слишком занят, чтобы мне помогать. Но кроме номера телефона отца, я знала только телефон бабушки, а для нее новость о том, что я заблудилась, означала верный сердечный приступ…

– Да, Настя? Что? Плохо слышно. Извини, мы тут с Галей немного заняты. У нас на предприятии крупная производственная поломка! – я услышала на заднем плане стук, мужские голоса и громкий властный голос мачехи. – Поговорим позже, дочка, хорошо? Спокойной ночи.

– Спокойной… Папа… Папа! – но старенький телефон последний раз мигнул экраном и погас.

Слезы покатились из глаз. На улицах было темно и одиноко, и я совсем не знала, куда идти. Только снег все сыпал и сыпал, занося город белой крупой.

POV Стас

– Фу, Стас, как ты это пьешь? Дешевка!

Музыка орала так, что в такт ударным вибрировали стекла и дрожал пол. Ленка отставила банку с коктейлем, улыбнулась и снова прильнула ко мне. Обвив руками шею, потянулась к губам. Че-ерт.

– Детка, не сейчас. Курить хочу.

Курить не хотелось, но чувствовать чужие губы на своих – не хотелось больше. Я прикурил сигарету, запрокинул голову и мягко выдохнул дым. Ленка тут же наползла на бедра и нашла губы. Заерзала на мне призывно, забираясь пальцами под расстегнутую рубашку. Пришлось ответить. Нехотя, но сегодня она заслужила свою порцию нежности.

– Ну, хватит, малыш, – я улыбнулся, легко отталкивая ее. Отвернулся к друзьям, оставив сигарету в зубах. – Не люблю этого.

В комнате стоял полумрак и было полно народу. Кого-то я знал, кого-то видел впервые, но Рыжему доверял как себе, поэтому не переживал на чужой счет. Кто-кто, а Бампер умел заводить друзей, и плевать, скольких сегодня он притащил за собой. Два дня мы развлекались на даче его родителей, сегодня тусовка переползла ко мне, и я не имел ничего против.

Заиграла новая композиция рок-старичков Lynyrd Skynyrd «Low Down Dirty», и Ленка потрусила танцевать. Оглянувшись на меня, сложила обиженно губы. Дура. Не помню, чтобы я что-нибудь ей обещал. Она с самого начала знала, зачем сюда шла.

– Эй, Фрол! В этом доме есть что пожрать? Хорошо бы разбавить выпивку, а то, чувствую, заблюю твой семейный коврик! Бли-ин, братан… Как меня мутит…

Я встал и направился к выходу, цепляя пьяного Сашку за шею. Выйдя в коридор, втолкнул друга в туалет. Черт, и когда он успел набраться? Водки было всего ничего, большей частью догонялись коктейлями.

– Проблюешься, Савельев, дуй на кухню, там сориентируешься. Можешь кефирчиком подкрепиться, только не подохни.

– Ну, спасибо, придурок!

– И тебя в то же место.

– Да пошел ты…

Дверь за спиной хлопнула, я растолкал народ, набросил на плечи куртку и вышел на улицу. Огляделся по сторонам, спрыгивая с крыльца.

Прошел уже час с тех пор, как я последний раз выходил сюда в надежде найти девчонку. Где же скелетина? Уже поздно, слишком поздно для того, чтобы прятаться на улице. Шутки закончились, а вместе с ними пропала и злость: где бы ни скрывалась сводная сестра, ей пора было вернуться в дом. В сумасшедший дом, где гремела музыка и слышался смех. Где каждая вторая парочка плевать хотела на предрассудки и нравы, и мы с Ленкой не были исключением. Где было тепло, сыто и где такому хрупкому существу, как Эльф, стоило сейчас находиться.

Одной, в комнате, за надежно закрытой дверью.

Я снова обошел дом и осмотрел гараж. Вернувшись в шум вечеринки, прошел по комнатам, бесцеремонно открывая двери.

– Эй, Фрол, давай к нам! У меня подружка скучает!

– Зашибись! Хата что надо!

– Надеюсь, утром родители не прибьют тебя за яйца к потолку? Черехино им наш дебош не простит.

– Ты, Хомяк, за свои яйца переживай. Целее будут!

Где ты, скелетина? Твою мать, где ты?!

– Стас, ты что, обиделся? – выпавшая из толпы подруг Ленка повисла на моем плече. Заныла, обнимая за шею. – Я же только с тобой так себя веду, ты знаешь! Стасик, пошли наверх, а? Я так устала, – разобрал невнятное у лица, прежде чем отцепил ее от себя и забыл за спиной.

– Уезжай домой, Полозова. Закругляемся!

– Но, Стас…

– В следующий раз!

Пора завязывать с этой долбаной вечеринкой!

Я снова вышел на улицу, чтобы забраться в первую попавшуюся машину. Захлопнув за собой дверь и тем самым отрезав звуки, набрал знакомый телефонный номер…

– Батя? Привет. Ты давно звонил Насте?.. Да нет, все нормально. Я здесь у Сереги Воропаева задержусь на час, матери только не говори. Игрушку новую на комп установим, и вернусь. Да, хочу Насте позвонить, предупредить, что скоро буду, все же сестра она мне, пусть и сводная. Нет, не нужно звонить, я сам. Да, скинь сообщением…

– Извините, на данный момент абонент не может принять ваш звонок…

– Извините…

– Извините…

– …вы можете оставить голосовое, смс-сообщение или попробовать позвонить позднее.

– Збруев? Это Стас Фролов. Слушай, Збруев, есть телефон Кузнецовой? Да, твоей одноклассницы Кузнецовой! Что значит не дашь? Совсем, салага, страх потерял?! Да не нужна мне твоя Дашка! Узнай только: ночует с ней кто-то из подруг или нет? Сделаешь?..

– Алло?! Нет, не ночует? Че-ерт. Ладно, пока.

– Телефон абонента недоступен…

– Извините, телефон абонента временно недоступен…

И так еще тридцать гребаных раз. Тридцать звонков девчонке, оставшихся без ответа. Канувших без следа в тишине подступившей ночи.

Я уронил трубку, чувствуя, как на горло опустилась холодная рука страха. Обхватив ледяными пальцами глотку, сдавила кадык, перехватив дыхание. Беспокойство – чистое, неприкрытое, жалящее, до сих пор незнакомое мне – ударило в грудь, обожгло затылок, едва не поставив на колени… Чужой голос, шелестя, прошептал в ухо, словно предвкушая веселье: «Ты не должен был так поступать со скелетиной. Со своим трусливым, молчаливым эльфом, чьи глаза умеют смотреть в душу и кому сегодня ты хотел сделать особенно больно. Что ж, у тебя получилось, парень. У тебя получилось…»

Я вспомнил, как затащил Ленку в свою комнату и раздел на постели, где спал Эльф и где витал ее нежный запах. Где все было знакомым и моим. Мне почти хотелось, чтобы она вошла. Истово хотелось испачкать мир, не принадлежащий мне – пугающий и вместе с тем манящий, в котором жила худенькая, как тростинка, синеглазая девчонка. Задушить то, что мучило меня, когда я видел ее, когда представлял, как касаюсь ее, сжимая в руках другую. Чувствуя от разочарования злость и обиду. И ненависть. На нее, на себя, на весь сволочной мир, что посмел обыграть меня. Отнять то, что мне никогда не принадлежало и не могло принадлежать. Тогда мне и вправду хотелось сделать ей больно. Тогда, но не сейчас.

Распахнув ворота, я выскочил на улицу и побежал. Куда – не знаю, подальше от никчемной вечеринки и друзей, от того, что еще минуту назад казалось настоящим и необходимым, живым, но вдруг поблекло, обратившись в пыль. Остановила меня тишина. Заснеженный проулок, спящие за высокими заборами окна домов и что-то еще. Незнакомое, острое чувство, отозвавшееся уколом в сердце, заставившее, напоровшись на него, повернуть обратно.

Я вбежал во двор и схватил упавший в снег телефон. Оставив без внимания голоса, окликнувшие меня с крыльца, стал снова и снова набирать неотвеченный номер, надеясь сам не зная на что.

Пожалуйста, ответь мне, Эльф, пожалуйста!

Пожалуйста, слышишь!

Есть! Я даже дышать перестал, полагаясь на чудо.

– Алло! Кто это?.. Папа, это ты?! Папа!

– Скелетина?! Слава богу! Это я, Стас! Ты где?!

Сердце заполошно билось в груди, кровь стучала в висках, мне казалось, что все происходит недостаточно явно.

– Стас! Стас!

– Не кричи! Динамик рубит!

Черт! Батя что, не мог девчонке телефон нормальный купить?

– Только не отключайся, слышишь!

– Стас, это правда ты?! Стас!

– Я.

Она плакала, это было слышно даже сквозь шум помех.

– Стас…

– Что случилось? Почему ты не дома? Где ты вообще находишься?!

– Я не знаю. Я заблудилась! И у меня сейчас, кажется, снова отключится телефон.

– Не смей отключаться, Настя, слышишь! Не смей! Скажи хоть какой-нибудь ориентир!

– Я в магазине «Веселая трой…» – но телефон уже отключился.

Тройка. Веселая тройка.

Бесполезный телефон врезался в бетонный забор, разлетевшись на части.

Твою мать! Долбаный ты придурок, Фролов!

Я влетел в дом, расталкивая гостей, путавшихся сейчас под ногами, раздражая своим присутствием. Рыжий стоял в компании друзей возле бара, лениво обнимая за шею девицу, что еще вчера на его даче обучала меня искусству любви, и не сразу понял мое настроение.

Девушка первой меня заметила.

– Привет, красавчик! Как ты? – на миг оторвавшись от парня, приложилась губами к щеке. Затем снова уверенно обвила рукой талию Бампера. – Надеюсь, не остыл после вчерашнего? А? Молодой и рьяный? Будет время, звони, пересечемся.

– Обязательно, – я все же заставил себя улыбнуться, хотя улыбка больше напомнила оскал, но мне было плевать. Сейчас меня волновал друг.

– Рыжий, нужны ключи от машины. Срочно!

– Держи…

Я поймал связку на лету и выбежал из дома. Серый «Мерседес» Бампера стоял недалеко от ворот, и я с ходу завел его.

– Стой! – опомнившийся Рыжий вломился в салон за секунду до того, как машина сорвалась с места. Толкнув меня на соседнее сиденье, сам забрался за руль. – Стас, какого черта вытворяешь? Может, объяснишь?

– Мне нужно в город, быстро.

– Я понял, что не за резинками в аптеку. Куда?

– Не знаю!

Глаза Рыжего сузились, он ударил по рулю и выругался.

– Фролов, или говори куда, или катись нахер! Это отцовская тачка! Узнает, оторвет яйца нам обоим! Отсыпет и за «мерс» и, за дачу по самое не балуйся.

– Да не знаю я! – я тоже орал, и голос мой был еще как серьезен. – Нужен магазин «Веселая тройка»!

– Так их штук пять по городу! Какой именно?

– Не знаю, – откинувшись на сиденье, я закрыл глаза и сжал ладони в кулаки. Надо было хоть немного успокоиться. – Она сейчас там одна, и если я ее оттуда не заберу… Я тебя прикончу, Витек, понял?!

– Ого! – Рыжий отвернулся и заржал. Сунул сигарету в зубы. – Ясно. Подружку потерял, да? Мне казалось, ты с той темненькой вдоволь накувыркался, нет?

Если кому и было сейчас весело, то точно не мне.

– Черт, Рыжий, не твое дело. Или вези, или…

– Или что?! – хитрые глаза сощурились, но «Мерседес» сорвался с места и развернулся. Хотел бы и я так водить, как Бампер. – Или помалкивай, да? Как вчера, когда ты мялся с Инкой?

Я отвернулся. Мне было противно вспоминать вчерашний день.

– Да не переживай, Фрол! У нее на всех зудит. Забыли.

– Пошел ты…

Но лицо Бампера уже стало серьезным.

– Сначала права получи, умник, а потом посылай.

Супермаркетов «Веселая тройка» в городе оказалось шесть штук. Четыре из них, расположенные в людных местах, работали круглосуточно. Не знаю, каким макаром Эльфа занесло в самый дальний, расположенный от Черехино в противоположной стороне города, но когда я, наконец, влетел в последний из них и увидел девчонку, присевшую на корточки у стены и склонившую к коленям голову в белой шапке, – я уже едва не поддался отчаянию.

POV Настя

– Послушай, дочка, это магазин, а не зал ожиданий городского вокзала. По инструкции я уже должен напрячься, учитывая, что ты стоишь в вестибюле который час, привлекая к себе внимание.

– Извините. Но я же не все время. Я выходила.

– Понимаю, но через десять минут магазин закроется на ночной переучет. Исключений для покупателей нет. Тебе придется выйти.

– Пожалуйста, еще пять минут! Он обещал прийти! Пожалуйста!

Взгляд мужчины-охранника угрюм, равнодушен и раздражительно хмур. Я зашла в магазин так давно, что, кажется, сама потеряла счет времени.

– Хорошо, еще пять минут, или я звоню в полицию. Ты не похожа на бродяжку, и хорошо бы родителям тебя найти.

– Да, спасибо. Он обещал…

Он ничего мне не обещал и не мог обещать. Еще утром он ненавидел меня так сильно, что не хотел смотреть в мою сторону. Не знаю, почему я продолжала держать телефон в руке, глядя на черный экран? После разговора со сводным братом старенький гаджет заглох окончательно.

Ноги устали и спина тоже. Школьный рюкзак, полный книг, после всех скитаний по городу казался неподъемной ношей. Из-за страха я перестала чувствовать: замерзла я или нет. Голодна ли? Сейчас мне хотелось только одного: верить, что я не ошиблась и Стас действительно звонил. Что его голос не причудился. Ведь кто-то же должен вспомнить обо мне! Хоть кто-то.

Но ночь была так же пуста, как и десять-пятнадцать минут до этого. Так же снежна и холодна. Где-то далеко спала бабушка, чинил крупную производственную поломку отец с мачехой, весело проводил вечеринку сводный брат…

Зачем он позвонил мне? Почему спросил про ориентир? Он не придет. Он никогда не найдет меня. Зачем я ему? А утром? Куда я пойду утром?

От понимания этого стало так страшно и одиноко, что я закрыла глаза и опустила голову на колени, про себя умоляя время растянуть эти пять минут до бесконечности.

«Я ненавижу тебя. Ненавижу. Всегда помни об этом».

Но я не вспомнила. Я так обрадовалась голосу сводного брата, что на миг охватившей меня радости забыла о его ненависти ко мне и о вечеринке.

– Настя!

– Стас!

Он стоял на пороге магазина, взъерошенный, с горящим взглядом, в распахнутой куртке и расстегнутой на груди рубашке… и тяжело дышал. Как будто внезапно остановил бег. Но это был он, родной человек в этой одинокой до ужаса ночи, и он пришел! Стас и правда нашел меня в огромном городе!

Я вскочила на ноги так стремительно, что едва не упала, споткнувшись о школьный рюкзак. Не в силах сдержать радостной улыбки, кинулась навстречу сводному брату, который широко шагнул ко мне, и замерла на месте за миг до того, как уже готова была поймать крепкие запястья и прижать к себе. Словно снова напоролась на его слова.

«Никогда не касайся меня! Кажется, я просил тебя держаться подальше…»

– Стас…

Мне так хотелось обнять его, быть нужной хоть кому-то, что я почувствовала боль в озябших пальцах. Мне стало стыдно, что не смогла сдержать чувств, и я расплакалась, стоя у его груди. Закрыла лицо руками, пряча взгляд от темно-серых, прожигающих насквозь глаз.

– Скелетина, ты опять ревешь.

– Да. Я думала, ты пошутил. Ты не придешь. Думала, что меня никто и никогда не найдет.

Пальцы Стаса коснулись моих плеч, и мы оба вздрогнули. Он тут же, словно ожегшись, отдернул руки, а я подняла на него глаза. Посмотрела в растерянное, раскрасневшееся на скулах лицо, оказавшееся вдруг так близко.

– Но я нашел. Ты здорово напугала меня.

– Я не хотела.

– Я знаю. Пошли домой.

Он забрал рюкзак и взял меня за руку. Выпустил запястье сразу же, как только подвел к красивой, уютно урчащей машине, возле которой курил незнакомый парень.

– Садись! – скомандовал коротко и грубо, словно под чужим взглядом смутился своего прикосновения. Закрыв за мной заднюю дверь, забрался на переднее сиденье, бросив под ноги школьную сумку с книгами.

Высокий парень тоже сел в машину. Обернувшись, взглянул насмешливо, заставив сжаться в комок под любопытным взглядом. Он был старше и крепче, но рядом сидел Стас, а я так устала сегодня бояться. А еще в машине было тепло и чисто. И очень хотелось домой.

– Твою ж мать, Фрол! Детский сад. А я-то думал, что ты с некоторого времени повзрослел…

– Рыжий, еще хоть слово…

– Да ладно тебе, школота! У каждого свои недостатки. Бывает.

– Она – моя сводная сестра и ничего больше!

Стас снова сердился. Я испугалась, что незнакомый парень сейчас обидится, но он лишь тихо рассмеялся, тронув машину с места.

– Как скажешь.

POV Стас

Она по-особенному поднимала глаза – как будто с поволокой. Сморгнув дымку с густых ресниц, доверчиво распахивала синий взгляд – открытый, кристально чистый, и хотелось смотреть в ее глаза и видеть свое отражение. Все время, пока она смотрела на тебя.

Я боялся ее взгляда. С тех самых пор, как впервые увидел девчонку. Мне нравилось быть сильным, уверенным в себе, независимым, она же делала меня уязвимым. И за эту слабость я тоже ненавидел ее. За то, что появилась в моей жизни и забралась в душу. Незаметно прокралась туда, куда я никого и никогда не намеревался пускать. Только не Стас Фролов. Не тот, кто привык играть чужими чувствами и находить в этой игре удовольствие. Короткое удовольствие с очередной девчонкой и ничего больше. Я собирался стать мужчиной, а не половой тряпкой. Я собирался остаться хозяином самому себе.

Так почему руки до сих пор дрожали, а голос охрип? Сердце, не унимаясь, стучало в груди, не остывая от обжигающего кожу холода. Кажется, вламываясь в магазины в поисках скелетины, я совсем забыл, что на дворе зима. Что рядом Рыжий. Не замечая вопросов друга, просил гнать машину быстрее, всматривался в зимнюю ночь, надеясь в свете мелькающих вдоль обочин фонарей увидеть знакомую тонкую фигурку девчонки в светлой куртке.

Я вел себя как дурак в своем страхе.

Кривая ухмылка Рыжего только подлила масла в огонь. Таким одержимым он меня еще не видел. И таким слабым – тоже.

– Как скажешь, – весело огрызнулся друг и перевел взгляд на дорогу. Ну и хрен с ним! Кроме сказанного, мне нечего было добавить.

Я посмотрел в зеркало заднего вида и снова встретился с распахнутыми глазами Эльфа. Сцепив зубы, отвернулся, не понимая себя. Не принимая того, что чувствовал, когда страх, наконец, отпустил. Что сейчас в горле стучало от радости, что нашел девчонку. Нашел, когда почти отчаялся найти. Что она рядом. И что сейчас я изо всех сил старался удержать под контролем, как тогда, когда хотел обнять ее, но испугался своего желания.

Нет, это не было ненавистью. Ненавидеть легко, это чувство всегда делало меня сильней, сейчас же я чувствовал боль. А еще злость на друга за то, что был рядом. Что видел меня таким. Что узнал о моей слабости раньше, чем я догадался сам.

Рыжий разогнал народ ночным звонком, и когда машина его отца остановилась у открытых ворот в Черехино, – дом оказался пуст. Лишь следы вечеринки, укатанная шинами дорога и по-прежнему орущая из динамиков музыка говорила о том, что еще совсем недавно здесь весело проводили время.

Сводная сестра никак не могла открыть дверь машины, и Бампер со вздохом перегнулся через сиденье, чтобы помочь девчонке. Внимательно посмотрев в лицо, криво усмехнулся, когда она отпрянула.

– Как зовут тебя, найденыш? – спросил он, и услышал в ответ тихое и осторожное:

– Настя.

– В кого ж ты такая хилая, а, Настя? Не кормят тебя, что ли?

– Отвали.

Это сказал я, а девчонка промолчала. Выскользнув из машины, оглянулась и побрела к дому.

– Ну и зачем ты, Витек? Она и без тебя замерзла и устала.

– Вижу, – Рыжий закурил. Щелкнул возле лица зажигалкой, открывая окно. – Причина, видимо, не моего ума дело?

Мне по-прежнему нечего было с ним обсуждать.

– Не твоего.

– Да, Стас, не в аптеку сгоняли. С резинками у вас еще долго не заладится. Детский сад, твою мать…

– Заткнись.

– Ладно, поехал я. Сводная так сводная. Машину у отца без спроса взял, придется выкручиваться.

Рыжий был моим другом, лучшим другом, и я сказал:

– Спасибо.

Хлопнув дверью «Мерседеса», остался стоять, сунув руки в карманы брюк, глядя вслед скрывшемуся в ночи автомобилю…

Я выключил музыку и закрыл окна. В доме было грязно и холодно, как всегда после вечеринки, и пахло травкой. Определенно, мать ожидал сюрприз, но я не хотел сейчас об этом думать. Ни о чем не хотел думать. Сейчас ноги несли меня к Эльфу, и я ничего не мог с собой сделать.

Я нашел ее на кухне. Не знаю, почему она не включила свет. Он мягко падал из холла в открытую дверь, освещая щуплую спину девчонки, что стояла у плиты с чайником, пытаясь зажечь конфорку. Она сняла верхнюю одежду, оказавшись дома, но ей все еще было холодно и хотелось тепла. И в том виноват был я.

Мне ничего не стоило отодвинуть ее в сторону, чтобы помочь, но, клянусь, она занимала так мало места! И была слишком трусливой, чтобы убежать, почувствовав меня за своей спиной. Так близко, что, последний раз всхлипнув, замерла не дыша, когда я забрал из ее рук чайник и зажег огонь.

– Такая худенькая… Скелетина, ты что, недоедала? Ты же с бабкой жила. Пироги, щи, блинчики с творогом и все такое, – прошептал в ее затылок, понимая, что говорю ерунду. Дурея от того, что могу касаться носом ее волос, чувствовать нежный запах и молочное тепло кожи.

– Она… Она не очень умеет, а я не прошу.

– Ясно.

Она все-таки вздохнула, но не отошла, греясь у моей груди. Склонила голову, опустив руки. Спросила так же тихо:

– Почему нет родителей?

– Когда дело касается работы, мать никогда не следит за временем. Она сумасшедшая в этом плане. Ты… ты все еще боишься?

Мы находились в доме одни, я вел себя с ней достаточно жестоко, ей было чего бояться. Я вспомнил, как ее пальцы осторожно касались моих губ, испачканных кровью. Как будто ей было не все равно.

– Нет.

В кухне стоял полумрак, в доме звенела тишина… Мое сердце в близости от Эльфа билось как безумное, тело горело. Хорошо, что она не могла видеть моего лица, сейчас оно лишилось холодной маски. Мне так давно хотелось до нее дотронуться.

– Стой, скелетина. Не шевелись.

Волосы оказались мягкими. Такими же шелковистыми и послушными под пальцами, как я представлял. Худенькое плечо под моей рукой неловко вздрогнуло, но тут же опало. Я боялся сделать девчонке больно, но отпустить от себя не мог. Потребность чувствовать Эльфа захлестнула меня, я наклонился и коснулся губами шеи…

Подумать только, я ведь мог ее не найти.

– Ты… – прошептал у подбородка, не понимая, что хочу сказать. Не находя нужного слова. – Эльф, ты…

Ладонь медленно скользнула вдоль руки и обхватила тонкое запястье. В пальцы тут же ударил пульс: ее сердце билось так же стремительно, как мое, а тело больше не дрожало от холода. Закрыв глаза, я снова коснулся нежной шеи. Осторожно провел губами к уху, боясь спугнуть девчонку. Боясь нечаянным, непрошеным прикосновением лишить себя новых неясных ощущений, что одновременно вливали в кровь жизнь, но забирали дыхание. Что делали меня таким слабым рядом со сводной сестрой. Открытым и уязвимым. Но этим ощущениям я больше не мог сопротивляться.

Это не был просто поцелуй. Он не был тем, чего я обычно избегал с девчонками – необходимой прелюдией удовольствия. Я познавал своего хрупкого Эльфа почти со страхом, впитывая тепло ее кожи, запах волос каждой клеточкой, запоминая с каждым громким биением сердца. Крепко сжимал ее руку, с новой секундой все сильнее пугаясь растущего в груди желания обладать чем-то очень важным, что было спрятано в ней. Только в ней. В моей юной сводной сестре. Внезапно осознавая, что хочу большего. Ответа в синих глазах, такой же неясной боли, что сейчас сжигала меня изнутри. Я не знал. Только чувствовал, что мне мало, мало, мало… Что мне так хочется… Чего? Сжать ее в руках, как куклу? Мучить, как она мучила меня или…

Я не помню, чтобы когда-то так задыхался от мысли о близости с девчонкой. От того, что можно увидеть, дотронуться… Больнее этого лишь представить ее с другим.

Горло свел болезненный спазм. Я должен отпустить ее, должен. Это просто наваждение, испуг, жалость, чертов страх! Пальцы медленно разжались, отпуская запястье, но ноги отказались отступить. Не знаю, сколько мы простояли так, громко дыша, чувствуя близость наших тел, не замечая, как пронзительно на плите свистит чайник. И как громко из прихожей раздаются голоса родителей…

Мы все же успели отпрянуть друг от друга.

– Настя! Настя, дочка, где ты?! Ты дома, Настя?! Настя!

Батя влетел в кухню, включил свет и остановился как вкопанный, хватая ртом воздух.

– Господи, дочка… – увидев нас, тяжело привалился плечом к дверному косяку и скользнул дрожащей ладонью по бледному лицу. – Слава Богу, ты дома. Слава Богу…

– Конечно, Настя дома, где ей еще быть? Я говорила тебе, что с ней все в порядке. И чего ты, Гриш, в одну секунду как с цепи сорвался?

В кухню вошла мать, бросила сумку на стул. Поездка была ночной, трудной… Сейчас я молился, чтобы она обратила свое внимание на дом, а не на сына с падчерицей, что стояли одни в полутемной кухне.

– Ты же знаешь. Показалось что-то.

– Твое «показалось» будет стоить нам новой поездки и рабочих выходных.

– Извини, Галя, нервы ни к черту.

Мать наконец огляделась. Медленно стянула с шеи платок. Я знал, что пройдет всего пару секунд, и она увидит следы вечеринки.

Осмотрелась. Увидела. Выйдя из кухни, уже через полминуты вернулась, чтобы поднять на меня хмурый взгляд.

– Объясни-ка мне, Стаська, что здесь происходит? Точнее, происходило без нас? – спросила грозно, по-директорски. Сделав шаг к столу, сняла с него недопитую бутылку пива, протягивая перед собой. – Что это?

Плевать! Я с самого начала знал, приглашая в дом друзей, что мне придется за это приглашение ответить.

– Ничего, мам. Вечеринка, как видишь. Была.

Она видела. И сына своего видела насквозь. Это был первый случай, когда я привел в дом такое количество молодежи, не ограничившись лимонадом и конфетами. Не спросив разрешения. Открывал двери спален старшим друзьям, предвкушая, как досажу скелетине. Досадил, твою мать…

– Вечеринка? Видимо, поэтому ты не отвечал на Гришины звонки?!

Из кармана джинсов торчала пачка сигарет и, подойдя ко мне, мать достала ее твердой рукой. Вместе с сигаретами под ноги упала разорванная упаковка презервативов. Я не привык ни от кого прятать взгляд, поэтому и сейчас смотрел выжидающе, кусая губы. Чувствуя стыд лишь за то, что их видит не только она.

Мать не сразу нашлась что сказать. А когда нашлась… Добытые трофеи полетели в мусорное ведро, а дверца шкафа оглушительно хлопнула.

– Не рано ли ты заигрался во взрослого, Стас? Кого ты привел в дом? Что за друзья?

Не самая ужасная реакция родителя, но матери не было нужды обманывать себя: я никогда и не походил на пай-мальчика. У нас был договор об учебе, обо всем остальном ей стоило подумать раньше.

Какая-то мысль мелькнула в ее голове, прокрутились нужные шестеренки, и она тяжело сглотнула.

– Почему Настя плачет? – спросила просевшим голосом, удивленно взглянув на падчерицу. И вдруг требовательно схватила меня за плечо, чего раньше никогда не делала. – Почему она плачет, гаденыш, отвечай! – встряхнула с силой. – Ты что, ты… Твои друзья, они… Настя! – обернулась к скелетине. – Они тебя обидели? Стас тебя обидел?! Господи, девочка…

Слова ударили больнее пощечины, отрезвляя и возвращая силы. Может быть, я и был сволочью, но никогда до этого монстром в глазах матери. Я заметил, как Батя вскинул голову.

Мне казалось, что скелетина промолчит. Спрячется в панцирь, как делала всегда, когда кто-либо в ее присутствии повышал голос, но она ответила. Негромко и взволнованно, как будто боялась стать причиной нашей ссоры.

– Нет. Все хорошо, Галина Юрьевна, правда! Он не обидел!

– Почему же ты плачешь?

– Я… я просто испугалась, вот и все. А Стас, он… он попросил друзей уйти.

Лгунья. Трусливый Эльф. Я и сам на месте матери не поверил бы ее словам. Я посмотрел на девчонку, и мы встретились взглядами. Зацепились друг за друга, глядя исподлобья, при свете точечных ламп отмечая все изменения, произошедшие с нами.

Ее щеки горели, а глаза блестели. Растрепанные моей рукой волосы обрамляли худенькое лицо. Она так же, как я, переживала случившееся, – уверен, что сейчас сам выглядел таким же взволнованным и оторопевшим. Я только что пережил сильные чувства, испугавшие меня, показал слабость и все еще не мог взять себя в руки. Не мог, но момент отрезвления уже наступил. Если бы мать сейчас спросила меня: сошел ли я с ума? Я бы ответил, что да.

Мне нужна была еще одна пощечина, и я ее получил, перехватив тяжелый взгляд отчима. Сейчас Батя смотрел на меня так, как будто хотел ударить. А затем мать окончательно выбила дурь из головы. Госпожа директор всегда была прямолинейна, и как только увидела злую усмешку, вернувшуюся на мое лицо, врезала по шее. Сильно, больно, так, что захотелось провалиться сквозь землю под испуганным взглядом Эльфа.

POV Настя

– Надеюсь, Настя, все так, как ты говоришь. Иначе, девочка, я не прощу себе, и дело вовсе не в Грише.

Галина Юрьевна, так и не притронувшись к чашке кофе, закурила. Чертыхнувшись на себя за то, что сама виновата в случившемся, затушила сигарету о пепельницу. Я еще никогда не видела ее такой удрученной и не знала, что сказать. Сидела рядом за столом, грея руки о чашку с чаем, стараясь не встречаться с мачехой взглядом, боясь еще больше ее расстроить.

Сейчас я едва слышала, о чем она говорила. Чувства противоречивые и странные, проникшие под кожу с прикосновениями сводного брата, все еще жили во мне, горели огнем на щеках, внося сумятицу в мысли, толкаясь неясной сладкой болью в сердце. Я очень старалась усмирить их, но не могла. Вспоминала слова Стаса, сказанные после драки и прежде, в то утро, когда он разбудил меня в спальне, – и не могла понять его. Не могла понять себя. Того, что между нами произошло.

– Понимаешь, Настя, – продолжила говорить мачеха, глядя на свои пальцы, которые цепко переплелись между собой, – я знаю своего сына. Хочу думать, что знаю. Стаська бы никогда не допустил ошибки в отношении тебя. Не потому, что он у меня хороший или честный парень, здесь я не обманываюсь, вовсе нет. А потому, что не привык себя утруждать. Брать то, что само не идет в руки. Не знает еще, что не в любой карман этими руками влезешь. Есть застегнутые наглухо, скрытые, не по деньгам и не по зубам. Он берет, что дают, а жизнь дает ему много, и это кружит голову. Для того, чтобы дотянуться и взять самому, ему еще нужно дорасти, заматереть. Мой щенок наглый, но ленивый, избалованный. Уж не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать? Очень хочется верить, девочка, что понимаешь. Что не скрываешь ничего. Пока еще ты для него за гранью дозволенного, и лучше мне в это верить, иначе, пока не выбью из сына дурь, не успокоюсь.

Едва ли я способна была понять всё сказанное в полной мере, кроме одного:

– Не надо, Галина Юрьевна. Стас правда меня не обидел. Я просто испугалась музыки и… и того, что вас нет, потому и звонила папе. Можно я пойду?

– Конечно, иди, Настя, – мачеха тепло улыбнулась, мыслями уходя в себя. – Я тут еще посижу немного, хоть покурю по-человечески. А то, когда при вас со Стаськой, Гриша ругается.

– Спокойной ночи.

– Господи, что за день? И на работе бардак, и дома. Ты, когда завтра с отцом в больницу к бабушке поедешь, не расстраивай Нину Ивановну, хорошо? Ни к чему ей знать, чем мы здесь живем.

Об этом мачехе можно было не беспокоиться, но я все же ответила, что, конечно, не стану ни о чем говорить. Вышла из кухни и поднялась в свою комнату (теперь я чаще думала о спальне сводного брата, как о своей). Присев на краешек смятой кем-то постели, долго сидела в тишине, зажав горячие ладони коленями, глядя перед собой в окно и размышляя, где же сейчас Стас. Куда убежал из дому от гнева матери, громко хлопнув дверью.

Он появился неожиданно. Просто возник на пороге спальни, войдя без стука, такой же взъерошенный, как в дверях магазина, в расстегнутой нараспашку куртке, простоволосый, с бледным от холода лицом. Вот только взгляд его теперь не искал меня. Сейчас сводный брат смотрел на мои руки и молчал. Я тоже опустила взгляд. Это был прежний Стас, я поняла это по твердо сжатым губам и напряженным плечам, нам обоим было чего стыдиться.

Наконец он вошел и рывком за локоть поднял меня с постели. Тут же, скривившись, отдернул руку, словно коснулся чего-то гадкого. Схватив подушку за угол, сдернул с нее наволочку и бросил на пол, следом стащил простыню.

– Поменяй белье, скелетина, воняет. И помни, что это моя постель, как все в этой комнате, – только сказал и вышел, а мне показалось, что со стуком двери что-то оборвалось в душе. Едва забрезжив светом, разбилось больно о привычно-грубое «скелетина» на мелкие осколки.

Когда я засыпала, я снова плакала. На этот раз не от страха или обиды, а от того, как больно щемило сердце и какой одинокой себя чувствовала.

В выходные я учила уроки, рисовала, стараясь меньше выходить из комнаты, разве что навестила с отцом бабушку. Папа вел себя как обычно и в дороге большей частью молчал, – я знала, что ему со мной не очень интересно. Сводного брата не было видно в доме, и когда отец за ужином задал мачехе вопрос о Стасе, она ответила, что сын в городе у друзей. Хорошо. Я могла выдохнуть. Ужин с мыслью, что сводный брат вот-вот появится и сядет рядом, – был сравним с пыткой. Сейчас я бы никому не призналась, насколько боялась встретиться со Стасом лицом к лицу. Особенно после того, как утром в двери нашла записку: «Расскажешь кому-нибудь – пожалеешь!»

– Настя, привет! – Дашка, как всегда румяная и бодрая, встретила меня у раздевалки и повела к классу. – Представляешь, у нас снова внутришкольное ЧП! – весело сообщила, закинув за ухо синюю прядь. – С ума сойти, еще первый урок не начался, а Воропаева уже ревет! Смотри, утешается у окна с подружками.

Видеть блондинку в слезах было непривычно, и я спросила:

– Почему? Что случилось?

– Да в том-то и дело, что ничего особенного, – Дашка, фыркнув, пожала плечами. – Ничего такого, чего нельзя было предсказать! Ленка Полозова из 11-го «В» рассказала по секрету Динке Губенко, лучшей подруге Маринки, что встречается с павлином. У нее с Воропаевой свои счеты, еще с зимнего бала, вот и отыгралась с утра пораньше, чтобы Маринке день испортить. Все знают, по кому она сохнет с первого класса.

– По кому? – я сегодня проспала, торопилась в школу, поэтому не сразу была готова усвоить информацию. Поставив школьный рюкзак на стол, принялась доставать учебники.

– Да по Фролову же, бабнику! Губенко сообщила, что в пятницу Ленка была у Фрола дома на вечеринке, и они целовались, а эта разревелась. Ну не дура? Можно подумать, такой, как павлин, способен на чувства! Подумаешь, спортзал!

Учебник выскользнул из рук и громко упал на пол. Наклонившись за ним, я никак не могла поднять его внезапно ослабевшей рукой.

– Вот посмотришь, не будет он с Полозовой встречаться. И с Маринкой не будет. Мне Петька говорил, что они с Воропаевым с какими-то ребятами из универа трутся, а у тех девчонки поинтереснее наших будут. И, знаешь что, Насть, я бы ей даже посочувствовала, Маринке, честное слово, если бы она к другим относилась добрее. А так, вот ничуть не жаль. Когда ей Брагин в девятом классе подарил на Восьмое марта коробку конфет, Мариночке они показались червивой фигней за три копейки, и она высыпала их в мусорное ведро. А то, что Борька, в отличие от всех нас в этой школе, самый умный, живет с одной мамой и всю жизнь дает Воропаевой списывать, она почему-то забыла.

Я все-таки подняла учебник и села за парту. Непослушными руками достала из сумки тетрадь и ручку. Раскрыла книгу на нужной странице, собираясь, пока в класс не вошел учитель, еще раз пробежаться взглядом по пройденному параграфу.

«Он бабник», – сказала Дашка, но это слово мало что значило для меня. Не со мной Стас при всех целовался в спортзале и не меня приглашал на вечеринки. В отличие от той девчонки из 11-го «В», в отличие от Маринки, сводный брат никогда и не был моим. Вот только почему я сейчас изо всех сил сдерживала волнение и готова была разреветься? Не потому ли, что даже по прошествии нескольких дней место на шее, которого Стас касался губами, все еще горело, а в сердце поселилась непонятная тоска?

«Я ненавижу тебя, скелетина. Ненавижу! Всегда помни об этом».

Ему не стоило предупреждать меня запиской. Я бы и так никому не решилась рассказать о том, что случилось. Что касалось лишь нас двоих и чего мы оба, думаю, не могли объяснить.

– Мне кажется, Борька очень хороший человек, – ответила подруге, чувствуя, как костенеют пальцы, а буквы сливаются в неразборчивую строку. – Ему, наверно, было так же больно, как сейчас Маринке. Я бы никогда не смогла так с ним поступить.

– Вот и я о том же! – Дашка устроилась рядом и завозилась с рюкзаком, поглядывая на входную дверь в ожидании Петьки Збруева, со ссоры с которым начинала каждый учебный день. – Торжество справедливости налицо! Так к чему реветь?

– Погоди, Матвеева, вот увидишь: война только начинается, – продолжила разговор позже, по пути в столовую. – Впереди голосование и «Зимний бал», прошлогодняя королева так просто не отдаст корону Воропаевой, и борьба за павлина – толстый намек бледной немощи держаться подальше. Вот то, что королем снова выберут Фролова, я даже не сомневаюсь! Хотя, вспоминая прошлый год, с какой быстротой Фрол с друзьями смылся с мероприятия, – ему наши школьные игры до лампочки! Уж лучше бы Борьку Брагина королем избрали, честное слово! Он хоть на городских олимпиадах за честь школы мозги надрывает, а не просто пустоголовый красавчик, как некоторые!

Из разговора с Галиной Юрьевной я знала, что с учебой у Стаса все в порядке, насчет этого между сыном и матерью существовал негласный договор, касающийся личного пространства, денег и прочего, потому осторожно возразила подруге:

– Я думала, Фролов хорошо учится. Слышала, как тренер по баскетболу говорил, – нашлась с ответом, краснея под заинтересованным взглядом подруги.

– Ну, не знаю, – повела плечом Дашка. – Может быть, и хорошо. А только все равно олень! – со вздохом резюмировала она и устремилась к нашему столику.

В столовой было шумно и пахло едой. Петька Збруев сегодня проспал, пришел в школу к началу второго урока, и ему здорово досталось от преподавателя. За опоздание парню предстояло убрать в столовой столики за одноклассниками, и Петька откровенно грустил, выслушивая от друзей смешки и подколки. Сегодня он не обзывал Кузнецову Белкой, не просил дать орешки, а только молча переглядывался с подругой, жуя отбивную и запивая ее компотом.

– Ну и подумаешь: вытереть стол тряпкой. Что здесь такого? – возмутилась своим мыслям Дашка. – А Терещенко сам дурак, если не понимает.

Действительно, ничего. В моей старой школе мы так и делали, дежурили классами по очереди. Но это была новая школа, платная, со своими правилами, здесь хватало работников для обслуживания детей богатых родителей. Я только хотела предложить Дашке остаться и помочь Петьке с уборкой, как почувствовала на себе тяжелый взгляд. Даже не поднимая головы, знала, чьи глаза остановились на мне.

Секунда оглушительной тишины, во время которой я успела вернуться в тот вечер, когда сводный брат нашел меня, и сердце забилось снова.

Стас вошел в столовую не один. Сел с друзьями за столик, своим появлением заставив обеденный зал заметно притихнуть. Одна из старшеклассниц, красивая темноволосая девчонка – та самая Ленка с вечеринки, поняла я, – поставив свой поднос на стол, опустилась рядом со Стасом, и он тут же уверенным ленивым жестом обнял ее, хихикающую и довольную, за плечи. Продолжая смотреть мне в глаза, склонил голову и поцеловал в шею…

Вот видишь, ты такая же, как все. Глупая сводная сестра.

Сознание ослепила вспышка боли и стыда. Я узнала чувство, уколовшее сердце, и испугалась. Я не должна была чувствовать ревность, я не имела никакого права на это взрослое чувство, и все же сейчас в этой столовой не только Маринке стоило труда не показать волнения и не дать волю слезам. Уткнувшись в тарелку, я отчаянно старалась справиться с собой, мечтая ослепнуть и оглохнуть, чтобы не видеть сводного брата и не слышать звонкий девичий голос, снова и снова повторяющий его имя.

– Так ты не обидишься, Насть, если я сама?

– Что? – кажется, я не расслышала слова Дашки. Подруга выглядела немного смущенной, и я рассеянно подняла голову. – Что сама, Даш?

– Ну, останусь помочь Петьке с уборкой? – сказала она как-то неловко. – Не обидишься?

Нет, я не обиделась. Сейчас я была только рада сбежать из столовой, да и совсем из школы, если бы могла. Возможно, я бы так и сделала, торопливо идя по длинному коридору, спускаясь следом по лестнице, если бы чья-то рука неожиданно не остановила меня.

– Настя? Привет!

Это был Сергей Воропаев, друг Стаса и брат Маринки, и я удивленно уставилась на блондина.

– П-привет.

Он широко улыбнулся, обнажив ряд белых зубов. Прислонился плечом к стене, стоя на ступеньку ниже, преграждая мне путь.

– Куда бежишь? Или от кого? – спросил, словно в воду глядел. – Случайно, не меня ищешь?

– Нет, не тебя, – ответила я и вдруг поняла, что он шутит. Смутившись, постаралась улыбнуться в ответ. – Просто хотела спуститься в холл, кое-что забыла в раздевалке. Извини…

Шагнула в сторону, собираясь его обойти, когда пальцы Сергея снова обхватили мое запястье.

– Послушай, Настя…

– Да.

Парень прогнал с лица улыбку и теперь смотрел на меня серьезно.

– Ты когда-нибудь бываешь одна? В том смысле, что… погулять по городу, сходить в кино? Тебе ведь отец не запрещает?

Последняя моя прогулка по городу закончилась не очень хорошо, и я даже нахмурилась, вспоминая поздний зимний вечер, холод и панику, охватившую меня, когда поняла, что потерялась.

– Нет, не запрещает. Но мне не очень нравится гулять. Я еще плохо знаю город.

– Жаль, – грустно ответил блондин. – Жаль, что не нравится. Если хочешь, я бы мог показать тебе парочку интересных мест. Здесь поблизости есть каток и кинотеатр. Я подожду тебя после школы, можно? Мы могли бы сходить в кино.

Симпатичный парень, и с настроением все в порядке, вот только вряд ли он сможет помочь мне. И пальцы, не отпускавшие руку, мягко поглаживающие запястье, странно напрягали, как и прямой взгляд голубых глаз. Таких же смелых и недобрых, как у сводного брата.

На секунду показалось, что я смотрю в серые холодные глаза Стаса. Темные, как омуты, и такие же опасно-манящие.

– Н-нет, не уверена, что хочу, Сергей. Извини.

– Плохо, – парень невесело дернул уголком губ. Оглянувшись, запустил пальцы в светлые волосы, отбрасывая пряди со лба. Это простое движение – чуть дерганое и нерешительное снова напомнило о сводном брате, и я невольно отступила. Последнее время я слишком много о нем думала. – Это из-за Стаса, да? Из-за него ты не хочешь пойти со мной гулять? – озвучил догадку Воропаев. – Мы можем не говорить Фролу, и он ни о чем не узнает, – блондин снова смотрел на меня прямо, продолжая изучать лицо и смущать пристальным взглядом. – Настя, я ведь не так много прошу. Всего лишь прогулка друзей в кино и ничего больше.

Он снова улыбался, уверенный, что не откажу. Держал запястье в ладони, не собираясь отпускать, зная, что этим непрошеным прикосновением тревожит меня. Я уже успела понять, что в этой школе девчонкам не принято отказывать таким, как он. Мой друг Егор сказал бы, что Сергей мажор, напыщенный, самодовольный индюк, и я бы с ним согласилась. Хотя значение этого слова до конца смогла понять только сейчас.

Я не хотела с ним идти по многим причинам. Я плохо его знала, к тому же он был лучшим другом сводного брата и мог просто смеяться надо мной. Я часто видела его в обнимку с другими девчонками и не чувствовала себя уверенно, находясь рядом. Нет, мне определенно стоило держаться от Сергея Воропаева подальше.

Прозвенел звонок, и я оглянулась. Хотела убежать, обрадовавшись причине, по которой могу оборвать разговор, но парень снова не отпустил меня. Неожиданно я поняла, что на пустой лестнице мы остались вдвоем.

– Настя? Я все еще жду.

Сердце колотилось испуганной птицей: было страшно опоздать на урок, и страшно остаться. Я постаралась взять себя в руки и ответить как можно спокойнее.

– Я не знаю, есть ли Стасу дело до меня. Думаю, что нет. Но я точно знаю, что ему не понравится, если я стану общаться с его лучшим другом. И… я совсем не знаю тебя, Сергей.

– А что, я такой страшный? Несимпатичный? Не нравлюсь тебе? – блондин игриво поднял темную бровь.

– Н-не уверена, – качнула я головой.

– Совсем-совсем не нравлюсь?

Мне не хотелось шутить с ним и очень не нравилось находиться наедине.

– Пожалуйста, отпусти. Мне нужно на урок.

– Ничего. Скажешь, что ходила к медсестре. У вас, у девчонок, бывают же эти, как их, – трудные дни, – нашелся Сергей. – Никто тебе и слова не скажет, можешь поверить, проверено.

Это было слишком, и щеки стали пунцовыми. Никогда еще ни с одним мальчишкой так запросто я не касалась подобной темы в разговоре.

Кажется, Воропаев понял, что перегнул с советом. Растерянно поджав губы, согнал с лица улыбку.

– Ну, извини, Настя, неудачная вышла шутка. Я тоже волнуюсь, можешь поверить. Не каждый день стою тут, как дурак, назначая свидания. Да отпущу я тебя, не бойся, просто понять хочу.

– Что именно? – это было непросто, но я старалась смотреть ему в глаза. – Ты же меня почти не знаешь!

– Не знаю, ну и что? Ты мне нравишься, и этого достаточно. Странно другое: почему нравишься? Что в тебе такого особенного, Настя? Я ведь видел тебя в первый день, ну, тогда, когда вы с отцом приехали в дом мачехи. Я помню, какой запуганной и жалкой ты была в своем смешном наряде… Догадался, насколько Стасу твой приезд поперек горла, а ведь он мой лучший друг…

Я больше не могла на него смотреть и опустила глаза, чувствуя, как к губам подбирается дрожь. Боясь расплакаться, закусила их сильно-сильно.

Сергей какое-то время молчал, как и я, но отпускать меня по-прежнему не спешил.

– Я тебе совсем не нравлюсь, да, провинциальная девочка? – спросил с появившейся на лице недоброй ухмылкой. – А ведь я мог пригласить любую другую, не тебя? Неужели мой выбор ни о чем не говорит?

Не говорил. И не мог сказать. Я просто не понимала этого парня.

– Пожалуйста, у меня урок…

– Я буду ждать тебя после уроков за школой, у перекрестка. Пообещай, что придешь.

– Я не знаю… не смогу. Мне надо домой.

– Тогда и я не знаю, буду ли молчать о том, какая ты. Кто ты и откуда взялась!

Я вскинула на Сергея взгляд, и он замолчал. Сглотнув в горле комок, закончил, словно нехотя:

– Маринка не скажет, пока так хочет Фрол, она помешана на нем, а вот я… Упс, могу и проговориться. Поверь, твоя спокойная жизнь в школе тут же закончится. Девчонки не простят бедности и того, что ты спишь в комнате Стаса. Особенно когда узнают, как он тебя ненавидит. Да, я знаю, что это так, он говорил мне.

Сначала сводный брат, теперь его лучший друг. Мир, в котором жил мой отец, в котором жили оба этих парня, продолжал удивлять жестокостью. Какие игры для себя они придумают завтра? И насколько больнее в этом завтра они ранят меня?

Конечно, я не надеялась, что Стас скроет от друга свое отношение к сводной сестре. Он не скрывал его с нашей первой встречи. Но теперь я ни на грамм не собиралась верить Сергею. Не знаю, кто ему нравился на самом деле, но точно не я. А еще… У меня была Дашка, а вместе с ней и Петька Збруев. Мне хотелось верить, что мои новые друзья не отвернутся от меня, даже узнав, в каком смешном пальто и шапке я приехала в их красивый и большой город.

Мне все-таки удалось освободить руку. Опустив взгляд на грудь парня, я прижала ее к себе. Больше не хотелось на него смотреть.

– Делай, как хочешь, Сергей.

– Настя…

Но я уже попятилась, поднявшись на одну ступеньку.

– Мне все равно. Да, Стас ненавидит меня, твоя сестра ненавидит меня, видимо, ты тоже ненавидишь, раз уж тебе нравится со мной играть. Я не пойду с тобой в кино, потому что мы не друзья и никогда не будем: друзей не высмеивают и не унижают. Можешь рассказать, какой жалкой я была, хоть целому миру. Я не знаю этот город и не хочу знать! Я очень надеюсь, что когда-нибудь уеду отсюда!

Я повернулась, чтобы убежать, но он легко вспрыгнул на площадку и загородил путь, но за руку не взял.

– Настя, не убегай! – сказал как-то хрипло, и эта остановка стала последней каплей. Ревность, боль, обида – всего этого сегодня оказалось слишком много для пятнадцатилетней провинциальной девчонки. Закрыв лицо ладонями, я крепко зажмурилась, тщетно пытаясь сдержать слезы. Вот теперь я на самом деле была жалкой.

– Пожалуйста, пожалуйста, Сергей, уйди.

Не знаю, сколько я так простояла, но когда решилась открыть глаза – Воропаев уже ушел. На лестнице было тихо, урок давно начался… Я не могла в слезах вернуться в класс.

– Извините, можно я у вас посижу? – спросила, спустившись в холл, у немолодой женщины-гардеробщицы, остановившись рядом с ее диванчиком, и та понятливо кивнула:

– Что, деточка, с урока выгнали, да? За поведение? Ну, посиди. Все лучше, чем на улице по курилкам шастать.

Она держала в руках вязание, считая петли, смотрела в журнал, и я тут же вспомнила бабушку. Как же мне ее не хватало сейчас!

Дашке пришлось сказать, что урок провела в медпункте. В мой прогул подруга не поверила, и на ходу появилась история о головной боли и тошноте. И чудо-таблетке. Хорошо, что Кузнецовой сейчас было не до меня, иначе я сама бы себе не поверила, настолько неубедительно все прозвучало. Петька Збруев за помощь в столовой пообещал ей дать посмотреть какой-то новый фильм, и Дашка весь день без умолку трещала, что терпеть не может боевую фантастику, но раз уж дело коснулось принципа, все равно возьмет и посмотрит. Что она, зря убиралась, что ли? Тем более что Петька (и это по большому секрету) в это воскресенье пообещал прийти к ней домой, чтобы настроить на компьютере какие-то новые видеокодеки. И даже грозился спросить разрешения зайти в гости у ее мамы: ну не дурак ли?

– Да и вообще мне кажется, что не такой уж он и бабуин, каким прикидывается. Знаешь, Настя, есть в нем что-то человеческое.

Определенно в Петьке было много человеческого – в легком, веселом парне, прощающем подруге любую колкость. Все это я слушала вполуха, соглашаясь с Дашкой, но думала о своем. О том, что случилось сегодня за обедом и после, на лестнице. Почему я оказалась такой слабой? Почему не могла защитить себя? Почему мое сердце, прежде никогда не дававшее о себе знать, зажило собственной жизнью, не желая верить тому, что видят глаза? Что слышат уши? Как я могла подумать, что в этом городе мне будет так же легко, как дома в своей школе с друзьями, которых я знала с детства? Что сводный брат на самом деле примет меня за сестру, как полагал отец?.. Из всех моих ожиданий по приезде оправдалось лишь одно, на которое я не смела и надеяться. В этом большом городе только мачеха тепло приняла в свой дом тощую одинокую девчонку. Даже шапка и стоптанные сапоги не стали помехой. И уж точно она не думала надо мной насмешничать.

Я не могла сегодня остаться после занятий на тренировку по чирлидингу и сказала тренеру, что плохо себя чувствую и хочу домой. Кажется, к концу уроков я действительно чувствовала себя неважно. Дашка, фыркнув в кислые лица одноклассниц, утопала следом, даже не придумав своему уходу оправдание. У раздевалки я заметила Стаса и его лучшего друга с сестрой и снова раскраснелась от волнения (вот только не стала смотреть в глаза и опускать лицо). Я ничего не могла с собой поделать: почувствовав сводного брата рядом, мое сердце тут же предательски забилось: боль в груди и не думала утихать.

– Что-то наш павлин погрустнел. Полозова его бросила, что ли? – заметила подруга. – Вот был бы знатный ржач! Зато Маринка Воропаева светится, как китайская елка: дешево и ярко. Если бы Фролов сейчас дал добро, уже висела бы на нем звездой! Интересно, – Кузнецова задумчиво скосила взгляд на троицу, – чем бы жила школа, если бы не наши олени с мартышками? Скисли бы все от тоски!.. Ладно, пока, Матвеева, до завтра!

– До завтра, Даш!

– И скажи уже отцу, пусть купит дочери нормальный телефон, что он как жлоб! Вечно к тебе что в рельсу звонить. Так же глухо! И смотри не разболейся всерьез, а то подведем Альбиночку! У нас выступление на носу и Зимний бал!

Телефон у меня и правда работал неважно, иногда отключался, но я ничего не собиралась просить у отца. Без собственного компьютера, аккаунта в соцсетях и «Айфона» я казалась Дашке пещерным человеком, но это не мешало ей со мной дружить.

Я понадеялась, что Дашку не услышал Стас. Я была более чем довольна тем, что имела. Мне бы не хотелось никому доказывать, что это не так.

Я натянула шапку, рюкзак, надела перчатки и вышла из школы. Побрела центральной аллейкой к проспекту и дальше к остановке, оглядываясь по сторонам. В город медленно, но верно приближался Новый год, декабрь становился суровее, и снег теперь падал на землю лапистый, тяжелый, занося обочины не снежной колкой крупой, а настоящими мягкими сугробами.

Вот бы взять и очистить сердце от тяжелой грусти, чтобы снова стало таким же чистым, светлым и легким, как этот снег!

Я остановилась и набрала снег в ладони. На солнце он искрился и ослеплял морозной белизной. Подняв руки, подбросила пушистую охапку вверх, глядя, какой красивой метелицей снег опускается под ноги. Рядом засмеялись какие-то школьники, и я, смутившись, отряхнув руки, поспешила к автобусу. Еще немножко, и можно будет спрятать грусть ото всех в своей комнате!

За день рекламщики обклеили остановку новогодними афишами, и теперь она пестрела яркими приглашениями на праздничные спектакли и концерты. Я задержалась возле афиш совсем чуть-чуть, и когда села в автобус – с удивлением увидела на остановке сводного брата. Стас никогда не приезжал домой так рано, я знала, что у него ежедневные тренировки по баскетболу и, как ворчала мачеха, неизвестные дела с друзьями. Он редко когда возвращался домой раньше шести часов вчера… Я невольно задержала на нем взгляд, наблюдая, как сводный брат входит на заднюю площадку, бросает сумку на сиденье и опирается плечами на поручень. Запустив пальцы в заснеженные темные пряди, отводит назад от лица длинную челку, отворачиваясь к окну.

Конечно, он не подошел и не окликнул меня. Мы всегда на людях вели себя так, словно незнакомы. Вот и сейчас в этом автобусе мы снова были чужими, как будто никогда не смотрели друг другу в глаза, никогда не касались руками и никогда не чувствовали тепла наших тел. Как будто в морозный пятничный вечер не спешили найти друг друга.

Но автобус остановился в Черехино, и мы сошли, все еще оставшись незнакомцами. Стас всю дорогу к дому шел позади, заставляя чувствовать, как от его взгляда у меня слабеют ноги и горит затылок. И лишь у ворот отобрал из непослушных рук ключи:

– Давай я сам, скелетина. Возишься тут, неумёха…

Наши руки соприкоснулись, и пальцы обожгло током. Еще не сразу я увидела ключи, упавшие в снег, а он не сразу подобрал их. Сначала были лица, взгляды и серые омуты глаз. Пронзительно острые, словно сталь, и вместе с тем темные, кипучие на дне, словно в них глубоко-глубоко плескалась боль. Мне вдруг показалось, что ему сейчас было так же плохо, как мне.

– Настя? Стас? – мачеха искренне удивилась, увидев нас на пороге дома. Она выглянула из кухни, вытирая руки о фартук, и улыбнулась. Сегодня родители приехали рано, и в доме вкусно пахло: им нравилось готовить вдвоем. – Как замечательно, дети, что вы вернулись. И как неожиданно, что вместе. Отец, дети дома, ставь чайник! – крикнула мужу через плечо и заметила сыну, снимающему обувь: – Стаська, я давно твержу, чтобы ты провожал Настю из школы, нечего тебе в городе до вечера с друзьями шаландаться. Смотри, какая она у нас тростиночка-незабудка, еще обидит кто.

Мы молча раздевались. Стас больше не смотрел на меня, но я могла видеть его плечи: на мгновение они замерли от материнских слов.

– Лучше бы телефон нормальный купила. Что вы жметесь? Можно подумать, живете с трех копеек.

Слава богу, что, в отличие от меня, мачеха не поняла, о ком он говорит. Скрылась вслед за сыном на кухне, коснувшись губами его холодной с мороза щеки. Открыла шкаф, выставляя на стол приборы.

– Ничего, со старым походишь. Не дорос еще чужие копейки считать. Вот заработаешь на новый – купишь, а до тех пор и не мечтай!

– М-м-м… Что здесь у вас с Батей? Пахнет вкусно.

– У нас здесь жаркое и шоколадно-ванильный кекс с миндалем. Пробуем в домашних условиях рецепт нашей пекарни. Настя, девочка, чего стоишь? – окликнула меня мачеха, заметив, что я замешкалась в прихожей. – Мой руки, будем обедать! Потом переоденешься, остынет все!

Это было приглашение, и я не смогла отказаться. Хоть наша семья и была небольшой, мы редко обедали все вместе. Оставив сумку в холле, вымыла руки и присоединилась к родителям. Села на свое место возле сводного брата, чувствуя, как от его близости горят щеки. Сейчас они и вовсе вспыхнули огнем, когда он сказал, лениво потянувшись к тарелке с хлебом:

– Кстати, мать, насчет телефона. Я не о себе говорил. Ходит, как старьевщица, за тебя стыдно.

– А о ком же? – но мачеха уже и сама догадалась. Растерянно смяла в руках салфетку, поднимая на меня глаза. – Деточка, как же так? Действительно, что это мы упустили из виду… Гриша, ну хоть бы ты сказал, что дочери нужно, честное слово! – заметила мужу с упреком.

Отец закашлялся, а я смутилась. Я боялась подобных разговоров и не любила. Галина Юрьевна и так не обижала меня, а у отца хватало своих забот: мне не хотелось быть для них еще большей обузой, и уж тем более послужить причиной ссоры.

Я постаралась сказать убедительно, но голос все равно прозвучал тихо и неуверенно.

– Что вы, Галина Юрьевна! Не надо… Да мне и звонить-то некому, вот разве что бабушке, но мы с папой часто навещаем ее. Я все про нее знаю.

Повисла неловкая пауза, в которую я мечтала сжаться в слепой комок и закатиться под стол. Спасибо отцу, что попытался разбавить паузу неожиданно бодрыми словами:

– Кстати, дочка! К разговору о телефонах… Мне же сегодня с утра твой Егор звонил, тебя спрашивал!

На секунду я забыла обо всем на свете и потянулась взглядом к отцу.

– Егор?

– Егор, – кивнул тот с улыбкой. – Он и раньше звонил, у своей матери телефон узнал, да я все сказать забывал. Неудобно получилось. Мне кажется, он хороший парень.

– Да, очень!

Вот теперь я тоже улыбалась, позабыв о еде. Я очень соскучилась по другу, очень. И мне хотелось услышать о нем как можно больше.

– А… а что он говорил?

– Да так, тобой в основном интересовался. Как ты здесь живешь, с кем дружишь. Привет передавал. Говорил, что очень скучает. Обижается, что не звонишь, но здесь моя вина, дочка, виноват. Сегодня же с тобой перезвоним ему, поговорите. Сама все о себе и расскажешь.

Да, расскажу! Непременно расскажу! И о бабушке, и о городе, и о новой школе! И даже о Дашке!

– Спасибо, папа!

Когда кухонная дверь громко хлопнула, я словно очнулась. Вздрогнув, посмотрела вслед вышедшему из кухни сводному брату, не понимая, что произошло. Чем вдруг смогла обидеть Стаса.

– Галя, я что-то не то сказал? – отец тоже удивленно вскинул брови, но мачеха лишь отмахнулась.

– Пустое, Гриша, – неожиданно рассмеявшись, отвернулась к окну. Продолжала улыбаться своим мыслям – тихо, по-доброму, еще долго рассеянно глядя на падающий за окном снег, пока мы с отцом, боясь ее потревожить, молча заканчивали обедать. – Вот так дела…

У Егора все оказалось хорошо. Мы были соседями, дружили с детства и понимали друг друга с полуслова. Я протрещала с ним почти час в отцовский телефон, закрывшись в своей комнате, не думая, что меня могут услышать из-за стены, и рассказывая о своей жизни. Он знал обо мне все, а хотел знать еще больше.

Да, ко мне хорошо относятся. Да, у отца хорошая семья, работа и большой дом. В городе – новая школа, и у меня появились друзья. Конечно, бабушка чувствует себя значительно лучше! Егор знал, что у меня есть сводный брат, спросил о нем, и я снова ответила, что все замечательно и мы дружим. Это был первый раз, когда я не смогла рассказать другу правду о Стасе, а может, просто не захотела. Я многому еще сама не могла дать название.

Я тоже знала о Егоре все. Какие он любит фильмы, марки машин, какие девчонки ему нравятся и кого бы он хотел пригласить на первое свидание. Он был старше меня на год, и когда влюбился в Сонечку Лапину, хорошенькую дочку учителя физики со своей параллели, мы даже репетировали с ним поход в кино, и он ухаживал за мной, как настоящий парень. А потом мы долго смеялись, когда я не разрешила себя поцеловать.

Егор сказал, что даже его собака скучает по нашим прогулкам, и я поверила. Когда-то детьми мы нашли Муху возле продуктового магазина скулящим от холода щенком, и Егор забрал его себе, грозясь вырастить из пса «настоящего человека». Человека из Мухи, конечно, не получилось, зато пес оказался крепким щенком дворовой овчарки и через год превратился в грозного Мухтара, которого мы оба любили.

Мой друг не хотел, чтобы я уезжала, но и запретить уехать не мог.

Я пообещала ему, что обязательно буду звонить, и обязательно вернусь. Пообещала, а через минуту после звонка уже стояла у окна и смотрела на заснеженные ворота. На то место, где мы остановились со Стасом, обронив ключи. Где я узнала, как сильно может обжигать пальцы случайное прикосновение и как сильно биться сердце под серым пристальным взглядом.

Но… разве можно так смотреть, если ненавидишь? Если другие девчонки кажутся лучше и красивее? Если я для него никто?

В сводном брате было столько загадок, и ни одну из них я не могла разгадать.

Я вернула телефон отцу и задержалась на кухне с мачехой за вечерним чаем. Рассказала о бабушке, Егоре, о предстоящем в скором времени Зимнем бале. Галина Юрьевна была наслышана о новомодных школьных традициях и пообещала купить мне красивое платье. И, конечно же, обязательно прийти на меня посмотреть. Вопрос был во времени, точнее, в его дефиците (я знала, что родители к Новому году планируют открыть в центре города большое семейное кафе-кондитерскую и заняты проектом под завязку), и мачеха серьезно озадачилась возможностью уделить падчерице внимание.

– Ладно, Настя, ближе к празднику придумаем, как быть. Думаю, Стаська не придет в восторг от мысли, что мы с Гришей будем торчать в школьных дверях, но сына я беру на себя.

Здесь я подумала о том, что в школе не знают, кто мои родители и кем мне приходится Стас Фролов, но сказать об этом мачехе не осмелилась.

– Какая же ты у нас худенькая, Настенька, как веточка, – вздохнула женщина. – Совсем не моя кость. И кровь не моя. Вот смотрю на тебя и понимаю: как была я продавщицей пирожков, так ею и осталась. И Гришу своего понимаю все больше. Ты не обижайся на него. Это трудно, деточка, очень трудно так любить. Как же хорошо, что у тебя доброе, неиспорченное сердце. Вот здесь я никогда не ошибаюсь, уж поверь. Ко всему была готова, а ты оказалась вот такой…

Какой, я не поняла, но за Галину Юрьевну стало обидно. Для меня она была очень красивой и сильной женщиной. И очень доброй. Мне нравилось находиться с ней рядом.

Пришел отец, и я удалилась, пожелав спокойной ночи. Закрывшись в ванной комнате, долго стояла под душем, внимательно рассматривая себя в зеркало. Сетуя в душе на то, что мачеха оказалась права и я действительно слишком тощая. И грудь у меня небольшая, пусть тонкая талия и стройные ноги. И волосы я зря обрезала. Совсем не похожа на тех девчонок, что нравились Стасу. Почему-то от последней мысли стало особенно больно.

В соседней спальне играла музыка – я даже не заметила, когда сводный брат включил ее. Он часто слушал рок, оставляя его негромким фоном звучать далеко за полночь, и я привыкла засыпать под эти звуки. Думаю, и родители перестали обращать на них внимание. Вот и сейчас, переодевшись в ночную рубашку и высушив волосы, забралась в постель, уставившись грустным взглядом в окно, за которым продолжал тихо падать снег…

…И краситься совсем не умею.

…А прическа у Маринки сегодня была красивая.

…Да и у той девчонки из столовой – тоже.

…Интересно, кто-нибудь когда-нибудь поцелует меня вот так же открыто при всех? Или постесняется?

…И почему этот Воропаев вздумал насмешничать надо мной? Неужели я кажусь такой глупой?

…Глупый жалкий Эльф, вот я кто.

Стас пришел, когда все в доме уже спали, а комнату освещал лишь косой луч уличного фонаря и снежный свет ночи. После случая с вечеринкой он не заходил ко мне, я почти спала и не услышала звука шагов, когда увидела его в темноте, нависшего над моей кроватью.

Он был раздет, в одних штанах, стоял и смотрел на меня, вырисовываясь на фоне окна темной, широкоплечей тенью.

– Стас? – от неожиданности я села, подтянув одеяло к груди. – Ты?

Обычно я никогда не заговаривала с ним, если он заходил в свою спальню, делая вид, что меня для него не существует. Молча садился за компьютер или брал вещи. Но сейчас он выглядел так, словно я существовала. Словно на мне сосредоточились все его мысли. Мне показалось, что Стас напряжен и зол. Почувствовав принужденность в высокой фигуре, я не смогла, как раньше, просто закрыть глаза.

– Кто он тебе?

– Кто?

– Егор. Кто он тебе? – сводный брат спросил это хрипло, с нажимом, непривычно просевшим голосом.

Я с удивлением пробормотала:

– Друг, – до этого момента Стаса никогда не интересовали мои друзья и я сама, моя прошлая жизнь. Было странно услышать от него вопрос о Егоре.

– И все?

В тихом голосе звенело непонятное ожидание. Я отвела от лица волосы, упавшие на щеки спутанными прядями, и подняла подбородок.

– Я не понимаю…

Руки Стаса вдруг оказались на моих запястьях и резко вскинули меня вверх. Мгновение, и я уже стояла на коленях, уронив одеяло, глядя ему в лицо распахнутыми глазами.

– Скелетина, я спросил: кто он тебе? Почему звонит? Почему по тебе скучает?

От Стаса исходил влажный жар разгоряченного тела и пахло свежестью морозной хвои. Темные волосы мокрыми прядями падали на лоб… В его новой спальне, в отличие от моей, не было ванной комнаты, и я подумала, что он наверняка спускался вниз, чтобы принять душ. Странная мысль, неуместная, но почему-то именно в ней было что-то запретное и волнующее. Такое же острое, незнакомое, как близость сводного брата. Такое же приятное, как его запах, с первой ночи в этой комнате проникший под кожу.

Еще недавно в столовой Стас не замечал меня, а сейчас крепко держал в руках, смотрел в лицо, и пусть наши взгляды разделяла ночь, я все равно чувствовала на себе его глаза – ищущие и злые.

– Ты его любишь? Любишь, скелетина?! Скажи!

Конечно, я любила Егора. Он всю жизнь был моим лучшим другом! Но Стас спрашивал о чем-то другом, я это чувствовала и не могла так быстро найти ответ. Видимо, он расценил мое молчание как согласие.

– Я не хочу, слышишь! Не хочу, чтобы ты… Чтобы ты с ним… – но что «не хочет», не договорил. Сжав запястья сильными пальцами, потянул меня на себя и вдруг замер, опустив взгляд на мое оголившееся плечо.

Ночная рубашка Галины Юрьевны была красивая и теплая, с длинными рукавами, вот только совсем не по размеру ее падчерице. Оттого, что Стас держал меня за руки, тонкие завязки у шеи растянулись, и горловина сползла. Я вдруг смутилась. В сумраке ночи моя кожа показалась мне слишком бледной, а плечо худым. Легко освободив руки из ослабевших пальцев сводного брата, я неловко прикрыла его, не зная, куда спрятать глаза. Хотела бы и я сейчас смотреть на Стаса так же смело и открыто, как та незнакомая девчонка из школы, но не могла. Я все еще помнила о его словах.

Он тоже молчал. Отпустив руки, не отошел, продолжая смотреть на меня. Медленно я сползла с кровати и потянула на грудь одеяло. Даже в темноте было неловко чувствовать себя тощей и хрупкой рядом с высокой и крепкой фигурой брата. Неуклюжей сводной сестрой. Наверняка он завтра вспомнит и еще посмеется надо мной. Над тем, в каком балахоне я сплю.

Я вдруг изумленно вскинула глаза, заметив, как рука Стаса поднялась и зависла в воздухе, словно он хотел и вместе с тем боялся коснуться меня. Сердце бешено застучало, в ушах зашумело, а в груди больно заныло вскинувшее голову ожидание, – томительно-сладкое и незнакомое. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы это произошло. Чтобы он так же, как тогда на кухне, дотронулся до меня. Согрел. Оказался ближе, чем я смела надеяться, пусть на несколько минут заставив почувствовать себя кому-то нужной.

Ведь мне не приснился тот вечер, не приснился. В тот поздний вечер он совершенно точно не ненавидел меня.

Я затаила дыхание в ожидании его прикосновения, и он дотронулся. Коснувшись шеи, проник пальцами под ткань ночной рубашки и несмело оголил плечо, будто боясь того, что делает. Вдохнул сквозь приоткрытые губы шумно, отрывисто, словно его легкие обжег морозный воздух, оставив горячую ладонь согревать меня, осторожно поглаживая кожу.

– Эльф, – произнес так тихо и неожиданно ласково, что захотелось ответить ему.

– Да.

– Тебе холодно?

– Нет.

– Ты дрожишь.

Теперь мы оба стояли напротив окна, и я могла видеть его лицо. Сейчас он выглядел серьезным и сосредоточенным, как будто пытался что-то усмирить в себе. Дом спал, спали родители, и снова казалось, что мы на всем свете совсем одни.

– Скажи мне, Эльф. Скажи, что он для тебя никто. Скажи.

Я поняла без слов. Но если бы и хотела, то не смогла бы ему соврать. Егор был частью моей жизни, добрым соседом и хорошим парнишкой, я не могла предать его.

– Егор мой друг, и я его люблю.

Не знаю, зачем только сказала – лучше бы промолчала, но Стас уже отшатнулся от меня, отдернул руку от плеча, как будто обжегся о кожу. Я тут же стянула ночную рубашку у горла, почувствовав холод там, где мгновение назад были его пальцы. Стыд и смущение вскинули голову, заставив заалеть щеки. Я не могла ошибиться, и ненависть снова была тут, между нами. Горела в сердце сводного брата едким пламенем, разъедая красивое лицо, нечаянно разожженная из угля в костер моими словами.

– Скелетина… Я ненавижу тебя. Ненавижу! Зачем ты приехала сюда? Чего ты от меня хочешь?! Любишь, так убирайся! Убирайся из моего дома и моей жизни! Я не могу вот так больше… Не хочу!

Я снова плакала, глядя в закрытую дверь, не понимая, что с нами происходит. Стас ушел, и с его уходом вновь стало одиноко и холодно.

– Внимание! 10-й «Б»! Будьте же людьми, в конце концов! У вас есть пять минут для того, чтобы определиться с выбором и передать эстафету дальше! Не знаю, кто как, а я не собираюсь торчать с вашим классом всю перемену! У меня еще два класса не проголосовавших!

Светленькая и полненькая Ника Крапивина, президент школы и выпускница, тряхнув косой, с картонным ящиком в руках протопала между рядами парт и остановилась у доски.

– Время пошло! – топнула ногой, хмуро сверкая на наших мальчишек из-под густой челки строгим взглядом. – И чтоб без пошлых шуточек, Терещенко, попрошу! Записки с фамилиями кандидатов будет проверять сам директор!

Класс гудел, впрочем, как и вся школа, в преддверии новогодних каникул и Зимнего бала. Сегодня проходило общешкольное голосование, выбирали короля и королеву среди старшеклассников, и открытым спорам не было числа.

– А за себя проголосовать можно? Лично я себе нравлюсь! – это выкрикнул с задней парты тот самый Лёва Терещенко, и Дашка, хмыкнув, тут же покрутила у виска пальцем.

– Вот дурачок!

– А что? У каждого льва должен быть честный шанс стать королем! Правду я говорю, Ника?

– Тебе, Терещенко, можно все! В виде исключения! – согласилась Крапивина-президент. – Только не удивляйся потом, если станут говорить, что школьный король похож на мартышку!

– Что? Такой же красивый?

– Такой же глупый кривляка!

Дашка подтянула к себе лист бумаги, взяла ручку и повернулась ко мне:

– Не знаю, как остальные, а я проголосую за Борьку Брагина. Вот уж кто не олень и не бабуин, как некоторые. И не жила, всегда списать даст. А за девчонок и не подумаю голосовать, все равно выберут Маринку Воропаеву, вот увидишь. А ты за кого, Насть?

Одноклассники переговаривались и смеялись, шептались друг с другом, спорили с важной Никой. В моей старой школе никогда не было новогоднего бала, только общешкольный утренник да праздничное поздравление учителей в классе, подобное голосование я видела только в кино, поэтому наблюдала с интересом. А вот ответила немного растерянно:

– Я не знаю. Но обязательно выберу! – тут же заверила подругу в ответ на ее озадаченный взгляд. – Из других классов ведь можно? – осторожно спросила, и Дашка утвердительно кивнула.

– Можно. Хоть самого павлина! У нас в школе плюрализм мнений, демократия взглядов и никакого давления! И, Насть, – все же заметила она, потянув меня за рукав, когда я уже склонилась над листом бумаги, – если что, насчет Фролова я пошутила. Уж лучше Брагин, поверь мне…

– Хорошо, я подумаю…

Из девчонок я выбрала Дашу Кузнецову. Почему нет? В этой школе Дашка мне нравилась больше всех. Она и правда была славной, доброй и симпатичной. К ее синей пряди у виска и смелому развороту плеч очень бы пошла корона школьной королевы. Наверняка Петька Збруев был бы рад увидеть ее такой величественной и красивой. А вот парни… Каким бы хорошим человеком ни был Борька и насколько убедительной подруга, в этой школе для меня существовал только один парень, при мысли о котором замирало, а после болезненно сжималось и заходилось сердце. И неважно, что он и думать не хотел обо мне. Неважно, с каким надменным и безразличным видом проходил мимо, не замечая ненавистной сводной сестры, легко обнимая других девчонок. Неважно, насколько убедительно игнорировал дома. Даже если бы для всех в школе он вдруг оказался пустым местом, я бы все равно проголосовала за него.

Коротко взглянув на подругу, я написала на листе бумаги «Стас Фролов», свернула лист в несколько раз и вместе с голосом за Дашку опустила в картонную коробку Ники.

– Фух! – выдохнула подруга, вслед за мной возвращаясь за парту. Обернувшись к классу, заправила за ухо синюю прядь. – Кажется, все справились. Смотри, даже Терещенко и Збруев умудрились бросить записки, так что Крапивина может топать дальше. Осталось дождаться бала и выяснить: права я оказалась насчет победителей или нет. Увы, в этом отношении в нашей школе все до скучного предсказуемо.

– Кстати, Матвеева, – Дашка вновь развернулась ко мне, округлив глаза, – как у тебя дело обстоит с нарядом на бал? Наверняка наши девчонки постараются переплюнуть выпускниц. Ты уже купила платье? А туфли? К мастеру маникюра записалась в модный салон? Часики тикают: тик-так, тик-так! Скоро быть празднику, а ты что же, даже не знаешь, есть ли у тебя новенькие кружевные стринги в цвет ногтей?.. Какой ужас!

Сказанное прозвучало настолько высокопарно, что мы обе рассмеялись.

– Нет, Даш, не записалась. И платья у меня пока нет. А стринги я не ношу, так что обойдусь без маникюра.

– Ну и напрасно. Это я про маникюр, – уже с серьезным видом заметила Кузнецова. С появлением в классе учителя открыла конспект и понизила голос до шепота: – Ты теперь в большом городе живешь, Настя, разве не знаешь, что даже провинциальным Золушкам на балу нужно выглядеть прилично, чтобы привлечь внимание принца? Фиг с ними, со стрингами. Обойдемся и бикини, мы девушки не гордые. Но цап-царапки наше все!

Я знала, видела, в чем щеголяли местные девчонки, насколько привлекательно выглядели, даже была согласна с подругой, но требовать подобное от мачехи не могла. Да и не хотела. Куда больше, чем показать себя, мне хотелось посмотреть на Зимний бал, на который дирекция школы пригласила настоящую музыкальную группу. Что же касается принца… Наверняка Стас с Мариной будут красивой парой, в этом не стоило и сомневаться, права Дашка.

– Нет, Даша, я не стану просить мачеху, мне неудобно. А платье Галина Юрьевна обещала купить красивое. Мы с ней сегодня вечером как раз в магазин собрались. Если, конечно, они с отцом освободятся пораньше.

– М-да-а… – озадаченно протянула Кузнецова, вместе со мной начиная записывать в тетрадь тему урока: «Формирование постиндустриального общества». – Странная у тебя какая-то мачеха, Матвеева. Необычная. Она у тебя, случайно, не инопланетянка?

– Почему это? – я все еще привыкала к шуткам подруги.

– Ну, обычно мачехи терпеть не могут своих падчериц: каноны жанра, протест положений и все такое. А у тебя вот наоборот. Даже странно.

– Нет, она директор и, понимаешь… – я улыбнулась, пожимая плечом, не зная, как полнее, какими словами описать свое отношение к жене отца. – Она просто очень хороший человек, веришь?

Дашка мне поверила, на том и сошлись. Но все равно взяла с меня обещание не дать возможности разным Динкам Губенко и Маринкам Воропаевым утереть нам нос. Как это сделать – я не представляла, но обещала подруге постараться.

После уроков мы с девчонками дружно остались на тренировку по чирлидингу. На следующий день был назначен общешкольный чемпионат по баскетболу, соревнование обещало пройти интересно, многолюдно, и Альбина Павловна нас здорово гоняла под музыку, каждый раз требуя исключительной синхронности действий и порядка в танце.

Мне казалось, у нас замечательно получается. Даже Маринка почти всегда, когда я с мостика становилась на руки, ловила меня так, как того требовала Альбиночка – в ритм и под колени, пока девчонки за нашими спинами поднимали вверх Аню Скворцову (что была почти такой же худенькой, как я, но оказалась не такой гибкой). Отступив на шаг, давала встать на ноги, а после вновь замыкала собой кольцо девчонок, вскидывая руки.

– Можно подумать, мы в этой школе не общие знания получаем, а учимся на артисток кордебалета, – привычно ворчала Дашка, переодеваясь после тренировки в раздевалке. Сегодня нам всем досталось от тренера, но не в характере подруги было смолчать. – Ну, не могу я ногу выше головы поднять, мои мышцы против такого насилия над природой! Как думаешь, Настя, может, я деревянная?

Дашка не была деревянной и даже вполовину такой неумелой, какой себя считала. Она старалась, очень старалась и боялась всех подвести. Сегодня был особый день тренировки, когда девчонки не ссорились между собой, заразившись командным духом, дружно переживали за завтрашний день, и Динка Губенко, открывшая было рот для ответа, под хмурым взглядом Скворцовой отвернулась к шкафчику, продолжив красить губы блеском.

Я встала со скамейки и протянула Дашке сумку, поправила на спине рюкзак.

– Альбина Павловна просто переживает, а у тебя все отлично выходит, Даш!

– Думаешь?

– Ну, конечно!

Мы вышли из раздевалки, я улыбалась подруге и не заметила, как врезалась носом в грудь Воропаева – тренировка по баскетболу вот-вот должна была начаться.

– Настя? Привет, – поздоровался парень, и мне ничего не оставалось, как ответить:

– П-привет.

– Подожди!

Но я уже бежала от него прочь к автобусной остановке, помня, что дома меня ждет мачеха.

А еще… В ту самую минуту, когда мы столкнулись с Сергеем, в коридор, ведущий к спортзалу, вошел Стас. Я почему-то не хотела, чтобы он увидел, как крепко меня схватил за руку его лучший друг.

В доме было тихо. Электронные часы на стене показывали три часа дня, и родители еще не вернулись. Обычно я не любила бывать в доме одна – большой и новый, не до конца обжитый, он казался мне мрачным и гулким, колючим в просторной новизне, когда я слышала свои шаги на лестнице. Но сегодня мне хотелось тишины. Хотелось сбросить с плеч тяжесть прошедшего дня, в котором я снова притворялась, что мне не больно, когда вижу Стаса с другими девчонками.

Да, теперь я знала название жалящему чувству. И другому чувству, тоской сжимающему грудь, – тоже знала. Я больше не могла прятаться за страхом перед ненавистью сводного брата от себя самой. Бежать от того, что неожиданно пришло в мою жизнь вместе с приездом в дом мачехи и отца и навсегда изменило ее. Кажется, права была Галина Юрьевна: в эти несколько дней я действительно стала старше.

Я скучала по нему, по своему жестокому мучителю – улыбающемуся другим, уверенному в себе, красивому темноволосому парню. Сама избегала Стаса дома и в то же время прислушивалась к шагам за стеной с трепетом и ожиданием в сердце. Слушала музыку вместе с ним и мечтала, что когда-нибудь стану гордой и красивой, и возможно, однажды он перестанет ненавидеть меня.

Зачем? Зачем я приехала сюда, если чувствовать так больно? Если сердце хочет видеть, а злые слова: «Убирайся из моей жизни» – гонят прочь?

Я сама не заметила, как оказалась в его комнате. Еще минуту назад стояла с чашкой чая в кухне у окна и смотрела на заснеженный двор, а сейчас уже переступила порог чужой спальни и вошла. С любопытством огляделась по сторонам, осторожной улыбкой встречая запах зимней хвои и знакомые вещи сводного брата, что исчезали, а затем появлялись в моей комнате, все время напоминая мне, кто ее настоящий хозяин.

Стас не зря обижался на меня – его новая спальня была такой же просторной, как моя, но выглядела совсем необжитой. Даже новая мебель, не до конца собранная, сгруженная красивой грудой в углу, не добавляла уюта. Так же, как смятая постель и сброшенные на стул вещи. И все же было здесь что-то привлекательное, опасно-манящее, что заставило меня пройти несколько шагов и опуститься на кровать. Провести рукой по мягкой подушке и даже на секунду опустить на нее голову…

– Настя! Настя, девочка, ты дома?

Господи! Нет, я не могла уснуть! Мне это только показалось! Я пулей вылетела из комнаты сводного брата и заметалась в холле второго этажа, не зная, куда бежать. Выскочила на лестницу, встречая мачеху и отца, в поисках меня уже поднимавшихся по ступенькам.

– Ну, вот и дочь, Гриша. Дома, все в порядке. Вера! – Галина Юрьевна остановилась и приложила к уху отозвавшийся звонком телефон. – Вы уже на месте? Хорошо, поняла. Да, сейчас наскоро перекусим и подъедем с Настей. Выбирайте пока без нас!

– Ты ведь знакома с Мариной и Сережей? – поинтересовалась мачеха, когда двадцатью минутами позже, натянув шапку, куртку и сапоги, я забиралась к ней в машину, чтобы отправиться в торговый центр за новым платьем, а она садилась за руль. Отца Галина Юрьевна принципиально оставила дома.

– Да, мы с Мариной учимся в одном классе, а с Сергеем я не очень хорошо знакома, он ведь старше.

– Ну и что? Подумаешь! – удивилась мачеха, напомнив мне пристегнуться. Завела машину и мягко вырулила на дорогу. – Сережка у Веры симпатичный парень. Наверняка девчонок в школе за нос водит, нет?

– Н-не знаю, наверное.

– Что, неужели не нравится? Ни капельки? В детстве он был таким голубоглазым ангелочком, что мы все называли его Херувимчиком.

Галина Юрьевна улыбалась. Бросив на нее осторожный взгляд, я решилась признаться:

– Не очень.

Женщина засмеялась.

– Ну и правильно! Мой Стаська лучше. Надежнее, хоть и дурак еще. Вот Маринка знает. Как семьями познакомились, так Вера сыну ее в невесты и метит. Как думаешь, Настенька, подойдет она Стаське? Иногда со стороны лучше видно.

И снова сердце застучало, а щеки заалели. Язык словно прилип к небу. Только и смогла, что пробормотать и кивнуть:

– Мне кажется, Марина очень красивая девочка. И… нравится Стасу.

Ну вот, сказала. И тут же отвернулась к окну, чтобы не выдать себя взглядом. В глазах защипало при воспоминании о поцелуе сводного брата и Воропаевой в спортзале, и я постаралась поглубже вздохнуть, чтобы успокоиться. Мне предстояло научиться жить с ожившими чувствами к брату, пусть от них было только больно. А Марина… Марина многим мальчишкам нравилась, и Стасу тоже, я не могла соврать мачехе.

– Красивая? – женщина задумалась. – Наверно. Кому нравится холодная красота. Я не очень полагаюсь на свой вкус во всех этих новомодных красотах, мне больше по душе простое, человеческое. Как по мне, так ты у меня куда симпатичнее и глазу, и сердцу.

– Я?! – я так удивилась, что развернулась к мачехе лицом. До этого я была самой лучшей только для бабушки.

– Ты, – кивнула Галина Юрьевна с улыбкой. Скосила в мою сторону серый внимательный взгляд. – А чему ты удивляешься, девочка? Я в этом отношении более чем пристрастна, как любой родитель. Вот и Стаська у меня еще тот болиголов, так ведь мой же. Бестолковый, но любимый сын.

– Н-не знаю.

– Зато я знаю. И кажется мне, моя милая, что придет момент, и мы с тобой еще посмеемся над нашим сегодняшним разговором.

– Ох, Настенька, – вздохнула мачеха спустя время, когда перед нами выросло высокое здание торгового центра и показалась запруженная машинами парковка, а шумный проспект остался за спиной, – что-то я волнуюсь. Первый раз так переживаю, словно сама собираюсь на бал. Чудо да и только! Хорошо, что Вера с дочерью решили составить нам компанию. Это не рубашку Стаське купить, в платьях мне, как советчику, доверять нельзя. Разве могла я подумать, что придется иметь дело с девочкой…

– Извините.

Мачеха снова рассмеялась. Я давно не видела эту волевую женщину в таком хорошем настроении. Припарковав автомобиль у входа, она вышла из машины и мягко обняла меня за плечи.

– Пошли уже, моя скромница. Чувствую я, что нам обеим это до жути понравится.

Марина с мамой ждали нас в кафе. В торговом центре в это вечернее время находилась уйма народа, и мы не сразу нашли их. Увидев подругу с дочерью, мачеха приветственно махнула рукой.

– Здравствуйте, девочки! А вот и мы с Настей!

– Привет, Галя!

– Здравствуйте…

Подойдя ближе, все обменялись приветствиями, и я очень понадеялась, что Галина Юрьевна не заметила, как поспешно Марина отвернулась, чтобы не поздороваться со мной.

Я вновь подумала о том, что не сделала этой девочке ничего плохого. Что с удовольствием с ней подружилась бы, будь она такой же приветливой, как Дашка. Жаль, что я ей так не нравлюсь. Наверно, ее брат Сергей сказал правду: это очень важно для них – кто ты и откуда приехал. Девочке из шахтерского городка не было места рядом. Я почувствовала, как на плечо снова опустилась рука мачехи.

Платье для бала Вера Александровна купила дочери еще две недели назад, а сегодня крутила перед собой модные лаковые туфельки на каблучке, синего цвета, что, по ее словам, чудеснейшим образом подходили к голубому платью Марины и васильковым цветам в светлых волосах.

– Еще бы визажиста найти достойного, чтобы со вкусом и руками. И парикмахера. И чтобы цену космическую за услуги не драл! Ты бы знала, Галочка, в какую кругленькую сумму нам с Всеволодом обошелся прошлогодний бал. Да и этот, смотрю, в не меньшую копеечку выльется, а все ради любимых отпрысков. Сережке вот тоже костюм новый купили, фирменный – вырос за год мальчик наш, как на дрожжах. Еще немного – и Стаса твоего перегонит.

– Ох, сомневаюсь, Вера, – мягко возразила мачеха. – С таким-то акульим аппетитом, как у моего Стаськи, – вряд ли, – улыбнулась уверенно. – Мы ведь тоже на месте не стоим, мужаем. Вон, Гришу в плечах почти догнал, а муж у меня мужчина не хлипкий. Жаль, мало времени следить за сыном, все работа да работа. В прошлом году мои мужчины сами с костюмом справились, чтобы не дергать мать, а в этом – не могу. Настя у меня. Хочется порадовать падчерицу праздником. Не скоро в их школе появится что-то подобное.

– Да уж, – женщина вздохнула, и я почувствовала на себе ее изучающий взгляд. С нашей первой встречи прошло время, и она заново рассматривала меня, словно воспоминания стерлись из памяти. А возможно, я действительно изменилась: мне очень хотелось верить в последнее. – Вижу. Кто бы мог подумать, что у Гриши есть дочь…

Мачеха легко оборвала подругу.

– Вера, не начинай. Ведь сказано уже сколько раз!

– Как хочешь, Галя, – она снова подняла к лицу туфли и улыбнулась: – Галочка, посмотри: правда, прелесть? Последний размер и именно наш! Как будто специально Мариночку ждали. Представляю, какой она будет у меня красавицей. А ведь еще есть выпускницы, и надо об этом помнить.

Если секунду назад между женщинами и промелькнуло что-то похожее на напряжение, то оно тут же исчезло.

– Очень красивые туфли, – согласилась мачеха. – Со вкусом у тебя, Вера, всегда было все в порядке.

– Так для Стаськи стараемся, – игриво рассмеялась женщина. – Чтобы и шанса парню не оставить пройти мимо. Завидный жених у тебя, Галя, растет. Боимся упустить!

– Мама, перестань! – это недовольно сказала Марина, и на ее месте я бы точно так же смутилась. – Здесь же Настя!

– И что? – удивилась подруга мачехи. Наклонилась к столику, чтобы спрятать туфли в коробку, а затем в сумку. – Настя, можно сказать, свой человек в семье. Сводная сестра Стасу. Думаю, она за тебя только порадуется…

– Нет! Я не хочу! Не хочу, чтобы она… Чтобы он… – Но Марине все-таки удалось взять себя в руки и закончить спокойно, пусть глаза девушки и сверкнули в мою сторону холодом. – Чтобы все знали, какой у меня будет наряд. Не хочу!

Модный бутик вечерних платьев, в который нас привела Вера Александровна, поражал ценами. Я услышала одну, озвученную девушкой-продавцом по просьбе незнакомой покупательницы, и ужаснулась: платье, похожее на летний сарафан, только длиной в пол, стоило как три бабушкиных пенсии! Здесь все было дорогим и необычным. И таким красивым! Со слов мамы Марины я поняла, что платье для бала она купила именно в этом магазине, и с удовольствием рассматривала вещи, представляя, какое оно, должно быть, красивое. И обязательно понравится Стасу, как нравилась сама Маринка. Нет, я не верила по-настоящему, что одно из этих платьев может стать моим. Скорее любовалась красивыми нарядами.

Это платье я увидела случайно. Оно висело на манекене, стоявшем во главе угла, и я остановилась возле него как вкопанная, не в силах отвести глаз. Бледно-розовое, в мелких капельках страз и с легким кружевом на лифе, длиной выше колен – оно словно специально было сшито для очень молоденькой девушки, настолько было нежным, чувственным и изящным. Летящим как тюль, колышущийся под дуновением ветерка. Девушка, надевшая его, могла запросто почувствовать себя необыкновенной.

Я просто прикипела к нему взглядом, не веря, что подобная красота существует. Что одежда может быть такой изысканной. В этот момент даже мысли не допуская, что оно может стать моим.

– Нравится? – спросила Галина Юрьевна, остановившись за моей спиной, и я потрясенно кивнула:

– Да, очень.

Где-то у плеча отозвалась Марина, и тут же удивленно воскликнула Вера Александровна, обращаясь к продавцу:

– Что я вижу! Как же так, девушка? Платье все еще не продано?.. Но вы сказали, что оно якобы отложено еще две недели назад! Я не могла ошибиться. Или у вас появилось еще одно подобное платье? Что это за игры с покупателями, не понимаю…

Продавец за товарной стойкой быстро подняла голову от кассового аппарата и приветливо ответила, не растерявшись от подобных слов.

– Нет, платье эксклюзивное и продается у нас в единственном экземпляре, что подтверждает гарантия производителя. Извините, но мы только сегодня его вновь вывесили. К сожалению, клиент не смог оплатить покупку, но до последнего оплачивал бронь. Подобная практика не противоречит правилам нашего магазина, если срок оплаты покупки не превышает двух недель.

Очень вежливо и предельно ясно, но я все равно уже не слышала окружающий мир. Я смотрела на это нежное розовое чудо и не могла насмотреться.

– Красивое платье, – согласилась с подругой мачеха. – И, кажется, приглянулось моей Насте. Девушка, – недолго думая обратилась она к продавцу, пока я продолжала витать в облаках, – будьте добры помочь нам с примеркой.

– Но, мама… Они же сказали, что его купили. Они сказали!

– Марина, прекрати.

– Я хочу это платье! Именно это и никакое другое! Ну, пожалуйста! Мы ведь его первыми нашли!

– Я не стану покупать второе платье к празднику только потому, что тебе так хочется. Ты уже не ребенок, должна понимать, что это дорого даже для нас. К тому же мы уже купили туфли.

– Ну и что? Так нечестно!

– Галя, – Вера Александровна с виноватой улыбкой смотрела на подругу. – Может, выберешь для Насти другое платье? Здесь много красивых. Я с удовольствием помогу.

У меня замерло сердце от ожидания ответа, я бы не смогла сказать мачехе и слова против. Но она ответила, и сердце забилось вновь. Лишь только голос ее затвердел, зазвучал по-иному, нотками, которым не хотелось перечить.

– С радостью, если Настя захочет другое. Но кажется мне, что ей нравится именно это.

Уже после, в примерочной, когда Вера Александровна с дочерью ушли, сославшись на срочные дела, девушка-продавец невзначай добавила, помогая застегнуть молнию на талии и поправляя на мне юбку:

– Ваши друзья зря расстроились. Я говорила им в прошлый раз, что это платье на очень стройную девушку. Подружке вашей дочери было бы в нем неудобно…

Галина Юрьевна купила мне не только платье. Но еще туфельки и поясок в цвет серебристой лаванды. Я держала все это в руках и чувствовала себя самой счастливой девочкой на свете. У меня было платье и было приглашение на мой первый Зимний бал. Если бы на свете существовала настоящая Золушка, она совершенно точно не могла быть счастливее меня!

POV Стас

– Стоп игра! Был удар по руке!

Прозвучал судейский свисток, и я, подпрыгнув, с раздражением отбросил мяч в сторону, так и не бросив его в корзину. Повернувшись к тренеру, оттолкнул Воропаева, вставшего на пути.

– Фол в нападении! Технический фол! Еще один штрафной, Фролов, и я тебя к чертовой матери вышвырну из игры! Дисквалифицирую до конца года! Это что за блокировка соперника? Что за захват мяча? Ты что, «Озверина» выпил? Ты мне, Фролов, свой характер на поле не показывай! Здесь я царь и бог! А ты – командный игрок, ясно?! Не хватало мне тебя еще на завтрашней игре воспитывать!

– Ясно, Марк Степанович.

– Школу хочешь опозорить перед гостями? Зарубить мне чемпионат области? Так я тебе быстро красную галочку в характеристику впишу! Будешь у меня не в баскетбол в университете играть, а у психолога в кабинете крестиком вышивать до посинения! Вон с поля, Фролов! Все по домам! Отдыхать, и чтобы завтра мне выложились по полной! Не то я вам быстро гайки на шеях завинчу!

Я стянул футболку через голову, вышел из спортзала и направился к раздевалке. Игнорируя окрики ребят и удивленные вздохи девчонок, привычно звучащие с балкона, швырнул мокрую вещь прочь. К черту! Сейчас мне хотелось убраться отсюда, иначе я больше не мог сдерживать себя в опасной близости от Воропаева. Что бы ни пришло сегодня в дурью башку некогда лучшего друга, зря он решил играть со мной. Напряженность между нами и так опасно звенела на натянутом нерве, это не могло продолжаться вечно.

Он разговаривал со скелетиной. Разговаривал! В то время, как я предупреждал его держаться от девчонки подальше. Держал за руку. Черт! Ладонь сама собой сжалась в кулак и врезалась в металлическую дверцу шкафчика. Впечаталась в металл еще раз, уже сильнее, окончательно деформируя стальную поверхность и окрашивая ее красным. Натянутая на костяшках кожа треснула, в пальцах вскипела боль, и я шумно выдохнул, закрывая глаза. Обещая себе, что пройдет совсем мало времени и Серый расплатится со мной сполна.

А сейчас пора убираться отсюда, пока я еще могу себя контролировать.

Рыжий ответил на звонок сразу. Удивился, но телефон подруги, что была с ним на вечеринке в Черехино, а до этого уже одарила меня вниманием на его даче, дал. И даже посоветовал не борзеть и помнить, кто кому должен. А еще не быть сволочью и купить девчонке что-то сладкое и сигареты. К черту! Как будто мне было до того.

Подруга жила в общаге, узнала и приняла меня сразу. Я знал, что она официантка и работает в баре, но все равно не слушал ее оправдания, когда она, посмеиваясь и рассказывая, как перебивается с хлеба на воду, выуживала из моих одеревеневших под ее взглядом пальцев денежную купюру: «Вот, возьми на сигареты, а еще купи себе чего-нибудь». Зато сразу перешла к делу, понимая, что мне от нее нужно. Не требуя внимания и нежности, в этой низкой, бесчувственной игре повела сама. После попробовала напоить чаем и накормить, но я развернулся и ушел, почти ненавидя ее за доступность. За то, что с ней все было так легко и просто. В первый раз чувствуя себя мерзко и гадко оттого, что не смог получить желаемого. Как будто незнакомое чувство, глубоко спрятанное внутри, не позволило ощутить себя живым. Как будто предал что-то, чему не мог дать название.

Наш дом в Черехино стоял непривычно темен и тих. Я знал, что скелетина, находясь в доме одна, всегда оставляла зажженными лампы в холле первого и второго этажа в надежде, что тени высоких и новых стен не украдут ее у отца. Трусиха. Сейчас же в окнах было темно. Свет горел лишь на кухне.

– Уже вернулся? – отчим встретил меня приветливо, помешивая деревянной лопаткой ужин, который готовил на плите. Я всегда удивлялся, как легко матери удавалось руководить мужем. А впрочем, кажется, он сам был не против. Кто их знает. Но именно с появлением Бати в наш с матерью дом пришел уют и ощущение полной семьи. Становясь старше, я все больше хотел свободы, но все еще нуждался в этом чувстве домашнего очага. – Поздно ты.

Я бросил сумку у стены, сел на стул и вытянул ноги перед собой. Взяв со стола хлеб, рванул зубами корку. Молча прожевал и только после ответил.

– Да как всегда. Школа, тренировка. Потом потусили с ребятами в городе. Нормально все, Батя. Что готовишь?

– Картошку жарю, тебе как? Сойдет? Нет настроения что-то выдумывать. В холодильнике есть сыр, ветчина. Обойдемся простым сегодня.

– Вполне. Пахнет аппетитно.

Да, отчим умел готовить, а я был голоден, как зверь. И как всегда, когда думал о голоде, вспомнил скелетину. Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть ее, даже зная, что она не спустится вниз. Только если мать к ужину позовет.

– Кстати, Батя, где наш директор? Спит? Снова хлебозавод в шеренгу строила?

– Нет. В торговый центр уехала, скоро вернется.

– Одна? – не сказать чтобы я удивился, но это было за рамками правил. Мать не любила одиночества, так же как я. – Что-то на нее не похоже, – заметил лениво, – да и на тебя тоже. Батя, не темни.

Отчим поспешно отвернулся, отошел от плиты к столу, чтобы нашинковать лук. Застучал ножом по доске.

– Нет, не одна, с Настей.

– А-а, – это уже было интересней.

– За платьем уехали. У вас в школе вроде как праздник намечается, вот Галя и решила…

– Ясно.

– Стас, – голос отчима остановил меня уже на пороге кухни, – надеюсь, ты не против?

Черт! И почему такое виноватое лицо? Он же о своей дочери говорит! Смешно. Кто, как не он, должен заботиться о ее шмотках.

– О чем ты? – а впрочем, это не было моим делом. Насколько это было нужным ему, я понял, едва увидел Эльфа впервые.

Но отчим уже отвернулся. Отошел к умывальнику, включил воду, споласкивая нож.

– Неважно. Иди, Стас, мой руки и приходи, вместе подождем наших женщин.

Не знаю, понял ли он сам, что сейчас сказал, но мы вдруг подняли головы и встретились острыми взглядами.

Да, мне следовало помыть руки, отчим был прав. И не только руки. Я хотел под горячий, обжигающий тело душ, чтобы смыть с себя грязь, что почти душила. Подруга Рыжего облизала мне всю шею, и не только шею, в пылу умело наигранной страсти, – я до омерзения был сам себе противен.

Ступени скрипнули, я поднялся наверх и вновь оказался у комнаты скелетины. Остановился возле двери, мрачно буравя дерево взглядом. Испуганное лицо Эльфа рядом с Воропаевым снова всплыло в памяти, кипятя кровь. Я коснулся ладонью двери и тут же задохнулся, вспомнив ее ночную. Теплую, дрожащую… и такую нежную под моими пальцами, что от одного воспоминания о ее коже вновь ощутил себя преступником.

Проклятая сводная сестра, почему, ну почему я не могу выкинуть тебя из головы! И твои слова о любви к другому? Почему призналась? Почему не отрицала? Что тебе стоило ответить иначе! Я ведь был почти сломлен, почти готов… Что? На что я был готов?.. Я не знал. Только все еще помнил, как мягко отражался в ее больших и красивых глазах свет зимней ночи, завораживая гнев, что привел меня к ней. Легко усмиряя и подавляя его одной лишь близостью девчонки. Как открыто она смотрела на меня, как будто ждала, что я решусь на большее.

В это мгновение она была всем, чего я хотел. Всем, что мне было нужно.

Я сам не заметил, как прикоснулся к ней, а затем ощутил практически физическую боль, когда лишился тепла ее тела. Слова, слетевшие с губ, ранили в самое сердце. Никогда еще я не чувствовал себя таким разбитым.

Черт! Это какое-то гребаное наваждение, от которого нет избавления! Отрава, проникшая под кожу! Сегодня я надеялся забыть Эльфа – тщетно. Даже физической разрядки не хватило, чтобы хоть ненадолго освободиться от мыслей о ней. О своей юной и тощей сводной сестре, в которой еще было так мало от настоящей женщины, но которая манила меня к себе как самый желанный на свете магнит, сводя с ума. И за эту слабость я еще больше ненавидел ее. Сам избегал встречи, не желая видеть.

Зачем? Зачем она приехала сюда! Зачем появилась в моей жизни! До нее все было до сволочного легко и просто. И так понятно. А теперь я стоял у ее комнаты, в которой еще недавно спал сам, как последний дурак, прислонив ладони к стене, упершись лбом в дверь, и понимал: да, я не хотел ее видеть, но определенно я хотел ее чувствовать. Очень хотел.

Черт!

Я вошел в свою спальню и упал на постель, закрыв глаза. Выругавшись вслух, с силой ударил кулаками в матрас, гоня мысли прочь. Рядом со сводной сестрой я превращался в тряпку, и мне это совсем не нравилось.

Ноздрей неожиданно коснулся почти неуловимый флер знакомого запаха, тонкий и нежный, как сама девчонка, и я рассмеялся, думая, что схожу с ума. Рванув из-под головы подушку, накрыл лицо, заглушая собственный смех… и вдруг вскочил с кровати, хлопнув ладонью по выключателю…

Нет, я не мог ошибиться!

Когда мать со скелетиной вернулись, мы с Батей сидели в кухне, смотрели по телевизору «Бои без правил» и пили чай. Заметив меня, девчонка собралась бежать к себе наверх, но мать уверенно повела ее за собой.

– А вот и мы! Всем привет! – произнесла довольно, сгружая пакеты, и, тяжело вздохнув, опустилась на стул. Протянув руку, привычно потрепала меня по макушке. – Как дела у моих мужчин? – спросила весело, и я догадался, что сейчас ей это вряд ли по-настоящему интересно знать.

Госпожа директор сияла как начищенная копейка, и мы с отчимом удивленно переглянулись.

Не заставляя жену ждать, Батя встал, чтобы включить чайник.

– Ну как прошел вечер в погоне за покупками? – спросил он, наполняя тарелки ужином для жены и дочери, и мать, улыбаясь, оттопырила палец вверх.

– Просто отлично, Гриша! Ты не поверишь, оказывается шопинг – это настоящая охота! Как хорошо, что я не приверженец подобного вида спорта. Но сегодня мы с Настей были неподражаемы и увели платье у самой зазнобы нашего Стаськи! Так что вы оба можете нами гордиться.

– У кого это? – поднял Батя бровь, но, тут же догадавшись, довольно хмыкнул: – А-а, ясно. У Воропаевых, да? И что же Вера, так просто тебе спустила проигрыш? Что-то на нее не похоже.

– А что ей оставалось делать? Ну не тягаться же с самой Галиной Фроловой! Не та закалка и разные весовые категории. Я была непоколебима как скала. И настолько же уверена в том, что нашей девочке наряд подойдет куда лучше, чем Марине. Ох, Гриша, – вздохнула мать, – видел бы ты, какая у тебя дочь красавица. Сама смотрела на нее в новой обновке и удивлялась. Уверена, пройдет пару лет, и отбоя от женихов у нашей Насти не будет. Придется ружье покупать. А, правду я говорю, Стаська?

Скелетина стояла у стены, сделав шаг от порога, и все это время я не спускал с нее злых глаз, пытаясь унять зашедшееся при виде сводной сестры сердце. Невероятно, но на губах Эльфа витала улыбка, глаза светились, а на щеках играли еле заметные ямочки. Она смущалась, но выглядела непривычно счастливой.

Хитрая синеглазая проныра! Что только на вид казалась несмелой и кроткой! И все же что-то в душе заставляло меня любоваться Эльфом.

Мать ждала ответ, и я лениво пожал плечом, отворачиваясь к телевизору.

– Мне все равно, – сказал, заставив ее рассмеяться.

– Ну, конечно! Иного я от тебя, Стаська, и не ожидала! Ничего, – махнула рукой, – мы Насте другого сторожа с ружьем найдем! Неравнодушного! – а Батя неожиданно напрягся.

– Галя, а это платье для Насти… Оно дорогое? Зная, как Вера обхаживает дочь…

– Красивое, – ушла от ответа мать, наблюдая за падчерицей, которая, сполоснув руки, сейчас садилась за стол. Войдя, сводная сестра так ни разу и не посмотрела на меня. – Остальное не важно.

– Галя, ты не волнуйся, я тебе все верну, слышишь! Все!

– Ай, брось, Гриша! Разве дело в деньгах? Я Насте тоже вроде как не чужой человек, давай не будем при детях.

При детях не стали – спорить с матерью отчим никогда не любил. Но и покупки смотреть не спешил. Сейчас он выглядел таким же напряженным, как я. Жаль, мне ужасно хотелось смутить скелетину: вряд ли они с матерью выбрали действительно что-то стоящее, иначе Вера Воропаева вырвала бы эту вещь зубами для своей дочери, или я плохо знал госпожу директора, никогда не интересовавшуюся модой. Все давно привыкли к капризам Маринки. Наверняка какой-нибудь детский сад в рюшах.

– Соль подай!

– Что? – девчонка от неожиданности вздрогнула. Подняла взгляд от тарелки, заморгала испуганно. – Д-да, конечно, – неловко протянула руку.

– И сахар, – мать с Батей беседовали о чем-то своем. В последний час отчиму дважды звонили с хлебозавода – им всегда было что обсудить.

– Вот, возьми, пожалуйста.

– Может, и чаю нальешь, раз уж ты у нас такая добрая?

Я вертел перед собой чашку, из которой она обычно пила, и которую опрометчиво забыла в моей комнате, и с холодом смотрел в синие распахнутые глаза, надеясь, что мне не придется разбить столовый предмет при матери.

Не сразу, но скелетина сообразила, о чем речь. Побледнела, изменившись в лице, но чай налила. Поставила передо мной дымящуюся чашку, мелькнув перед глазами тонкими фарфоровыми пальчиками.

Не в силах больше играть, я хлопнул дверью кухни.

– Стаська! Ах ты ж, охламон! Ты что себе позволяешь? С какой цепи сорвался? – крикнула вслед мать, но мне было уже все равно. Все, что я хотел сказать скелетине, я собирался ей сказать наедине. И плевать, понравится это кому-нибудь или нет!

Я оказался прав в своем ожидании, и она недолго оставалась за столом. Поблагодарив родителей за ужин, юркнула в дверь, прошелестела тихими шагами по холлу, заскреблась мышью по лестнице. Сбилась с шага, заметив, насколько в холле второго этажа темно. Правильно, ей было чего опасаться в этом доме гораздо больше темноты. В отличие от сводной сестры, чтобы видеть и ждать, ее брату не нужен был свет. Впрочем, сейчас я не мог думать ни о чем другом – только о том, что она делала в моей комнате.

Я дождался ее на верхней площадке и шагнул навстречу худенькой фигурке, вспрыгнувшей на ступеньку. Не намереваясь больше терпеть в одиночку все то дерьмо, что кипело внутри меня, причиняя боль при мысли о сводной сестре, при мысли о том, что ее волосы, возможно, касались моей подушки, сказал со злостью и раздражением, которые зудели солью на коже. Полушепотом, так, чтобы слова прозвучали для нас двоих.

– Жаль, скелетина, что ты решила прийти в мою комнату, когда там не было меня. Я бы нашел, что тебе показать. Ну и как? Отыскала то, зачем приходила? Убедилась, насколько уютнее устроилась? Как щедро моя мать расстаралась для бедной родственницы? Чего ты хотела?! Чего, отвечай!

– Н-ничего, – она, охнув, тут же отступила назад, намереваясь сбежать, но поздно, я уже поймал ее. Дернул к себе, едва успев удержать от падения.

– Что ты делала в моей спальне?! В моей постели?! Я знаю, ты была там. Была!

Руки впились в щуплые плечи и прижали девчонку к стене. Я сам не заметил, как склонил голову к скелетине, обхватил пальцами точеный подбородок, поднимая ее лицо навстречу злому взгляду. Прошептал хрипло, ловя скупой свет в блестящих глазах. Обдавая рваным дыханием нежную щеку.

– Не смей больше входить ко мне, поняла?! Не смей касаться моих личных вещей. Не смей, когда меня нет. Никогда!

– Я случайно, честное слово. Не знаю, почему вошла. П-пожалуйста, Стас, отпусти меня.

Но я уже не мог остановиться, даже увидев испуг в ее глазах.

– И никогда… Никогда не смей разговаривать с Воропаевым, слышишь? Иначе я за себя не отвечаю, и вы поплатитесь. Оба! Ты не его! Не его, запомни!

POV Настя

Я уже ответила Стасу: «Да», – а он все равно не отпускал меня. Продолжал прижимать к стене, навалившись грудью, тяжело дыша, но больше не сжимая лицо. Рука освободила подбородок, замерла… и вдруг погладила щеку – неожиданно бережно и осторожно. Большой палец, дотронувшись до губ, медленно обвел их, раскрывая…

– Эльф…

Другая ладонь сводного брата поднялась с плеча на шею, забралась в волосы… Смяв их с каким-то злым отчаяньем, медленно поползла по спине вниз, остановившись на талии. Напряглась, притягивая меня ближе к парню.

– Эльф, не мучь меня, я устал.

Меньше всего на свете я хотела сделать Стасу больно. Я боялась и не понимала его. Скучала по нему и хотела бежать. А сердце стучало, стучало, стучало как заполошное… И предательски билась жилка на виске, встречая учащенным пульсом обжигающее кожу дыхание.

– Скажи мне сейчас. Просто скажи.

– Что?

– Что я нужен тебе. Только я и никто больше.

Он был сумасшедшим, мой сводный брат, и сейчас стоял как никогда близко. Я могла чувствовать его тело: сильное, крепкое и такое горячее. Он жадно обвивал меня, лишив возможности двигаться, но, запрокинув голову, я могла видеть его глаза. Едва различимые в темноте холла, они смотрели на мои губы.

– Я тебя не понимаю, Стас. Ты сказал, что ненавидишь. Что не разрешаешь касаться… Не понимаю, чего ты хочешь?

– Хочу. Да, я хочу, Эльф, но лучше тебе не знать, что именно. И это дерьмово больно, вот так хотеть. Ты как рана, что мучит меня и не заживает. С другими не заживает. И страшно, что если начну, уже вряд ли смогу остановиться.

Я вздрогнула и чаще задышала, почувствовав, как его пальцы, скользнув под свитер, легли на живот. Погладив кожу, несмело поползли выше. Красивое лицо с рваной челкой склонилось, и губы сводного брата почти коснулись моих.

– Как же здорово ты пахнешь, Эльф. Молоком и нежностью, убойное сочетание.

– Стас…

– О, че-ерт.

Он чертыхнулся, но руку убрал. Вернув ладонь на щеку, снова мягко обвел пальцем контур моих губ.

– Не бойся, я знаю, что рано. Знаю, но чувствую, как желание убивает меня. И это по-настоящему паскудно, что ты рядом! Прав Рыжий! Каждый гребаный раз прав! Лучше бы ты убралась отсюда к чертовой матери! Или никогда не приезжала!

Он неожиданно отпустил меня и отступил, тихо и зло рассмеявшись. Сквозь рваную челку блеснули холодом стальные глаза, а белозубый рот оскалился в кривой усмешке.

– Стас, прекрати. Пожалуйста.

– Что, попалась, сестренка? Как дешевая рыбка в соленую юшку. Глупая, доверчивая скелетина! Малолетняя дурочка! Ты же не думаешь, что на самом деле могла мне понравиться? Тощая девчонка из Дальнего Бура, у которой и груди-то нет? И Воропаеву тоже! Держись от нас подальше, и будешь цела! Поняла?

Я не стала дальше слушать и не могла на него смотреть. Слова ударили в меня, словно ушат ледяной воды с колким крошевом, едва не остановив сердце. Оторвав плечи от стены, я, пошатываясь, направилась в свою комнату.

– Стой, Эльф! – пальцы Стаса скользнули по руке, но поздно: сорвавшись с места, я уже скрылась в своей комнате, оставив его за дверью. Привалившись спиной к дверной створке, крепко зажмурила глаза, которые знакомо защипало от слез: больше я из-за него не расплачусь!

– Уходи, Стас! Уходи, слышишь! Иначе я закричу!

Но он стоял, и я чувствовала его каждой клеточкой тела, будто ничего не разделяло нас. Провел раскрытой ладонью по двери, негромко стукнул в стену кулаком.

– Лучше так, Эльф, поверь. Черт!

– Уходи!

– И запри дверь, если не хочешь сюрпризов.

Сюрпризов я не хотела, сегодня у меня их и так оказалось предостаточно, поэтому тут же последовала совету сводного брата.

Еще долго за стеной играла музыка, слышались шаги, а я все лежала и смотрела в ночное окно на зимнее небо, размышляя о том, каким разным на события может быть обыкновенный день провинциальной девчонки и какими жестокими люди. Слова Стаса все еще звучали в голове, душа замирала от острой обиды, а сердце все равно не хотело слышать.

Ну, почему, почему, почему?!

Я проснулась рано. В стареньком отцовском телефоне будильник работал исправно – у меня еще оставалось немного времени, чтобы перед школой и ответственным днем соревнований привести себя в порядок. Приняв душ, наскоро высушила голову феном, оделась и спустилась в столовую, понадеявшись уйти из дома раньше сводного брата, как убегала всегда. Но Стас уже сидел в кухне за столом рядом с отцом, а Галина Юрьевна суетилась у плиты, за что-то сердито отчитывая сына.

Всего на секунду, прежде чем я отвернулась, мы встретились со Стасом взглядами.

– Доброе утро.

– О! Доброе, Настенька! Вот и ты встала, – прояснилось лицо мачехи. – Проходи, девочка, садись, – пригласила по-хозяйски. – А я здесь с утра блинами занялась. Такая работа у нас с Гришей беспокойная – некогда своих детей и побаловать по-человечески. Хорошо хоть сегодня позавтракаем все вместе, как нормальная семья. А то вечерами вот только и видимся.

Чайник как раз засвистел, и я прошла к плите, чтобы разлить всем чай, – в этой семье редко пили кофе. Поставила дымящиеся чашки перед сводным братом и отцом, достала из холодильника малиновый джем, сметану, добавила в прибор салфетки и села за стол, стараясь не показать хозяйке дома, как неуверенно я чувствовала себя этим утром рядом с ее сыном. Что бы ни случилось между нами со Стасом, расстраивать Галину Юрьевну мне совсем не хотелось. Особенно после того, насколько доброй она вчера была со мной.

– Ну как, Настя, готова к выступлению? – обратилась ко мне мачеха, заняв стул возле мужа. – Мне тут Вера три недели назад все уши прожужжала этим новомодным чирлидингом. Уговорила родительский комитет костюмы заказать для девочек, чтобы не хуже заграничных, и преподавателя найти. Надеюсь, не прогадали с подготовкой и школа покажет себя на уровне? Поддержите своих мальчишек?

– Конечно, – я не могла не улыбнуться. Кивнула, соглашаясь: – Не прогадали, Галина Юрьевна. Альбина Павловна хороший и требовательный тренер, девочки ее слушают. А номер наш очень красивый, и музыка хорошая. В моей старой школе не было ничего подобного, только кружок танцев для младших классов. Когда была маленькой, мы часто выступали на утренниках.

– Так тебе нравится?

– Да, очень.

– Вот и славно! – протянув руку, мачеха сжала мои пальцы, скомкавшие на столе салфетку. – Мы с Гришей только рады. Жаль, не сможем приехать посмотреть на вас со Стаськой – у нас итальянцы на повестке дня, контракт новый подписываем, наверняка с юристами проторчим на работе до вечера. Но мысленно обещаем быть с вами!

– Да, жаль, – и я действительно сказала это честно. Мне на самом деле хотелось увидеть жену отца среди родителей и гостей школы.

– Ну, ничего, Настя, не переживай, в конце концов, у тебя есть сводный брат, вот и присмотрит за тобой. Кстати, Стаська, – обратилась мачеха к сыну, – все это спортивное мероприятие, соревнования ваши, на который час назначены?

– На три часа, – лениво ответил Стас, взглянув на мать. Сейчас его челка была откинута с лица, и он выглядел непривычно серьезным. Мое внимание привлекли длинные пальцы со сбитыми в кровь костяшками, напряженно обхватившие чашку.

– Значит, закончится не раньше пяти-шести?

– Значит.

– Вот и проводишь после Настю домой. Привезешь в Черехино, а там уж чеши гулять куда хочешь. Но чтобы девочка была у меня вечером дома, ясно?

Я напряглась. Слова мачехи удивили, и я была больше чем уверена, что Стас откажется. Нагрубит или просто уйдет. Вчера он ясно дал понять, насколько тощая скелетина ему смешна и безразлична, – мне совершенно не хотелось себя навязывать.

– Не надо, Галина Юрьевна, – попробовала робко возразить, – я сама, еще не поздно…

– Помолчи, девочка. Стас?

Не отказался. Буркнул равнодушно, вытирая руки:

– Угу.

– И чтобы больше никаких драк мне в школе, накажу!

Он ушел раньше, оставив ворота открытыми. Я очень старалась отстать и в то же время не опоздать на урок и с облегчением выдохнула, оказавшись на остановке одна. А после, спрыгнув с автобуса, вместе с припозднившимися учениками торопливо побежала к школе.

– Не поможет.

– А я говорю, поможет.

– Ерунда какая-то.

– Много ты понимаешь, Матвеева, в карма-пхале, удаче и индуизме! Надо просто скрестить пальцы, вот так перед лицом, плюнуть на них три раза – тьфу, тьфу, тьфу! Представить ауру сияющим белым шаром, и тогда точно все получится! Счастливая карма запечатается, и везение нам обеспечено!

Я рассмеялась. Это было совсем не похоже на Дашку, но она сегодня так волновалась перед предстоящим выступлением, что целый день несла чепуху. Кузнецова тут же обиженно поджала губы.

– И ничего не смешно!

– Еще как смешно, Даш! Хорошо, что мама тебя не слышит, иначе точно провела бы с тобой оздоровительную беседу. Где ты подобное вычитала? В Интернете?

– А хоть бы и там. Что, думаешь, глупость?

– Уверена!

– Слушай, Насть, – сдалась подруга, тяжело выдохнув. Открыв школьную сумку, опустилась на стул. Бросила тетрадь и дневник на парту. – Я правда волнуюсь и ничего не могу с собой поделать. Ну зачем, зачем наша Стелла Владимировна записала меня в чирлидерши? Я же самая толстая и неуклюжая. Только это между нами! – тут же строго наставила на меня палец, сдвинув брови. – А на соревнованиях будут гости из других школ и даже взрослые парни из лицея. Да мне прекрасно жилось без всего этого!

Сегодня был трудный и волнительный последний день школьных занятий. Впереди ждал баскетбольный матч, наше выступление и подготовка к завтрашнему Зимнему балу, совсем неудивительно, что Дашка нервничала. Я и сама чувствовала себя не очень уверенно. Особенно под косыми взглядами и непонятными смешками Маринки и ее подруг, сопровождавшими меня весь день. И все же слова Дашки искренне возмутили.

– Что ты такое говоришь, Кузнецова? С ума сошла? Вот уж не подумала бы, что услышу от тебя подобную чушь. Даш, соберись, слышишь? Все будет хорошо, вот увидишь!

Я села за парту рядом с подругой и погладила ее по руке. Кто бы мог подумать, что эта сильная девочка окажется такой трусихой.

– Ох, ладно, Матвеева, уговорила, – Дашка наконец-то улыбнулась. Сдула решительно челку с глаз. – Так и быть, клятвенно обещаю, что стойко переживу свой позор и больше не вякну, а то самой от себя тошно. Лучше скажи, чего это Воропаева на тебя сегодня так реагирует странно? Ты что, нашей ледышке в волосы жвачную резинку сунула? Или последний диетический крекер отобрала? Чего она пялится на тебя с утра? Доиграется, что я ей фигу под нос суну, просто не хочется себе день портить.

Маринка с подругами в очередной раз громко рассмеялась, и я рассказала Даше о вчерашней поездке с мачехой в торговый центр и о нашей встрече с Воропаевыми.

– Вот жаба завистливая, так и думала, что тут без истории не обошлось. А твоя мачеха – молодец! Правильно сделала, что уела зазнаек! Есть на свете справедливость! А эти дуры – Губенко и Филимонова – ведут себя как тупые курицы. Спорим, что если Мариночке приспичит высморкаться, они безропотно подставят ладошки.

Спорить с подругой я не стала, а решила, как раньше, просто не обращать внимания. Дочь Веры Александровны с самого начала невзлюбила меня, ее сегодняшнее поведение не оказалось неожиданным проявлением антипатии. Я искренне понадеялась, что когда-нибудь ей надоест. На завтрашнем празднике Марине предстояло стать королевой бала – об этом судачили все кому не лень, как и о короле Фролове, я не могла понять, чем могу быть ей так интересна.

Костюмы для нашей группы поддержки сшили бело-красные, красивые, со школьной эмблемой на груди. После уроков мы с девчонками все отправились в спортивную раздевалку, чувствуя страх, нетерпение и азарт перед скорым выступлением. Для моих новых одноклассниц, так же как для меня, все было впервые, и тренер по чирлидингу – Альбина Павловна, снуя между нами, строго следила за тем, чтобы все привели себя в порядок в соответствии с ее требованиями.

Старательно разгладив утюжком для волос синюю прядь у виска, Дашка занялась моим хвостом, выутюжив его до блеска.

– Вы бы хоть накрасились, что ли? – отозвалась Воропаева, отвернув лицо от зеркала, возле которого подводила глаза и губы вместе с подружками. – А то стыдно за команду, ей-богу. Или в деревне до сих пор не знают, что такое макияж? Так в кирзачах к медведям и ходят?

Это был первый выпад Марины в мою сторону. Первое замечание классной примы новенькой ученице, что однажды сошла с поезда в смешной одежде и стоптанных сапожках, явившись в дом к друзьям ее родителей прямо из северного городка. Еще никогда Марина не отзывалась обо мне в подобном ключе, не показывала нашего знакомства, и я с тревогой взглянула на Дашку: не догадалась ли она, в чей именно огород прилетел камень.

Кажется, догадалась, потому что скалиться Дашка умела похлеще всех подружек Воропаевой, вместе взятых. За словом в карман не лезла и, в отличие от меня, была одноклассницам просто не по зубам.

– А зачем? – развернулась к блондинке, растянув губы в тонкой улыбке. Удивилась искренне. – Я и без боевой раскраски себя от стены отличить смогу, не то что некоторые немощи бледные. Особенно городские. Питаюсь нормально, дышу свежим воздухом. Не жалуюсь, в общем! А у Насти ресницы такие, что твоему фан-клубу обзавидоваться и сдохнуть! Но ты не переживай, Воропаева. Если свеколкой щечки натрешь, ботокс в губки «куриной жопкой» вколешь, тоже за деревенщину сойдешь. Правду я говорю, Диночка? Ой! Вижу, ты, Губенко, свои уже натерла!

– Чья б корова мычала… – недовольно отозвалась девушка, но на рожон не полезла. Со злой Дашкой связываться было опасно, а обостренное чувство справедливости в подруге сейчас явно требовало ступить на тропу войны. – Тоже мне, защитница сирых и убогих нашлась.

– Тебя забыла спросить! Ну, чего встала, Воропаева? Не завидуй и топай в салон, у тебя такие, как у Матвеевой, все равно не вырастут, сколько ни пялься. Мейкап в помощь!

– Ну, знаешь, Кузнецова! – вспылила Маринка, еще больше бледнея. Отойдя от зеркала, бросила косметичку в сумку. – Кажется, ты, толстуха, вконец оборзела!

– Не оборзела, а справедливо обозрела на предмет красоты Ваше будущее Величество. А знаю я много. Договоришься, и дальше по адресу пошлю, я много интересных маршрутов знаю. Так что не благодари и лучше заткнись насчет деревни, поняла? А толстуху я тебе еще припомню.

Маринка заткнулась, но косо смотреть не перестала. Громко рассмеялась с подругами, когда Кузнецова заметила, как мне идет высокий хвост.

– Даш, не нужно. Мне все равно, что она говорит. Подумаешь.

– А мне нет, Настя. Терпеть эту выскочку не могу еще с детского сада! Всегда такой дурой была!

Заглянула Альбиночка и приказала готовиться к выходу, – через пять минут наш танец открывал соревнования. Пробежав раздевалкой, еще раз проверила каждую девочку, кто как оделся, причесался, и умчалась к импровизированному столу школьного диджея отдать последние наставления насчет музыки. В ее отсутствие все сразу же затихли в волнении.

Между женской раздевалкой и спортзалом находилась мужская раздевалка, но все равно было слышно, как гудит большое помещение спортивного зала, наполняясь школьниками, родителями и гостями соревнований. Вслед за другими девчонками мы с Дашкой тоже выглянули в коридор, чтобы увидеть все своими глазами – хотелось знать уже сейчас, к чему мы так тщательно готовились две недели.

Людей и вправду оказалось много. На невысоких передвижных трибунах и балконе второго этажа так и пестрел народ, у входа все еще толпились любопытные, организованно клином расходящиеся под бдительным оком директора с завучем – я еще раз убедилась, что эта школа недаром считалась лучшей в городе.

– Насть, а твой отец будет? Моя мама обещала прийти с пациенткой. Представляешь, женщине тридцать два года, а у нее боязнь социальных контактов на уровне слепой паники еще со школы. Будут проходить тест на успешность лечения. Блин, я так волнуюсь!

– Нет, у папы работа. Да и у мачехи тоже.

– Жаль. Я бы хотела, чтобы все наши были здесь.

– Да, жаль.

Я обернулась к Дашке, чтобы успокоить подругу, чувствуя, как крепко вцепились ее пальцы в мой локоть, и вдруг увидела Стаса. Он стоял у окна в спортивной форме вместе с Сергеем Воропаевым, и оба смотрели на меня. Я так и ощутила повисшее между ними молчание. Мне вдруг показалось, что они говорят обо мне.

Господи! Это было так некстати – поймать на себе вот такой вот смущающий взгляд парней перед моим первым выступлением в новой школе, и я поспешила отвернуться. Не дала себе права позорно сбежать, оставив спину натянуто-прямой, вспомнив, какой глупой они оба меня считали и как легко смеялись над провинциальной девчонкой. Сейчас я не хотела видеть ни одного, ни другого.

– Матвеева, ты в порядке? Что с тобой? – тут же нахмурила брови внимательная Дашка, и я поспешила улыбнуться подруге.

– Все хорошо, просто волнуюсь.

Прозвучал свисток тренера, и оба парня вошли в спортзал. Внимательная Альбиночка тут же дала нам команду готовиться.

Мне действительно нравился танец. Нравились костюмы, музыка и то, как красиво и слаженно выглядели наши движения со стороны. О гостях и зрителях я старалась не думать. За все соревнование мы должны были выступить трижды, лишь немного поменяв фигуры и усложнив номер групповым стантом. С первым танцем все справились на отлично. Правда, Аня Скворцова в конце, в последней пробежке полем потеряла помпон, а Дашка во время пируэта случайно наступила на ногу Динке Губенко, но, кажется, этого никто не заметил. Во всяком случае, наша Альбина Павловна точно выдохнула, услышав аплодисменты, а вместе с ней и мы.

Я не очень хорошо разбиралась в баскетболе, но вместе со всеми осталась следить за ходом игры команд, слушая судейские свистки и радостные или огорченные крики болельщиков. А еще наблюдала за сводным братом, впрочем, как добрая половина девчонок школы. Красивый и спортивный Стас выгодно отличался на фоне других парней и дважды выигрывал для своей команды стартовое вбрасывание, а потом легко перемещался по полю, зарабатывая очки и одобрение тренера, все время оставаясь ведущим игроком. Я не могла им не любоваться, забыв о своей обиде. Сейчас он снова меня манил, как огонь глупую бабочку, однажды завороженную игрой горящего пламени.

Когда команда Стаса в очередной раз победила, я улыбалась вместе со всеми и хлопала в ладоши, поймав на себе его полный непонятного ожидания взгляд. Как будто он сомневался, что моя радость искренна. Зато улыбка, обращенная к девчонкам, оказалась широкой и дерзкой. Такой же привлекательной и вместе с тем равнодушной, каким равнодушным оставался и сам парень, так легко подаривший ее.

– Маринка, спорим, Фрол на завтрашнем балу предложит тебе встречаться! Он на тебя давно запал, точно говорю! – услышала я слева от себя восторженный голос Нади Ковалевой и повернула голову. – Ленке Полозовой с Фроловым больше ловить нечего. Сама виновата, не надо было трепать на каждом углу, что встречалась с третьекурсником! Вот Стас и проверил, правду о ней говорят или нет.

Неожиданно для себя я ждала ответ с замиранием сердца, но Воропаева молчала. Смотрела перед собой на поле, словно не слыша подруг.

– Что это с ней? – пихнула меня в бок Дашка. – Как будто нашей примочке живот скрутило. Может, и правда, нехорошо?

Она и после сказала, что ей было плохо, душно и закружилась голова, но я знала, что это не так. Она отвечала за меня в нашу самую сложную постановочную фигуру, не должна была толкнуть, но толкнула. Не знаю, заметил ли это в тот момент кто-нибудь еще, но мне было достаточно того, что я почувствовала сама.

Марина не отошла, как мы репетировали, не дала мне мягко сойти с рук, чтобы оказаться в центре сомкнувшегося круга, и я упала спиной вперед, больно ударившись бедром и пяткой. Так сильно, что едва поднявшись, испугалась: смогу ли встать на ногу и закончить танец. Не смогла. Так и попрыгала к скамейке, ошеломленная произошедшим, прихрамывая на одной ноге, смущаясь взглядов зрителей и школьников. Стараясь не заплакать от боли и стыда. Чувствуя себя ответственной за провал Альбиночки в глазах дирекции школы.

И все же я обернулась. Не могла не обернуться – произошедшее находилось за гранью моего понимания. С изумлением взглянула на Маринку, что продолжала как ни в чем не бывало танцевать с девчонками, с улыбкой на лице выполняя прыжки и махи ногами в такт музыке. Продолжала оставаться милой и привлекательной школьницей в глазах других, так просто и незатейливо избавившись от новенькой. Вот только зачем? Где я перешла ей дорогу? Ведь не могла же покупка платья, пусть и очень красивого, послужить настоящей причиной обиды?

Напротив меня, через поле, возле скамейки игроков стоял Стас и тоже смотрел на Воропаеву. Его шею крепко, по-дружески обхватывал локоть Сергея, да и сам парень почти висел на сводном брате, что-то тихо нашептывая ему в ухо. Словно удерживая друга от того, чтобы тот вмешался в танец симпатичных девчонок, которым еще недавно так широко улыбался. Сейчас этим двум парням точно не было никакого дела до меня и до моего «случайного» падения – тоже. К вставшим со скамейки парням бежал тренер, и я не стала на них смотреть, вновь почувствовав себя в этом месте чужой и ненужной.

– Настя! Матвеева! – это крикнула хореограф, подбегая, и принялась с беспокойством меня ощупывать. – Как ты себя чувствуешь? Спину не забила? А копчик? Голова не кружится? Не тошнит? Идти сможешь? Кто-то из родных присутствует в зале? Уф, как же ты меня напугала!

– Смогу, наверно. Извините, Альбина Павловна.

– Да брось, Матвеева, скажешь тоже.

Но девушке было обидно и досадно за мое падение, я это чувствовала. На последних минутах танца постаралась самостоятельно ступить к скамейке, но, громко ойкнув, зажала рот ладонью, испугавшись собственного крика.

– В медпункт, быстро! Не дай Бог перелом, мне ваша родительская гильдия голову с плеч снесет без права на помилование! Господи, так и знала, что обязательно что-нибудь да случится! Все-таки я страшно невезучая! Настенька, девочка, давай вместе выдохнем и попытаемся спокойно выйти, не сильно пугая людей. Не то мне каюк! Просто обопрись на меня, хорошо?

Медпункт был совсем рядом, на первом этаже, сразу у входа в коридор, ведущий к раздевалкам и спортзалу, но я все равно не представляла, как самостоятельно доберусь до него. Кивнув Альбиночке, постаралась поставить ногу на пол, но кто-то уже подхватил меня на руки и вскинул к груди. Сердце тут же дрогнуло от ужаса, что это снова может оказаться Сергей Воропаев, и, вспомнив предупреждение Стаса, я сжалась в комок, приготовившись протестовать.

– Я отнесу, Альбина Павловна! Настя легкая!

Слава богу, не Воропаев. Петька Збруев. Я с облегчением сквозь слезы улыбнулась однокласснику.

– Спасибо, Петь.

– Збруев, разузнаешь, что и как, и сразу же махом ко мне! Настя, ты так и не сказала насчет семьи. Здесь есть кому о тебе позаботиться?

Пусть это и было полуправдой, даже растерявшись от вопроса, я все равно ответила: «Да». Мне было так неловко перед этой не на шутку расстроенной девушкой.

– Хорошо! Вы в медпункт, а я девчонок держу до конца соревнований, чтобы не разбежались! У нас еще парадная пробежка и награждение!

Петька нес меня на руках очень осторожно, боясь уронить, и все никак не мог понять, как так случилось, что я упала.

– Нет, ну ладно бы кто-то другой, у нас неуклюжих полно, но я же сам, Настя, видел на тренировках, как легко у тебя получалось упражнение! Как у настоящей гимнастки! Обидно, наверно, да?

– Да, очень. Только, Петь, а как же соревнования? Наш класс играет.

– Да ничего! Мы быстро! Я же все равно в ряду запасных, мне футбол ближе. Как по мне, так лучше вгонять мяч в ворота, чем в корзину.

Медсестра посмотрела ногу, признаков перелома не нашла, но, поойкав, все равно посоветовала обратиться к травматологу по месту жительства, чтобы сделать рентген стопы.

– И как можно скорей! Здесь и трещина может быть, и скрытый перелом! Не повезло тебе с выступлением, деточка. Хорошо хоть не убилась! Придумали тоже игры! Нет бы песню спортивную спеть или стих рассказать! Обязательно нужно кувыркаться в воздухе?

Пообещав женщине прикладывать к ноге лед, опершись на локоть Збруева, я кое-как допрыгала до раздевалки. Обернулась к парню в дверях:

– Петь, иди к ребятам, я сама справлюсь. Мне уже легче, правда.

– Вижу я, как тебе легче, Матвеева. Чего тогда ногу поджимаешь как цапля?

– Мне одеться нужно, ты же понимаешь?

– А ты сама справишься?

– Попробую.

Бедро тоже болело, не так сильно, как отбитая пятка, но в связке с ним ныла вся нога. Я пропрыгала через комнату и тяжело опустилась на скамейку, потирая кожу. Расшнуровав кроссовок, поставила рядом со снятым в медпункте, стянула носки и вытянула перед собой голые ноги. Мне было больно и обидно, но все равно как воздух нужна была минута одиночества, чтобы пустить в напряженное тело еле сдерживаемую от случившегося шока дрожь.

Я все еще не понимала…

Футболка с короткой юбкой, без захватившего душу азарта выступления, больше не грели, я начинала мерзнуть и хотела одеться. Оставалось встать, натянуть на ноги теплые колготы, школьную форму и сапоги. Уйти из школы раньше, пока никто не вернулся, пока мне снова не пришлось взглянуть в холодное лицо Марины в поисках ответа. Все равно на сегодня спортивный праздник для меня уже закончился. Не спеша идти к остановке, а там, сойдя с автобуса, медленно брести к дому, тогда родители, возможно, и не узнают, что я призналась хореографу насчет Стаса. А мачеха не расстроится, что так опрометчиво купила падчерице бальное платье.

Дверь в раздевалку стремительно распахнулась, и я увидела на пороге сводного брата, крепкой рукой скрутившего в узел тонкую футболку на груди одноклассника.

– Отвали, Збруев, кому сказал!

– Чего это?

– Не твое дело.

– Еще как мое! Ты что, Фрол, совсем двинулся? Раздевалки перепутал? Куда прешь, придурок, не видишь, что здесь девчонки?

Петька Збруев не был из трусливых, а потому уверенно преградил старшекласснику дорогу, хмуро сдвинув брови. Только взглянув на Стаса, я поняла, что сейчас Петьке достанется – я уже знала этот его злой, ледяной взгляд. Но в последний момент сводный брат все же разжал кулак. Сказал твердо, глядя мне в лицо:

– Лучше пусть уйдет, Эльф, не то я ему зубы выбью. Не хочется расстраивать твою подружку.

Слова прозвучали грубо, и Збруев тут же выкатил грудь колесом, и не подумав отойти в сторону.

– Че-его? – бросил сердито. – Только попробуй, Фролов! Кто кому еще выбьет! Ты за меня не решай, понял!

Было видно, что еще немного, и ребята подерутся. Решимость Стаса войти в раздевалку легко читалась на лице, неважно, зачем он ко мне пришел. Даже если Петька и хотел, он не мог остановить его, я хорошо помнила недавнюю драку в автобусе с незнакомцами и злость, так легко вскипевшую в нем в прошлый раз. Заставившую чужих парней отступить.

Увидев, как напряглись лица Стаса и Збруева, почувствовав опасное напряжение между ними, я поспешила сказать:

– Не надо, Петь.

– Но, Настя! Что ему от тебя нужно? Пусть валит на все четыре стороны! Чего приперся?!

– Пожалуйста.

– И не подумаю! Тебе и так только что в спортзале досталось, чтобы еще и этот… этот тут с визитами доставал! Ты, Фрол, кажется, ошибся девчонкой!

Я знала, что нельзя, что Стасу наверняка не понравится мое признание, но Петька был хорошим парнем, я не хотела, чтобы он пострадал из-за меня.

– Нет, Петь. Он… Стас мой сводный брат. Он отвезет меня домой.

Я постаралась не смотреть в красивое сероглазое лицо с твердой линией рта, которое наверняка сейчас нахмурилось.

– Наверное, – добавила неуверенно, отводя взгляд.

Збруев продолжал упрямиться, пусть и замялся, услышав мои слова.

– Это правда? – обернулся к Стасу, однако тот не собирался ничего объяснять.

– Отвали, – только и сказал, легко оттеснив парня плечом в сторону, и войдя в раздевалку, захлопнул за собой дверь. Прошел узкой комнатой, остановившись передо мной. Медленно разжал ладони.

Он смотрел на меня, я это чувствовала, и мне пришлось поднять лицо. Голые ноги не получилось спрятать – лавочка была слишком низкой и широкой. Несмотря на выступление перед сотнями глаз, сейчас перед сводным братом, без кроссовок и носков, с вытянутыми ногами, я чувствовала себя почти раздетой. Потянув за край школьный жакет, что лежал на скамейке, прикрыла им колени, прижав колготы к груди.

– Болит?

Он спросил это резко, с глухой хрипотой в голосе и тут же шумно выдохнул, словно борясь с раздражением. Присел на корточки, не отводя глаз, внезапно вытеснив собой окружающее нас пространство.

– Немного. Я случайно.

– Ну да. Другим рассказывай, скелетина, как случайно. Видел я, не слепой. Покажи! – его взгляд опустился, а руки протянулись к ноге.

Я напряглась. В этой комнате мы были одни, и он снова вел себя странно.

– Стас, не надо…

Но пальцы сводного брата уже коснулись моей стопы. Так же бережно и осторожно, как в прошлый раз щеки. Обхватив лодыжку, скользнули по коже вверх… вниз… будто он боялся сделать мне больно. Чуть сдавили пятку.

В глазах снова выступили слезы, но мне удалось не пролить их. А вот сдержать тихий вскрик – нет.

– Ай!

Я сама не заметила, как подалась вперед и, выронив одежду, уперлась ладонями в голые плечи Стаса – неожиданно крепкие и горячие под моими руками, перехваченные узкими шлейками спортивной майки. По-мужски развернутые, рельефные, не такие, как запомнились мне у Егора. Не знаю, почему я вдруг вспомнила о друге.

Стас замер. Медленно поднял голову, взглянул на меня сквозь упавшую на глаза челку, оказавшись лицом к лицу. Дернул губами, словно собираясь что-то сказать… Нога болела, но я не могла оторвать взгляд от его глаз. Сейчас, оказавшись так близко, лишенные ледяной корки, они смотрели как-то по-особенному.

Вспомнив о предупреждении Стаса не касаться его, я тут же отдернула руки.

– Извини. Я не хотела.

Снова вздрогнула, почувствовав горячие пальцы под коленом, согревающие икру ноги. Голос сводного брата прозвучал задавленным полушепотом.

– Ты замерзла и снова дрожишь, Эльф. Тебе нужно одеться.

Я и сама это знала.

– Да, – потянулась рукой к одежде, но Стас уже встал и поднял с пола колготы, мгновенно вогнав меня в ужас.

– Как эта хрень надевается? – спросил, и слава Богу что ответить я не успела. Я даже думать не хотела о том, что он собирался сделать. В эту минуту дверь раздевалки с грохотом ударилась о стену, и вошел тренер.

– Фролов! Твою дивизию в зад! Ты что здесь делаешь? Почему я тебя по всей школе искать должен?! У нас соревнование, финальный матч года, а он тут развел «ромеоджульетту», понимаешь! Девочка жива, здорова, сейчас родители подойдут – марш на поле! Весь зал одного тебя ждет!

Тренер по баскетболу у мальчишек не отличался спокойным характером. Репетируя танцы с Альбиной Павловной в спортзале, я успела заметить, как сурово он разговаривает с мальчишками и вообще ведет тренировки, а сейчас Марк Степанович и вовсе выглядел крайне рассерженным.

Мужчина развернулся, намереваясь выйти, уверенный в том, что Стас последует за ним, но тот остался стоять, продолжая смотреть на меня.

– Фролов! – окликнул ученика из коридора, но, так и не дождавшись, снова вернулся, плотно прикрыв за собой дверь. Подошел к сводному брату вплотную, чтобы развернуть за плечо к себе. – Ты что творишь, сукин сын! – заглянул в лицо, багровея. – Нашел время характер показывать! Я тебя что, зря четыре года воспитывал? Нагружал тренировками, чтобы ты мне тут сопли в женской раздевалке жевал?! Марш к ребятам в спортзал! Живо! Не то с директором говорить будешь! При всех! Пусть сама с тобой разбирается! Ну?!

Я не могла поверить. Стас выглядел так, словно сомневался, идти ему на поле или нет, и это не на шутку сердило мужчину. В спортивном зале было четыре сотни народу, важные гости из университета, школьное руководство области… я понимала, насколько сегодняшний турнир по баскетболу ответственный для всех.

Отвернувшись от мужчины, протянула руку, чтобы забрать у парня свою одежду. Попросила как можно уверенней:

– Иди. Пожалуйста, Стас, иди. Я сама оденусь, все будет хорошо.

– Ну, я жду, – тут же отозвался тренер, и сводный брат отступил. Развернулся к выходу, даже не взглянув на мужчину.

– Черт! Да идемте же! А ты жди здесь, поняла!

– Ты как, Фролов, со мной разговариваешь…

Последняя фраза Марка Степановича раздалась уже за дверью в коридоре, в ответ на неуважительную реплику своего ученика, и, оставшись одна, я поспешила одеться. Зажмурившись, тяжело выдохнула. Это было непросто – терпеть боль, скоро должны были вернуться девчонки – мне не хотелось при Маринке говорить им, почему я оказалась такой неловкой и подвела их. Только не при Воропаевой, зная, что не смогу при всех обвинить ее. Понимая, насколько моя беда ей безразлична.

Переодев форму, осторожно всунула больную ногу в сапог и встала. Вздернув рюкзак на плечо, попыталась идти… В открытую дверь раздевалки тут же ворвался шум и многоголосие зала. Громкая реплика судьи, засчитавшего команде Стаса три очередных очка.

– Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, – пошла, припадая на ногу, в сторону гардеробной и дальше на улицу, думая о том, что мне очень, очень нужно дойти к остановке…

Он догнал меня на повороте к проспекту в конце школьной аллеи, присевшую на край скамейки и накрепко зажмурившую глаза, чтобы не дать себе пролить слезы. Они появились в глазах – крупные, соленые от обиды, несколько минут назад, когда я поняла, что больше не могу идти. Вырос передо мной, как всегда, хмурый и злой, в настежь расстегнутой куртке, рвано дыша от бега.

– Я же просил подождать меня! Ты должна была услышать!

– Я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что ты мой сводный брат. Тебе бы это не понравилось.

– Глупая ты, скелетина. Дурочка, каких поискать. И откуда только взялась на мою голову!

Он сказал это не зло, скорее с досадой. Отвернувшись, с раздражением пнул ногой снег на обочине тротуара, негромко выругавшись. Отойдя на несколько шагов, достал из кармана телефон и набрал номер. Я подумала, что сейчас Стас позвонит отцу и наверняка оторвет мачеху от работы. И еще больше расстроилась от собственной бесполезности и беспомощности. От того, что снова доставила неудобство стольким людям.

Машина приехала быстро, минут через пять, в которые я сидела, а Стас молча стоял рядом. Я уже видела ее раньше и сразу узнала, как и сидящего за рулем симпатичного рыжеволосого парня с хитрой усмешкой в голубых глазах. Хлопнув дверью, он вышел из автомобиля и громко присвистнул, уставившись на нас.

– Фрол, я не ослышался, и ты сказал срочно? Оппачки! Что за сюрприз? Сводная сестра опять потерялась и ее необходимо доставить домой?

– Рыжий, давай не сейчас.

– Да мне-то что. Скажи спасибо, что я как раз при колесах оказался, а то ведь мог и не приехать. Привет, Настя! – обратился ко мне как к старой знакомой. – Чего такая хмурая? Двойку получила? Или мальчишки за косы отдергали?

– Заткнись, придурок!

– От придурка слышу. Еще и малолетнего. И все же?

Но за меня снова ответил Стас.

– Ногу в спортзале ушибла. Идти не может. Все? На все вопросы ответил?

– Ладно, – стал серьезнее парень. – И куда теперь?

Я даже не успела запротестовать. Вообще ничего не успела сказать, все еще смотрела на незнакомого, взрослого друга сводного брата, хорошо одетого и уверенного в себе, когда Стас, отобрав рюкзак, закинул его на плечо и, легко оторвав меня от скамейки, вскинул себе на руки. Направился к машине твердой походкой, как будто не первый раз носил девчонку. Не осторожничая в шаге, как Петька, и не смущаясь посторонних глаз. И это тоже не было на него похоже.

– В больницу!

– Черт, Фролов, клянусь, это что-то новенькое…

– Нет, не перелом. Ушиб. Таранная кость цела, и слава богу! Лед. Покой. Фиксирующая повязка. Троксевазин на место отека и только через сутки-двое водочный компресс. И сон. Много сна. В конце концов, твоя сестренка слишком бледная. Все понял?

– Да.

– Ну, удачи. И в следующий раз лучше воздержись от всяческих прыжков с высоты, ясно?

И мое «да» в ответ на внимательный взгляд доктора.

– Спасибо, Стас, я сама пойду. Правда, у меня получится.

Сейчас на ноге была тугая повязка, и ступать оказалось куда легче. Мне хватило того внимания, что окружало нас в больнице, когда Стас искал врача, а после относил меня в кабинет рентгенолога и назад, везде представляясь как старший брат. Я устала слышать биение своего сердца и прятать взгляд от серых внимательных глаз, находящихся неожиданно близко. Сегодня сводный брат много видел и легко касался меня. Даже не подумал отвернуться, когда пришло время снять обувь и показать ногу врачу.

А после привез домой.

– Я знаю, как все произошло, Эльф. Я видел. Ты могла покалечиться.

– Не думаю, что скажу об этом Марине.

– Я скажу. Найду способ.

– Не надо. Все равно нам никто не поверит.

Мы находились дома вдвоем, и он снова преграждал мне путь. Внезапно дотянувшись рукой, погладил прядь волос у лица. Пропустил их сквозь пальцы, молча наблюдая, как они рассыпаются, возвращаясь на заалевшие щеки. Это было так же чувственно и остро, как тогда, на лестнице, когда он гладил мои губы, а после обозвал глупой доверчивой скелетиной, и я отступила. И, конечно, вскрикнула.

Стас словно очнулся. Медленно сжал руку в кулак, опуская. Посмотрел хмуро, играя на скулах желваками, возвращая холод в пристальный взгляд.

– Не проси меня больше помочь тебе. Не сейчас.

Я прислонила затылок к стене, выдыхая боль от неосторожного шага. Сам не замечая того, он подошел ближе.

– Я не прошу.

– Ты не понимаешь! Я не могу поднять тебя на руки, не хочу касаться! Не здесь! Не тогда, когда мы… когда мы одни, а ты почти раздета!

Я всего лишь сняла с себя куртку и школьный жакет, и мои ноги больше не были голыми, но он достаточно насмотрелся на них сегодня, чтобы то, о чем сказал, прозвучало достаточно убедительно для нас двоих.

– Я не стану просить. Я помню все, что ты сказал мне вчера. И раньше, о своей ненависти.

– Верно. Ты дома, скелетина, а значит, мне больше нет до тебя никакого дела. Я позвоню родителям.

– Да.

– Ты была одна, и я не мог тебя бросить. Я обещал матери. Это ради нее, понимаешь?

– Понимаю. Спасибо, Стас, что помог.

Но мы снова стояли и смотрели друг на друга, а он все не уходил.

– Повтори еще раз.

– Спасибо…

– Нет, не это!

– Стас…

– Черт, Эльф! – теперь его ладонь оказалась на моей шее, поймав всполошенный горячим прикосновением пульс. Участившийся только сильнее, когда большой палец сводного брата вслед за тяжелым взглядом спустился к ключице. Ударив по пуговице выше груди, расстегнул верх блузки, шершавой подушечкой лаская кожу.

– Такая нежная…

– Стас, не надо.

– Знаю. И ненавижу тебя за это. За то, что ты есть. Вот такая тощая и хрупкая, как стекло, похожая на сказочного эльфа девчонка, которую так легко сломать. Все было легко и просто до того, как ты приехала в этот дом и выжила меня из моей комнаты. Лучше бы я никогда не знал тебя. Лучше бы не знал!

Он все-таки отпустил. Ушел к себе, оставив стоять одну в большом холле, и я понадеялась, что Стас услышал меня, когда мой голос догнал его на лестнице.

– Пожалуйста, не звони родителям! Не говори, что случилось! Мне уже лучше, а Галина Юрьевна будет переживать.

Мачеха с отцом вернулись поздно. Часом раньше Стас принес обезболивающее, как всегда, войдя в спальню без стука, молча оставил лекарство с водой на тумбочке рядом с кроватью, и теперь нога терпимо ныла, позволяя мне спокойно лежать. И даже думать о том, что рассказала по телефону Кузнецова. Оказывается, Аня Скворцова была уверена, что Воропаева подстроила падение, видела и рассказала о поступке подруге, ну а верная Дашка уже высказала все Маринке в лицо. И пусть та не созналась, сказав, что весь танец ее тошнило и вообще было дурно от такого количества людей, что она ничего не помнит из-за волнения, я больше не чувствовала настолько остро своей вины перед Альбиной и остальными девочками.

Оказалось, родителям Стас все-таки позвонил. Объяснил в двух словах, что случилось, заверил, что я в порядке, оставив мачеху и дальше разбираться с приезжими итальянцами. Вернувшись, она сначала поговорила с сыном и только потом поднялась ко мне. Мягко выпроводила за дверь отца, который молча стоял на пороге комнаты и смотрел на меня.

– Ты, Гриша, не стой столбом, смущая Настю. Все хорошо с твоей девочкой. Разберемся! Лучше принеси-ка нам чаю с молоком и что-нибудь к нему, посытнее. Мы здесь поужинаем, а вы со Стасом давай уж по-мужски на кухне. И не вздумай Нину Ивановну тревожить, а то не миновать ей нового приступа! Так что случилось, Настя? – спросила тихо, спокойно, прежде плотно закрыв дверь, присев рядом на постель, но я все равно не смогла обо всем рассказать мачехе. Я помнила о том, что Марина дочь ее близкой подруги и появилась в этом доме гораздо раньше меня. Не могла не помнить. Если бы не Стас, мой рассказ для мачехи так и прозвучал бы – рвано и скомкано.

– М-да, всего я могла ожидать от дочери Веры, и смешков, и упреков, не зря подругу предупреждала, просила поговорить с детьми на твой счет, уж больно они с Сережкой избалованы. Но чтобы Марина настолько тебя невзлюбила – не ожидала.

– Может быть, она случайно?

– Ох, девочка. Сыну я верю, как себе. Он у меня видное скроет, но не соврет. А отношение Марины к тебе я еще в магазине заметила, никудышная из нее актриса. Догадалась, что нет дружбы у вас, вот только понять не могу: что за злость такая лютая? Ну не из-за Стаськи же? Чего вам еще делить?

– Что?

– Ай! – Галина Юрьевна легко отмахнулась, предлагая не брать ее слова во внимание. Сказала хмуро: – Вере я, конечно, скажу, Настя. Не оставлю поступок Марины без внимания. Не нравится мне все это.

– Но…

– И доказывать мы ничего не будем. Себя надо уважать. Знаю, что Воропаевы не поверят и, скорее всего, от моих слов будет мало толку, но картина рисуется куда как серьезная. Ты пострадала, и прежде всего для тебя все могло обернуться нешуточной травмой. В этой ситуации для нас с Гришей здоровье и благополучие наших детей важнее добрых отношений со старыми знакомыми. Если для них важна справедливость, они спросят с дочери. Если нет, я потребую у дирекции школы предоставить видеосъемку праздника, и будем вместе разбираться с произошедшим инцидентом.

Слова мачехи о том, что из-за меня она готова рассориться с лучшими друзьями и дирекцией школы, прозвучали настолько убедительно, что я не на шутку расстроилась, пожалев о том, что в раздевалке и после, уже дома, не позволила Стасу усомниться в поступке девушки. Это было почти страшно – стать причиной такого большого конфликта, и я попыталась заверить мачеху, что мне могло показаться и Марина просто себя плохо чувствовала.

– Я знаю! Галина Юрьевна, девочки говорили с ней!

Но попытка оправдать одноклассницу прозвучала столь неубедительно, что мачеха, пожалев падчерицу, обняла меня за плечи. Притянула к себе, сказав в макушку:

– Ничего, Настенька, нога заживет, обида пройдет, а ты еще научишься бороться за место под солнцем. Я тебе помогу, обещаю!

Но как бы утешительно ни прозвучали слова женщины, все равно о завтрашнем празднике можно было забыть. А значит, и о том, чтобы впервые в жизни увидеть настоящий Зимний бал и надеть самое красивое на свете платье.

Мы просидели с мачехой до поздней ночи, я слушала ее рассказы о маленьком Стаське, о работе, о том, как здорово отец помогает ей с бизнесом, и даже не заметила, как уснула. И только увидев бьющий в окно солнечный свет, поняла, что наступило утро.

POV Стас

Чертов телефон не замолкал. Прихлопнув его подушкой, поймав ухом настойчивую вибрацию, я все же сдался.

– Да, – прохрипел в трубку, уже зная, что звонит Сашка. Отвернувшись к стене, натянул одеяло на лицо – не по-зимнему яркий свет из окна больно резанул глаза: – Савельев, какого хрена? Что ты забыл по этому номеру в такую рань?

Сашка рассмеялся. Сказал весело:

– Фрол, вы с Серым сговорились, что ли? Ты время видел? Два часа дня! Хорош спать!

Да, я спал. В первый раз за последнее время достаточно крепко, чтобы выбросить из головы скелетину и не видеть вконец измучившие меня сны. И сейчас еще не вполне был готов проснуться – эта ночь, проведенная за игрой в Counter-Strike, закончилась лишь под утро. Что же касается Воропаева… в последние дни наша дружба вконец разладилась. Кажется, мне вообще было плевать на то, что он существует.

– Савельев, или говори, что хотел, или…

– Или что? – снова заржал Саня, громко ответив кому-то рядом, что занят.

– Или отвали нахрен, пока я добрый, – я знал, что терпение – не его конек. Впрочем, как и мой.

– Ладно, говорю, – согласился друг. – Ты же, придурок, трубку бросишь, а мне потом отдувайся. Марк Степаныч просил передать, что срочно хочет тебя видеть. Хорошо бы ты в школе до вечера показался. Желательно с объяснительной на стол директора, иначе физрук пообещал нарисовать тебе такую семестровую, что взвоешь. Он вчера с твоим уходом совсем взбесился.

– Да пошел он…

– Да не в нем дело, Фрол! В справедливости! Я бы тоже взбесился! Скажи, ты совсем охренел у Марка посреди матча уйти? Нет, мы, конечно, замяли. Выехали на замене в последнем тайме, но, Стас…

– Саня, давай короче.

– В общем, на тебя не похоже, и Марк обижен. Да и ребята не поняли, если честно.

– Все сказал?

– Все.

– Тогда до вечера.

– Постой, Фрол…

Но отключенный телефон вместе с рукой уже нырнул под подушку, и я вновь попытался уснуть. Тщетно. Пролежав без движения минут пять, сдавшись, отбросил одеяло прочь. Если Саня рассчитывал меня разбудить – у него получилось.

Я знал, что скелетина в своей комнате, наверняка нянчится с ногой или сидит в кресле в обнимку с книгой, и спустился в кухню в одних боксерах, босиком, как любил расхаживать по дому всегда до ее приезда и замечания матери. Увидев на кухне отчима, поздоровался и только после того, как налил себе кофе и сел за стол, сообразил, что так и не услышал ответ.

– Привет, Батя. Чего один? Где наш директор? Что, снова без тебя умчала в магазин?

Я спросил это достаточно громко, чтобы быть услышанным, но отчим продолжал хмуро смотреть в окно, сунув руки в карманы брюк, кажется, заблудившись в собственных мыслях. Сообразив, что вряд ли получу от него ответ, – отвернулся. Иногда на Матвеева находил вот такой необъяснимый логике ступор. В такие моменты и я, и мать старались не трогать его. Я часто замечал, что он не слышит нас, но ему всегда удавалось вовремя очнуться. Только однажды он ушел из дому без вещей, в чем был, чтобы через несколько дней вернуться пьяным и грязным – мать простила, а остальное меня не касалось.

– Ладно, проехали, – я включил телик, бросив рядом пульт. Отвел от отчима косой взгляд. – Не маленькая, сама отыщется. Надеюсь, на работе ничего не случилось и итальянцы живы-здоровы, иначе ты бы точно знал.

Еще теплый обед для сына директор оставила на плите, но аппетита на рыбу не было. Вместо нее я прикончил три бутерброда с ветчиной и выпил две чашки кофе, заканчивая поздний завтрак, прежде чем отчим наконец отозвался. Заметил мое присутствие, тяжело опустившись на стул, положив на колени сжатые в кулаки ладони крепкого еще мужчины, уставившись в меня пустым взглядом. Своим неожиданным признанием заставив горячий глоток кофе колючим комком войти в горло.

– Если бы я мог точно знать. Если бы мог предвидеть, она бы сейчас была со мной. Иногда мне кажется: я ненавижу ее за то, что ушла. Так далеко, не оставив даже надежды. Не оставив ничего.

– Кто, мать?.. Батя, ты чего?

– Нет, Аня. Моя Аня. Была рядом, и вдруг ее не стало. Мелькнула вспышкой, как будто и не была моей никогда.

– А-а, – я отер рот, отставляя чашку. Ответил отчиму осторожным взглядом – я почти ничего не знал о его прошлой жизни. До этого момента он никогда не искал откровенности.

– Тогда я думал, много раз думал – сразу после аварии и потом, – что если бы у меня был выбор, если бы смерть дала мне право выбрать между женой и дочерью – я бы выбрал Аню. Мою синеглазую девочку. Вместе мы смогли бы все забыть. Мы могли еще быть счастливы столько лет, могли бы иметь детей… Каждый раз, когда я об этом думал, когда понимал, что ее больше нет, той жизни рядом с ней нет, воспоминания сжигали меня. Я бежал от них всю жизнь, пытался забыть, и вот они снова со мной. Здесь.

Те же глаза. Те же волосы. Даже голос. Ничего моего. Так не бывает. Если бы я сам не оказался отцом Насти, пусть редко, но видел, как она росла, я бы никогда не поверил, что такое возможно. Не могут люди быть настолько похожи, и все же это так. Я знал, что однажды еще раз увижу Аню, но не думал, что снова переживу страх потери. Настя – вылитая мать, а я очень любил ее.

Отчим даже не заметил, как смял скатерть под легшими на стол пальцами. Опустил глаза, словно вел разговор сам с собой.

– Я люблю дочь и вместе с тем боюсь подпустить близко. Больно сердцу – видеть эту улыбку, эти глаза… они снятся мне всю жизнь. И помнить, снова помнить о ней… Нет, легче не видеть и забыть.

– А как же мать?

Что-то скребло в душе и ныло от признания отчима. Что-то похожее на ревность, а возможно, обиду. Что не имело права быть здесь, сейчас, в этом миге обнажения чужой души, и все же звенело на осторожном нерве, натянутом ожиданием. Не думал, что всегда тихий Матвеев способен на подобные чувства.

Отчим словно очнулся. Провел тяжелой ладонью по лицу, стряхивая морок, взглянул осознанно, принимая мой вызов как должное. Ответил спокойно, со знакомой теплотой в голосе, не сожалея о словах, не оправдываясь, как человек, который просто не в силах что-либо изменить.

– Я люблю твою мать, Стас. По-настоящему люблю. Все это наваждение в прошлом, я справлюсь. Галя мой друг… моя жена, человек большой души. Я не представляю своей жизни без нее. Если она от меня не отвернется, я буду предан ей всегда. И тебе тоже. Мне больше нечего желать.

– Не продолжай, Батя, – я встал из-за стола, чтобы уйти. Этот неожиданный разговор оказался слишком откровенным и серьезным для не обещавшего ничего подобного дня. – Не нужно. Я все понял.

– Ничего ты не понял.

Он все же обронил вслед негромко, но я услышал:

– Извини.

Вот только не был уверен, у кого именно Григорий Матвеев просил прощения.

Сашка позвонил снова, обозвав меня дураком и зазнавшимся чертом, напомнил о школьном бале, пронесенной выпивке и нашем общем уговоре насчет новогоднего спора. Напрасно он сомневался. Сегодня девчонки обещали сами лететь в руки, и я был не против, чтобы друзья развлеклись за мой счет, да и за свой – тоже. Идти на бал совсем не хотелось, но после вчерашнего приключения со скелетиной меня ждало одно незаконченное дело. Один долг, который я совсем скоро собирался взыскать, а значит, школа получит своего короля. Как и будущая королева внимание. Пусть Воропаев вчера сдержал меня, если сегодня он захочет поговорить – мы поговорим, но только после того, как я оставлю за собой последнее слово.

Когда мать через время заглянула ко мне в комнату, она порадовалась, глядя на то, как тщательно ее сын собирался на гребаный школьный вечер, после душа наголо выбривая щеки и шею. Недовольно нахмурилась, увидев мой выбор в пользу черной рубашки, но сдалась, зная, что я давно привык в одежде сам решать, что и когда надеть. Выбрав к темным джинсам узкий пиджак, зачесал длинную челку гелем, и это было все, на что я оказался сегодня готов. Остальное и так всегда было при мне.

Ах да, парфюм! Девчонки это любят.

POV Настя

С утра пошел снег – рыхлый, пушистый, в безветрии дня мягко засыпающий двор и дорогу сонмом махровых снежинок. Солнце показалось и пропало, снова выглянуло из-за низкого просвета туч, чтобы засеребрить верхушки елей во дворе и крыши соседних домов, скользнуть лучом по виднеющемуся вдалеке густому лесу и отразиться в стеклах пригородных коттеджей, украшенных новогодними гирляндами.

Сегодня Галина Юрьевна обещала поставить елку. «Стаська вырос, ему все равно, а тебя и себя порадую, – сказала мачеха за утренним чаем. – У нас знаешь сколько игрушек – тьма! В прошлом году дизайнера приглашали, не знала, куда эти новомодные украшения вешать, а в этом, думаю, сами справимся. Ведь справимся, Настя? Вот в холле второго этажа и поставим. Здесь окна панорамные, места много, пусть все увидят нашу красоту!»

Смешно. Как будто я маленькая. Хотя настоящей елки у меня никогда не было. Только сосновые ветви в любимой бабушкиной вазе, игрушки, вата и серпантин. И подарок от отца. Каждый год то полезное и нужное, что присмотрела для меня бабушка. Я всегда делала вид, что верю ей.

Я вздохнула и отвернулась от окна, отложила в сторону книгу, – читать о приключениях пиратов совсем не хотелось. В который раз с сожалением взглянула на шкаф. Туда, где за раздвижной дверью в неприметном сером чехле висело новое платье, а в коробке стояли самые красивые туфельки, что в сегодняшний праздник так и не станут по-настоящему моими.

Позвонила Дашка, с надеждой в голосе спросила насчет Зимнего бала, и я пожелала подруге хорошего вечера. Сегодня нога уже не так болела, как вчера, но все равно было ощутимо больно ступать на нее. Я еще раз прошла по комнате на носочках, осторожно ступая на пальцы, стараясь не тревожить пятку…

Зимний бал. Настоящий Зимний бал. В новом городе, в новой школе, в большом красивом зале, наверняка убранном по-праздничному нарядно. С настоящей школьной коронацией короля и королевы, с красивыми платьями, поздравлениями, елкой и, конечно же, танцами. Жаль, что благодаря Марине мне уже не попасть на него и не увидеть все своими глазами. А так хотелось, очень хотелось. Сегодня Дашка пообещала, что пригласит Петьку Збруева на танец. И, может даже, если он не окажется таким бабуином, как кажется, на каникулах согласится сходить с парнем в кино.

Хорошо бы у них с Петькой получилась дружба. Ведь сразу видно, что они друг другу нравятся. Хотела бы и я нравиться кому-то вот так же открыто, чтобы без сомнения и обидных слов. Без одолжения родителям, без ненависти… Я бы очень хотела нравиться ему. Тому, для кого была лишь тощим хрупким Эльфом. Навязанной сводной сестрой, которую он желал никогда не видеть.

Дверь соседней комнаты захлопнулась, и по холлу раздались уверенные шаги, чуть замедлившиеся у моей спальни. Через секунду стихли на лестнице…

Я достала из коробки нежно-лавандовые туфельки и прижала к груди. Постояв с ними в обнимку, села на кровать, со вздохом опустила голову и закрыла глаза, чтобы не заплакать. Я не хотела думать, какой красивой сегодня для Стаса будет его королева и как он спешил к ней. Не хотела видеть одиноко лежащее на столе приглашение на Зимний бал для Анастасии Матвеевой. Я больше не хотела ничего, даже праздника.

Зачем, ну зачем приехала сюда! Здесь я стала только несчастнее.

– Настя, а вот и я! Как у тебя дела?

Мачеха открыла дверь моей комнаты, перешагивая порог. Я медленно распрямила плечи и подняла голову.

– Хорошо, Галина Юрьевна, спасибо, – на пол со стуком упали туфли. Мне пришлось поспешно спрятать их обратно в коробку и убрать на тумбочку. – Извините, – опустила глаза, не зная, что сказать, – я просто хотела еще раз посмотреть. Они такие красивые.

Но мачехе не нужно было ничего объяснять, она всегда видела меня насквозь.

– Как же, – и в этот раз не поверила мне, – вижу я, как ты просто хотела.

Женщина подошла и села рядом. Опустила руки на колени, глядя на меня.

– Вера сожалеет, что ты осталась сегодня дома, но уверена, что ее дочь ни при чем, – сказала нерадостно. – Пришлось выслушать, какая она у нее умница и красавица, под стать Стаське, и только потом сообщить, что я была у директора и не намерена оставить твое падение безнаказанным. Не думаю, что она по-настоящему меня услышала, но наш диалог с Воропаевыми еще впереди. Грише не говорила пока. Расскажет матери, а Нина Ивановна только почувствовала себя лучше после болезни. Не на пользу ей такие новости.

– Бабушка правда завтра уже приедет?

– Да, – улыбнулась мачеха, мягко касаясь моего плеча. – И будет жить с нами, пока мы с твоим отцом не решим, как нам всем быть дальше. Так что тебе больше не будет здесь одиноко.

– Мне не одиноко.

– Ох, Настя. Не думай, что не понимаю.

Видимо, я поставила коробку с обувью на самый край тумбочки или зацепила нечаянно, потому что туфли вдруг снова упали, оказавшись у наших ног.

– Надо же, – удивилась женщина, – как будто требуют, чтобы их надели. Настенька, это всего лишь школьный бал, – заметила, поймав мой взгляд. – У тебя еще будет в жизни настоящий праздник, и не один. Будет, девочка, обязательно!

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

– Да, наверно.

– И платье наденешь, и туфли! Ты у меня такая красивая, и без наряда светишься! – прижала мою голову к своей груди, обняла, не дав крупным горошинам слез вслед за лавандовым чудом упасть на пол. – Я тебе еще куплю, разве мне жалко! Куда Вериной Маринке до тебя! Правда, девочка, верь мне!

Я верила мачехе, верила, только ответить не могла. Сейчас, когда она находилась рядом, когда согревала теплом своего тела, позволив обнять в ответ, горло словно перехватило рукой.

– Боже, Гриша меня убьет.

– Нет, ему все равно.

– Значит, я сама себе не прощу. Не прощу, но раз уж для тебя так важно…

– Очень!

– Посиди-ка, попробуем сделать звонок. Не обещаю, Настя, ничего не обещаю, ты же понимаешь.

– Да, – ответила, но надежда уже ожила, забилась мотыльком в сердце, закружила ожиданием голову, заставив подняться с кровати вслед за мачехой.

– Арсений Дмитриевич? Здравствуйте! Эта Галина Фролова. Нет, ничего не случилось. Точнее, случилось, но у меня к вам весьма деликатное дело. Очень деликатное! Настолько, что я хочу просить вас срочно приехать в Черехино и готова заплатить. Что нужно? Поставить болевую блокаду. Локальную или нет – это вам лучше знать. Да, такую, как вы делали мне прошлой зимой в район позвоночника. Нет, сегодня не мне – падчерице. Ушиб пятки, а нам хоть убей нужно попасть на бал. Сумасшествие, понимаю, но выхода нет. Да, конечно, без вопросов под мою ответственность, мы ждем.

Мачеха отключила телефон и скомандовала:

– Настена, марш в душ, быстро! – помогла проскакать в ванную комнату на одной ноге и даже раздеться. До начала бала оставалось не так много времени, и мы обе спешили.

Врач приехал быстро, едва я успела обсохнуть и высушить волосы феном. Я ожидала увидеть убеленного сединами старика, но Арсений Дмитриевич оказался мужчиной молодым и спортивным. Все время подмигивал и шутил, обкалывая пятку шприцем с такой тонкой иглой, что было почти не больно, накладывая тонким бинтом под цвет кожи эластичную фиксирующую повязку, и когда уехал, я смогла самостоятельно пройти по комнате на радость мачехе. Ну, разве не чудо?

Волосы у меня всегда были послушными, мамиными. Если я хотела, я пружинила локоны, и они вились у шеи мягкой шелковой волной. Вот и сейчас я просто подколола невидимкой прядку у виска, расчесала волосы до блеска щеткой, оставив их свободно лежать на плечах. Надела туфли-лодочки и самое красивое на свете платье… Такое нежное, что сразу же почувствовала себя принцессой. И неважно, что на самом деле я скорее была Золушкой. Сейчас надо мной колдовала самая добрая на свете фея.

– Вот, держи, Настенька. Я тебе тут кое-что купила вчера утром, задолго до того, как Стас позвонил. Хотела сделать сюрприз, а потом решила не расстраивать. Подарить позже. Все равно для тебя куплено.

На шею легла тонкая серебряная цепочка с жемчужиной в небольшом кулоне в форме стекающей капли, к которой прилагались аккуратные сережки.

– Спасибо, Галина Юрьевна!

– Я не дока в художественном макияже, прости, девочка. Все, что умею, – это нарисовать с утра лицо, чтобы рабочие не забыли, как выглядит их директор. Но раз уж положение мачехи обязывает, попробую забыть о собственной криворукости. Думаю, легких стрелочек в уголках глаз и прозрачного блеска на губы будет достаточно. Постой! Еще реснички…

Боже, до чего же ты у меня хороша, Настя!

POV Стас

Рыжий с Шибуевым ржали как кони, перекрикивая громко звучащую в салоне автомобиля музыку. Еще бы: тачка, в которой они подвезли меня к школе, принадлежала прадеду Андрюхи – старикашке-профессору, медицинскому светиле, воспитанному на советских идеях, и была такой же ржавой развалиной, как ее восьмидесятилетний хозяин, чего нельзя было сказать о начинке. Только увидев старый, раритетный «Москвич», подкативший к моему дому вместо «мерса» отца Рыжего, я сам заметно повеселел. Настроение после разговора с Батей было хуже некуда, и шутка друзей обещала лучшим образом сказаться на настроении.

Въезжая в знакомые ворота учебного заведения, мы громким смехом встретили изумление на лице охранника самой престижной школы города, вынужденного пропустить машину на парковку и поставить в премиум-ряд сверкающих в свете фонарей «Лексусов», «Мерседесов» и «Ауди». Друзья не собирались дожидаться здесь окончания вечера, пообещав завернуть за мной позже, но пафосно козырнуть «модной» тачкой перед элитой своей бывшей школы – не отказались.

– Ладно, Фрол, туши дымилку! – Рыжий потянулся, чтобы забрать у меня изо рта сигарету. Сунув ее, едва зажженную мной, себе в зубы, оскалился. Затянулся смачно, выпуская дым в потолок. – Ты все-таки у нас еще школьник. Так что давай, салабон, вали на свой бал! И будь мужиком! – сказал назидательно, опуская локоть на спинку кресла. Щуря от дыма хитрые глаза. – Школьную жизнь грех приятно не разнообразить. Тем более в такой вечер. А, правду я говорю, Андрюха? Типа, чтоб было что вспомнить.

– А то! – черноволосый парень, сидящий за рулем «Москвича», кивнул. Обернувшись, швырнул мне через плечо на колени пачку презервативов. – Держи, школьник! – дотянувшись рукой, потрепал по макушке. Я тут же выругался, когда челка упала на глаза. Отбил еще один выпад, вернув Шибуеву подзатыльник. – Привет от Минздрава! Шарики новогодние под елкой надуешь, девчонок порадовать!

Друзья снова дружно заржали, и мне пришлось громко послать их нахрен, выбираясь из машины. Хлопнув дверью, улыбаясь, показать средний палец.

– Да пошли вы, уроды озабоченные!

Боковое стекло со скрипом заскользило вниз.

– Я все слышал, Фрол, – ощерился Рыжий. – Кто из нас еще озабоченный и неудовлетворенный, малыш? – снова затянулся моей сигаретой. – Напомнишь об этом, когда устанешь дрочить вхолостую и захочешь Сонькин номерок телефона. А я, так и быть, припомню.

Рядом, в десяти шагах, возле дутого «бумера», стояли чьи-то родители, и я спешно присел, окунув руки в снег. Набрав в ладони снежок, запустил им в окно тачки, желая заткнуть друга.

– Твою мать… – вот теперь мы смеялись с Андрюхой вместе, привлекая к себе внимание старшеклассников и родителей, пока Рыжий, матерясь, вывалившись из дверей «Москвича», стряхивал с груди и шеи снег, обещая открутить мне яйца.

– До вечера! – я крикнул друзьям и направился к школе, оправляя на плечах расстегнутую нараспашку куртку. Пообещав передать Игнату с Белым привет.

Судя по времени и тому, что некоторые родители покинули школу и теперь топтались у своих машин, – мероприятие уже началось. Во всяком случае, его торжественная часть, на которую идти не было никакого желания, точно закончилась, а значит, приехал я вовремя. Взойдя на крыльцо, огляделся и прошел в холл мимо преподавателей в дверях, даже не думая показать приглашение.

– Фролов, ну хоть бы рубашку белую надел, праздник же! – услышал за спиной огорченный голос классного руководителя и ради приличия пожал плечами, отвечая женщине:

– В следующий раз обязательно, Стелла Владимировна! А сегодня у меня настроение графа Дракулы. Так и хочется кого-нибудь искусать! Здесь, случайно, не Хэллоуин празднуют? Могу поделиться свежей кровью.

– Фролов! Снимай куртку и иди уже, ради бога, с глаз моих в зал! Скоро начнется концерт, перед этим должны озвучить результаты школьного голосования, а ты все еще здесь!

Только наша Стелла, любительница органной музыки и балета, могла обозвать выступление музыкальной поп-роковой группы Игната – концертом, и я криво усмехнулся ее ожиданиям. Пока вечер складывался на удивление приятно.

– А я здесь при чем?

Но мы оба знали «при чем».

Школа потрудилась, не пожалев родительских денег, и за одну ночь и утро, прошедшие со времени соревнований, изменилась до неузнаваемости. Сейчас холл был чист и натерт, убран новогодней мишурой и атласным серпантином, вдоль коридора под потолком висели бумажные снежинки, а перед входом в спортзал высокой аркой стояла пышная хвойная гирлянда, приглашая участников Зимнего бала войти в широкие двери украшенного к празднику спортзала.

Вот это размах! Сцена, елка, хвойные подвески с мишурой, светодиодная иллюминация вдоль стен и пола, воздушные шары на окнах, все в сине-серебряных, перламутровых, холодных красках зимы. Зеркальная сфера под потолком и направленный на нее прожектор. Установленные по углам внушительные лазерные стробоскопы… Столики на шесть персон каждый широким полукругом от сцены… Войдя в зал, я удивился, помня прошлогодний бал, насколько щедро нынче каждый родитель отсыпал из своего кармана для любимого чада. Жаль, что скелетина не увидит праздник. Наверняка ей бы здесь понравилось. И наплевать на детские рюши или чего там ей мать купила надеть. Я уже знал, что моей сводной сестре очень мало нужно для счастья.

Подумав об Эльфе, напрягся. Остановился, вперив взгляд в толпу хихикающих девчонок, обступивших блондинку в длинном голубом платье, так подходящем к атмосфере вечера и наверняка к ее глазам, если бы мне сейчас не было плевать на них.

Я помнил Марину девочкой: капризной, хныкающей, что-то требующей от своего брата и матери. Вечно слонявшейся за мной следом. Я не любил ее, просто не замечал, но настоящую, пожалуй, увидел только вчера…

Я снова вспомнил, как упала скелетина. Стыдливо охнув, поднялась, намереваясь закончить танец, и не смогла. С каким изумлением она смотрела на ту, что сейчас улыбалась мне так же довольно, как вчера своему поступку. Не думая о боли, которую причинила, не сожалея. И не подумав спрятать радость от чужих глаз.

В ответ на мой взгляд Марина кокетливо засмеялась, что-то отвечая подружкам. Провела ладонью по открытому плечу, отвернулась, чтобы вновь поднять голову и встретиться глазами. Поправила у шеи волосы… Напрасно. Ее игра не влекла меня. С таким же интересом я мог смотреть сквозь блондинку на Новогодний стенд. Все, что я видел в своем воображении со вчерашнего дня, – это голые ноги Эльфа. Стройные колени, узкие ступни и нежные пальцы. Чувствовал прохладную кожу скелетины под своей рукой. Я хотел касаться ее до бесконечности, изучая и присваивая, даже зная, что нельзя. Нельзя…

– Стас, привет! А я уже думала, ты не придешь! На торжественном открытии Зимнего бала тебя не было, на звонки не отвечаешь. Ты что, так с вечеринки и не простил меня? Ну, выпили, поссорились, с кем не бывает!

Ленка Полозова. Отлично. Она была именно тем человеком, кто мог оказаться полезен. Теперь уже для моей игры. У нас замечательно получалось развлекать друг друга.

– Ну что ты, детка. Не придумывай. Просто не люблю трепаться попусту, – я оценил смелый, ярко-красный наряд девчонки и каблуки. Криво усмехнувшись, притянул ее к себе, вместо приветствия прошептав на ухо пошлую гадость. Крепко прижал к боку, позволяя почувствовать близость наших тел. Игриво укусил за скулу – я никогда и никому не собирался обещать своей преданности.

Полозова засмеялась. Обвела уверенным взглядом зал, демонстрируя мое к ней расположение, скользнула рукой на плечо. Молодец. Наблюдавшая за нами блондинка тут же скисла, став бледной и унылой сестрой Воропаева, а значит, можно было на время о ней забыть.

– Ну все, Ленка, хватит! – я игриво оттолкнул девчонку. – Не висни, рубашку помнешь! Все равно не присвоишь, ты же знаешь.

– Зря ты так, Стас. Я скучала.

– Так увидимся, вечер длинный. У нас у каждого еще столько дел.

– Ты подойдешь ко мне? Не обижаешься?

– Ну, конечно, – я уже легко оставлял подругу позади, отвечая взмахом руки на короткий свист Савельева возле сцены, заметившего меня первым. – Мы же вроде как друзья. Вот и отметим приближение Нового года по-дружески.

– Я голосовала за тебя!

– Правда? Ну, спасибо!

Хотя кому эта коронация нахрен нужна? Детский сад…

Игнат Савин с ребятами из своей музыкальной группы уже установили аппаратуру и теперь стояли у небольшой сцены в торце большого спортзала, проверяя градус харизмы и обаяния на старшеклассницах, что яркими стайками вились вокруг парней в ожидании обещанного школьной дирекцией «концерта». Когда я подошел поздороваться, Игнат с Белым как раз расписывались на запястьях двух выпускниц из параллельного класса, таращась на девчонок как мартовские коты.

– Держи! Вот мой телефон, малышка. Подрастешь, звони, люблю рыженьких! Попросишь, я тебе еще где-нибудь скрипичный ключ нарисую, с автографом! Может, даже языком.

Девчонок как ветром сдуло в сторону торчавшего в зале директора, а парни рассмеялись. Возле четырех музыкантов группы стояли мои одноклассники – Савельев с Метельским и Воропаев, – мне пришлось нехотя поздороваться с последним.

– Осторожно, Игнат. Оставь наших девчонок в покое, иначе рискуешь нарваться на неприятности.

С юмором у парней было все в порядке, так же, как с внешностью. Савина и Белого я знал как друзей и бывших одноклассников Рыжего. Мы всегда неплохо ладили, хотя последнее время почти не виделись.

– Да кому они, нераспечатанные, нужны в большой жизни, юнга? – удивился Игнат. – Где все серьезно, по-взрослому и без обязательств? Остынь. Видел я, как ты сам загорелся с порога. Твоя девчонка? – кивнул головой в сторону Полозовой. – Или так, эго и чего еще почесать?

– Или так, – мне нравилось, что мы с полуслова понимали друг друга.

– Ясно.

Обмен рукопожатием состоялся, и громкий голос директора, раздавшийся в микрофон вслед за вспыхнувшим светом, пригласил парней подняться на сцену. Объявил громко:

– Внимание! Дорогие учащиеся, собравшиеся сейчас в этом праздничном зале! Наши выпускники и старшеклассники! Прежде чем мы с вами узнаем результаты голосования и коронуем новых короля и королеву школы, по уже сложившейся традиции хочу открыть музыкальную часть вечера выступлением приглашенных гостей! Встречайте, гости Зимнего бала, обещанный вам сюрприз. Наши бывшие выпускники, а сейчас студенты университета, поп-рок-группа с мрачным названием «Suspense»! Прошу любить и жаловать!

Вот это уже можно было считать настоящим праздником, а не просто школьной тусовкой! Я видел парней в деле, в клубе, слушал в записи… Дирекция школы определенно рискнула, пригласив их, но я точно знал, что мне понравится.

Народ сгрудился у сцены, и сразу же стало понятно, как много нас сегодня в этом зале.

– Смотри, Фрол, даже Марк Степанович пришел оценить: прав был насчет Белого или нет, – толкнул меня в бок Савельев. – Помнишь, как он гонял Беленко за дреды, пока тот их не состриг? Вот уж кто кого терпеть не мог. А вчерашнее он тебе точно простит, вот увидишь.

– Потом, Саня. Все потом. Плевать на Марка!

А потом была еще песня, и еще. Сумочка Полозовой, и бутылка водки, незаметно пронесенная в спортзал Метельским с Ленкой, вылитая в графин с коктейлем за одним из столиков девчонок, и общая жажда. Снова зажженный верхний свет, президент школы Ника Крапивина, поднявшаяся на сцену, зардевшаяся от волнения, коллективное внимание и результаты голосования в ее руках.

– Поздравляю! Королем и королевой нашей школы в этом году объявляются: Стас Фролов и Марина Воропаева! Самые популярные ученики, по всеобщему мнению. Ура!

И две короны, почти как в дешевом американском кино о тинейджерах. Нет уж, дудки, я по достоинству оценил шутку, но не собирался надевать золоченую бутафорскую штуку на голову. А вот Маринке надел. Обнял блондинку при всех, прошептал в ухо, касаясь его губами:

– Я знал, Ангел, что это будешь ты, – назвал девчонку домашним прозвищем, что так нравилось ее матери и наверняка ей.

– Можно пригласить королеву на танец, раз уж народ ждет? – спросил, вживаясь в роль коронованного монарха, как только ведущий вечера объявил наш танец, и получил абсолютно счастливое:

– Конечно, Стас!

Я так и не понял, когда танец прекратился, а может, так и не начался. Потому что прежде закрытые двери зала, отрезавшие все звуки праздника, неожиданно распахнулись и я увидел ее – своего хрупкого, сказочного Эльфа. Худенькую синеглазую девчонку в воздушном нежно-розовом платье, открывающем взглядам плечи и стройные ноги, остановившуюся на пороге зала, чтобы с восторгом встретить раскинувшееся перед ней новогоднее чудо Зимнего бала.

Пальцы Марины тисками сомкнулись на запястье, приводя меня в чувство. Ногти больно впились в кожу, глаза смотрели остро и с вызовом. В эту секунду, выбившую почву из-под ног, я напрочь забыл о том, что собирался сделать.

POV Настя

Отец поехал с нами. Увидев меня с мачехой в прихожей, накинул на плечи куртку, обулся и вышел за дверь, сообщив, что сам поведет машину. Весь путь к городу молчал, смотрел перед собой на дорогу, заставляя жену хмуриться, но я и не думала обижаться: он никогда и не был особо разговорчив со мной.

– Беги, Настенька! Хорошего вечера! – пожелала вслед мачеха, когда я уже поднялась на широкое крыльцо школы, едва дыша от предвкушения праздника и встречи с друзьями, позабыв о больной ноге, о Марине, обо всем на свете, и предупредила: – Мы с Гришей поужинаем в ресторане, а может быть, в кино сходим – сто лет никуда не выбирались – и вернемся за тобой.

Я обернулась и с улыбкой махнула рукой, как могла бы махнуть сейчас бабушке или маме, всем сердцем чувствуя благодарность и тепло к этой женщине.

– Хорошо, Галина Юрьевна! Спасибо вам!

– Не за что, девочка!

– Пожалуйста, ваше приглашение…

Школа изменилась. Удивительно, прошел всего день с момента занятий, а праздник, словно дождавшись своего часа, незаметно пришел, пролетел по сияющему чистотой холлу, по пустым коридорам, оставив свое морозное, новогоднее дыхание, украсив праздничной мишурой и еловым настроением. Как красиво!

Везде было тихо, кабинеты спали… и все же где-то в глубине этого большого, нового здания чувствовалось движение, особенная энергетика бьющих в унисон сердец, пульсирующая гулом в ногах, живущая в стенах, что влекла к себе, как сладкий запах события, безошибочно указывая путь.

Я шла по холлу, а затем по паркету коридора, стуча каблуками туфелек, до сих пор не веря в чудо пусть временного, но исцеления. Чувствуя себя необыкновенно легко в своем красивом платье, и так хотелось улыбаться. Так хотелось обрадовать Дашку и сказать, как я счастлива быть здесь, рядом с ней в этот удивительный вечер Зимнего бала. Увидеть нарядным свой новый класс. Я знала, что подруга искренне мне обрадуется.

Остановившись под большой хвойной аркой, глубоко вздохнула. Прижав руки к груди, выдохнула и распахнула двери. Переступила порог, так и оставив их открытыми, не в силах отвести глаз от красоты большого зала со сценой, что еще вчера был спортивным, светлым помещением, а сегодня превратился в настоящую, уютную сказку. С елкой, шарами, гирляндами и тысячью неоновых снежинок, летающих по полу и стенам, рассеянных сверкающей сферой, подвешенной под потолком. Значит, вот он какой – Зимний бал!

Музыка тихо смолкла, и голос директора, прозвучавший в микрофон, еще раз поздравил короля и королеву школы, что сейчас стояли перед всеми, держась за руки, с победой и всеобщей симпатией. Поблагодарил за танец. Словно почувствовав на себе мой взгляд, Стас обернулся. Встретившись с серыми глазами сводного брата, я ощутила, как в сердце болезненным уколом толкнулась грусть: он все-таки нашел свою королеву, не зря спешил к ней.

Я не стала на них смотреть.

– А вот и наша запоздавшая Золушка! Все в лучших традициях новогоднего вечера! – засмеялась Ника Крапивина, получив из рук директора микрофон, и я услышала радостный возглас Дашки, а следом и Ани Скворцовой. Смутившись, поспешила пройти к подругам, пока президент школы объявляла выступление незнакомой музыкальной группы, перекрикивая радостный свист и визг девчонок при виде высоких парней, приглашая всех выходить танцевать.

– Настя! Как здорово, что у тебя получилось прийти! – завопила Дашка, обнимая меня. – Я уже думала: ты пропустишь все самое интересное из-за этой подлой гадюки! А ты взяла и утерла ей нос! Вот молодчина! Правда, Анька?

– Ага! – с готовностью отозвалась Скворцова. – Никогда бы не подумала, Насть, что Маринка может быть такой подлой!.. Матвеева… – тут же забыла о Воропаевой одноклассница, потрясенно разглядывая меня. – С ума сойти! До чего же ты сегодня красивая, как принцесса…

Я засмеялась. Мне было радостно это услышать в такой вечер.

– Спасибо, девочки, вы тоже очень нарядные!

Светлое платье так и светилось на Дашке, и я вдруг заметила неподалеку Петьку в строгом костюме. Увидев меня, Збруев поднял кверху большой палец и подмигнул.

– Слушай, а как же нога? – подозрительно нахмурилась Кузнецова, и я поспешила объяснить.

– Не прошла. Но врач на время сделал болевую блокаду, так что, как видишь, могу ходить, – искренне улыбнулась подругам.

И все же танцевать я не могла, да и смущалась немного. Я все еще чувствовала определенную неловкость среди этой уверенной в себе молодежи большого города, поэтому, пока играла быстрая музыка, просто стояла у столиков и слушала. Ободрительно улыбалась девчонкам, глядя, как они старательно двигаются под ритмичную мелодию рядом с парнями, подхватывая в голос припев знакомой песни, – озорные, симпатичные и веселые. Я не сразу разглядела Стаса, стоявшего по другую сторону зала, но вот постепенно мельтешение фигур между нами слилось в неяркий туман, и сквозь него проступили впившиеся в меня серые глаза сводного брата…

Не знаю, сколько мы так простояли, глядя друг на друга. Почему я не думала о Маринке? Почему сердце снова билось как сумасшедшее, сбивая дыхание, как будто его руки держали меня, а сам он был рядом? Почему я хотела, чтобы он находился рядом, ближе всех остальных людей? Так близко, что можно поднять голову и заглянуть в глаза, коснуться пальцами крепких плеч, как тогда в раздевалке, и не отдернуть ладони. Почему отвернулась, когда его шею обняла рука красивой девушки в красном платье? И неважно, что он, кажется, едва ли заметил ее прикосновение.

– Привет, Настя. Отлично выглядишь!

Я вздрогнула и подняла глаза, возле меня стоял Сергей Воропаев и приветливо улыбался. Помня о нашей последней встрече, замялась.

– Здравствуй, Сергей. Спасибо.

– С наступающим, Золушка! – парень шутливо склонился ко мне. – Так тебя теперь следует называть?

– Думаю, Ника просто пошутила из-за моего опоздания, так что не стоит, – постаралась ответить вежливо.

– Жаль, – огорчился блондин. – Есть в тебе что-то такое – необычное, что притягивает, и хочется сделать какую-нибудь глупость.

– Какую? – я с удивлением смотрела на него, не зная, чего ожидать.

– Ну, – Сергей игриво поднял бровь, – например, подойти ближе. Выделить из толпы и пригласить танцевать. Ты потанцуешь со мной, Настя? – он протянул руку и обхватил мое запястье. В этот раз осторожно, давая мне возможность отступить. – Смотри, все разбиваются по парочкам, самое время для медленного танца.

В зале действительно звучала спокойная мелодия, по полу скользили разноцветные блики света…

– Нет! – я сама не ожидала, что ответ прозвучит так уверенно, но парень почему-то не смутился.

– Почему нет, Настя? Я не прошу тебя стать моей девушкой, – коротко хохотнул от подобного предположения. – Было бы занятно ухаживать за таким трусишкой, как ты. Но ведь можно попробовать стать друзьями?

Наверное, я чем-то выдала себя. Возможно, взглянула в сторону Стаса, что стоял сейчас посреди зала, как будто вбитый в землю клин, и смотрел на нас. Или слишком долго тянула с ответом, но Воропаев вдруг заметил серьезно и тихо, оказавшись ко мне еще ближе:

– Он никогда не пригласит тебя, не надейся. Никогда. Ты так и будешь одна, всегда.

– Почему? – музыка заливала помещение, и спросила я тихо, но парень меня услышал.

– Ты сама знаешь почему. Он ненавидит тебя с самого первого дня. А еще… Он уже выбрал свою королеву.

Это была правда, я сама видела, как Стас обнимал Марину, как улыбался ей, и сделала неуверенный шаг к парню. Он тут же коснулся ладонью талии.

– Или вообще посмеется. Ты будешь далеко не первой за этот долгий вечер. Ты же знаешь, что такое споры?

– Что?

– Когда парни спорят на девчонку?

– Нет.

– Вот лучше и не знай. Твой сводный брат из тех, кто спорит, Настя, не сомневайся.

– Даже не знаю, получится ли. У меня больная нога…

– Я помню, мы осторожно.

Я не очень умело танцевала и все время ожидала от Сергея подвоха, но он вел себя как хороший друг. Только в конце танца наклонился к лицу, коснулся носом волос у виска, чтобы прошептать:

– Ты хорошо пахнешь, я запомню.

Я смутилась, и ответ вышел неловким:

– Спасибо, Сергей. Извини, я хочу подойти к друзьям.

Он легко согласился, отпуская меня:

– Конечно, иди. Но ты убедилась, что я не монстр?

Друг Стаса вел себя очень приветливо, и я улыбнулась. Сегодня был праздник, и ссориться или вспоминать прежние обиды действительно не хотелось.

– Убедилась.

Дашка все-таки потанцевала с Петькой и теперь сидела за столиком красная, как рак, но странно счастливая. Мы со Скворцовой переглянулись.

– Ты же говорила, что сама пригласишь Збруева, а вышло, что он, – заметила Аня. – Даш, а как же эмансипация женщин и все такое?

– А что я, виновата, что Петька первый подошел? Ну, не отказываться же…

– И как? – это снова спросила Скворцова. – Не бабуин?

Подруга пожала плечами.

– Не знаю, не поняла. Кажется, мы оба переволновались.

Это прозвучало смешно, и мы рассмеялись. Точнее, девчонки рассмеялись, а я в очередной раз обвела взглядом зал, который казался странно пустым без сводного брата. Королевы вечера тоже не было видно, а это могло означать, что Сергей оказался прав. Где-то в мире существовало место, где им наверняка было интересней вдвоем.

POV Стас

– Эй, Фрол, ты чего напрягся? Расслабься, друг, отдыхаем! – ударил меня по плечу Савельев, выламываясь под музыку вместе с какой-то девчонкой. – Блин, Юрок, как вставило! Курнуть бы еще… Правда, Ленка молоток, что стащила водку у предков! – проорал Метельскому. – Жаль, мало! Фрол, кажется, ты говорил, что выручишь?

– Да, потом. Может быть. Не сейчас.

Сейчас я стоял посреди танцующего зала и смотрел на бывшего друга, не веря, что он решился после нашей драки подойти к скелетине. Вообще заговорить с ней. При мне, вот так открыто, помня наш разговор, помня о том, что мне плевать на его сестру.

Горячая злость обожгла ребра, забилась в груди, рванулась к горлу, сдавливая кадык… Если это предупреждение с его стороны, ответ на мою возможную месть Марине, то Серега зря это затеял. Еще вчера он понял, что я не спущу так просто падение девчонки и отомщу. Но если полчаса назад, до того момента, как появление Эльфа сбило меня с толку, я собирался поднять «Королеву» на смех перед всеми – уж я бы расстарался, то сейчас…

Я знал Воропаева как никто, но все равно до последнего надеялся, что ошибаюсь. Что он не посмеет начать игру – этот спор ему не выиграть. Скелетина никогда не пойдет с ним и не даст к себе дотронуться по-настоящему. Никому. Все это время, что я смотрел на своего нежного Эльфа, я думал о том, как хочу оказаться рядом. С ней сейчас и ни с кем другим. Просто стоять, смотреть в синие распахнутые глаза, чувствуя близость девчонки. Понимая, насколько устал от ненависти, что почти сожгла меня. Как все это глупо, и что на самом деле я чувствую к ней нечто совсем иное… Настолько настоящее, что от понимания почти больно. Истинную суть этого «иного» я пытался понять, пока не увидел возле нее Воропаева.

Я все еще не мог ее пригласить и не мог отказаться от своих слов. Серега тоже хорошо знал меня. Только не Стас Фролов. Тот, кого старшие приятели научили ценить удовольствие и кто столько раз доказывал друзьям, что чувства для него – пустой звук. Я был примером, смелой сволочью, а Эльф… Я бы не смог на людях сейчас с ней играть.

Если бы скелетина отвернулась, я бы нашел повод подраться с бывшим другом прямо здесь, в зале, но она осторожно шагнула к Воропаеву, дав себя обнять, тем самым едва не вырвав мне сердце. Я почувствовал, как от боли, затопившей сознание, отхлынула кровь от лица и выступила испарина. Чужая рука легла на плечо так не вовремя…

Нет, не Марина – Ленка, а жаль.

– Полозова, отвали, потом.

– Что?!

– Что слышала! Сейчас мне нужна моя королева.

– Чокнутый…

Она стоит в окружении «свиты» невдалеке, смотрит. Ну, конечно! Кто, как не я, должен пригласить ее Величество на танец. У нас же, мать твою, бал!

У меня даже получилось ей улыбнуться.

– Стас…

Я обнял Марину и прижал к себе, – в этом зале с нашествием парней из «Suspense» и песней «Люди-пауки» никому ни до кого не было дела.

– Я, Ангел.

Вблизи от девчонки алкоголь приятно хмелил голову, – я постарался, чтобы блондинка это почувствовала. Подведя ее к нужному столику, налил в стакан пойла из графина и опрокинул в себя.

– Фрол, если хочешь добавить – есть еще. Игорек пронес, – довольно заржал одноклассник.

Я выпил еще и протянул Маринке стакан. Сказал у самого уха, сминая руку на ее животе:

– Давай, детка, пей! Клянусь, это весело, так гулять!

Выпила. Расхохоталась. Улыбаясь, разрешила увести себя из зала. И дальше, в пустой коридор верхнего этажа. Закрыть в туалете и трогать там, где мне хотелось трогать не ее, другую… Сама потянулась к губам, когда очутилась прижатой к стене.

– Хватит!

– Стас…

– Ну, хорошо, – я позволил ее неумелому рту слиться с моим. Не желая затягивать игру, нашел запястье и потянул руку вниз. Погладил ладонью пах. Щелкнул между тесно прижатыми телами пряжкой ремня…

– Давай, детка. Мы сделаем все по-быстрому. Никто и не заметит нашего отсутствия.

Ее хватило ненадолго, затем смущение отрезвило Маринку. Заставило оторвать от меня губы и отдернуть руку. Девчонка колебалась.

– Стас, я не могу.

– Тихо. Чего ты? Ты ведь хочешь этого так же, как я. Разве нет?

– Да, хочу. Но я не уверена, не знаю…

– Нет, знаешь!

Я легко отпустил ее. Ударил ладонями по стене, отступая. Улыбнулся криво, глядя в глаза – эта игра забавляла меня. Заводила так, как может завести желание отомстить за боль, что резвилась в душе, и не думая стихать. Эта девчонка лгала, и я это знал. Читал в ее горящем взгляде. Иначе не пришла бы сюда со мной. Не смотрела весь вечер, не спуская глаз – я никому не обещал быть паинькой. И уж тем более ей – королеве школы, что была красивой и желанной для многих, но никогда для меня.

– Хорошо. Будь свободна, детка! Адьё! Беги к мамочке, пока ее Ангелу не оборвали крылышки и не испортили дорогую обертку. Я никого не принуждаю быть со мной! Только хочешь правду, Марина, – сделал шаг, чтобы вновь склониться к ее лицу, – черта с два тебе не нравится выбранная нами скорость!

Ее смущения хватило на полминуты. Как раз чтобы не дать мне уйти.

– Стас, постой! – она поймала меня за рубашку, возвращая назад. Обвила руками шею, притягивая к себе. Ткнулась носом в щеку. – Не уходи. Поцелуй меня еще раз, пожалуйста. Пожалуйста…

– Я хочу, да, хочу! – созналась в ответ на мое молчание. – Но надеялась, что это случится как-то по-особенному. Красиво. Когда ты признаешься… Когда мы будем вместе…

Я сдержался, чтобы не рассмеяться, хотя слова Марины не удивили меня. Я так много раз слышал от ее родителей, каким светлым и прекрасным будет для всех наше общее «когда», что привык встречать подобную чушь равнодушно. Никто и ничто в этом мире не могло заставить меня делать то, чего я не хочу. Не знаю, кем был мой отец, но упрямством я пошел в мать.

– Здесь нет третьего, мы вместе, и я не играю в детский сад, ты знаешь.

– Да, знаю. Просто боюсь немного, вот и все.

– А кто говорит о страхе, детка? О том, что надо бояться? – я наконец-то поцеловал ее. Вновь забрался руками под платье. Погладил холодную кожу, подбираясь к интересующей меня детали одежды. – Я не трону тебя, обещаю. Ты просто сделаешь мне хорошо, вот и все. Если захочешь, конечно, – пропустил сквозь пальцы растрепавшуюся у виска светлую прядь волос. – И, может быть, в ответ я тоже сделаю кое-что для тебя. Может быть…

Все получилось. Всегда получалось. Когда все закончилось, я застегнул ширинку и отвернулся к умывальнику, чувствуя разлившийся по телу приятный жар от хмеля и стянувшего пах удовольствия. От того, что моя злость получила отмщение, превратившись в нечто урчащее и колкое на зубах. Растянувшее рот в довольный оскал.

Я наклонил голову и сунул лицо под холодную струю, глотая воду. Распрямив спину, дернул из держателя салфетку, чтобы неспешно отереть рот. Смял ее, бросив использованную в урну. Продолжая улыбаться, нашел в отражении зеркала растерянные голубые глаза. Вот теперь по-настоящему смущенные.

– Все, королева, пора возвращаться. Спасибо, было круто. Корона тебе идет.

– Но, Стас, а как же… Ты обещал.

– Что я обещал? – вопрос повторился не первый раз и не с первой девчонкой, но именно сегодня мне хочется ответить на него предельно честно. – Вечную любовь? Себя? Свои кишки? Что именно я обещал тебе? Что мы будем вместе?

– Ты так ничего и не сказал.

– Не признался? – догадаться оказалось несложно. – Марина, ты серьезно?

– Ну, да, – смутилась она.

Все получено, и мне больше нечего хотеть от нее.

– В чем? Что ты оказалась еще одной девчонкой, на кого поспорили? Что никогда не нравилась мне? Или в том, что я помню, сколько тебе лет?.. Помню, и за последнее скажи спасибо.

Я продолжал смотреть на нее и видел, как она отшатнулась, словно ее ударили, опешив от моих слов.

– Ты знаешь меня лучше многих. Я не даю пустых обещаний, никому. Твой брат просил, но я не обещал ему молчать о том, как ты вчера намеренно покалечила Скелетину. Тебе ведь не было ее жалко, скажи? Ты улыбалась и казалась очень довольной собой.

– К-кого? – блондинка прижалась к стене и выглядела изумленной, но я не собирался щадить ее, в этой жизни и так многие потакали ее капризам. Если у нее имелась крупица мозгов, я надеялся, она запомнит урок.

– Неважно! – прозвище Эльфа вырвалось случайно, и я поспешил поджать губы. Мне надоело быть для этой бледной девчонки кем-то большим, чем я являлся для других. Стер кулаком с лица улыбку. – Я все видел, так же, как твой брат. Видел, как ты во время выступления толкнула мою сводную сестру, и она пострадала. Вчера Сергей помешал, не дал до тебя добраться, но сегодня не смог.

– Это неправда!

– Правда! Сама знаешь! – на миг вскипел, но все же взял себя в руки. – А теперь и я знаю, какой сволочью ты можешь быть.

Если я и мог ее сейчас чем-то утешить, увидев, как от разочарования и обиды задрожали губы на побледневшем лице, как по щекам потекли слезы… как спешно и неуклюже она стала поправлять платье, то разве что честным признанием.

– Такой же сволочью, как я.

Марина снова удержала меня, впившись пальцами в рубашку, хотя теперь вряд ли хотела того же, что еще пять минут назад. Сейчас девчонку била крупная дрожь, а голос сорвался на всхлип.

– Стас, но ты ведь не скажешь? Никому не расскажешь о том, что мы здесь… Что я… Пожалуйста! Прошу тебя!

Я оказался прав: это была настоящая Марина, и плевать она хотела на Скелетину. Так же, как все, она прежде всего думала о себе.

– Нет, – ответил честно. – Не расскажу.

И ушел, оставив ее одну. Тот, кто меня знал, и так догадается, чем мы тут с королевой занимались. Я не собирался развенчивать слухи.

* * *

Вечеринка гремела. Группа Игната до предела разогрела народ, и в спортзале от горячих, трясущихся на импровизированном танцполе тел было душно и тесно, но атмосферно-приятно, как может быть приятно от времени и момента, в которые совершаются самые смелые глупости. Я остановился на пороге и обвел взглядом широкое, полутемное помещение в цветных пятнах пульсирующих стробоскопов, отыскивая глазами Воропаева. Увидев парня одного у столика с ребятами, усмехнулся: я знал, что Эльф не даст подобраться к себе. Если бы это случилось, я бы Серегу убил. А сейчас хотел посмотреть, как у бывшего друга получится мне отомстить. Он сам виноват, что заигрался и забыл о моем предупреждении. В наших ссорах я всегда оставлял последнее слово за собой.

POV Настя

Я уже сбилась со счета отзвучавшим песням, слушая очередную композицию странной группы «Suspense», по которой тут все, похоже, сходили с ума, а Стас все не появлялся. Я скучала по нему и в надежде увидеть все время оглядывалась на двери. Мне вдруг стало понятно, для кого именно в этот вечер хотелось быть красивой, спрятав за нарядом ненавистную ему Скелетину.

Сначала Збруев кружил рядом, а потом они с Дашкой тоже пропали, на пять минут отошли подышать свежим воздухом. Подруге вдруг стало душно, и мы с Аней Скворцовой сразу догадались, в чем тут дело: щеки у обоих горели как факелы, а Петька смешно смущался, рядом с подругой стараясь казаться уверенней, чем был на самом деле.

Аня танцевала, а я – или сидела, или бродила по залу, – меня все еще удивляла необычная атмосфера вечера, в которой вчерашние ученики казались странно-взрослыми, незнакомыми и смелыми, – я видела, как несколько пар открыто целовались во время танца, не стесняясь посторонних глаз. Хотя кого им было стесняться, преподаватели давно исчезли в кабинете физрука. Лишь изредка заглядывали и снова уходили. Как сказала Дина Губенко: у них там проходил свой «Новогодний фуршет», учителя ведь тоже люди. А еще было странно, что несколько мальчишек приглашали меня танцевать. Я не пошла, сославшись на ногу, но все равно такое внимание оказалось неожиданно приятным.

Сергей Воропаев больше не подходил. Только раз, поймав за талию у елки, предложил прогуляться школой, но я решительно отказалась. Он все еще не нравился мне и казался выпившим, – я постаралась держаться от парня подальше.

Я находилась у края сцены и не сразу поняла, откуда исходит шум, а когда оглянулась, увидела в другой стороне спортзала Стаса, что стоял в нескольких шагах от Сергея, лицом к лицу, и толпу, которая собиралась вокруг друзей. Было непонятно, что произошло. Я лишь заметила, как из рук сводного брата на пол упало что-то светлое, но лица обоих парней казались странно напряженными… А потом вдруг Сергей Воропаев бросился с кулаками на своего лучшего друга.

Он бы его ударил, совершенно точно ударил! Я не могла поверить своим глазам! Если бы ему не помешали друзья, схватив под руки. Из-за громко звучащей музыки, стоя в другом конце зала, я не услышала, что именно они кричат, но парни вдруг развернулись и направились к дверям. Вышли из зала толпой, оставив всех удивленно смотреть им вслед.

– Что случилось? – спросила Аня Скворцова, оказавшись возле меня, но я только растерянно пожала плечами.

– Не знаю.

Все происходящее виделось странным, непонятным и опасным.

– А чего там знать! Вы что, не видели, как побледнел Воропаев?! Кажется, нашу королеву проспорили!

Это сказала незнакомая девчонка из выпускного класса, и мы с Аней обе к ней обернулись.

– Что?! – выдохнули с одноклассницей в унисон, а девушка лишь равнодушно ухмыльнулась.

– Недосмотрел Сережка сестричку, вот и взбесился! Фролов с Воропаевым давние соперники. Сегодня у них наверняка тоже был спор, пока один не проиграл другому. Не удивлюсь, если там, на полу, валяется лифчик королевы, а то и что похуже, – полненькая и остроносая девчонка, хихикнув, недвусмысленно закатила глазки. – Про Фрола в нашей школе давно разные слухи ходят, так что не удивительно. Между прочим, я Маринку предупреждала!

– А я думаю: они станут встречаться, без вариантов! – отозвалась еще одна старшеклассница, выпорхнув из-за столика. Она с любопытством посматривала в сторону толпы мальчишек, что топтались у выхода, медленно просачиваясь наружу. – Все знают, что Маринка на Фролове помешана, да и он сегодня видели, как с ней танцевал? Как будто они настоящая парочка! Разрешил на себя вешаться, а ведь он этого не любит, все знают. Точно запал на нее, вот увидите! Просто Воропаеву обидно, что остался в дураках. Слушай, – незнакомка вдруг обернулась ко мне, – а ведь Сергей сегодня именно с тобой танцевал, разве нет? – удивилась. – Больше я его ни с кем не видела. Так, может, это ты у нас соперница королевы?

– Не смеши, Глазкова! С ума сошла! Настя у нас новенькая! – Скворцова фыркнула, покрутила у виска пальцем, но девчонка все равно засомневалась:

– Ну и что, что новенькая? Зато симпатичная! И чтоб ты знала, на новеньких еще охотнее спорят! – важно заявила и вновь повторила вопрос: – Так я не ошибаюсь?

Я не спешила отвечать, просто смотрела перед собой в зал. Не потому что не хотела, а потому что внезапно почувствовала, как пол под моими ногами заледенел. Обжигающий холод, просочившись сквозь тонкую подошву туфелек, коснулся пальцев ног, и что-то болезненно острое, ранящее, поползло по телу, заскреблось под кожей, подбираясь к душе, не давая мне шанса сдвинуться с места.

– Это не она, – услышала я разочарованное, а затем девчонки убежали туда, где, по словам одной из них, лежала принадлежащая Марине вещь. За ними увязалась и любопытная Аня, все наши одноклассницы, а я все продолжала и продолжала стоять. Не веря или не желая верить сказанному и все-таки понимая, что это правда. Лишь сердце билось, билось, билось, вспоминая серый взгляд, что еще недавно так долго не отпускал меня. Зачем? Зачем?!

Неужели действительно поспорили? В какие бы игры ни играли здешние ученики, я оказалась безнадежно далека от их циничного мира. А еще… а еще поняла, что как была, так и осталась для сводного брата никем.

Она больше не выглядела ни довольной, ни уверенной в себе королевой бала. Когда Марина появилась, переступила порог спортивного зала и подошла ко мне – она была бледная, как стена, с мокрыми глазами, встрепанной прической, и смотрела с неприкрытой ненавистью. При приближении девушки я не сразу рассмотрела выражение ее лица, но направленную на меня злость почувствовала издалека.

– Ты! Это все ты! Хитрая лживая гадина! Ненавижу тебя! Ненавижу! Это из-за тебя он так! Из-за тебя! Как только ты появилась, я сразу поняла, что следует ждать неприятностей!

Марина сказала это громко, бросив вызов звучащей музыке, но даже без ее нервного крика внимание оставшихся в зале учеников обратилось к нам. Для многих из них праздник продолжался, и сейчас на их глазах происходило нечто забавное и интересное. То самое «классное» событие вечера, о котором можно будет вспомнить на следующий день и посмеяться с друзьями. Рассказать обо всем в красках пропустившим зрелище одноклассникам.

Я еще не успела понять, что случилось, когда Марина занесла руку и ударила меня по лицу. Замахнулась снова, но кто-то из девчонок ей помешал. Зашикал испуганно, приводя заведенную злостью девушку в чувство.

– Маринка, перестань! Ты что, с катушек слетела?! Не ори! Хочешь, чтобы Стелла с физруком нам весь праздник испортили? Им только причину дай – перекроют кислород и разгонят по домам! Их от нас и так потряхивает!

Пощечина горела, я держала ладонь у лица, смотрела на одноклассницу, но боли не чувствовала, оцепенев от изумления. Больше пощечины меня ожег стыд. Воропаева ударила, а я все никак не могла понять: за что? Что происходит? Еще никто, ни один человек за мою короткую жизнь не бил меня, так что же я вдруг сделала не так?!

– А мне все равно! Пусть перекрывают! Не хочу такой бал! Не хочу! Нажаловалась на меня, да, Матвеева? Прикинулась бедненькой, чтобы тебя, несчастную, все пожалели! Сволочь! Сволочь и гадина, вот ты кто! Ненавижу!

Она вдруг рассмеялась, сотрясаясь в плечах.

– Он называет ее Скелетиной! – сообщила подругам, прожигая меня злым взглядом. – Скелетиной! Как вам прозвище?! Оборжаться! А ведь так и есть! Хитрая Скелетина, что пробралась в чужой дом и прикинулась хорошей девочкой! Почему он защищает тебя, Скелетина? Почему?! Ведь он тебя терпеть не может!

Я не думала, что Стас расскажет. Не ожидала. Наверно, это оказалось хуже всего – вот так запросто при всех прозвучавшее прозвище. Словно предательство. Моя рука упала сама собой.

– Маринка, кто «он»? – отозвалась любопытная Динка Губенко. – О ком ты говоришь?

– О Фролове! А вы разве не знали, что он приходится Матвеевой сводным братом и что они живут в одном доме?.. Да! Эта гадина сводная сестра Стаса, вот кто она такая! И почему, думаете, молчала? Чтобы всё, всё, что мы говорим о мальчишках, докладывать ему!

– Ничего себе! Матвеева, вот это сюрприз!

– Предательница! Платье надела… Оно не для тебя! Не для тебя, поняла!

Я все еще находилась в оцепенении, когда Маринка метнулась к столикам, схватила с ближайшего недопитый стакан с напитком и плеснула мне в лицо. Подхватив тарелку с пирожным суфле – с чувством размазала его по шее и лифу моего платья.

Я отшатнулась, не веря в то, что она делает. Что весь этот ужас происходит со мной! Сейчас рядом с Воропаевой стояли ее подруги, и Скворцова топталась за их спинами, боясь вмешаться, а Дашки не оказалось в зале. Все происходило слишком быстро.

– Что, Золушка, думала, вырядилась на бал принцессой? Надеялась, что никто не узнает, кто ты и откуда? – Маринка снова смеялась. – Все равно ты как была нищебродкой в драной шапке и сапогах, так ею и осталась, сколько бы твоя мачеха ни старалась выдать тебя за человека! Тебе никогда не стать такой, как я! Как мы! Ты – жалкая, ничтожная деревенщина!

Ее уже было не остановить. Злость сотрясала девушку с макушки до пят, и через секунду она вывернула на меня графин с вишневым пуншем. Я закрыла глаза, чувствуя, как по лицу и платью стекает холодная, липкая жидкость. Кусочки вишен и персиков застряли в волосах, и кто-то из девчонок весело сообщил об этом. Им всем было все равно, что до Насти Матвеевой и ее души. Все равно…

Наверное, я бы так и стояла, ошарашенная, изумленная, если бы Маринка вдруг не осела на пол и не разревелась, спрятав лицо в ладонях. Но представление было окончено. Музыка продолжала играть… И ученики, отсмеявшись, удовлетворив любопытство, возвращались к празднику.

Я сорвалась с места и побежала. Наткнулась на чью-то спину, оступилась, почувствовав, как боль до самого бедра пронзила ногу, но все равно не остановилась.

– Настя! Подожди, Настя!

Аня Скворцова догнала меня в коридоре, ведущем из спортзала, и схватила за плечи.

– Не слушай ее, Настя! Не слушай, – попросила, останавливая. – Маринка сама – лживая, завистливая дура! Если бы ты знала, как она изводила меня в младших классах! Все говорила, что она особенная, а я рябая курица! Она просто знает, что ты лучше! Лучше, потому и злиться!

Выбежав из зала, почувствовав на себе теплые руки подруги, я расплакалась. Даже не из-за Маринки или ужаса случившегося, а из-за того, что внезапно вспомнила о мачехе и поняла: мне некуда бежать. Вот такой – грязной, в вишневом пунше и креме – некуда.

– Ну чего ты, Насть? Да плюнь ты на эту дуру, слышишь! Просто выкинь из головы и забудь! Да у нас всякий год, что ни Зимний бал, так обязательно что-нибудь да случается! Эх, и где наша Дашка? – посетовала Скворцова. – Уж она бы задала жару Воропаевой! Вот погоди еще, я Кузнецовой все расскажу! Дашка у нас хитрая, но справедливая. Обязательно что-нибудь придумает!

– Ань, я не могу вот так пойти к мачехе, не могу огорчить ее. Она так старалась для меня, так хотела, чтобы я чувствовала себя сегодня самой счастливой. Столько всего купила, а я… Как я ей такая покажусь?

– А давай в душевую, что в раздевалке? Там сейчас как раз никого нет! Ты быстро вымоешься, а я посторожу! В раздевалке и фен стационарный есть, и сушилка для рук, – нашлась подруга. – Наверняка и мыло для рук отыщется, а может, даже еще что получше. Хочешь, помогу платье застирать?

Школа была новая, элитная, после первой недели учебы я перестала удивляться ее совершенству.

– Не надо, Ань, наряд намочишь. Я сама. Ты просто… не бросай меня, ладно?

Анька кивнула и тоже разревелась. Но быстро взяла себя в руки и утерла нос. Толкнув дверь в раздевалку, включила свет и захлопнула за нами дверь.

Я справлюсь! Я попытаюсь все исправить ради Галины Юрьевны! Застираю платье, вымою голову… А волосы высохнут и снова станут мягкими, я знаю! Лишь бы только нога не подвела. Кажется, я ее вдобавок к пятке подвернула…

POV Стас

– Фрол, ты не прав…

– Заткнись, Саня.

– Все равно. Ты знаешь правила.

– Он тоже знает, почему я так поступил. Я предупреждал, чтобы не играл со мной. Клянусь, Воропаев, если ты хоть посмотришь в ее сторону, я тебя убью!

На улице ждали родители, в просторном холле скучала охрана… Мы стояли с Серегой в дальнем коридоре школы, нас окружало тридцать парней, и после короткой драки и разнявших нас рук, тяжело дыша, со злостью смотрели друг на друга.

– А что такое, Стас? – удивился, улыбаясь разбитыми губами, Воропаев. Из его носа текла кровь, капая на рубашку, и он, скривившись, вытер лицо рукавом. – Чего завелся? Ты поимел мою сестру, я поимею твою, все по-честному, дружище. Мы же с тобой в споре рук не разбили? Что-то не припомню такого… Так что победителя нет.

– Не было спора, Фрол, – виновато отозвался Савельев. – Не обижайся, но я бы запомнил.

– Значит, будем квиты! А так ты, Фролов, однозначно влетел. Город большой, и улицы в нем темные. Однажды твоя сводная сестричка может и потеряться.

Я все же успел достать его, прежде чем мне скрутили руки и оттащили от упавшего на колени блондина.

– Это мы еще посмотрим, Воропаев, кто у нас потеряется и где! Лучше не угрожай мне! Я видел, что ты задумал!

– Фрол, так это правда, что новенькая из десятого твоя сводная сестра? – на моей руке повис Метельский и коротко присвистнул: – Ничего так девочка. Я ее сразу заметил, красивая, только она тихушница, не то что Маринка. Вряд ли сама пойдет. Да пусть Серега стянет с нее лифчик и успокоится, тебе что, жалко?..

Я ударил Юрку в зубы, чтобы в следующий раз держал меня крепче, а Воропаев рассмеялся:

– Жалко ему, еще как жалко. Он же ее собственноручно от грязи отмыл, потому и сказать стеснялся. Видели бы вы эту тихушницу, как только девчонка приехала в город. Колхоз «Унылый трактор» штурмует столицу! Ржач! Я думал, его Батя выменял ее за булку хлеба у попрошаек на вокзале. Хотел от жалости монетку подать, так в кармане только крупные купюры завалялись. А теперь ее приодели и выдают за нормальную…

– Заткнись, Воропаев! Она и есть нормальная! Нормальная, понял!

Жаль, что кто-то снова повис на моих плечах.

– Что, Фрол, залип на малолетке? Втюрился, как дурак? Ну, давай, скажи нам, что втюрился. Нет больше того Фрола, которого мы все тут знаем. Давай, напомни, что ты там пел мне про ненависть к сводной сестре? Так ненавидишь или любишь, я что-то не пойму?!

– Врешь!

– А если вру, так в чем проблема? Я просто сейчас возьму и верну тебе долг, и мы забудем. Если она просто еще одна девчонка – забудем и разобьем по рукам.

POV Настя

Конечно, платье не отстиралось, но грязь сошла. Вспомнив, сколько мачеха заплатила за него, я понадеялась, что дома смогу привести его в порядок, подключив в помощь пятновыводитель и стиральный порошок. Я знала, что Галина Юрьевна пользуется самыми лучшими средствами. Только бы она не заметила. Только бы не узнала о том, что здесь произошло! А там я справлюсь! У меня все получится. Обязательно получится…

Я уговаривала себя, а слезы все капали и капали из глаз. И было так обидно за себя. За глупую растоптанную надежду и так не сказочно окончившийся для Золушки из Дальнего Бура праздничный вечер. Что так и не стал для нее волшебным.

Вода послушно ударила в пол душевой и стала приятно-горячей. Я не собиралась вся окунаться под струи, но мне требовалось вымыть волосы и шею, прополоскать колготки, прежде чем снова надеть на себя. Я обрадовалась, увидев на полке кем-то забытый шампунь… Я вспенила его на волосах трижды, желая избавиться от запаха ненавистного пунша, желая снова увидеть их мягкими и чистыми. Как раз споласкивала лицо, как вдруг дверь раздевалки, а затем душевой громко хлопнула.

– Аня?

Я обернулась и вскрикнула от неожиданности. Нырнула, отшатнувшись, под бьющие сверху струи воды, увидев на пороге вместо одноклассницы высокую фигуру сводного брата.

Трусики и бюстгальтер на мне были шелковыми, почти прозрачными… Легко промокнув под водой, они тут же прилипли к телу.

– Нет! – выкрикнула, обхватив себя руками, напоровшись на серые, горящие каким-то безумным блеском глаза, что делал их сейчас почти черными. – Уходи! Уходи, слышишь!

– Не могу.

Его взгляд опустился, а щеки покраснели. Где-то совсем рядом расхохотались его друзья, послышались шаги, и я вновь в ужасе вскрикнула, впившись пальцами в стену за своей спиной. В душевой не оказалось замка, в отличие от входной двери, и мне было чего бояться. Я не могла поверить, что Скворцова впустила парней в раздевалку. Но в последний момент Стас обернулся и заблокировал дверь рукояткой рядом стоявшего полотера.

Ручку тут же с другой стороны задергали.

– Что, сдрейфила? – спросил с вызовом, но сам не выглядел ни довольным, ни смелым. И только глаза смотрели цепко, и тяжело ходили желваки на натянутых скулах.

– Уходи!

– Я дал им слово, что увижу тебя.

– Нет! Ты сумасшедший! Сумасшедший!

– Иначе они сюда войдут.

Слезы катились градом, тихо смешиваясь с водой, что лилась и лилась – на плечи, спину, волосы… Появление Стаса оказалось последней точкой терпения. Чрезмерным испытанием для моей выдержки. Я просто не могла здесь больше находиться. Крик сорвался с губ сам собой:

– Вы все сумасшедшие, слышишь! Чокнутые! Пошел вон! Не хочу вас никого видеть! Не хочу!

На что я надеялась – не знаю. Но, конечно, Стас никуда не исчез. Он тоже закричал, вдруг оказавшись близко. Вырвав меня из-под горячих струй воды и прижав сильными руками к стене:

– Зачем ты сюда приехала? Скажи, зачем?! Кто тебя звал?! Этот город не для тебя! Школа не для тебя! Я не для тебя! Тебе здесь не место! Чем он думал, твой отец? Твою мать, чем?! Почему ты такая? Откуда ты такая…

В дверь заколотили, и чей-то голос весело и требовательно произнес:

– Эй, Фрол, ты что там со своей сестричкой делаешь? Открой дверь!

– Фрол, не шути! А как же спор?!

– Да пошли вы! К чертовой матери пошли вы!

Я уже не верила, что этот ужас когда-нибудь закончится. Меня била такая сильная дрожь, что если бы не пальцы сводного брата, впившиеся в голые плечи, я бы осела на пол.

Но он закончился. Этот кошмар все-таки закончился, когда Стас снял с себя рубашку и набросил на мою спину. Достал из кармана телефон, сказал коротко, привалив меня к себе на грудь.

– Мать, забери Настю, сейчас же.

А после я, кажется, потеряла сознание.

У нас у всех получилось, и бабушка ни о чем не узнала. И мачехе и отцу молчание далось непросто, а мне слова оказались ни к чему. Я скучала по ней и просто радовалась близости родного человека, пусть и безмолвствовала большей частью или спала. Лежала, смотрела в окно, любовалась ее посветлевшим лицом, пока она все говорила… говорила… О том, как хорошо себя чувствует, и о том, какой красивый у Гали с Гришей дом. Какая интересная, ответственная для города работа. А еще, что ей, видимо, так и не доведется увидеть сына невестки, потому как мальчишки все время нет дома. «Ох, молодежь!» Не знаю, отправила мачеха куда-нибудь Стаса или он сам ушел, но последнюю неделю моего пребывания в загородном коттедже Фроловых он дома не ночевал.

После бала я два дня пролежала в горячке. С визитом Арсения Дмитриевича, семейного врача, стало ясно, что к травме ноги добавились ангина и бронхит, и меня вновь ждал постельный режим и прием лекарств. Да, я снова болела, подолгу молчала, но в этот раз знала, чего ожидать от города, не принявшего меня, и с нетерпением ждала отъезда домой.

Отец редко приходил один, чаще с бабушкой или женой, но когда появлялся – нерешительно топтался у постели. Опускал ладонь на лоб, поправлял одеяло… Или просто садился на кровать и, неловко покашливая, спрашивал, что я читаю, когда заставал дочь сидящей в кресле у окна. Но чаще все же оставался у жены за спиной, пока она в первые дни, наплевав на работу, хлопотала надо мной. Аккуратно спровадив бабушку смотреть ее любимый сериал на большом плазменном телевизоре, спрашивала о настроении, гладила волосы… И обещала, снова и снова обещала, что все у меня непременно будет хорошо.

– Настенька, ты мне веришь?

Я не верила, но кивала. И неизменно отвечала одно:

– Пожалуйста, Галина Юрьевна, я хочу домой.

Я так и не узнала, чем закончилась та школьная история, но хорошо помню поставленный голос мачехи, пусть из своей комнаты и не могла разобрать слов, в следующие дни телефонных звонков источающий металл. Даже не знаю, откуда в этой жесткой и волевой женщине появлялась мягкость, когда она обращалась ко мне. Чем я, обычная девчонка, забытый ребенок из прошлой жизни ее мужа, это заслужила?

Не знаю. Мачеха и падчерица. Ведь так не бывает?

Но даже в последнее утро, что я гостила в ее доме, она терпеливо доказывала обратное:

– Настенька, может, все же останешься? Ну их, эти билеты! Подумай, детка. Будет еще поезд, обязательно будет, и не один. Мы найдем тебе хорошую школу, новых друзей, наймем преподавателей. Я знаю, ты очень способная…

– Не надо, спасибо.

– А Нина Ивановна против не будет, я с ней уже поговорила. Что же до нас с Гришей, так мы тебе только рады! Деточка, если это из-за Стаськи, то обещаю, что он больше никогда…

– Пожалуйста! Пожалуйста, Галина Юрьевна, отпустите меня!

Я смяла в руках свой старый кардиган, не глядя на мачеху.

– Нет, – ответила слишком поспешно больным горлом. Тут же, вздохнув, принялась дальше собирать сумку. – Не из-за Стаса. Я сама так хочу.

Она помолчала, давая мне время успокоиться. Или раздумывала о своем.

– Где я упустила? Сначала Стаська, потом ты. Недоглядела, недостаточно уделила внимания. Ты прости, Настя, я не нарочно. Просто жизнь такая сложная штука, а мне так непросто все досталось…

Это было слишком, слезы душили, и я, все бросив, порывисто обняла ее:

– Галина Юрьевна! Вы самая хорошая на свете! Я очень, очень вас люблю! Отпустите…

Это был день испытаний, и даже отец поднялся ко мне. Для прощания время еще не настало – я так и не поняла, зачем он пришел. Долго смотрел на мои сборы – в спальне сводного брата после меня оставалось много рисунков и стихов, и я старалась убрать их, чтобы оставить комнату после себя такой, в какую однажды вошла. А затем вдруг окликнул:

– Настя…

Наверно, если бы я знала, что останусь, я бы никогда не осмелела настолько, чтобы задать ему этот вопрос. Но я возвращалась домой и верила, что очень долго не увижу его.

– Почему ты меня не любишь? Папа, в чем моя вина?

– Нет, дочка, это не так!

Первый раз его голос прозвучал решительно, и на короткий миг мне захотелось ему поверить.

– Я знаю. Я чувствую.

– Нет, Настя, нет!

Но обнять меня так и не решился. Только сказал непонятное и скупое, коснувшись ладонью затылка:

– Ты когда-нибудь поймешь. Но не прощай меня, дочка, я не заслужил.

И снова ушел, оставив меня одну. А я не хотела говорить с ним, первый раз в жизни не хотела. Я стояла у окна и смотрела на темную высокую фигуру меж заснеженных елей, всей душой желая забыть того, кто причинил мне столько боли.

Он ворвался в дом, словно ветер. Быстрый и невидимый, такой же порывистый и по-зимнему колючий, как новогодняя пурга за окном, и стих за моей дверью. Горячие ладони легли на дерево, а мне вдруг показалось, что они опустились на плечи.

Никто не сказал, но я знала, что в ту ночь именно он принес меня в дом. За неделю, что прошла с нашей последней встречи, я столько раз мысленно разговаривала с ним. Ругала, обижалась, не прощала… и вот теперь он снова находился рядом. Мой сводный брат. Я могла не видеть его, но чувствовала близость каждой клеточкой кожи, что так и звенела от боли.

Он. Стас. Моя первая, разбитая вдребезги любовь.

Когда он вошел в спальню, я стояла в стареньком платье, в котором приехала сюда, и в бабушкином кардигане. Я возвращалась в свой город и в свой настоящий дом, в привычную прошлую жизнь такой же провинциальной девчонкой, неяркой и неприметной, какой однажды уехала. Мне больше ни для кого не хотелось быть красивой. Отныне я хотела быть собой.

Я не повернулась к нему, пусть сердце и застучало отчаянно, лишь бросила одними губами:

– Уходи, – до поезда оставалось не так много времени… Я очень надеялась все забыть.

– Нет. Настя…

Всего два слова, а как будто в пропасть сорвалась. Ударилась больно, и от этой боли не осталось сил молчать. Обида, что тлела внутри, вспыхнула, обожгла легкие, заставив повернуться к Стасу и выкрикнуть в лицо, пусть больное горло и съело звуки, от силы крика почти лишив голоса.

– Я тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь! – и отшатнуться от ужаса, от силы прозвучавшего в комнате признания. От того, что от слова не отказалась. – Как ты мог рассказать?! Они смеялись! Ты смеялся! Мне было так больно! Ненавижу!

В куртке нараспашку, с мокрыми от снега прядями волос и блестящим взглядом он выглядел каким-то безнадежно-потерянным и вместе с тем диким, точно ему нечего было терять. Он шел ко мне, а я отступала, повторяла вновь и вновь, а в ответ слышала…

– Ты меня любишь.

– Нет.

– Любишь!

– Ненавижу!

– Любишь! – он подошел и поцеловал меня. Прижал губы к моему рту жадно, с отчаянием. Обнял совсем не ласково, так крепко, словно действительно хотел удержать над пропастью. С трудом оторвав губы, во время моего хриплого вздоха покрыл поцелуями щеки, нос, подбородок. Потребовал упрямо: – Любишь! Скажи! Скажи!

Он бы удержал меня, обязательно удержал. В руках сводного брата хватало силы удержать нас двоих над любой пропастью. Если бы не было поздно и если бы я уже не упала.

Но какой бы тощей ни казалась Скелетина, у нее хватило сил, чтобы вырваться и отступить. Прошипеть с отчаянием в красивое лицо, потому что на крик дыхания не осталось.

– Люблю. Да, люблю! И ненавижу! Никогда, слышишь, никогда не смей меня касаться! Никогда! Я не вернусь к тебе, не вернусь!

Он стоял на перроне и смотрел, как, дернувшись, покатился вагон. Как медленно поезд отходит от станции, все дальше и дальше разделяя нас. Увозя меня от того, кого я вопреки всему любила всем своим юным сердцем.

– Настя… Настя!

Именно серые глаза Стаса я видела последними, когда думала, что навсегда покидаю город.

* * *

Стих от Насти. Лирическое отступление. Тетрадный лист на подоконнике.

Тебе

Ты меня никогда не найдешь,

Обо мне никогда не узнаешь.

Ну а если вдруг повстречаешь —

Отвернусь… и ты мимо пройдешь.

Ты меня ни о чем не спросишь.

Я тебе ничего не отвечу.

Никогда, даже если захочешь —

Не шагну, улыбаясь, навстречу.

Не откликнусь на крик, не ищи!

Для меня этот город увечен.

Он для сердца – бесчеловечен!

Никогда к себе не зови!..

…Лишь однажды, возможно, вспомню,

Заглядевшись в небесную просинь,

Крепость плеч, и упрямый взгляд.

И глаза твои… словно осень.

Часть вторая

– Арно, прекрати, слышишь! Отдай телефон! Это глупо!

– Нет! Я хочу как можно больше оставить себя твоей памяти и этому месту, иначе потомки не простят герою такой халатности! Меня же должны воспеть в легендах! А вместе со мной и тебя!

– Чудак! Это несерьезно! И потом, даже у легендарных личностей есть чувство меры! В конце концов, взгляни на часы, на экспресс опоздаем!

– Только не у меня! Бррр… Как же я не люблю все эти меры и условности. Ну, давай, Стейси-Белль, иди сюда! Скажи объективу «чиииз», тебе со мной не справиться! Вот увидишь, будешь потом смотреть и с тоской вспоминать наше общее прошлое!

Арно строит рожицу и обнимает меня за плечи. На самом деле это не глупо и не серьезно, а очень даже весело – привычно дурачиться вместе, поэтому, глядя, как мой друг делает селфи с нами и с собой любимым на фоне фонтана Версальского дворца, я хохочу. Жаль, что это лето подходит к концу, я действительно буду по нему скучать.

– Как есть чудак! – улыбаются Марсела с Фабьеном, наблюдая за нами. Они держаться за руки и переглядываются. Их парочке всего три дня, и они мило смущаются, когда Арно фотографирует их на мой гаджет. Снова снимает всех нас крупным планом. Отвечает запоздало:

– Подумаешь, экспресс! Это же Иль-де-Франс, детка! Лучшее наземно-подземное сообщение в Европе! Доберемся! А фонтаны через пять минут отключат, и ку-ку! Когда еще соберемся вместе! – легко отмахивается от купленных нами, лежащих в сумках, билетов до Парижа.

Мы все вздыхаем и переглядывается. Характер у Арно Бонне легкий и заводной, хотя душа склонна к меланхолии, и он часто обижается. Ни у кого из нас нет желания с ним спорить, тем более что расставаться действительно не хочется.

Вообще-то Арно классический танцор, красивый голубоглазый блондин из той серии типов, кто отпускает волосы до плеч, сводя девчонок с ума. За последний год, что мы не виделись, у него появился хвост и твердое убеждение, что на прекрасных дам его новая прическа действует убийственно. Особенно когда он на сцене танцует партию Париса или в маленьком парижском театре «Физика движения» современный постмодерн. Я знаю, что Бонне изумителен в танце, но мне он нравится просто так. Он осветляет пряди и красит ресницы черной краской, но я об этом никому не скажу – за два месяца проживания в одной квартире мы много чего узнали друг о друге. Правда, я о нем куда больше – Арно совершенно не умеет хранить секреты и часто сам способен ошеломить откровенностью. Да, по части доверия и душевного обнажения – мы разные, а в остальном… Из нас получились неплохие соседи и, хочется верить, друзья.

Мы познакомились на сайте Версальской летней школы архитекторов, когда вместе искали партнера на съем квартиры. Я еще не очень хорошо знала французский, плохо ориентировалась на местности и при переписке приняла его за девушку, а после отступать было поздно. Мы встретились, увидели друг друга, осмотрели жилье и решили попробовать. Сырные гренки, что заботливо оставила для нас хозяйка квартиры, мадам Симон, на крохотной кухне двухкомнатного таунхауса, понравились нам двоим, закрепив договор.

Арно оказался из семьи инженеров и архитекторов. Его отец все еще был против увлечения сына танцами (хотя, признавая за последним талант, исправно оплачивал обучение), поэтому летнее время мой друг посвящал отцовской мечте и известной школе, так же, как я. Второе лето мы провели вместе, изучая один курс дизайна, стажируясь в одном архитектурном ателье, выполняя и защищая один общий проект на двоих, и не заметили, как летняя практика подошла к концу. А значит, пришло время прощаться и возвращаться домой.

– Домой, Стейси-Белль! Домой! К черту архитектуру! К черту лекции и преподавателей! Да здравствуют пенные вечеринки в Ницце! У меня будет целых две недели, чтобы по-человечески оттянуться! Хотя по тебе, малышка, я буду скучать! Ты ведь ждешь возвращения домой, правда? – живо интересуется друг, и я спешу ему улыбнуться.

– Правда.

В моем случае не совсем домой, но я стараюсь об этом не думать. Пора взрослеть, Настя. Определенно, пора.

А после – ключи в почтовый ящик, и прощай, Версаль!

Все мои вещи вместились в рюкзак и сумку, что послушно катится за мной по перрону станции «Versailles Rive Gauche». Парни помогают нам с Марселой войти в экспресс и пробивают билеты до вокзала Монпарнас.

– Обещай, что заедешь к нам пообедать! – требует непоседливый Арно, едва мы все располагаемся в креслах, а поезд разгоняется. – Моя бедная маман все еще надеется, что ее сын одумается и превратится в доброго отца семейства – она будет счастлива увидеть рядом со мной девушку.

Месяц назад у него случилась большая трагедия – Арно бросил друг, уехав с танцевальным шоу в Лондон, и он отчаянно требует моего внимания. Как-то он признался, что до встречи с Леоном встречался как с парнями, так и с девушками, но большое чувство помогло ему определиться. Он сказал о своей любви запросто, однажды за ужином разгрызая крылышко индейки, и я потом долго пыталась переварить услышанное. А когда устала, то просто махнула рукой. В том, что он «не такой как все» – Арно признался сразу, в первый день нашего знакомства, и это не помешало нам стать добрыми соседями и друзьями. В конце концов, я не собиралась копошиться в его личной жизни.

– На-азтья, ну, по-жа-алуйста, – коверкает Арно русский язык, хлопая угольно-черными ресницами, заглядывая в глаза, и я киваю. До посадки на самолет у меня есть в запасе несколько свободных часов, Париж мы с Марселой давно исколесили в воскресных поездках… почему бы и не познакомиться поближе с добрым семейством Бонне? Тем более что я о них давно наслышана.

– Но обещай, что представишь меня только как подругу и соседку! Никаких отношений и пыли в глаза родителям, они не заслужили!

– Только друзья, Стейси-Белль, обещаю!

Марсела с Фабьеном целуются, и парень украдкой смотрит на меня. Я тут же отворачиваюсь к окну, делая вид, что не замечаю его взглядов, но рука Арно уже обнимает плечи, а ехидный шепот ударяет в ухо:

– Не завидуй, детка. Сама виновата. Если бы ты позволила, этот мучачо, что сейчас мнет Марселу, мог достаться тебе. Он хотел, я знаю.

Я тоже знаю, но в который раз равнодушно отвечаю, предпочитая, чтобы меня обнимал Арно, а не кто-либо другой. Хотя и другу я никогда не позволяю ничего лишнего.

– Зато я не хотела. Перестань, Арно! – снова смеюсь, когда Бонне, шутя, кусает меня за ухо и делает снимок. Еще один, и еще! Повторяет довольно, запуская пальцы в мои волосы:

– Все-таки я люблю тебя, крошка Белль, и буду скучать. Не хочу, чтобы тебя увидел Леон, и вместе с тем хочу. Я ужасный мазохист, ты знала?

Ясно. Я грустно вздыхаю. Он выставит наши фото в «Инстаграм» и на «Фейсбуке», в надежде вызвать ревность у бывшего друга. Он обещал мне, но не удержится.

– Это не поможет, Арно, – намекаю, что поняла его расчет. – Не сделает тебя счастливее.

– Знаю.

– Тогда зачем?

– А если для меня? Разве я не стою твоей памяти, а ты моей?

В моем телефоне вся память забита голубоглазым блондином Бонне и нашей совместной жизнью в маленьком таунхаусе. Рабочими моментами в архитектурном ателье, проектом и чертежами, так что здесь он лукавит. Но я решаю, что еще один снимок ничего не изменит.

– Только для тебя, – откидываюсь на сиденье, великодушно разрешая другу запечатлеть себя на фоне залитого солнечным светом окна парижского экспресса, и тут же отвлекаюсь на свой телефон, когда раздается звонок.

– Алло? Алло?

Но, как назло, поезд входит в туннель, и звук пропадает.

– Что со связью? Никак не дозвониться!

Голос из сотового звучит знакомый, родной. Когда дело касается этого человека, я готова заставить мир подождать.

– Конечно, не дозвониться! Электричка ушла под мост! Но я здесь, не волнуйся, слышу тебя!

– Успеваешь? Все равно переживаю.

– Вполне! Я уже на полпути к Парижу! Рейс только через четыре часа, так что даже успею купить тебе к ужину шоколадный десерт!

– Не выдумывай! Я сама способна закормить десертами пол французской столицы! Лучше приезжай скорее!

И через пару секунд обрыва связи:

– Стася…

– Мама Галя…

– Я уже говорила…

– Не волнуйся, я возьму такси!

– Не понимаю. Где это видано, чтобы рейс переносили на три часа раньше? Безобразие! А если ты опоздаешь?

– Все будет хорошо, обещаю! Я прилечу вовремя! Заканчивайте с отцом работу спокойно, я помню, где лежат ключи!

– Ох, девочка, я скучаю…

– Люблю тебя, мама Галя!

– И я тебя! Не сомневайся! Жду!

– Бонжур, мадам! Я тоже люблю вашу дочь! – наклонившись ко мне, кричит Арно в трубку, но звонок уже окончен, и я отталкиваю друга прочь. Хлопнув по плечу, чтобы не дурачился, отворачиваюсь к окну.

Нет, я не сомневаюсь. Больше – не сомневаюсь. Сегодня, после всего, что моя мачеха для меня сделала, так легко поверить в то, что я действительно ее дочь. Любит, знаю. Без отсылок к «родной-неродной» и без оглядки на общество. Юлить и притворяться эта замечательная женщина, которую мне послала сама судьба, совершенно не умеет. Даже подростком я смогла это почувствовать. А после поняла, что и обещаниям ее следует верить.

«Все у тебя будет хорошо, Настя. Обязательно будет! Ты мне веришь?»

Тогда, возвращаясь с бабушкой в наш северный городок – не верила. Когда неделю просидела дома, впитывая запах родных стен, стараясь забыть огромный город, не принявший меня, новый дом, школу и все со мной произошедшее – не верила. Когда вспоминала глаза ее любимого сына в ту самую последнюю нашу встречу – не могла поверить. А после… А после узнала, каково это – быть кому-то нужным человеком.

Галина Юрьевна, однажды приняв меня и подпустив к себе – больше уже от себя не отпустила. Мы продолжали общаться все время, пока я жила с бабушкой. Именно от нее я в ту первую зиму моего возвращения получила в подарок под елку телефон – не старенький отцовский гаджет, а новый современный телефон, по которому смогла звонить мачехе и по ее просьбе отсылать фотографии своей «маленькой» провинциальной жизни. Именно она настояла на моем углубленном изучении иностранных языков и щедро оплачивала репетиторов, а после – частную художественную школу. Была на школьном выпускном вечере и провожала падчерицу за серебряным аттестатом, горделиво вскинув голову в сторону родителей.

Именно мачеха забирала меня каждое лето на неделю к морю, часто оставив на отца все дела и заботы. С ней вдвоем мы однажды оказались в Италии, и я поняла, что на самом деле мир не такой уж и большой, каким кажется.

А однажды пришел черед и «мамы Гали». Смешно сейчас вспоминать, как я чуть не обмерла от страха, когда осмелилась.

Я смотрю на мелькающий за окном экспресса пригород Парижа и улыбаюсь: сейчас кажется, что это было так давно. Первые летние каникулы вдали от дома, море, пансионат, и незнакомая женщина снова и снова удивленно рассматривающая нас с мачехой. Ее нескромное любопытство у столика в летнем кафе, обращенное ко мне:

– Скажи, девочка, это действительно твоя мама? Странно. Кого-то ты мне сильно напоминаешь…

Я замялась, а мачеха отмахнулась.

– Мама, мама, – ответила женщине хмуро. – Идите себе с Богом, уважаемая. Дел у вас, что ли, нет никаких?

Конечно, я понимала: она так ответила, чтобы незнакомка от меня отвязалась. Но на следующий день, заметив, что интерес женщины ко мне не пропал, я сама окликнула мачеху, когда та появилась на пороге кафе и остановилась, отыскивая меня взглядом.

– Я здесь! М-мама… Галя?

Вот так и пошло. Мама Галя и Анастасия-Стася-Стаська. Скорее, удочеренный ребенок, чем падчерица.

Мачеха часто смеялась, обнаружив такое совпадение наших с ее сыном имен. Говорила, что для нее это знак, не иначе. А вот какой – не признавалась. Лишь повторяла, пока я не привыкла, что был у нее один Стаська, а теперь появилось двое. И оба – любимые.

Еще долго я со страхом ожидала, когда же ей наскучит такая забота обо мне. Видела, как переживал отец, появляясь с женой на пороге бабушкиной квартиры, но, к счастью, до сегодняшнего дня так и не дождалась.

И вот я снова возвращалась в ее город, в ее жизнь и в ее дом, который покинула почти пять лет назад сломленной девчонкой, но в этот раз уже повзрослевшей девушкой, знающей истинную цену людской доброте.

– Хватит прятаться, Стася. Ты больше не можешь жить одна вдали от нас с Гришей, я этого не хочу. Да и Нина Ивановна не хотела, ты ведь знаешь. Давай, не упрямься, девочка, возвращайся! Не захочешь жить с нами, подумаем о квартире. С тем наследством, что скопила твоя бабушка, и нашим с Гришей вкладом – обязательно что-нибудь подыщем!

Да, бабушка не хотела, я чувствовала, пусть и прожила полгода одна после ее смерти. Нравилось мне или нет, но мама Галя была права: что бы ни случилось раньше, пришла пора оставить обиды в прошлом и выйти из тени. Я стала частью жизни Галины Фроловой, ее семьи… И я больше не сомневалась, что Стас меня забыл. Еще в школе он был слишком эгоистичен и самоуверен для чувств, а теперь, со слов матери, и вовсе вел свободолюбивую, неподотчетную никому жизнь. В чем бы я когда-то ни призналась сводному брату и что бы ни прочитала в его взгляде в ответ, мы были слишком юными, чтобы не наделать ошибок. Да, я возвращалась, но по-прежнему не собиралась претендовать на его территорию. Теперь у меня определенно было желание разграничить свою.

Самолет идет на посадку, в ушах шумит, и я откидываю голову на подголовник кресла. Держу глаза закрытыми все время, пока шасси мягко не касается посадочной полосы, и все пассажиры, наконец, облегченно выдыхают. Хлопают в ладоши, щелкают ремнями безопасности, а уже через пять минут, улыбаясь, торопятся к выходу из здания аэропорта, легко забывая друг друга.

Ну, здравствуй, город.

Я тоже тороплюсь вместе с ними, качу сумку по тротуару в сторону стоянки такси, хотя знаю, что отец с мачехой вернутся домой не раньше семи часов вечера. А Стас, со слов его матери, и того позже. Перебегаю пешеходную разметку, смотрю на часы, не позволяя колючему холодку от ожидания скорой встречи со своим прошлым пробраться под кожу.

Это всего лишь крупная вывеска с названием места прилета. Буквы, составленные в слово, и ничего больше. Город, где живет моя семья. Но я волнуюсь. Сколько бы ни прошло времени с тех пор, как я отсюда уехала, – я все еще помню, что однажды он не принял меня. Как хорошо, что сегодня, когда стала старше, я знаю: в мире существуют города больше и красивее, чем этот, и щедрее на тепло человеческих душ. Мачеха очень постаралась, чтобы это знание сделало меня сильнее.

Конечно, я спрашивала у мамы Гали о Стасе. Иногда. Как учеба? Поступил ли в институт? Чем интересуется? Он был ее сыном, и вдали от него, проводя время со мной, она скучала по своему упрямцу и нервомоту, как любя его называла. Огорчалась, когда редко звонил. Я никогда не интересовалась его личной жизнью и отношениями. Не знала, знакомил ли он мать и отца с девушками. Встречался ли с Мариной, что так ему подходила. Дружил ли с ее братом. Однажды закрыв страницу, я запретила себе возвращаться к воспоминаниям, что причинили мне в юности столько боли.

Про меня Стас не спрашивал никогда. На «мою» тему в их разговорах мачеха наложила табу еще в тот последний день моего пребывания в ее доме, когда в первый раз ударила сына по лицу. Я была уверена, что, будучи такой же упрямицей, как он, она до сих пор не отказалась от своих слов. И неважно, что ему, возможно, уже давно нет до меня никакого дела. До смешной Скелетины, что однажды призналась ему в любви, а затем бросила в лицо, как сильно ненавидит.

В любом случае, вся эта история давно осталась в прошлом двух подростков. Мы стали взрослыми, и я надеялась, что на этот раз сможем не осложнить жизнь друг другу.

– Девушка, вам куда?

– В Черехино.

– Это весь багаж?

– Да.

– Отлично. Поехали?

– Постойте! А сколько вы хотите…

– Договоримся!

– Ну, поехали!

И вот уже за окном мелькает дорога, таксист включает радио, и я, сделав звонок мачехе, всматриваюсь в незнакомый пейзаж. Удивляюсь, в какие сочные краски первые дни сентября раскрасили город.

Ключ лежит в траве у декоративного камня, у самого края ворот. Я не забыла, как они отпираются, и легко захожу во двор, вкатывая следом сумку. На долгую минуту останавливаюсь у края красивой, засаженной розами клумбы, чтобы окинуть взглядом дом, в котором живет мой отец и в котором мне на некоторое время предстоит остаться, пока не подыщу себе съемное жилье.

До чего же здесь все изменилось! Или это я запомнила Черехино белым, в снегу, тогда как сейчас едва отполыхало лето? Даже ели вдруг оказались незнакомыми и высокими, туи – пышными, а ведь я так часто в ту зиму любила смотреть на них из своей комнаты. Точнее, из окна спальни сводного брата. Тогда между елями на заднем дворе стояли широкие деревянные качели, которые вечером так красиво освещал фонарь, а сейчас…

Я замечаю качели у новой, затененной декоративным виноградом беседки, оставляю сумку и иду по аллейке, чтобы увидеть задний двор… А сейчас на месте качелей стоит мотоцикл. Черный, хромированный и дорогой, насколько я могу судить, совершенно не разбираясь в этом виде техники. Вряд ли игрушка отца. Скорее Стаса.

Интересно, каким он стал – Стас? Наверняка остался таким же красивым парнем, по которому сохнут девчонки. Я никогда не искала его в социальных сетях, не просила у мачехи показать фотографию. Много раз хотела, но всегда останавливала себя, напоминая, чьим был тот побег пятилетней давности. Тогда я сбежала без надежды на возвращение, с разбитым на осколки сердцем. Я так долго выздоравливала, что боялась даже воспоминания о пережитой боли. Нет, я так и не решилась.

Во дворе дома, в распахнутом настежь гараже замечаю автомобиль. Небольшую темно-синюю «Мазду», что вполне себе может принадлежать отцу. Я ничего не знаю о его пристрастиях и могу только предполагать, чья это машина, помня, что мачеха во всем предпочитает надежную классику. До сегодняшнего дня этот мир все еще оставался для меня чужим. Имела ли я право в него вторгаться? Не знаю. Сейчас я уже находилась в нем, мне осталось сделать всего лишь шаг.

Я поднимаюсь на крыльцо и вхожу в дом, воспользовавшись ключами. Переступив порог, заношу следом сумку и рюкзак. Оставив вещи в маленькой прихожей, снова, как во дворе, задерживаюсь в холле, чтобы окинуть его удивленным взглядом. За эти пять лет дом изменился и стал только уютнее. Даже не верится, что он когда-то пусть недолго, но был и моим тоже. Сегодня он больше не кажется мне таким мрачным и незнакомым, как в мой первый приезд.

Я медленно прохожу холлом и останавливаюсь на пороге кухни. Ловлю себя на том, что улыбаюсь. Еще осторожно, но искренне чувствуя радость, как будто действительно вернулась домой. Это кажется странным, и я спешу вымыть руки прямо здесь, потому что устала с дороги и потому что ужасно хочу выпить кофе. Включаю чайник, достаю из рюкзака и выкладываю на стол парижские гостинцы. А еще меня вдруг потряхивает, потому что я, кажется, слышу на лестнице чьи-то шаги.

Это девушка. Высокая незнакомка с белой гривой спутанных волос, вошедшая в кухню в накинутой на голое тело мужской футболке, босиком, явно не ожидавшая в это время здесь кого-нибудь встретить. Она спотыкается об меня, пусть и находится в пяти шагах. Застывает на пороге, испуганно оглядываясь через плечо. Бормочет, неловко обхватывая себя руками, чтобы прикрыть просвечивающую сквозь тонкий белый хлопок полную грудь:

– Э-эм, привет. Мне бы воды. Может, минералки?

Она хмуро здоровается, с подозрением разглядывая меня, но в данном случае это я гостья, и я стараюсь ответить ей как можно приветливее:

– Здравствуйте. Наверняка что-то есть в холодильнике, – хотя в душе чувствую нарастающую неловкость за свое неожиданное вторжение в чужой мир.

Мачеха не упомянула, что Стас с кем-то живет, и я не могу ее винить. Возможно, просто не успела предупредить сына и его девушку о моем приезде. А возможно, не посчитала нужным. Она по-прежнему здесь хозяйка, и это видится вполне очевидным.

Незнакомка проходит к холодильнику, открывает дверцу и берет в руки две бутылки воды. Направляясь к выходу из кухни, снова оглядывается, чтобы еще раз смерить меня удивленным взглядом.

– Я тут ни при чем, слышишь? Он всегда выбирает кого-то другого, вот и все, – замечает, пожав плечом, прежде чем выйти из комнаты, но я уже отвернулась к плите, сжав в пальцах банку французского кофе, и закрыла глаза.

«Всегда выбирает кого-то другого».

Как глупо и вместе с тем ожидаемо. Вот только я не была бывшей девушкой Стаса, блондинке не стоит беспокоиться на мой счет.

Чайник свистит – громко и протяжно. Вздрогнув, я не сразу выключаю горелку. Притянув чашку ближе, бросаю в нее растворимый кофе, наливаю кипяток, стараясь не рассыпать сахар из-за внезапно появившегося в руке напряжения.

– В следующий раз воспользуйся кофеваркой. У нас чудо-машина, тебе понравится.

Рассыпала. И ложку уронила. Но силы все же хватило на то, чтобы взять новую.

Я столько раз представляла себе нашу встречу со Стасом. Думала, как это произойдет. Буду ли я спокойной? Будет ли он равнодушным? А возможно, останется привычно циничным и злым? Я не знала, насколько время его изменило или оставило прежним. В своих мыслях я была холодной, отчужденной, смешливой… разной, но только не ранимой. Никогда ранимой. Я не собиралась снова подпускать его близко.

Так как же так получилось, что он вдруг оказался под моими щитами, даже меня не спросив?

Пальцы так и прикипают к чашке, а голос пропадает. Спина застывает колом, чувствуя тепло чужого тела, почти прижавшегося ко мне.

– П-прекрати.

– Что именно прекратить?

– Все это.

– Я просто стою рядом.

Он не просто стоит, и я не просто застыла. Едва ли прошла минута с нашей встречи, а мы снова чувствуем друг друга кожей, и плевать, что я смотрю в окно, а он – в мой затылок, что так и горит под его взглядом.

– Настя… – каждый звук достигает цели, отзываясь маленьким взрывом в душе.

– Да, – я все-таки отвечаю, так же тихо.

– Неужели это ты?

– Я.

– Здравствуй, Эльф.

Я молчу. Мне кажется, что его руки сейчас коснутся плеч, как уже случалось однажды на этой самой кухне, и я стремительно оборачиваюсь, пытаясь сохранить за собой хоть последний барьер. Упираюсь взглядом в крепкую грудь под накинутой рубашкой, забыв, какой он высокий. И только теперь медленно поднимаю глаза.

– Здравствуй, мой сводный брат.

Я оказываюсь к нему очень близко, но он не отступает. Не поднимает рук, да это и не нужно. Прошло пять лет, но когда наши взгляды встречаются, я точно так же, как в ту памятную первую встречу, не могу сделать вдох. Смотрю в темно-серые, до боли знакомые глаза, что так часто снились мне, с изумлением встречая выползающую из спящих уголков души тоску. Зазвеневшую опасным звоночком в сердце. Понимая, что в эту самую минуту теряю себя.

Глупая! Когда-то эти глаза опалили меня ненавистью, а сейчас… Я готова к чему угодно, но только не к тому, что читаю в них.

Стас всегда был красивым парнем. Уже в подростке за привлекательным лицом и дерзким изгибом губ, за прямым взглядом, который остро глядел из-под рваной челки, и упрямо натянутой линией скул в нем угадывалась сила. Просыпающееся в сильной личности мужское начало. Сейчас же оно читается в каждой черте его лица, в запахе незнакомой женщины на теплой коже, в развороте крепких плеч стоящего прямо передо мной молодого мужчины.

Я смотрю на твердые губы, что однажды целовали меня так, словно хотели отнять жизнь… На прямой нос, на скулы и подбородок, тронутые щетиной, и думаю о том, как некстати мои волосы схвачены в узел на затылке. Им бы сейчас лечь на шею и скрыть пятна румянца, выступившие низко на щеках. Спрятать вздымающуюся на коротком вздохе грудь. Думаю, а губы раскрываются, и Стас тут же прикипает к ним взглядом. Смотрит, тяжело дыша, пока где-то в комнате его ждет девушка. Ждала. Потому что незнакомка уже сейчас, кажется, покажется на пороге кухни. Я даже слышу ее шаги…

– Я не знал, что ты приедешь. Извини. Иначе никогда бы не привел ее сюда.

– Это твой дом и твоя жизнь. Ты не должен передо мной оправдываться.

– Да, моя чертова жизнь.

– Она сказала: ты всегда выбираешь кого-то другого. Другую.

– Всегда. Иногда возвращаюсь, но никогда не обещаю себя. Никому.

– Я подумала, что она твоя девушка.

– Нет. Она неплохая девчонка, но мне плевать на нее. Да и ей на меня тоже. Просто секс, я привык так жить.

Это предсказуемо и все равно оказывается неожиданно больно услышать. Мне приходится напомнить себе, что нас давно разделило время.

– Я не хочу знать. Это не мое дело.

– У тебя кто-то есть?

– А вот это уже не твое дело.

Девушка, одетая в джинсы и топик, входит в кухню и замирает на пороге. Проводит рукой по волосам, что-то говорит Стасу, а мы продолжаем смотреть друг на друга, почти соприкасаясь телами.

– Кто это? – повторяет вопрос, и когда мне уже кажется, что Стас собирается оставить его без внимания, он просто отвечает:

– Эльф.

Просто «Эльф» и никакой сводной сестры. Как будто сам по себе ответ вполне полноценен и логичен. Шутник. Неужели я и сейчас в глазах другой девчонки в этом доме не стою даже собственного имени?

– Черт, кажется, я не вовремя, – грустно улыбается незнакомка. – Стас, надо понимать, что вечер окончен? Это она?

– Да. Янка, подожди меня в машине.

– Окей.

И снова вдвоем. Только теперь я чувствую, как мой взгляд твердеет, а губы смыкаются. Время не только Стаса сделало сильней. Я отчаянно стараюсь взять себя в руки.

– Мог бы и сказать, что я твоя сестра, а никакой не Эльф. Смешно.

– Я так не думаю.

– Тогда забавно, что ты выбрал именно это прозвище, чтобы представить меня девчонке, с которой у тебя просто секс. Я помню, как часто в этом доме звучало другое прозвище. Почему бы не вспомнить и его?

– Потому что ты для меня всегда будешь Эльфом. Я тоже помню. Все. Как жаль, что однажды ты запретила мне себя касаться. Я страшно хочу тебя обнять.

Рука почти не дрожит, а взгляд наконец уходит в сторону, когда я беру чашку с кофе и подношу ко рту. Делаю глоток. Следом еще один, горько обжегший сухое горло, чтобы ответить ему в лицо как можно равнодушнее:

– Не думаю, что это хорошая идея…

И все. Это все, что я успеваю сказать. Чашка с кофе оказывается в руках Стаса, затем на столе, а затем он притягивает меня к себе, обнимая так крепко, что не вздохнуть.

– К черту! К черту запреты! Я не могу сдержаться! Эльф, как же я рад тебя видеть!

POV Стас

– Как же я рад тебя видеть!

Действия опережают мысли, и вот уже я обнимаю ту, что, казалось, потерял навсегда. Не веря в происходящее. Не в силах поверить от хмеля, гуляющего в голове, в такое будничное, пусть и удивленное, сказанное Янкой: «Стас, там внизу девушка. На кухне. Одна. Ведет себя так, как будто бы вернулась домой…»

И все. Не помню, как оказался рядом.

Она. Эльф. В этом доме. Снова. Один взгляд на стройную девичью спину, и сердце стучит, шалея от радости, а руки просятся жить своей жизнью.

– Ты что, пьян?

Три слова, что отрезвляют похлеще крепкой пощечины.

Не пьян, но и не трезв. Выпитый в последний час спиртной коктейль все еще гуляет в крови. Как всегда, моя чертова жизнь под завязку полна неожиданных сюрпризов и нужных моментов.

– Настя…

Но она уже отстраняется, спокойно снимая с себя мои руки. Говорит, поднимая лицо, пуская на губы скупую улыбку. Вполне дружелюбную, такую, какой могла бы одарить случайного знакомого, однажды мелькнувшего в жизни.

– Да все нормально, Стас, просто неожиданно такое услышать, помня нашу первую встречу. Я тоже очень рада тебя видеть, несмотря ни на что. Ты извини, – обходит стороной, чтобы остановиться в паре шагов, коснувшись ладонью виска, – не знала, что ты дома и тем более не один, иначе предупредила бы звонком в дверь. Неудобно получилось.

– Что?

– Извинись за меня перед девушкой, пожалуйста. Кажется, я ее смутила.

Какая, к черту…

Я вспоминаю блондинку, пять минут назад сползающую по мне, и мир тут же бледнеет.

Янка. Сама запрыгнула в машину, попросив подвезти. Сама с обещанием заглянула в глаза, провела губами по шее, засмеялась игриво: «Фролов, меня ждет до боли скучный вечер. Спаси, а? Последний год в универе, не дай девушке «сдохнуть от скуки», – сославшись на сволочной день. И я снова взял то, что предложили. Всегда брал, если хотел. Такое уже случалось между нами. Заскочить на час домой и разбежаться, получив удовольствие, – почему нет? Взрослый мир, твою мать, и момент откровения.

Сейчас рядом с Эльфом я вдруг чувствую себя грязным. Смердящим от секса и запаха случайной женщины, который сидит на коже. Чем я думал, когда обнимал своего Эльфа? Просто крышу сорвало, едва увидел…

Она всегда была лучше и чище меня, всегда. Я чувствовал это еще подростком. Светлая девчонка с ясными синими глазами, что умели смотреть в душу. Вот и сейчас смотрит так, словно знает все о моих мыслях. Снова напряженно улыбается, опускает ресницы, а мне уже не хватает ее глаз.

Настя Матвеева. Моя сводная сестра. Пять лет назад эта девчонка ценой моей собственной ненависти вырвала у меня сердце, и вот она снова здесь, чтобы одним своим появлением заставить его биться как сумасшедшее…

Сказать хочется гораздо больше, чем следует говорить при первой встрече тому, кто однажды уже потерял к тебе доверие.

– Этот дом и твой тоже. Жаль, что я не знал. Ничего не знал о тебе. Настя…

На этот раз у меня не получается к ней подойти. Ее натянутая спина говорит без слов, что девушка не хочет, чтобы к ней прикасались. Она отвечает приветливо, но поспешно, ясно давая понять, что даже после стольких лет совсем не расположена к беседе.

Не удивительно, если вспомнить, как мы расстались и какой сволочью я показал себя в нашей прошлой жизни.

– Тебя ждут, Стас, а я устала. С утра сегодня на ногах – поезд, перелет, дорога. Если позволишь, я все же выпью кофе. Ты не волнуйся, – она подходит ближе, чтобы вернуть в руки чашку с горячим напитком, но тут же отходит к столу. – Я уже не та беспомощная девчонка. Спасибо Галине Юрьевне, она помогла мне перевестись в ваш университет и приняла под свой кров. Теперь осталось найти работу и снять жилье. Не хочу осложнять тебе жизнь, я все понимаю.

Не понимает. Но… неважно. После стольких лет безнадежного ожидания она здесь, и это главное.

Я тоже делаю себе крепкий кофе и следом за ней сажусь за стол. Если она и удивлена, то виду не подает.

– Угощайся, – вдруг показывает на какие-то пирожные, аккуратно разложенные на блюде. – Раз уж ты не спешишь, попробуй. Очень вкусные профитроли. Как думаешь, твоей маме понравятся?

Мы сидим на расстоянии вытянутой руки и встречаемся взглядами. Не отпускаем друг друга, внимательно разглядывая лица. Я не видел своего Эльфа пять лет, она стала просто красавицей. Какие уж тут, к черту, профитроли.

«…Я люблю ее! Ты меня слышишь! Люблю!» – очень смелое и до злобы упрямое, брошенное в лицо матери. С вызовом и ненавистью на весь мир, отнявший у меня Эльфа. И плевать, что слезы в глазах, а отчим смотрит волком. Я не могу и не хочу бороться с болью, раздирающей грудь.

Хлесткая пощечина по лицу. И еще одна. И еще. Такой силы, что на ногах не устоять. У матери всегда была твердая рука и железный характер. Она знала, как наказать меня. А я знал, что заслужил.

– Дурак! Себя вини, Стаська! Ты постарался на славу, чтобы сломать эту девочку. Никогда не спрашивай меня о Насте! Никогда! У тебя нет права знать о ней! И не будет, уж я постараюсь. Не сейчас, так точно! Лучше моли Бога, чтобы этот ребенок вернулся к нормальной жизни и простил всех нас. Где ты был со своей любовью, когда ее распинали?! Что тебе стоило принять ее?! Может, я тебя обделила в чем-то?! Убирайся с глаз, видеть тебя не хочу!»

Да, я не имел и не имею никакого права знать, но я страшно рад, что она вернулась.

– Я не думаю, а уверен, что госпоже директору понравятся эти профитроли, – отвечаю честно. – И твоему отцу тоже.

Она подбирается в плечах и чуть хмурится. Смотрит на меня с осторожным ожиданием, прежде чем сказать.

– Стас…

– Да?

– Наверно, даже лучше, что мы одни. Пока не вернулись родители, я хочу, чтобы ты услышал от меня. Это насчет Галины Юрьевны…

То ли я налил кофе в слишком маленькую чашку, то ли во мне внезапно проснулась жажда от близости Эльфа, но на третий глоток напиток заканчивается. Я отодвигаю пустую посудину прочь, оставляя пальцы лежать рядом с девичьей рукой. Смотрю на губы, что под моим взглядом мягко смыкаются, рассказывая о том, как повзрослела их обладательница.

– У тебя удивительная мать, и я ее очень люблю. Очень. Сейчас у меня нет человека ближе, чем она. Поэтому хочу, чтобы ты знал: я называю Галину Юрьевну мамой. Это важно для меня. Надеюсь, ты не будешь против?

Она внимательно смотрит из-под длинных ресниц, словно ждет осуждения с моей стороны.

– А разве я могу? – я действительно не удивлен. – Уверен, у вас это взаимно. Когда-то мать чуть не спустила с меня шкуру за то, что тебя обидел. Постой, – я вдруг понимаю то, что следовало понять сразу: – Значит, Нина Ивановна…

– Да. Полгода уже. А разве отец не говорил?

– Нет. Мы не близки с ним. Совсем. С того самого случая. Эльф, послушай…

– Да? – она поднимает упавшую было голову, но тут же спохватывается: – Стас, – просит серьезно, убирая ладонь со стола к себе на колени, – перестань. Ну, какой я Эльф? Смешно же звучит.

Но мне так не кажется, и я вновь ей это повторяю. Признаюсь, глядя в глаза:

– Я ничего о тебе не знаю. Ты изменилась.

Синий взгляд в ответ смотрит предельно честно.

– Ты тоже, Стас.

– Скажи, ты когда-нибудь спрашивала мать обо мне?

– Да, иногда. Но ничего о личном.

И вдруг неожиданное:

– А ты?

– Нет, никогда.

– Я так и думала, – правда или мне слышится в ее голосе разочарованный вздох? – Глупости это все.

Она встает из-за стола, поднимает чашки и споласкивает их в раковине. Двигается привычно, как будто делала это только вчера. Оборачивается через плечо, пока я смотрю на нее, все еще пытаясь поверить, что она не видение.

– Стас, тебя по-прежнему ждут, а я устала. Иди к девушке. Если скажешь, где мне можно расположиться, я буду очень благодарна.

– В моей комнате.

Ее плечи так и застывают.

– У тебя удивительное чувство юмора, – она произносит это тихо и холодно, отворачиваясь, однако я слышу. – Не смешно.

– Согласен. Но в соседней комнате ты сама не захочешь быть. И в спальне для гостей тоже.

– Почему?

– Там не мешало бы сменить постель.

– Мне все равно.

– А мне нет.

– Послушай, Стас, на самом деле это большой дом…

Я поднимаюсь из-за стола и направляюсь к выходу.

– Брось, Эльф. Я же знаю, что ты скучала по своей комнате.

Останавливаюсь на пороге кухни, чтобы обернуться и еще раз увидеть ее глаза.

– По нашей комнате. Правда? – задаю вопрос, вдруг отчаянно желая услышать от нее только один ответ.

И она отвечает:

– Правда.

Янка курит и молчит всю дорогу. Хоть не лезет с расспросами – и то хлеб. Я сейчас не настроен ни к откровению, ни к благодарности.

– Куда тебя подбросить? – спрашиваю девушку, выгоняя «Мазду» на центральный проспект, и слышу в ответ адрес.

Ну, домой так домой.

– Послушай, Стас…

Я останавливаю машину у высотного дома, моя недавняя подруга еще не успела закрыть за собой дверь, а мне уже не терпится сорваться с места.

– Да?

Она наклоняется и задумчиво смотрит. Снова молчит.

– Ну что еще, Янка? – не выдерживаю ее грустного взгляда. – Только не говори, что я тебя бортанул. Мы выбрали неудачный момент, вот и все. Ты знала, что этим все закончится. Всегда заканчивается, иначе бы не села в машину.

– Не в том дело, Фролов. Я всем довольна, ты был на высоте. Просто… Я думала, это шутка.

– Что именно?

– Татуировка. Надпись на твоей груди. Мне казалось, это шутка. Ну, типа фетиша или подростковой заморочки на тему эпичного фэнтези. Мало ли, кто на чем двинулся. А оказалось…

– Загорская, тебе не о чем поговорить? Я и так сказал слишком много.

– Мне интересно, Фролов. Все это время мы с девчонками считали, что ты перечитал Толкиена. Думали, нашел хитрый способ избежать отношений. Ты никогда не вешал лапшу на уши, это верно, но и не объяснял…

– А разве должен был?

– Ну, мне же сегодня сказал.

– Хорошо. Она существует, теперь ты знаешь. И я однажды двинулся, это так.

– Без надежды на выздоровление?

– Без.

– Когда ты успел? Твой Эльф – совсем молоденькая девушка, а я помню татуировку с первого курса. Фролов, ты что, попался, как юный Ромео?

– Иди к черту, Янка!

Блондинка хлопает дверцей и смеется. Требовательно стучит в окно, когда я трогаюсь с места.

– Ну, что еще? – стекло ползет вниз.

– Попрощаться хотела. Только ядом не плюйся! Ты мне кое-что должен, Стас, теперь я знаю твою тайну!

Должен, но сегодня я все долги прощаю.

И я тоже ей улыбаюсь, понимая, на что она намекает.

– Обойдешься! – отвечаю, после чего все-таки уезжаю.

Сейчас вечер, и город шумит. По телефону мать сообщает, что они с отчимом на подъезде к дому, и я приезжаю на набережную. Мне не хочется отнимать у Эльфа ее встречу с родителями. Не знаю, откуда она прилетела и где жила, но ожидание свидания с матерью так и горело в ее глазах.

«Как думаешь, твоей маме понравится?»

«Я хочу, чтобы ты знал: я называю Галину Юрьевну мамой».

Мамой, надо же. Странное чувство, когда родной человек впускает в свое сердце кого-то еще. Когда кто-то другой, не ты, становится для него необходимым и важным. Нет, это не ревность, больше нет. Это удивление и гордость за мать. За то, что она смогла, в отличие от меня, стать для Эльфа близким человеком. Смогла до конца быть честной, не делая выбор между сыном и падчерицей, но принимая сторону слабого.

Сильная и справедливая Галина Фролова. Не мачеха – мама.

Я всегда знал, что она с первого взгляда полюбила девчонку. Так же, как я. Вот только у меня не хватило смелости в свои семнадцать лет принять первое чувство. Не хватило, пока это чувство не растоптало меня, наказав за трусость.

Я одет легко – в джинсы и рубашку. От реки тянет сыростью и неожиданным покоем. Возле бетонного парапета гуляют парочки, на набережной шумят фонтаны, бегает детвора… Собираются группами трейсеры. Уже сентябрь, но мне отчаянно хочется окунуться в реку с головой, чтобы отрезветь окончательно. Потому что мысль об Эльфе, о том, что она снова рядом, – пьянит.

– Эй, парень! С ума сошел? Это тебе не городской пляж! Здесь зона культурного отдыха горожан и стоянка прогулочных катеров. Ты что делаешь?! Постой…

Поздно. Я ныряю с набережной вниз головой, с облегчением встречая холод реки, что принимает меня в свои объятия.

Хорошо. До чего хорошо! Но здесь действительно не пляж, и мне приходится сделать сотню широких гребков, чтобы выбраться на берег. А после сидеть на речном парапете, обсыхая под лучами заходящего солнца, понимая, что в глазах прохожих я наверняка выгляжу городским сумасшедшим.

POV Настя

Дома. Я дома. Нужно привыкнуть к этой мысли. Мачеха выразила ее достаточно ясно, не поленилась повторить, чтобы я приняла этот факт как должный и успокоилась.

Я действительно дома.

– Ты, Стася, сначала обживись, отдохни, начни по-человечески учебный год, а потом уже и о квартире подумаем. Сколько можно – на расстоянии да на расстоянии. Хочу побыть с тобой рядом подольше, ведь не чужая ты мне. Ну, рассказывай! Как жила-была? Что видела?

И я рассказываю своей названой матери о версальской школе, об успехе архитектурного проекта, о Фабьене и Марселе, об Арно… Она хочет знать все! Сидит за столом, внимательно слушает, а сама вздергивает подбородок от гордости и радости, когда я улыбаюсь и признаюсь, что у меня все получается. Я знаю этот ее жест.

– Вот и отлично, моя девочка. Вот и отлично.

Отец заваривает чай, но я прошу кофе. Он странно смотрит на меня, а мачеха смеется.

– Чему ты удивляешься, Гриша? Любовь к пряникам и чаю давно осталась в Дальнем Буре. Я знала, что этот мальчишка-танцор сделает из нашей девочки настоящую француженку! Погоди, вот увидишь: утром придет черед круассанов и сырных гренок!

Это правда. Ни один уважающий себя француз с утра не сделает лишнего движения, предварительно не выпив чашечку кофе, а то и не одну. А уж крепкого или нет – неважно. Любовь Арно к мягкой «Арабике», черному шоколаду и вишневому бисквиту за два совместно проведенных лета давно передалась мне.

– Настя, а может, не надо, – неуверенно возражает отец. – Не уснешь ведь.

– Усну, пап. Еще как усну. Мы с Арно весь прошлый день убирали квартиру, а ночью с друзьями отмечали успешно завершенный курс и мой отъезд из Франции, так что я едва держусь на ногах. Хочется побыть с вами, вот потому без кофе и не обойтись.

Когда проходит время и я все же начинаю зевать, мачеха оставляет отца и сама провожает меня на второй этаж. Увидев дорожную сумку, пеняет мне, что не купила для себя достаточно одежды в Париже. Купила, конечно, купила, даже кое-что для нее, но мой ответ: «Слишком дорого, мама Галя», – все равно не впечатляет женщину. Она никогда не стесняла меня в средствах и сейчас настаивает, чтобы я непременно завтра же пополнила свой гардероб новой одеждой и всем необходимым для учебы в университете.

– Хочу, чтобы ты у меня была лучше всех! – вот так просто заявляет, заставив меня рассмеяться и расцеловать ее в обе щеки.

– Ну, зачем мне…

Но я знаю, что сделаю так, как она хочет. Стану лучшей, если только это принесет моей названой маме радость.

– Стася… – мы поднимаемся по лестнице и останавливаемся в холле второго этажа. Я замечаю, как мачеха вдруг напрягается во взгляде, хотя старается сказать непринужденно: – Не знаю, девочка, когда вернется Стас и как пройдет ваша встреча. Он часто возвращается поздно, а то и под утро, не посвящая нас с Гришей в свои дела, но должна предупредить, что так и не сообщила сыну…

– Мы уже виделись, мам.

Мой ответ удивляет мачеху. Она тут же обеспокоенно спрашивает:

– Сегодня?

– Да?

– Когда это?

– Как только я приехала.

– И что же? – смотрит настороженно. – Как он тебя встретил? Не грубил?

– Нет, что ты! – спешу ее успокоить. – Конечно, нет! Мы ведь не маленькие уже.

– Вот и я надеюсь, что оба повзрослели.

– Он был здесь с девушкой, неудобно получилось. Сама понимаешь, они не ждали меня. Кажется, я обоих смутила.

– Вот только не Стаську! – хмыкает мачеха. – Его сам черт голой задницей не смутит! Я давно на него махнула рукой, хотя он при нас ничего такого себе не позволяет. Впрочем, это я виновата, девочка, не предупредила о твоем приезде. Не хотела, чтобы он знал, не заслужил.

Увидев спальню для гостей, смятые простыни на двуспальной кровати и сброшенную на пол подушку, хмурится.

– Вот же засранец! Я эту комнату только вчера для тебя приготовила.

– Ничего, мама Галя, посплю в другом месте.

Она кивает и отводит меня в комнату, где когда-то жил Стас, а теперь пришла очередь расположиться мне. Снова друг от друга через стенку. Как раньше.

– Переночуешь сегодня здесь, а завтра я его заставлю за собой убрать. Взял моду – девок по комнатам водить! Как будто у него своей спальни нет! Пора с этим прекращать.

– Стася, – задерживается на пороге, прежде чем уйти. Гладит меня по плечам, голове. Голубит, смягчаясь во взгляде, так, как могла бы ласкать своего ребенка настоящая мать. – Если только тебе что-то не понравится в этом доме, сразу говори мне. Не молчи, слышишь?

И я спешу ее успокоить:

– Не переживай, мама Галя. Я уже выросла и успела тебя полюбить. Вряд ли сегодня меня напугают слова твоего сына о ненависти.

– Вот и хорошо! Пусть знает, что у меня не один. Теперь почувствует на собственной шкуре.

Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я снова остаюсь в этом доме за закрытой дверью, как уже случалось однажды. Смотрю на кровать, на которой спал Стас, на которой сама когда-то лежала, понимая, что, спал он тут с кем-то или нет, я все равно усну без задних ног.

POV Стас

Не помню, когда наступил вечер. Фонтаны смолкли, набережная опустела. Вспыхнувшие в сумерках фонари осветили компанию молодежи у пристани, одинокие парочки у парапета и несколько речных кафешек невдалеке, призывно замигавших неоновой рекламой. Редкий момент тишины. Совсем скоро здесь начнется ночная жизнь.

– Эй, красавчик, ты там не уснул? Угости девочек сигаретой!

В приспущенное боковое стекло автомобиля стучат, я открываю глаза, понимая, что надолго отключился от мира, оставшись наедине с мыслями. Опустив стеклоподъемник, улыбаюсь двум незнакомкам, запуская пятерню в волосы и включая двигатель.

– Не курю, девушки, и вам не советую.

От еще влажной одежды пахнет тиной и рекой, я вдруг чувствую острую необходимость оказаться дома.

– Ого, парень, а ты действительно симпатичный! – тут же замечает одна из девушек. Щелкнув зажигалкой, прикуривает оказавшуюся в руке сигарету. – Случайно не одинокий? А то встретить богатого, да еще и одинокого, сейчас такая редкость.

– А я, значит, богатый?

– Ну, судя по тачке, не бедствуешь, – хихикает своей догадке. – Новая игрушка, сразу видно, и дорогая. Может, пойдешь с нами в клуб за компанию? Сейчас как раз «Парадиз-бар» откроется. Будет весело. Заодно и коктейлем угостишь, если не жлоб. А хочешь, покатаемся?

– Ну, допустим, не жлоб. А что дальше, девочки? – задаю нескромный вопрос, разглядывая ночных акул, что с наступлением темноты уже вышли на охоту. – Какие перспективы?

Девчонки переглядываются. Урчащее, пропахшее теплой кожей нутро «Мазды» манит не меньше, чем лежащий на соседнем сиденье бумажник, обещая нескучную ночь.

– Все зависит от твоих возможностей, красавчик.

Это верно. Честный ответ. Вполне приемлем для мира, где все продается и покупается. Вот только мне хочется услышать совсем иное.

– А по любви, значит, нет?.. Я хочу по любви. Давно хочу. Так как насчет чувств?

Меня самого удивляют слетевшие с губ слова, не удивительно, что незнакомки озадаченно хмурятся.

– Ты что, чокнутый, что ли? – неуверенно переминаются, стоя на каблуках, не понимая глубины шутки, подозрительно похожей на правду, и я спешу согласиться, вспомнив худенькую пятнадцатилетнюю девчонку в смешном пальто и шапке, однажды вошедшую в мою жизнь.

– Пожалуй, да. Хорошего вечера, девушки, – желаю на прощание, включаю фары и, наконец, срываю «Мазду» с места. – И щедрых вам клиентов.

Мать не спит. Сидит в гостиной у телевизора, что тихо бубнит вечерними новостями в пустоту, закинув ноги на кресло, положив голову на высокую диванную подушку, читает. Увидев меня, пересекающего ей навстречу холл, вскидывает брови и откладывает книгу на колени.

– Ты что, сын, под дождь попал и не просох? Так погода вроде бы сырости не обещала. Что случилось?

– Нет. В реке искупался, так получилось. Где Настя?

Госпожа директор даже не делает вид, что удивлена.

– Вот сразу с порога: где Настя? Что ты еще хочешь знать?

– Мать, не начинай.

– И не думала даже.

Мы говорим тихо, отчима в гостиной нет, и взгляд у матери скорее осуждающий, чем по-настоящему сердитый. Конечно, ей все известно, но я все равно чувствую, что должен сказать:

– Я не ожидал, что она приедет, иначе никого бы не привел сюда. Ты знаешь.

Да, знает. Я не скрывал от матери свою боль. Она помнит, чего ей стоило отрезвить меня после отъезда Эльфа и как долго заживали порезы на запястьях, которые я медленно, снова и снова, упрямо сжав рот, все глубже наносил себе лезвием, отказавшись с кем бы то ни было говорить.

– Ну, извини, Стаська, что соломку под задницу не подстелила и передок белой манишкой не прикрыла. Может, и лучше, что Настя увидела все своими глазами. То, как именно ты живешь. Ведь это правда.

– К черту, мам, – я останавливаюсь и смотрю в дорогие сердцу глаза. Которым, как бы ни хотел, – не соврать. – Ты же все понимаешь!

– Я – да. А ты-то? Что понимаешь ты?

– Ничего не изменилось. С той самой последней минуты – ничего.

– И сколько тебе понадобилось времени, чтобы это понять?

– Я всегда это знал. Только не говори, что так не бывает.

Мать долго молчит, разглядывая меня. Встает с дивана, откладывает книгу в сторону, чтобы снова повернуться и посмотреть в лицо. Ответить спокойно, с твердой уверенностью, что ее услышат.

– Для тебя, возможно, и не изменилось, Стаська, но не для Насти. У нее теперь своя жизнь, свои друзья и своя территория, независимо от того, где она живет. Я хочу, сын, чтобы ты с этим считался. Красивый ты у меня парень, горячий и, надеюсь, не дурак. Не навороти дел, иначе больше шанса не будет. Так или иначе, я все равно приму любой выбор Насти.

Мать желает мне спокойной ночи и уходит, укорив на прощание за комнату и неизвестную подружку. С материнской горечью в глазах треплет макушку, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку. Я знаю: она привыкла вставать рано, чтобы удержать под жестким контролем разрастающийся с каждым днем холдинг, сегодняшний день давно подошел к концу, и чувство вины за то, что заставил себя ждать, находит горький отголосок в душе.

Сколько раз я испытывал ее нервы на прочность, когда днями не приходил домой, не давал о себе знать? Заявлялся пьяным с дружками, а то и в обнимку с очередной девчонкой, на которую утром не мог смотреть?.. Не сосчитать. Пора бы уже дать Галине Фроловой возможность выдохнуть. Или убраться к чертовой матери со своими проблемами с ее глаз!

Конечно, Эльф так и не вошла в мою комнату, решив расположиться в соседней. Не стоило и надеяться, что после всего она легко примет от сводного брата такую щедрость. Наверняка мое предложение, после всей той ненависти, что я когда-то вылил на нее, показалось ей глупой шуткой. Злой шуткой, если уж быть до конца честным.

Я подхожу к двери спальни, за которой она спит, и прислоняюсь плечом к стене. Руки сами тянутся к карманам в поисках пачки сигарет, и не найдя ее там – сжимаются в кулаки. Я бросил курить год назад, но сейчас, слыша в тишине холла собственное лихорадочное биение сердца, мне хочется унять его парой крепких затяжек. Продрать горьким дымом пересохшее горло и снова, как пять лет назад, хрипло повторить ее имя. Тихо, в ночь, как повторял сотни раз в ту зиму, не в силах себе простить.

Она уехала, мать раз и навсегда запретила задавать вопросы о Насте, и я не спрашивал, зная, что не имею права. Но не было дня, когда бы ни вспоминал своего нежного Эльфа. То, как осторожно касался ее, в редкий миг смелости отпуская на волю свои чувства.

Ладонь ложится на дверную ручку, мягко щелкает, открываясь, собачка замка, и я захожу в спальню прежде, чем успеваю дать оценку тому, что делаю.

POV Настя

Утро наступает поздно. Гораздо позже того времени, в которое я обычно привыкла просыпаться в нашей с бабушкой квартире или в версальском таунхаусе. С удовольствием потянувшись на подушке после крепкого сна, с удивлением встречаю первую мысль о том, что снова нахожусь в доме мачехи и отца. Сажусь в кровати, потираю лицо, понимая, что бессовестно проспала завтрак, а может, и обед. Вот же соня!

Сегодня выходной, но даже в этот день у меня запланирована куча дел. Нужно обустроить комнату, разложить вещи и приготовить место для учебы и работы. Купить мольберт, карандаши, краски, бумагу и еще очень много полезных и нужных вещей для занятий по рисованию, обучение которому я собираюсь продолжить в известной художественной школе.

В новой спальне достаточно светло и просторно, легкий ветерок, залетевший в приоткрытое окно, колышет тюль, но здесь нет ванной комнаты, и мне приходится накинуть халат, захватить зубную щетку, белье и босиком спуститься вниз, чтобы принять душ в родительской части дома. Смешно, но когда я прохожу мимо закрытой двери комнаты, где когда-то жила, а теперь живет Стас, я останавливаюсь, чувствуя неожиданный укол тоски.

Он прав, однажды это спальня была и моей тоже.

Господи, как давно это было! И вместе с тем будто вчера.

Обитателей дома не видно, хотя из центральной гостиной доносится звук работающего телевизора, и у меня получается проскользнуть на первый этаж никем не замеченной. Я принимаю душ, щедро взмылив гель в пену, смываю с тела французский загар, подсушиваю феном длинные волосы, которые за лето заметно отрасли и теперь мягкой волной касаются талии, чувствуя себя на удивление спокойно. Еще раз напоминаю собственной уверенности, что все самое сложное с моим возвращением уже произошло прошлым вечером, и стараюсь убедить себя в этом снова и снова.

Это моя семья, так уж случилось. Я взрослая девушка, у Стаса бурная личная жизнь, – мы оба готовы начать заново. Время юношеской ревности и обид прошло, у нас обязательно получится не осложнить друг другу проживание под одной крышей. Спасибо мачехе, она в полной мере позволила осознать: я больше не оторванный кусок чужого прошлого. У меня получится. Иначе придется съехать отсюда куда раньше, чем того хочет хозяйка дома. Второй раз сбегать от нее в Дальний Бур я не стану.

Все это просто от моего неожиданного возвращения – такое внимание Стаса и разговор. Пять минут с давно пропавшей сводной сестрой, разве это много? Он все равно весь оставшийся вечер посвятил незнакомой девушке.

– Стаська, ты? – окликает из кухни мачеха, и я почему-то сразу понимаю, что вопрос обращен ко мне.

– Я, мама Галя.

– Иди к нам, дочка! – приглашает. – Мы тут как раз все припозднились с побудкой, захлопотались вчера, вот вместе и позавтракаем…

– Господи, Настя! – хватается рукой за сердце, когда я появляюсь на пороге кухни и встречаю свою названую мать улыбкой: это кажется немного странным, но мне действительно приятно вновь находиться с ней рядом. Здесь. Не на чужой территории, а там, где моя мачеха хозяйка и рада мне. – Ну нельзя же с порога так шокировать свою семью, которая тебя долгое время не видела!

– Что? – ее слова заставляют меня растерянно остановиться.

Но мачеха смеется и приглашает пройти за стол, за которым уже сидят мой отец и ее сын.

– Девочка моя, говорю, какая же ты красавица стала! – смотрит от окна, искренне мной любуясь. – Вот не видела тебя все лето и только убедилась, насколько была права, когда предлагала Грише купить ружье. Всегда знала, что в тебе есть порода, а сейчас это уже ни от кого не спрячешь. А, Стас? Посмотри, какая Настя у нас красивая! Всем парням на загляденье!

На мне молочный плюшевый халат, длиной чуть выше колена, затянутый поясом в талии, запахнутый на груди. Ничего из разряда открытого или откровенного, разве что ноги босые. Нет макияжа, а волосы после душа еще чуть влажные и просто касаются плеч и спины. Я знаю, какой могу быть, спасибо Арно и вечеринкам, но сейчас вовсе не момент моего триумфа, и я смущаюсь. Не так от слов мачехи и озадаченного ее словами взгляда отца, как от серых глаз, пристально оценивающих меня.

– Ладно тебе, мама Галя. Перестань, – мягко отвечаю женщине, подхожу и целую ее в щеку. Я ни для кого не хочу быть красивой, не сейчас. В это утро я как никогда хочу быть сама собой, иначе постаралась бы стать привлекательней, но именно мачеха в данном случае исключение из правил. Она знает это, а потому договаривает:

– И ничего не ладно, моя девочка! Я переживаю, – просто признается, усаживая меня за стол и располагаясь рядом. – Мы с отцом целыми днями на работе да на работе. Голову поднять некогда, не то что за собственными детьми приглядеть, пусть вы стали совсем взрослые. Ты смотри, поаккуратнее, пока нас нет. У Стаса до сих пор друзья каждый день околачиваются, бычки здоровые. Если что, сразу звони. Я им сама зубы повыбиваю, будут на тебя зариться! А ты, Стаська, чтобы не водил в дом кого попало. Ты теперь здесь не один живешь, так что будь добр, сын, считаться с сестрой. Ты знаешь, о чем я говорю.

Знает. И я знаю. Чувствую. Поднимаю лицо, и мы встречаемся взглядами. Первый раз в новом дне, не первый раз в новой жизни, но это все равно испытание на прочность. Он всегда умел смотреть на меня по-особенному, сквозь лед в глазах. И лучше бы так, чем прямо в душу, как случилось однажды. Я не хотела возвращения к прошлому. Я все еще помнила, что не в правилах Стаса по чьей-либо воле ограничивать себя в свободе действий. Вряд ли, повзрослев, он изменился в этом отношении, и замечание мачехи заставляет меня почувствовать себя неловко. По сути, это первое неудобство в связи с моим приездом для Стаса, и я не знаю, какую ожидать реакцию. Мне совсем не хочется поднимать против себя новую волну обид.

Он отворачивается. Как ни в чем не бывало берется за нож и тонким слоем не спеша намазывает на хлеб масло. Кладет сверху листья салата, сыр. Я невольно засматриваюсь на уверенное движение его по-мужски красивых рук. На заметно оформившиеся мышцы груди и плеч, обозначившиеся под тонким хлопком футболки. На загорелую шею, которой, видимо, так часто касались чужие пальцы.

– Держи, сестренка, – неожиданно протягивает перед собой бутерброд. – Слышала, что сказал наш директор? Я теперь должен о тебе заботиться.

На его лице улыбка, он никогда прежде не улыбался мне, и я, отвечая, изо всех сил стараюсь выглядеть непринужденно.

– Брось, Стас. Мама Галя совсем не это имела в виду, ты же понимаешь.

– Да ну? – он удивляется, но руку не опускает. – Мне показалось, что я все верно расслышал. Держи, Настя! Ты все такая же худая, так и хочется откормить.

И почему вдруг становится не по себе от кольнувшего в сердце воспоминания?

Нет, не такая же. Грудь давным-давно по-девичьи оформилась и налилась, бедра округлились, но вчерашней Скелетине далеко до анатомических прелестей запорхнувшей в эту кухню блондинки, это правда. Так стоит ли снова повторить себе, что мне все равно, какие девушки ему нравятся и с кем он спит?

– Кстати, мать, – я оставляю замечание Стаса без ответа, и он обращается к мачехе, которая внимательно следит за нашим разговором, пока ее сын передает мне бутерброд, почти один в один повторяя движения моего отца, – могла и предупредить обо всем. Отличный получился сюрприз с возвращением. Да и с именем тоже. Теперь буду знать, что я не один для тебя Стаська.

– Ну, я тебе об этом еще вчера сказала, сын. Ничего, переживешь. Ты у меня парень любовью не обделенный, подвинешься. А для нас с Гришей уже давно, что Стася, что Стаська – все едино по любви и сердцу. А насчет дружков твоих и подружек я не шутила, когда предупреждала. С девчонками своими сам разбирайся, не маленький, но возле Насти чтобы я твоих оболтусов не видела. Знаю я ваши игрища.

– Мама Галя, перестань! – я не выдерживаю и смеюсь, глядя, как хмурится лицо женщины. – Так и я выросла уже! Стас, пожалуйста, не обращай внимания, – считаю нужным заметить, обращаясь к сводному брату. – Обещаю не докучать тебе и твоим друзьям своим присутствием. Обычно вечерами я рисую, так что вы меня не услышите и не увидите, – и снова к мачехе: – К тому же ты знаешь, мам, как у меня обстоят дела с личной жизнью.

– И как же? – это спрашивает Стас, достаточно равнодушно, чтобы мне не составило труда ему ответить. Как всегда дежурной фразой:

– Спасибо, все хорошо.

Этот ответ ожидаемо полностью удовлетворяет его любопытство, и он отворачивается. Продолжает завтрак, уставившись немигающим взглядом в работающий телевизор на стене.

– И что, Стаська, даже не расспросишь Настю, как она все эти годы жила? Неужели не интересно? Вот она, перед тобой, спрашивай.

Лицо Стаса вдруг становится непроницаемым.

– Ты запретила мне. Помнишь?

Он все-таки взглядывает на мать, и я узнаю в этом посерьезневшем парне с твердой линией рта и острым взглядом вчерашнего Стаса Фролова. Настоящего Стаса Фролова, каким я его запомнила пять лет назад. Способного не щадить людей ни словами, ни силой своих рук.

– Так заслужил потому что!.. – Галина Фролова не была бы собой, если бы ее это напугало. – Ладно, дети, не будем ворошить прошлое, начнем все с чистого листа, благо вы оба выросли и поумнели. Так что там у тебя за планы на сегодня, Стася? Не изменились?

– Нет, мама Галя. Сейчас оденусь и поеду в город. Завтра у меня встреча с Груно Лесовским в его мастерской, он обещал посмотреть мои работы и дать консультацию насчет курса по рисунку, хочу как следует подготовиться к встрече. Ну и в университет забегу, уточнить расписание группы. Надеюсь, что не запутаюсь в расположении корпусов.

Стас слушает, потому что замечает:

– Все-таки университет?

– Да.

– А кто ты? На кого учишься? Извини, но мне действительно это интересно. Если ты успела понять: наш директор не очень словоохотлива.

Но за меня отвечает отец, и я слышу гордость в его словах. Еще тихую и осторожную, но гордость.

– Настя учится на архитектора. Изучает градостроительство, ландшафтную архитектуру и не только. Старается попробовать себя в разных направлениях науки, и у нее отлично получается.

Серые глаза Стаса не кажутся удивленными.

– Надо же, Эльф. Ты молодец. Я думал, ты станешь учителем.

Он снова повторяет данное им прозвище, на этот раз при родителях, и мне ничего не остается, как пожать плечами. Кажется, никто не заметил.

– Честно говоря, мне пока особо нечем хвастаться. И… нет, я никогда не мечтала быть учителем. А ты? Я слышала, ты скоро получишь диплом инженера?

– Так и есть, – соглашается он. – Получу. Пятый курс, впереди дипломирование. Впрочем, не уверен, что буду работать по специальности.

Эти слова заставляют мачеху оторваться от чашки с чаем и вмешаться.

– Ну, время покажет, Стаська, будешь или не будешь. Знания по жизни не за плечами носить, а умный мужчина – половина успеха в любом предприятии. Вот если бы ты еще ночами не пропадал на своих гонках…

– Мать, не начинай. Это бизнес, кому мне рассказывать, как не тебе.

– Ну да, в карман ты мне не заглядываешь, что есть, то есть, но нервничать заставляешь изрядно!

Мне вдруг становится страшно неловко.

– Мам Галь, пап, я обещаю, что попробую найти работу. Если не на выходные, то возьму какой-нибудь несложный проект. Ремонт, перепланировку, что угодно. Вы же знаете: я справлюсь. Я видела на сайте факультета объявление о новом конкурсе для студентов-архитекторов с приличным вознаграждением. Там сказано, что любой желающий может подать заявку…

– О господи, девочка моя, – смеется мачеха. – Только не снова! Одно дело Стаська и совсем другое – ты. Моему сыну по половому признаку положено быть кормильцем. Зря я его, что ли, мужиком растила? Ты с него пример не бери. Тебе учиться надо, а ему гулянки да игрушки свои оплачивать. Чувствуешь разницу? Кстати, сын, может, свозишь Настю в город-то? Если ты не занят, конечно. Составишь сестре компанию…

– Может, и свожу.

– …чтобы не потерялась.

Последние слова мачехи падают между нами, как тяжелый куль с водой, окатив невидимыми брызгами. Заставляют взглянуть друг на друга и вспомнить то, что уже случалось однажды. Вот только сегодня, после многолюдного парижского метро, я уже не та беспомощная девчонка, зовущая на помощь. С силой сжавшая руки в кулаки при виде сводного брата, не смея обнять его, когда он все-таки ее нашел.

– Галя, я отвезу Настю, – отзывается отец. – Не беспокой Стаса, зачем? Все равно ведь выходной.

Но я уже и сама протестую.

– Не нужно, пап, мама Галя. У меня есть водитель и компания, спасибо.

– Точно? – удивленно вскидывает брови мачеха, и я спешу ее успокоить.

– Точно.

После чего благодарю за завтрак, мою посуду и убегаю.

Что ж, первое утро после моего возвращения прошло вполне мирно и спокойно.

– Ааа! Матвеева! Глазам не верю! Неужели это ты?! – орет Дашка, едва замечает меня у ворот дома, выпрыгивает из машины и без лишних приветствий вешается на шею. – Я так рада тебя видеть, просто очуметь! – радостно признается, крепко целуя в щеку.

Она подросла и чуть поправилась, но все такая же обаятельная и улыбчивая девчонка. Вот только синяя прядь у виска исчезла, а стрижка из длинной превратилась в каре. Зато карие глаза по-прежнему светятся искренней радостью. Я с удовольствием обнимаю ее в ответ.

– Привет, Даш! Я тоже очень рада тебя видеть!

– Ты позавчера написала – как огорошила, честное слово! Чуть с ума не сошла от неожиданности! Как ненормальная по потолку бегала! Вот уж не думала, что когда-нибудь снова тебя увижу! Настя, – она снова обнимает меня, – неужели это ты?

И я отвечаю, смеясь:

– Я.

– Ну, поехали, Матвеева! По пути все о себе расскажешь! Зря я, что ли, у матери машину экспроприировала?! Я же теперь без колес как без рук! Правильно говорят феминистки: мир для сильных женщин, умеющих брать свое. Вот и я беру без спроса. Мать, конечно, возмущается, – хохочет Дашка, – но уже привыкла. Сама дочь такой воспитала, теперь некому жаловаться!

Но когда мы садимся в темно-красный автомобиль и выезжаем из Черехино, это мне становится так интересно, что не обождать. Именно я пристаю к подруге с расспросами, пользуясь тем, что она следит за дорогой. Ее сообщение в социальной сети, полное счастливых, а затем грустных смайликов, все еще держит меня в неведении относительно личной жизни Даши Кузнецовой.

– Даш, так что там у тебя насчет положения «все сложно»? Разве ты не с Петькой? Я была уверена, что вы вместе. Специально не стала искать страницу Збруева, хотела от тебя услышать.

– Потом. Все потом, Настя, я тебе уже писала. Сначала ты! Рассказывай давай все-все! Я хочу услышать новости о тебе во всех деталях! Где ты была все это время? Почему не приезжала? Господи, и что это за красавчик-блондин с тобой в обнимку на фото? Он же охренеть до чего симпатичный!

– Мой друг француз.

Дашка недоверчиво улыбается, хитро жмуря глаз.

– Только друг?

– Только, – киваю я. – Мы с ним два лета прожили вместе во Франции. Учились на одних курсах, вели общий проект. Арно замечательный парень! – честно вздыхаю, с улыбкой вспоминая белокурого Бонне. – И очень легкий человек, с ним было весело.

Девушка с пониманием подмигивает:

– Друг? Ну, коне-ечно! – хохочет. – В Европе это теперь так называется, да, Матвеева? Друг, с которым весело?!

– Постой! Ты все не так поняла! – спешу я возразить, но разубедить Дашку и раньше-то было нелегко, а сейчас, когда мы обе охвачены радостью встречи, и вовсе видится невозможным. – Ладно, думай как хочешь! – смеюсь, решив, раз уж она все равно меня не слышит, оставить рассказ об Арно и нашей с ним совместной жизни на будущее.

– Париж! Версаль! Ну, мать, ты даешь! Кто бы мог подумать! Какие еще будут сюрпризы?

– Это не я даю, Даш, это все мачеха. Она много сделала для меня. Ты даже не представляешь, насколько много!

– А чего мне представлять-то? – поднимает плечо Кузнецова, и в этом коротком движении девушки я с удовольствием узнаю свою вчерашнюю девчонку-одноклассницу. – Я тебя вижу и верю!

– Очуметь, Настя, до чего же ты классная! – хватает меня за руки, когда мы подъезжаем к торговому центру и выходим из машины, оставляя ее на парковке. – Дай посмотрю на тебя! Ну и фигура! Маринка от зависти сдохнет!

Я мрачнею, и Дашка неожиданно тоже. Мы как будто вместе не хотим продолжать разговор. Я задавать вопросы, а она отвечать.

– Потом, все потом! – снова машет рукой, беря меня под локоть, уволакивая за собой к центральному входу в магазин, и я соглашаюсь:

– Ладно, Кузнецова, как скажешь.

У Дашки полная грудь, тонкая талия и аппетитная попа. Она честно целый час бродила за мной по отделу «Мир художника», разглядывая кисти, мольберты и тюбики с краской, с важным видом царапая ноготком холсты, и теперь с чистой совестью больше получаса крутится у зеркала в примерочной магазина женского белья, примеряя купальники. Строит своему отражению вызывающе-эротичные рожицы и на мой смех отвечает, что скоро в универе будет День потерянного студента, и вот тогда я ее пойму и запою по-другому!

– Конечно, если у тебя в загашнике не окажется красивого купальника! Потому что девчонки у нас огонь, сама увидишь, а виновник праздника – технический факультет, где полным-полно симпатичных парней! Так что мы, одинокие и свободные, должны быть на высоте! Нет, ночи холодные, ясен пень, но вдруг случится чудо и придется раздеться?!

– Дашка, ты самая лучшая, даже не сомневайся!

И девушка тут же закатывает глаза, закусывает губы, принимая позу опытной обольстительницы.

– А то!

После чего мы вместе хохочем. Как же я скучала по ней!

После трех часов променада коридорами и этажами торгового центра мы здорово устали. В руках полно пакетов. Итальянский ресторанчик с вывеской «la pizza Paolo» в это время почти полон, но нам с Дашкой все же удается найти свободный столик у окна, сбросить покупки возле стены и заказать вожделенный кофе и фирменную пиццу, чтобы успокоить урчащие от голода желудки.

– Валяй, Матвеева, спрашивай! – великодушно разрешает подруга, когда ее чашка кофе выпита, фирменное блюдо съедено, а мне остается сделать несколько глотков уже остывшего эспрессо. – Вижу ведь, что хочешь.

Хочу. Я ни о ком ничего не знаю. Не хотела знать до своего возвращения. Найдя Дашку, решила, пусть она сама все расскажет.

– Так что там с Петькой? – не терпится мне узнать. – Как у него дела? Почему ты одна, Кузнецова? Мне казалось, что вы со Збруевым обязательно будете вместе. Ты помнишь, как он за тобой хвостиком ходил?

Дашка снова хмурится, и меня прошибает страшная догадка.

– Петька… Неужели он… с ним…

– Да нет, – отмахивается подруга, но грусть с лица не прогоняет. – Все хорошо с Петькой, Настя, жив-здоров. Такой бугай стал, что даже из бабуина вырос! Сейчас все парни двинулись на качалке, вот и он тоже в культуристы подался. На физтехе учится, что-то с самолетостроением связано. Встречается. Кажется, даже жениться готов.

– Что? Да ну!

– Ага, – кивает Дашка. – И знаешь на ком?

– На ком?

– На Маринке Воропаевой. Прикольно жизнь перемешала карты, да?

Не то слово. Вот так новость. Она буквально огорошивает меня и чувствуется как ужасно неправильная. Невероятная. Услышав которую, хочется сказать: «Неправда! Такого просто не может быть!» Я же сама видела, как Петька смотрел на Дашку. Как будто кроме нее для него других девчонок не существовало! Хотя нам было всего пятнадцать-шестнадцать лет. Все действительно могло измениться.

– Сама в шоке, – улыбается кривой улыбкой подруга. – Воропаева выставила статус «Помолвлена», и, кажется, Петька тоже счастлив. Ходит с ней как баран. Фу! Не хочу о них говорить.

– Ничего не понимаю. А как же ты?

– Ой, Настя, давай не будем. А если будем, то в следующий раз, хорошо? – просит Дашка. – Я себя знаю. Сейчас расстроюсь и снова разревусь как дура.

Значит, еще болит.

Мне не хочется, чтобы Дашка ревела, и я развлекаю ее историями из своей версальской жизни. Рассказываю о том, как в первый же день знакомства с Арно проиграла ему спор на желание, и в выходные парень привез меня в парижский Диснейленд, чтобы прокатить на американских горках. И как я его потом без всякого стеснения чуть не задушила, когда ноги перестали дрожать. А он, смеясь, уговаривал меня ругаться по-французски, потому что по-русски ни слова не понимает.

– А еще Арно научил меня метко стрелять. Рядом с нашей архитектурной школой находился тир, его держал старик-француз вместе с кафе, и мы частенько после занятий заглядывали к отставному полковнику, чтобы поесть мороженое и пострелять. Так что я теперь запросто могу выбить десятку, представляешь!

Мне нравится разговаривать с Дашкой. От нее веет энергией и позитивом, несмотря ни на что – искренней радостью и настроением, и мы, не в силах расстаться, отправляемся в кино. Смотрим комедию, снова хохочем, жуем попкорн, после – гуляем парком, и только потом она отвозит меня домой.

– Увидимся в универе, Матвеева! Ты знаешь, где меня найти! И смотри у меня! – Дашка строго грозит из машины пальцем. – Завтра обязательно надень что-нибудь посексуальнее! У тебя не факультет – конфетка! К черту скромность! Хочу, чтобы моя подруга утерла всем нос!

– Поверь, Кузнецова, мне хочется этого меньше всего.

– Да кто тебя спрашивает, Насть? – округляет Дашка глаза. – Ты из Парижа приехала, мать, или где?

– Я не собираюсь об этом кричать.

– И не нужно! Сами увидят, если глаза есть. Ты, главное, марку держи, иначе смысл?

– Вообще-то весь смысл был в обучении.

Но подруга уже не слушает, громко сигналит и уносится в город, а я возвращаюсь в дом – мне не терпится рассмотреть покупки. Долго вожусь с расстановкой, раскладываю вещи, подготавливаю конспекты, и когда наступает ночь, на цыпочках крадусь из ванной комнаты родителей к себе на второй этаж, где спешу упасть в постель. Лежу, отвернувшись к стене, думая о том, что в следующий раз, если снова замечу дверь спальни Стаса открытой – ни за что не остановлюсь, чтобы увидеть его стоящим у окна ко мне спиной, сунувшим руки в карманы домашних брюк.

Какой черт меня дернул? Наверняка он слышал мои шаги.

Интересно, с каких это пор Стас не закрывает дверь в спальню?

И… неужели у него всегда была такая красивая, по-мужски широкая спина?

Наверно, всегда.

Господи, о чем я думаю?

М-да…

Спать!

Но когда через пятнадцать минут во дворе раздается звук двигателя мотоцикла и в приоткрытое окно долетает шум механизма, запирающего ворота, я снова открываю глаза, чтобы вздохнуть.

Уехал.

Интересно к кому? И куда?

Университет встречает меня добродушно. В нашей группе тридцать человек, поровну девушек и парней, и я с удовольствием растворяюсь среди новых лиц, выбираю светлое место у окна и включаюсь в занятия. Игнорирую шуточки со стороны соседа в свой адрес, довольно милые и симпатичные, и стараюсь держаться со всеми приветливо, не спеша о себе распространяться. Ни к чему это, как бы ни казалось Дашке. И ничего сексуального, о нет! На мне брюки-капри, легкая блуза без рукавов и лодочки. (Когда у тебя сумка с учебниками, чертежными принадлежностями и красками, невольно задумаешься о высоте каблука.)

Я люблю архитектуру, преподаватели внушают доверие, и за учебным процессом занятия пролетают незаметно. Я даже успеваю потрещать по телефону с подругой и поделиться впечатлениями о новой группе, прежде чем, выскочив из университета, отправиться в художественный салон-школу Груно Лесовского на первый урок по рисунку. Остаюсь в мастерской художника до позднего вечера, наблюдая за его работой, за работой его учеников, и когда оказываюсь на остановке – уже заметно смеркается.

Я как раз смотрю на часы и интересуюсь у незнакомой женщины насчет ближайшего автобусного рейса в Черехино, когда меня окликает знакомый голос.

– Стас? – я оборачиваюсь и неуверенно подхожу к темно-синему автомобилю, притормозившему у обочины, заглядывая в приоткрывшуюся мне навстречу дверь. – Ты что, ты…

– Нет. Случайно. Проезжал мимо и увидел тебя.

– А-а.

– Настя?

– Что?

– Ты сядешь или так и будешь стоять? Мне казалось, ты меня уже успела рассмотреть. В один дом ведь возвращаемся.

– Ах да, конечно.

Я сажусь и втаскиваю следом сумку. Неловко ерзаю на сиденье, не зная, куда пристроить тубус с рисунком.

– Дай сюда.

Стас забирает у меня футляр и откладывает назад. Наклоняется к плечу, чтобы защелкнуть у бедра ремень безопасности.

– И телефон, – коротко командует, а я от неожиданности подчиняюсь.

– Вот…

Это странно и необычно – вот так, запросто, находиться с ним рядом, и я продолжаю смотреть на парня, не понимая, почему согласилась.

Он набирает номер, его сотовый отзывается, и он тут же вбивает в мой телефон свое имя. Возвращает в руки, с невозмутимым видом отъезжая от остановки.

– Уже поздно. Если снова придется возвращаться в такое же время – просто набери меня, хорошо? И я приеду.

– Зачем?

– Чтобы забрать тебя.

– Зачем? – снова повторяю, но тут же сама себя осекаю. – Не нужно, Стас. Я доберусь сама.

– Настя!

– Да?

Он смотрит коротко, но очень серьезно.

– Мне не сложно, ясно?

Не ясно. Ничего не ясно. И неправда, это чертовски сложно. Я помню, а потому отворачиваюсь.

– Если и придется, ты можешь оказаться не один. Я не врала, когда обещала не затруднять тебе жизнь. В следующий раз я вызову себе такси.

Вряд ли мне когда-нибудь удастся смутить его. Вот и сейчас он просто отвечает:

– Тебя не должно это волновать. Так позвонишь?

Но я все равно предпочитаю промолчать.

Нет, не позвоню. Конечно, нет. И вообще, постараюсь тебя избегать. Зачем я только села в машину? И ведь ничего не случилось, а сердце уже откликнулось стуком, и плечо покалывает в опасной близости от парня. Неважно, что он до меня даже не дотронулся.

Но когда мы приезжаем домой, я отношу сумку наверх, а затем спускаюсь в кухню к ужину, – мой сводный брат уже там и даже что-то химичит у плиты.

– Ты поужинаешь со мной яичницей с ветчиной? – легко предлагает, как старому другу. – В холодильнике пусто, родителей до сих пор нет, а все остальное я готовлю препаскудно. Боюсь испортить.

Боится или нет – не знаю, но запах в кухне стоит очень даже аппетитный.

– Не откажусь. Честно говоря, я здорово проголодалась.

– Вот и отлично.

И мы снова сидим напротив друг друга, чувствуя звенящее в тишине напряжение, даже не пытаясь завязать разговор, пока я не встаю, чтобы приготовить нам кофе.

Во всяком случае, это справедливо.

Когда я вечером пробегаю из ванной комнаты в свою спальню – дверь Стаса снова открыта, а он точно так же полураздетый стоит у окна.

– Эльф! – вдруг окликает, когда я уже готова впорхнуть к себе, чтобы сказать: – Спокойной ночи. Так много лет хотел тебе пожелать.

Обычные слова, опасные слова, сказанные будто невзначай. Но они тут же, как цепкие нити прошлого, проникают под кожу, забираются в душу, и мне уже непросто закрыть за собой дверь.

– Спокойной ночи, Стас.

Следующая неделя все больше погружает меня в учебу. Я нахожу друзей в группе, знакомлюсь с преподавателями, и конечно, собираюсь вместе с другими студентами принять участие в конкурсе на лучший архитектурный проект факультета. Но это еще случится не скоро – основное участие, консультации и финал, и я с удовольствием отдаюсь урокам с маэстро Лесовским, стараясь возвращаться домой не слишком поздно. Просыпаюсь как можно раньше, чтобы помочь мачехе с уборкой и готовкой, а вечера провожу в своей комнате за чертежами и рисунками…

И снова дверь в спальню сводного брата открыта.

Вот опять…

Она открыта даже тогда, когда его нет. Почему? Не знаю. Я часто останавливаюсь на пороге, но все же не решаюсь войти. Наверняка он запрет ее, если приведет девушку. Я вовсе не хочу за ним следить, но каждый вечер, проходя мимо открытой спальни Стаса, с замиранием сердца ожидаю, что однажды она все-таки окажется заперта.

Я не должна об этом думать. Не хочу.

– Анастасия Матвеева, не так ли?

– Да. Здравствуйте, Василий Игоревич.

– Это правда, что у вас была практика в летней школе архитекторов? Во Франции?

– Да, в Версале. Я прослушала два курса архитектуры и дизайна и защитила по ним проект.

– Судя по оценке вашего куратора – замечательная работа, достойная внимания. Разрешите посмотреть? Что за тема?

– Проект летнего парка. Здесь все: эскизный проект, чертежи и визуализация. Но это соавторский труд, хотя я готова ответить по каждому замечанию, так как вела основную работу. Мы работали в парах и тройках, чтобы максимально учесть все нюансы, такова была политика архитектурного ателье.

– Как интересно… Вы разрешите до завтра оставить этот проект у себя?

– Конечно.

– Что ж, думаю, ответ на вашу заявку по участию в конкурсе будет положительным.

– Спасибо!

Я выхожу из деканата, где зарегистрировала свое участие в конкурсе, и спешу на улицу. Сегодня пятница, у нас с Дашкой грандиозные планы на вечер, и я смотрю на часы, отыскивая учебный корпус подруги. Стучу каблуками по аллейке, обхожу студентов, остановившихся поболтать и покурить, обдумываю план будущего проекта, когда вдруг останавливаюсь, едва не врезавшись носом в грудь светловолосого парня.

– Настя? Матвеева? Постой! – на мои плечи ложатся чьи-то руки. – Неужели ты?!

Я поднимаю лицо. Вот так встреча!

Петька Збруев! Не школьник, но молодой мужчина. И совсем не бугай, как расписала Дашка, хотя вырос и возмужал, это правда. Прическу поменял, стал очень симпатичным, и глаза по-прежнему открытые и настоящие. Смотришь в них, и так не хочется верить рассказу подруги.

– Я, Петь, – улыбаюсь парню в ответ. – Привет, Збруев!

– Привет, Матвеева! Вот так сюрприз! Какими судьбами в городе, Настя? Я слышал, что ты уехала на север.

– Уехала, – соглашаюсь, – а сейчас вот вернулась. Я теперь здесь учусь, Петь, на архитектурном факультете. Всего две недели, как перевелась. Так что мы с тобой еще обязательно увидимся.

Парень с интересом смотрит на меня.

– Ты изменилась, Настя. Стала очень красивой. Утонченной, что ли, – Петька смеется, так же, как прежде, от смущения запуская пальцы в волосы. – Извини, но я не мастак отвешивать комплименты, а сказать хочется.

– И не нужно.

– Нет, нужно. Впрочем, ты всегда была красивой девчонкой, не думай, что я не замечал.

Он говорит это просто, без тайной мысли, как добрый старый друг, который по тебе скучал, и я улыбаюсь.

– Но тебе нравилась другая, я это помню.

– Помнишь? – он кажется удивленным. – Да, нравилась. Очень.

Радостных глаз Петьки вдруг касается печаль, и я понимаю, что неплохо бы сменить тему.

– А что ты здесь делаешь, Петь? Это же юридический факультет, верно? Я слышала: ты учишься на физико-техническом.

– Да так… – парень неожиданно смущается. – Мимо проходил, друга искал. А ты?

– А я к Дашке спешу. Мы через пять минут встречаемся, чтобы успеть за вечер осуществить вагон планов, ты же знаешь Кузнецову, – смеюсь. – С ней не соскучишься. Хочешь, привет передам?

Я не знаю, зачем это говорю? Может быть, захотелось что-то увидеть в его глазах? То чувство, которое не могло меня обмануть пять лет назад? Но Петька отвечает с неожиданным упрямством.

– Не нужно.

И тут же спрашивает, не отпуская меня:

– Послушай, Настя, если ты недавно перевелась, ты обязательно должна узнать традиции нашего университета! У нас грядет «День пропавшего студента», и в следующие выходные мой факультет устраивает праздник с выездом на природу. Присоединяйся! Будет весело! Толпа обещает быть огромной! Костры, палатки, пиво и просто хорошая компания. Ну?

– Не знаю, Петь, получится ли.

– Конечно, получится! Будут наши из школы… И вообще интересно. Ты можешь и подругу захватить с собой! Вдруг ей тоже захочется поехать!

Он не называет имен, но я понимаю, что речь идет о Дашке. Смотрю на Петьку, а он на меня, пока вдруг не отворачивается. Не от смущения или промелькнувшей в глазах надежды, а потому что на плечо уверенно ложится девичья ладонь.

– Петь, почему у тебя телефон отключен? Снова скажешь, что аккумулятор сел? Я уже устала звонить! Ты вообще собирался меня искать или нет? Мы же договорились уехать вместе! Лучше бы нашел, вместо того, чтобы тут с незнакомыми девушками…

– Марин, это Настя. Настя Матвеева, помнишь? Она училась с нами в десятом классе.

– …разговаривать не пойми о чем. Так мы едем или нет?

– Марина?

Я тоже вместе с бывшим одноклассником смотрю на девушку, которой, кажется, отказал слух.

Помнит. Ну, еще бы. Я уверена, что она меня не забыла. Но взгляд переводит не сразу, словно ей требуется время, чтобы вспомнить мое имя и осознать, кто перед ней.

– Эм-м, Петь, мой папа, он ждет нас…

Боже мой, как хорошо, что я готовилась произвести впечатление на декана и теперь могу легко развернуться на тонких каблуках, взметнув в повороте шелковой юбкой и длинными волосами. Этот цирк с внезапной потерей памяти неприятен мне, как неприятна сама девушка, в отличие от ее парня. И я говорю Петьке, что ухожу. На прощание касаюсь рукой его запястья, обещая:

– Ничего, этот провал в памяти у твоей девушки я переживу. Я постараюсь быть, Петь. И подруга – тоже!

– Это она о чем? – слышу ревнивое за спиной, но мне уже совершенно все равно, что именно Збруев ей ответит. Я долго выздоравливала и сумела вычеркнуть этого человека из своей жизни однажды и навсегда.

Даша Кузнецова – будущий юрист. Моя подруга изучает право и когда-нибудь надеется стать успешным адвокатом и настоящим воином в борьбе за права женщин и детей. Я ловлю ее у выхода из учебного корпуса сразу же после лекции по юридической психологии – бледную и очень взволнованную, и снова повторяю, что, конечно, у меня всегда найдется для нее время.

Сегодня у Дашки первое ответственное задание, косвенно касающееся ее будущей профессиональной практики. С легкой руки ее матери, известного в городе доктора психологии, ей, как волонтеру, предстоит провести один час в беседе с трудными девочками-подростками из интерната для детей с девиантным поведением, и она с утра забросала меня эсэмэсками и звонками с просьбой своим присутствием поддержать в ней моральный дух и боевой настрой.

«Ну, пожалуйста, Насте-е-ен! Это же особенные подростки! Одна я точно буду заикаться, мычать и вообще опозорюсь перед детьми нафиг! На какое тогда доверие с их стороны я смогу рассчитывать? Они же радары, похлеще радиоволновых, каждый импульс ловят!»

Я не хочу оставлять подругу одну и еду с Дашкой. Воспитанники на деле оказываются совсем юными девчушками – двенадцати-тринадцати лет, поначалу колючими и осторожными, но у Кузнецовой талант располагать к себе людей, слушать и находить правильные ответы, и вместо часа мы проводим с детьми почти четыре. А я еще и умудряюсь с ними рисовать. Совершенно измотанные их откровенными историями и нежеланием отпускать нас, возвращаемся домой, бредем по центру города с мороженым в руках, праздно болтая о своем, пока вдруг не встречаем знакомую Дашке компанию студентов.

Это парни и девушки с ее курса, сегодня пятница, и молодые люди настойчиво зовут нас в клуб.

– На-асть, пошли, а? – снова канючит Кузнецова, когда я говорю, что настроена ехать домой. – Часик посидим и по домам! Никто не говорит о целой ночи, но танцы и немного алкоголя – это то, что нам с тобой сейчас нужно! Ну, На-асть!

Мне тоже хочется немного развеять голову, чужие судьбы все еще живы в памяти, и я соглашаюсь, однако беру с Дашки слово, что вечер в клубе не продлится долго. Субботнее утро, конечно, щедрое на сон, но у меня слишком много обязательств перед собой.

– Ты не представляешь, Лаптев, скольким людям не хватает веры в себя. И как порой важно, чтобы кто-то в этом мире тебе поверил и выслушал. И заметь, Ромочка, я сейчас даже не о психологической помощи говорю! Только о сочувствии и внимании, улавливаешь?

Мы сидим с компанией Дашки в модном клубе «Бампер и Ко» и потягиваем «Мохито». В кои-то веки я слегка пьяна, слегка расслаблена и вполне довольна жизнью.

– Кузнецова, не надоело? Выдохни! – смеется полноватый парень, обнимая подругу за плечи. Подмигнув мне, кивает в сторону танцпола: – Лучше пошли, потанцуем, а? Твоя подруга снова меня продинамила. Так и закиснуть недолго, барышни! А это в наши планы совершенно не входит!

Но мы не киснем. Мы танцуем с Дашкой, иногда с ребятами из компании, но в основном сидим и слушаем музыку. Я до сих пор не рассказала о встрече с Петькой, не желая расстроить ее раньше времени, и когда она сама в разговоре вскользь упоминает о бывшем однокласснике, я сознаюсь, что сегодня видела его в университете. И Марину Воропаеву тоже.

Подруга молчит и грустнеет на глазах, как уже бывало однажды, и я не выдерживаю.

– Даша, – спрашиваю, не отпуская ее взгляд, – и все-таки, что между вами с Петькой произошло? Почему вы не вместе? Ну не верю я, что Збруев мог вот так запросто переболеть симпатией к тебе. Взять и на ровном месте влюбиться в Воропаеву. Понимаю, что мы были очень молоды и все возможно, но сегодня он не выглядел таким уж счастливым. И уж точно помнит тебя, можешь мне поверить, независимо от того, какой статус их отношений написала Марина.

– А толку-то, что помнит? – опускает глаза Дашка. Вздохнув, отпивает коктейль. – Все, ушел поезд, Настя, даже свистка не слышно. Он теперь с другой, и точка. Не хочу о нем говорить!

И все-таки Кузнецова говорит, когда я уже не надеюсь услышать ответ. Рассказывает о прошлом, по-прежнему пряча глаза, так, словно я могу осудить ее за то, чего еще не знаю.

– Я сама виновата. Глупая была. Кто же знал, что все так обернется. Только что уж сейчас крылышками обожженными махать, делая вид, что я белая и пушистая, а Збруев гад. Это неправда, Настя. Все не так.

– А как же?

– Понимаешь, Петьке вот не дала, когда дело до секса дошло, все казалось, что не настоящая любовь у нас с ним. Детская, смешная. А какому-то придурку, что показался старше и опытнее – так запросто. Даже не поняла, как все случилось. А он, сволочь, на следующий день даже имени моего не вспомнил. Просто пьяная вечеринка и очередная глупая девчонка, развесившая уши. Я потом так ревела, что хотелось себя убить.

Петька тоже был на той вечеринке, видел, с кем ушла. До последнего за руки цеплялся, а я… Помню, тогда еще подумала: что же он в драку из-за меня не лезет, если так сильно любит? Дура! Подвига захотелось, проверить чувство! Он ведь тоже с Маринкой с той ночи и вечеринки.

Дашка неожиданно улыбается, как будто прячет за улыбкой боль.

– Он ненавидел меня, я это чувствовала. И сейчас ненавидит, а ты говоришь…

– А если извинишься?

– А смысл, Матвеева? Чтобы вновь все вспомнить и пережить заново?.. И потом, они с Воропаевой пара, это я получила по заслугам. Как подумаю, что наделала, такой грязной себя чувствую. Поверишь, Настя, короткий секс из упрямства и боли, а уже два года расхлебать не могу. Они-то, парни, вешаются, и я вешаюсь в ответ, но как до дела доходит – перемыкает. Словно знаю, что с ними все будет так же, как в первый раз, и не хочу повторений. Пусть хоть Петька будет счастлив, раз уж не я.

Еще одна новость, от которой отнюдь не становится легче. Да, наворотила дел Дашка – не расхлебать. Я замолкаю, не зная, что сказать в ответ, в душе отчаянно жалея девушку.

– Эй, Лаптев, чего заскучал? Пошли, что ли, потанцуем! – подруга делано смеется и утаскивает парня на танцпол, а я все никак не могу прийти в себя от ее признания.

Как глупо и как невероятно больно за них двоих, за хороших ребят, что так и не стали близкими людьми. Это же Дашка и Петька, мои верные друзья из той прошлой жизни, которая оставила раны и в моем сердце тоже, и я неожиданно понимаю, что заново пропускаю забытую боль сквозь себя, вызывая в памяти воспоминания.

Мне нужен воздух. В дорогом и модном клубе «Бампер и Ко», где этим вечером полно молодежи, мне вдруг становится жизненно необходимо почувствовать клочок свободы. Сделать хоть какое-то движение в устоявшемся вокруг меня вакууме относительного спокойствия навстречу собственной судьбе. Рваный вдох, чтобы не задохнуться. Это ощущается как непонятный вызов, отозвавшаяся из глубины души тоска, непролитыми слезами толкнувшаяся в грудь, и я встаю и направляюсь к выходу. Иду мимо танцпола, между танцующими парочками, освобождая себе путь руками, мимо длинной стойки бара, игнорируя чужие голоса и приветливые смешки, собираясь то ли сбежать, а то ли совершить какую-нибудь глупость… И вдруг останавливаюсь, увидев перед собой Стаса.

Он сидит с парнем, широкоплечим и высоким, себе под стать, и о чем-то говорит. Рядом крутится официантка, принимая от бармена заказ, и я наблюдаю, как девушка улыбается, стараясь привлечь внимание парней. На краткий миг мне даже становится ее жалко, когда другая девица, более удачливая и яркая, подходит к сводному брату и опускает ладонь ему на грудь. Что-то коротко сообщает, кокетливо смеясь, показывает коротким взмахом руки в сторону выхода… и, кажется, даже не замечает, что парень ее не слушает…

Жаль, что все так предсказуемо и логично, но это мой личный момент откровения, и я в полной мере принимаю его. Не только Дашке, мне тоже никогда не стать по-настоящему счастливой.

Я стою от Стаса в трех шагах и смотрю на крепкую грудь, обтянутую светлой футболкой, на которой лежат тонкие пальцы – холеные, с длинными отточенными ногтями. Сейчас девушка предлагает ему пойти с ней, или мне кажется? Я не сильна в игре полунамеков и тактильных приглашений, но почти завидую ее смелости. И ненавижу, что это волнует меня. До боли.

Я чувствую на себе его взгляд и поднимаю глаза. Не знаю, почему остановилась здесь, но сбегать поздно, и я сажусь за барную стойку, чтобы заказать себе у приветливого бармена еще один «Мохито», и жадно припадаю к бокалу.

Что со мной происходит? Это я или все же не я? Еще недавно, помнится, Арно стоило больших усилий уговорить меня выпить даже один алкогольный коктейль, а сегодня я, кажется, сама не знаю меры. Хотя все до смешного прилично, чего я волнуюсь?

– Хочешь еще?

Его ладонь ложится рядом с моей, а сам он подходит так близко, что я могу спиной чувствовать тепло его тела.

– Нет, спасибо. И, пожалуйста, не думай, что я искала тебя.

– Ты одна здесь?

– С друзьями. Стас?

– Да? – не нужно поднимать голову и искать темный взгляд, я и так чувствую, что все его внимание сосредоточено на мне.

– Разве тебя не ждут?

– Нет.

– Мне показалось иначе.

– Никто по-настоящему важный, поверь. А друг поймет.

Как это легко, разделить людей на «важных» и «неважных». Разделить время на «до» и «после». Разделить чувства на «прошлые» и «настоящие». Дать ненавистной Скелетине прозвище Эльф, а затем заставить ее признаться в том, что со временем сотрется из памяти. Затупится из остроты или рассыплется в пыль.

– Верю, – я неожиданно тихо смеюсь своим мыслям. Горечь от них такая явственная, что только так я могу прогнать подступившие к горлу слезы.

– Что с тобой, Эльф?

– Не обращай внимания, Стас, просто еще один длинный день и крепкий «Мохито».

– Настя…

Но я уже встаю и отставляю бокал. Повернувшись к парню лицом, смотрю в серые глаза, желая найти ответ.

– Потанцуй со мной, мой сводный брат, – вдруг прошу, улыбаясь. – Все равно для тебя завтра станет неважно, кто с тобой был, я или другая. А нет, так я приглашу твоего друга. Как думаешь, он не откажет мне? Я помню этого парня. Это ведь он когда-то помог тебе найти меня в ночном городе?

Я знаю, что не ошиблась, но Стас по-прежнему серьезен.

– Он. Но мне не нравится твое настроение, Эльф. Я не отпущу тебя к друзьям. А Бампер тебе наверняка откажет. У Витьки большая любовь, он не разменивается на девчонок даже в такой мелочи, как танцы.

– Надо же, – я с искренней завистью смотрю на рыжеволосого парня, наблюдающего за нами, – хоть у кого-то в жизни большая любовь. Твой друг счастливчик!

И Стас вдруг тоже грустно улыбается:

– Это точно.

Он обнимает меня за талию и увлекает к танцполу. Найдя ладонь, сжимает ее в своей, переплетает пальцы, другой рукой притягивает к себе, а мне вдруг хочется дотронуться до его груди так, как это сделала незнакомая девчонка. Легко погладить гладкие, упругие мышцы плеч, провести пальцами к шее, снова заглянуть в глаза, чтобы услышать на выдохе неожиданно нежное и горячее, ударившее в висок:

– Настя…

Значит, все-таки приглашение. Как все просто в этом мире. Оказывается, иногда можно обойтись без слов. Без привязанностей и обещаний, без чувств.

– Когда-то ты терпеть не мог, если я тебя касалась.

– Нет, это не так.

– Я хотела тебе понравиться, хоть немножко, но ты меня не замечал…

– Я всегда тебя замечал. И ты мне нравилась – тоненькая синеглазая девчонка, что была похожа на сказочного эльфа. Очень сильно нравилась.

– Нет, ты меня ненавидел.

Я замираю рядом с ним и снимаю с себя его руки, понимая вдруг, что проиграла своей смелости. Не получился у нас танец. Не рассчитала собственной силы, и это становится невыносимо – находиться возле него, чувствовать жар его тела настолько близко и помнить, помнить о чужих руках. Это все хмель, не иначе, но я не могу не сказать то, что столько времени съедает меня изнутри.

– Почему ты никогда не спрашивал обо мне? Не хотел узнать, как я жила? Даже если Галина Юрьевна тебе запретила, почему не пытался?! Зачем ты в тот вечер заставил меня сказать, если сам забыл тут же?!

– Настя, это не так.

– Нет, так! Ты, Фролов, самый жестокий человек, которого я знала. Ты забыл, а мне теперь с этим жить. Лучше бы ты никогда не знал меня. Лучше бы не знал! Ты был прав, когда однажды сказал мне эти слова.

В сумочке на плече настойчиво отзывается телефон. Вовремя, чтобы я смогла отвести от Стаса взгляд и отвернуться, не желая слышать ответ.

– Матвеева, ты где? Пора домой. Я тут стою одна у входа и реву, и если ты сейчас же не придешь – быть потопу!.. А Лаптев, гад, сказал Антохину, чтобы тот мне больше не наливал, представляешь? Изверг! А если мне плохо? Ведь может мне быть плохо, Насть? Что я, не живая, что ли?!

Дашка. Действительно плачет и всхлипывает в трубку. И, кажется, умудрилась выпить что-то гораздо крепче, чем я.

– Уже иду, Даш. Держись там! Не нужен нам потоп, слышишь!

– Настя, подожди!

Пальцы Стаса скользят по запястью, но я уже разворачиваюсь на каблуках и иду в сторону выхода, жалея и не жалея о сказанных словах. Понимая, что легче-то не стало. Все только хуже.

– Я ухожу, Стас, извини. Подруга ждет, и просто хочу домой.

– Если ты забыла, нам по пути.

– Вот уж нет!

Однако он возвращается к бару, сдергивает со стула черную кожаную куртку и нагоняет меня, и не думая уходить, когда я вижу Дашку и подхожу к ней.

– Пойдем, Даш, – аккуратно беру девушку под руку, оглядывая парковку. – Попробуем найти такси.

– Не нужно такси, я отвезу.

У Дашки сумка сползла с плеча, прическа растрепалась, и она не на шутку раскисла, сморкаясь в носовой платок, но услышав голос Стаса, поднимает голову и подозрительно смотрит:

– А кто это у нас здесь такой благодетель нарисовался? Матвеева, ты что, уже успела кого-то подцепить? Почему я не в курсе?

– Привет, Кузнецова. Давно не виделись.

– О! Красавчик Фролов. Ну, конечно! Олень с медалью! Сводный брат Матвеевой, на котором печать ставить некуда от разбитых девичьих сердец. Привет, Фролов! А ты что же, пришел сюда нас воспитывать? Чего надо?

Подруга хмурит взгляд и сердито поджимает губы, а я поправляю сумку на ее плече, проводя рукой по волосам. И зачем я только рассказала ей о Петьке? Знала бы, чем все обернется, не бередила бы душу ни себе ни ей. А теперь обеим так плохо, что хоть волком вой.

– Даже не думал, Кузнецова. Так едем?

Голос Стаса – по-мужски уверенный, с легкой хрипотцой – звучит располагающе и спокойно, но Дашке так не кажется.

– Ни за что! Знаю я таких, как ты! Чтобы я еще раз повелась на смазливую рожу и предложение – хрен тебе с маслом в павлиний зад, а не Кузнецова!

– Даш, успокойся. Если хочешь, мы уедем. Сами. Куда скажешь.

Но Дашку уже не остановить.

– Тоже, наверно, имен своих бывших подружек наутро не помнишь, а, Фролов? Ну же, признайся! Все на одно лицо или все-таки чем-то отличаются? Разрезом глаз, размером груди, задницы, чем?

– Не помню. На одно.

– Так как вам надо дать, чтобы вы запомнили?

– Дашка, прекрати! С ума сошла!

Но парня вряд ли смущают произнесенные ему в лицо слова.

– Никак. От таких, как я, лучше держаться подальше, чтобы потом не реветь. Разве мама тебе не говорила?

– Говорила, – в сердцах соглашается подруга, снова громко всхлипнув. – Если бы я ее еще слушала! Знала ведь, что все вы козлы, оттого и обидно!

Обидно, еще как обидно. И кажется, Дашке гораздо хуже, чем мне поначалу показалось. Вот уже и тушь по щеке кулаком размазала, и помаду.

– Согласен. Только ты не моя подружка, Кузнецова, никогда не была и не будешь, так, может, поедем? Захочешь, возьмешь у подруги телефон и завтра выскажешь мне все еще раз, обещаю выслушать и даже покаяться.

– Не дождешься, Фролов. Я тебе не Его Святейшество Римский Папа, чтобы отпускать грехи!

Стас подходит к черному автомобилю марки «BMW», садится за руль и заводит мотор. Открывает двери, приглашая нас сесть в салон.

– Настя, – смотрит мне в глаза, – не упрямься. Будет лучше, если именно я отвезу Дашу домой. Через пять минут все будет только хуже. Не нужно ее никому видеть.

– Это ведь не твоя машина?

Да, аргумент откровенно слабый, но, собственно, больше сказать нечего. Подруга киснет на глазах.

– Машина друга, я сегодня на мотоцикле. Не думаю, что справлюсь с байком и с вами двумя. Так поехали?

Поехали, черт бы тебя побрал, мой сводный брат. И меня заодно со всеми неудачными протестами!

Когда мы уже садимся в автомобиль, выезжаем на проспект, и Дашка, утирая платком нос, называет адрес, Стас вдруг спрашивает очень серьезно в тишине салона:

– Кузнецова, я только про оленя не понял, это ты к чему?

И мы, переглянувшись, начинаем хохотать, как две дуры.

Да, иногда лучше смех, пусть даже сквозь слезы, чем тихое, разъедающее душу отчаяние.

Мы отвозим Дашку домой, и Стас провожает ее к подъезду, терпеливо выслушивая от девушки в свой адрес заслуженные и не очень упреки. Молча ведет автомобиль в Черехино, и когда я, оказавшись возле дома, вхожу в ворота и иду аллейкой к крыльцу, оставляет машину открытой и направляется следом. Очень быстро догоняет, чтобы остановить за руку.

– Настя, подожди.

– Стас, разве тебе не нужно в клуб?

– Нужно. Но не сейчас, не срочно. Мы должны поговорить.

Вокруг слишком тихо, родители спят, и мне приходится понизить голос.

– Я устала и не очень расположена говорить, извини.

– Хорошо, тогда завтра? Скажи, когда ты хочешь, и мы в любой момент вернемся к разговору. К любой его точке.

– Стас…

– Пообещай, что вернемся! Настя, слышишь! – он крепко держит мои руки у локтей и смотрит в глаза. – Поверь, все не так, как ты думаешь…

В черной куртке плечи парня кажутся еще шире. Мягкий свет от луны и ночного фонаря заостряет правильные черты лица, делая Стаса только привлекательней. Не зря я когда-то сравнила его с героем романа Энн Райс. Став старше, он кажется еще опаснее. Во всяком случае, для моего сердца. Интересно, он когда-нибудь сможет принадлежать одной женщине? Обходиться без множества рук на своем теле?.. Наверняка нет.

– Откуда ты знаешь, что именно я думаю?

– Я видел. Понял. Не важно. Настя!

Не знаю, откуда берутся силы, но ответить получается достаточно твердо, чтобы он меня услышал.

– Нет!

– Эльф, не надо…

Но я уже сняла с себя его руки и отвернулась.

– Когда-нибудь, Стас. Возможно, когда-нибудь. Но точно не сейчас и не завтра.

– Хорошо, как скажешь. Я буду ждать.

Я все еще не сплю, когда спустя час он возвращается. Один. Поднимается по лестнице, останавливается у своей двери… Я почти с замиранием сердца жду, что вот сейчас она закроется. Оглушительно захлопнется, плотно войдя в дверную коробку, или раздастся щелчок замка, но ничего не слышно. Он по-прежнему оставляет ее открытой.

Господи, что с нами происходит? Что происходит со мной? Куда исчезла из души уверенность в правильном выборе? И с какой мыслью я проснусь завтра? Неужели прав был Егор, когда уговаривал меня остаться?..

А завтра наступает со звонком Арно. И первая мысль, которая будит меня, едва я подношу трубку к уху и отзываюсь на свое имя: «Как же я рада слышать голос друга!»

– Две недели! Всего две недели, Стейси-Белль, как ты уехала, а я уже страшно скучаю по тебе и нашей уютной квартирке! Так сильно, что готов забросить чертов балет и приехать в твою страну! Я серьезно, Стейси!

Я смеюсь. Как всегда смеялась с шутливым, немного безалаберным французом. С которым хорошо быть друзьями, но никогда кем-то большим. Иначе от его сумасбродства и ветрености можно сойти с ума. Вот и сейчас Арно наверняка еще не укладывался спать! Зная его любовь к вечеринкам и шумным компаниям, точно где-нибудь танцевал и пил до рассвета.

О боже, я вспоминаю вчерашний вечер, клуб, ночь, Дашку, наше со Стасом возвращение домой и закрываю ладонью глаза. Узнал бы Арно, как его подруга развлекается, точно одобрил подобное времяпрепровождение.

– Знаешь, Стейси, иногда мне кажется, что Леон прав, когда ревнует меня к тебе. Наша связь больше чем дружба.

– Брось, Арно, мы это проходили. Ты все знаешь.

– Ты мне как сестра!

Я снова смеюсь. Ну и хитрец!

– Засчитано, Бонне! Так вы с Леоном вместе?

– Увы, больше нет. Один прошлый уикенд в Ницце, и он меня бросил. Сволочь! Ну, ничего. Он вернулся в Париж, в наш театр, и я собираюсь устроить Леону в ближайшее время настоящую нервотрепку. Если не заставлю его вытянуть чувства наружу, тогда уж точно заставлю себя избавиться от этой привязанности раз и навсегда!

– Ого! Арно, звучит обнадеживающе, – я удивляюсь. Не так уж часто мне доводилось слышать серьезного Бонне. – Чувствую, что Леону не поздоровится. А как там поживает хорошенькая блондинка, с которой ты крутил роман прошлым летом? Сесиль, кажется? Она ведь снова в труппе?

– Сюзет. Да, участвует в двух постановках. Мы помогаем друг другу время от времени пережить боль одиночества, и только. Но, малышка Стейси, – Арно снова включает все свое обаяние и нагло воркует, – с тобой никто не сравнится. Я не вру, когда говорю, что обожаю тебя. Ты знаешь все мои тайны…

– Это потому, что у кого-то очень болтливый язык, странные привязанности к иностранкам и бурная личная жизнь.

– Ты не просто иностранка для меня, – обижается парень, – ты мой друг! И я не шутил, когда говорил, что скучал!

– Ну, хорошо-хорошо, Арно! – соглашаюсь. – Конечно, я твой друг.

– Тебя приятно касаться, крошка Белль, только не подумай ничего плохого, но я люблю твои волосы. Мне не хватает твоего смеха по утрам, и ты жутко понравилась моим родителям. Ты ведь приедешь во Францию на зимние каникулы? Помнишь, я обещал показать тебе Париж в Рождество?

– Бонне, ты невозможен! И ты смущаешь меня своими французскими признаниями в «маленькой любви», как всегда.

– Я очень хочу, чтобы ты не ошиблась, Стейси. Не слушай его. Не путай дружбу с чувствами, прошу тебя. Любить прекрасно, поверь. И если ее нет, в конечном счете это сделает вас обоих несчастными. А значит, и ваших детей тоже. Ты всегда можешь сбежать от него ко мне, ты же знаешь.

– Да, знаю. Спасибо тебе за это, Арно.

Мы говорим целый час, друг рассказывает о новой постановке и творческих планах, смешит, привычно дурачится, и я, наконец, взмаливаюсь:

– Арно, сжалься. Ты разбудил меня, и мне сейчас банально хочется умыться и почистить зубы.

– Скажи еще «Выпить чашечку кофе». Горько-сладкого и горячего, как жаркая кровь колумбийского мафиози…

– О да!

– Повтори так, малышка, еще раз, и я обещаю, что усну с мыслями о тебе.

– Иди к черту, дурачок!

Я отключаю телефон и обхватываю горящие щеки ладонями. Поразительно, как легко Арно удается, смущая, все же не перейти границы дружбы и оставаться приятным парнем.

POV Стас

Снова она, всегда она. Даже во сне – не моя. Я – чертов долбаный параноик, застрявший в одной точке, и все же сон жесток ко мне. Еще не открыв глаза, я запускаю пальцы в волосы и с силой сжимаю их, встречая с пробуждением острое чувство горечи и раздражения на себя за прошлый вечер и неудавшийся разговор. Досаду на те обстоятельства, что свели нас вчера не там и не так, с чего бы стоило начать.

Настя. В клубе Бампера. Одна. Я всегда был способен отличить ее в толпе и почувствовать рядом. Вот и в этот раз все померкло вокруг, едва увидел перед собой синие глаза Эльфа. Ощутил на себе прямой взгляд повзрослевшей красивой девчонки, которая даже пять лет назад одна стоила всех тех, кто прошел мимо до нее, не оставив после себя памяти.

Сводная сестра, вернувшаяся в мою жизнь. Неожиданно откровенная, поманившая после того, как избегала. В одно мгновение шагнувшая навстречу и вдруг вновь ускользнувшая из рук.

От ее смелого обещания я чуть не сошел с ума, даже зная, что это расплата за разочарование и боль увидеть Стаса Фролова настоящим, каким он всегда был и каким в ее глазах остался. Так что же будет, если мы решимся отпустить себя всерьез?

Она не хочет разговора и имеет на это полное право. Но когда-нибудь желание быть с ней убьет меня или заставит ошибиться. Милый приятный парень – это не про меня. Быть другом – не для меня. Мать права в своем страхе и предупреждении: я вру и Эльфу и себе, говоря, что готов ждать. Но память о причиненной девчонке боли способна остановить кого угодно. На время, и все же…

И все же это пытка – жить рядом с ней. Каждую ночь засыпать, зная, что она спит в жалком метре за стеной. Что это ее мягкие шаги ступают по полу, ее голос доносится в открытую дверь, и запах ее духов вплетается в тишину холла. Что это она – мой хрупкий Эльф, снова здесь, еще более нежная и беспощадная в своей чистоте к моему сволочному миру желанная девчонка. Как я мог смириться с тем, что потерял ее навсегда?

Это хуже физического наказания – теперь, когда она здесь, – помнить о праве Эльфа на собственную территорию и праве жить своей жизнью. Держаться на расстоянии для того, кто всегда привык брать то, что хотел. Что хочет. А я хочу ее. И сейчас еще сильнее, чем прежде. Каждый раз, поднимаясь к себе, хочу ошибиться дверью, даже зная, что она заперта на ключ. И не хочу закрывать свою. Это как снова потерять ее и остаться одному.

Но это утро уже приготовило новое испытание для меня. Я отжимаюсь от пола, когда слышу телефонный звонок в соседней комнате. Продолжаю медленно испытывать свое тело физической нагрузкой, стиснув зубы, когда она отвечает. Мило лепечет по-французски, словно это ее родной язык. Когда смеется так легко, что от зависти к тому, кто своим звонком вызвал в ней эту легкость, мне уже хочется его убить.

Это парень, – тот, с кем говорит Эльф, – и плевать, откуда пришло знание. Я просто знаю, и все. Представляю ее с другим, и все меркнет перед глазами от застившей их темноты. От того, какие картины в этой темноте рисует мое больное воображение. Никогда я еще никого ни с кем не делил и не был отвергнут. В этой жизни мне все давалось по первому желанию. Но Эльф никогда и не была моей. Даже тогда, когда сказала, что любит, когда я заставил ее сказать… тут же зачеркнула признание словами ненависти, не оставив своему чувству и шанса.

– Оh oui! – этот довольный жаркий полустон слишком интимен и чувственен, чтобы не отозваться в сердце болью.

Че-ерт, неужели у нее кто-то есть? Неужели она все забыла?!

Настя взрослая девушка, красивая девушка, она, мать твою, не может быть одна! И в этот раз ей действительно плевать на меня. Я уже давно и бесповоротно все испортил сам.

Я слышу, как Эльф тихо крадется мимо моей спальни в душ, сбегает по ступеням лестницы вниз, и вхожу в ее комнату, зная, зачем она ушла. Это выше меня – сейчас я не способен думать ни о чем другом, кроме желания знать. Даже о том, как располагающе откинуто одеяло на ее постели.

Телефон лежит на небольшом комоде – наверняка подарок моей матери. Как только пальцы касаются его, он тут же отзывается поступившим сообщением.

Возможно, Эльф проклянет меня, когда узнает, но в данный момент я устоять не в силах. Легкую блокировку обойти не проблема, и вот я уже открываю сообщение от абонента, подписанного как «Арно Бонне», чтобы увидеть фотографию светловолосого парня с обнаженным спортивным торсом и недвусмысленной улыбкой на привлекательном лице. Селфи, сделанное пару минут назад, с подписью на английском: «Твоя чашка кофе, малышка. Я знаю, ты любишь горячий».

Твою ж мать!

И сразу же в новом сообщении фраза на французском, но здесь я уже понять не в силах и, стараясь не раздавить телефон к черту, хватаю со стола первую попавшуюся ручку и переписываю фразу себе на ладонь. Сбросив сообщения, вхожу в галерею фотографий Эльфа, чтобы теперь уже увидеть ее с этим французским позером вместе…

Он обнимает ее. Касается на каждом фото – талии, шеи, волос, словно не может удержать руки при себе. Фотографирует на фоне залитого солнцем окна – утреннюю и свежую, явно любуясь Эльфом. И, несмотря на затуманенный мглой ревности разум, едва ли соображая, что делаю, я вхожу в Сеть и хладнокровно сохраняю фотографию себе.

Она моя. Эта девчонка моя. Всегда была и будет. Я просто не способен ее с кем-то делить и должен с этим разобраться, невзирая на территории и запреты, иначе сойду с ума.

Заставив себя оставить телефон на прежнем месте, я возвращаюсь к себе в спальню, включаю ноут и сбрасываю в «Фейсбук» сообщение Бамперу. Набрав его номер, рычу в трубку, явно озадачивая и веселя друга.

– Рыжий, переведи мне эту чертову фразу! Срочно!

– Что, Фрол, так подперло?

– Я не шучу!

– Ладно, сейчас посмотрю… Кстати, тебе что, ночи мало? Ты меня оторвал от весьма интересного занятия. Мы тут с Коломбиной обсуждали подарок Машке Люка, целый список составили. Я обещал своей Колючке не жадничать…

– Рыжий, я жду.

– Стейси-Белль? Он называет ее Стейси-Белль?.. Черт, Фрол, похоже, твое дело труба. Тип точно повернут на этой девчонке, красиво звучит.

– Что там, Вить? Не томи. Давай без твоей любви к прекрасному.

– Да судя по строчке, для тебя мало хорошего. «Помни: ты всегда можешь сбежать от него ко мне. Я обожаю тебя и скучаю, моя Стейси-Белль».

– Черт!

– Да ладно, Стас, все не так плохо. Главное, кто в приоритете. От тебя к нему, заметь. Она выросла и стала красоткой, захочешь – удержишь, если не дурак. Я помню эту малышку. Кажется, ты еще школьником таскался за ней.

– А если дурак?

– А если дурак, сейчас пойдешь и сгоряча наломаешь дров. Это ведь она – Эльф? Твоя сводная сестра?

– Да.

– Я давно догадался. Помню, чего нам всем стоило вытащить тебя из дерьма. Фрол, послушай, – голос Бампера звучит серьезно. – Прошло столько лет… Тебя не было рядом с девчонкой. Не вини ее, что кто-то занял твое место, ты и сам не был паинькой…

Не был паинькой, прав Рыжий. Это и близко не про меня. Но принять блондина в ее жизни все равно сложно. Почти невозможно. Так же больно, как представить его руки на ее груди. Ласкающие Эльфа между ног. Так же невыносимо, как терпеть на коже ледяные струи воды – колючие, бьющие по нервам, обжигающие, которым все равно не под силу остудить кровь.

Я натягиваю джинсы и футболку на мокрое тело. Спускаюсь вниз, уже зная, куда ноги ведут меня. Останавливаюсь на пороге кухни, мрачно глядя на девчонку перед собой, что суетится у плиты. Подхожу к ней, едва ли соображая, что собираюсь сделать и сказать.

Она оборачивается, когда нас разделяет всего пара шагов, и распахивает глаза.

– Стас, ты… Тебе плохо? – пытается понять, в чем дело. И вдруг, побледнев в лице, выдыхает со страхом и отчаянием, почти шепотом: – Не смей, слышишь! Не смей!

Мы в доме одни, и мне понятен ее страх. Если я сейчас дотронусь до нее, меня уже ничего не остановит. В это мгновение все предельно откровенно для нас двоих.

– Не надо, Стас, пожалуйста. Ты обещал… – закрывает глаза, но я уже отступаю.

Да, я обещал. Она права. И у меня до хрена времени, чтобы попытаться с этим справиться в одиночку.

– Бампер, мне кажется, или Фролова накрыло? Что происходит? Саня сказал, что он отдал ему контроль за гонками, а сам снова участвует в заездах. Я думал, мы с этим справились.

– Да. Уже неделю не вылезает из клуба, тренажерки, и не просыхает. А ночью носится на байке. Так и варится в дерьме. Пытался вразумить дурака – не помогает. Вчера на западном треке завелся с ребятами Глеба, завязалась драка, пришлось улаживать конфликт. Но свои деньги мы сняли, хотя и отстегнули ментам. Тебя не стал дергать, вам с Женькой сейчас не до ночных звонков.

– Причину знаешь? Разобьется же к черту. Он никогда не знал меры.

– Несчастная любовь со всеми вытекающими. Фролу явно адреналина не хватает на одно место.

– Стас и любовь? Бампер, ты серьезно?

– Да ладно тебе, Люк, себя вспомни. Давно ли сам к Шаману летал за острыми ощущениями. Нужные люди в курсе, как Большой Босс полгорода на уши поднял, роя землю носом.

– Помню, потому и удивлен. Да и тебя на мосту с Варданом – тоже надолго запомню. Но Фролов… Он никогда не рассказывал. Думаешь, и правда зацепило?

– Если учесть, что Стас превратил мой кабинет в келью, а себя в небритого отшельника – очень даже. Эта девчонка – его сводная сестра. Там, кажется, не очень красивая история вышла в прошлом с ее отъездом. Саня вскользь упоминал, ну а мне никогда не составляло труда связать концы, ты же знаешь. Я видел ее пять лет назад. Однажды мы искали девчонку с Фролом в ночном городе, – она только приехала и потерялась, – так вот Стас тогда чуть не рехнулся. Он был повернут на ней, когда она еще была ребенком. Ну а сейчас она вернулась и, судя по всему, не хочет его. Так что у нас проблема, Люк. С любовью и самооценкой. И со всей этой историей с гонками.

– Да уж. Здесь не позавидуешь.

– …ж-женщины зло.

– Ну вот, сам видишь. И это называется справиться? Фрол, твою мать, если ты заблюешь мне в кабинете ковер, я тебя пьяного заставлю его драить? Ты меня услышал?..

Черт, я пьян. Снова. Кто-то зовет меня. Кто? Я поднимаю голову и тут же опять роняю затылок на диван, закрывая ладонью глаза: какая, к лешему, разница! Главное, что мне хорошо. Хорошо?.. Пальцы сжимаются в кулак, грубо отирая сухие губы. Ударивший в глаза свет заставляет зажмуриться.

Нет, мне паршиво. Паршивее некуда.

– Р-рыжий, отвали. Или дай воды. Только не зуди.

– Чертов дурак!

– Предлагаешь мне убраться? Я могу…

– Нет уж, оставайся. Все равно за тебя переживать, так здесь хоть под присмотром. Нельку не прогоняй. Девчонка помочь хочет, переживает. В конце концов, я ей за работу деньги плачу, а тебе лишняя чашка кофе не помешает.

– Знаю я ее помощь. Думал, что смогу, но нет. Не хочу. Никого не хочу! Скажи: пусть не лезет, мне никто не нужен!

Чья-то рука протягивает стакан с водой, и я жадно пью. Не Рыжий. Люков.

– Слушай меня, Фролов. Внимательно слушай. Неважно, что там у тебя стряслось и где болит, но пора с этим дерьмом завязывать. Ты нам с Рыжим в деле нужен, живой и здоровый. У нас на тебя большие планы, понял? Сунешься на трек – переломаю ноги. Без анестезии переломаю, ты меня знаешь. Однажды мне уже пришлось вытрясти из тебя душу, я не поленюсь повторить еще раз.

Может. Помню. Отличное получилось знакомство, спасибо Бамперу. В больнице провалялся неделю, но с гонками и драками завязал, однажды напоровшись на угрюмого, взрослого парня. Но сегодня, даже пьяный, смеюсь: сколько еще я буду оставаться для них младшим.

– Люков, ты забыл, что я вырос? Ломай, Илюха. На душе так хреново, хоть боль почувствую.

POV Настя

– Анастасия, пожалуйста, сосредоточьте внимание на фигуре. Дайте тень. Глубину! Композиция хороша, но я хочу видеть мотив, целостность выбранного вами образа бродяги. Кто он? Что он? Зачем он?.. В каких облаках вы нынче витаете, дорогуша? Я вас не узнаю! Вы нужны мне здесь, в этой мастерской. С живым вниманием и блеском в глазах, понимаете?! А вы что творите? Вы закрыты! Вас тут нет! Творца нет! Кто, ответьте, вместо вас должен вдохнуть жизнь в эти грифельные штрихи?

Маэстро Лесовский очень эмоциональный человек, вспыльчивый, требовательный и весьма взыскательный как педагог. Вот и сейчас, стоя надо мной, он огорченно взмахивает рукой, без жалости указывая на мои промахи.

Понимаю. Еще как понимаю. Стараюсь сосредоточить внимание на рисунке – и не могу. Подходит к концу второй час занятия с талантливым художником, а я, в отличие от других учеников, не выполнила и половины задания.

– Извините, Груно Исакович, – откладываю карандаш, отворачиваюсь, чтобы наклониться за сумкой. – Если позволите, я закончу работу дома.

– Вы плохо себя чувствуете, Анастасия? – губы маэстро обиженно поджимаются. Он не привык растрачивать себя на нерадивых учеников, его время и внимание стоит дорого, но я сегодня просто неспособна сохранить творческий пыл и азарт. Внимать замечаниям художника. Не сейчас, когда мысли заняты другим, а настроение совершенно не творческое.

– Нет, все хорошо, спасибо.

– И все же, я бы хотел увидеть конечный результат.

– Конечно.

Я встаю, убираю рисунок и собираю вещи. Иду между мольбертами, за которыми сидят такие же, как я, ученики, к выходу, чтобы попрощаться и закончить урок.

– До свидания, Груно Исакович, – пытаюсь улыбнуться художнику, коротко обернувшись, но ничего не выходит, и я молча закрываю за собой дверь.

Господи, если ничего не изменится в ближайшее время и я не справлюсь с чувством вины и с собственным сердцем, измучившим меня упреками в последние дни, занятия с маэстро можно будет смело сводить на нет.

– Настя? Уже освободилась?

Вновь он – Сергей Воропаев. Стоит у машины, сунув руки в карманы брюк, встречая мое появление на крыльце художественной студии Лесовского приветливой улыбкой, скользнувшей на самоуверенный излом губ.

– Привет, Матвеева, отлично выглядишь! Впрочем, как всегда.

Я встретила брата бывшей одноклассницы несколько дней назад в университете, на бегу угодив в чьи-то объятия, и теперь он странным образом, снова и снова оказывается в зоне моего внимания.

Увидев парня, я подхожу к нему, чтобы заглянуть в глаза.

– Сергей, если ты опять скажешь, что встретил меня случайно, я тебе не поверю. Это слишком прицельно, чтобы оказаться простым совпадением. И ни капли не смешно.

– Нет, не случайно и не смешно, – соглашается он, но улыбку прогнать с лица не спешит.

– Тогда зачем ты здесь? Как вообще узнал, где меня искать?

– Неважно. Считай, удачно предположил, расспросив девчонок из твоей группы. Сегодня человека отыскать не проблема, если хочешь его видеть. А я хотел тебя увидеть, Настя. Очень. Ты как в воду канула. И ни в одной социальной сети не найти.

– Зачем? – не сдаюсь я. Внимание блондина не льстит мне, не доставляет ни комфорта, ни удовольствия. Сергей повзрослел и стал привлекательным парнем с почти идеальной внешностью столичного мажора, наверняка такие нравятся девушкам. Но не мне, не мне. Я еще хорошо помню, каким он был пять лет назад.

– Настя, ну что ты как маленькая, – смеется Сергей, проводя рукой по светлым волосам, покусывая губы, показывая этим, что волнуется, как бы ни старался держаться уверенно. – Неужели не понимаешь, зачем молодому человеку искать встречи с красивой девушкой? Почему он стремится ее увидеть?

– Нет, не понимаю, – честно отвечаю. – Мы уже виделись днем в университете, если ты забыл. И вчера тоже. И позавчера. Сергей, с тех пор как мы встретились четыре дня назад, наши встречи больше нельзя назвать случайными. Это кажется странным: видеть тебя каждый день. Мы ведь с тобой даже не друзья!

– И что же? Это легко поправимо.

– Не думаю. Да, я уже не ребенок, но все равно не понимаю. Для внезапной симпатии все слишком быстро и активно. Мы не знали друг о друге пять лет, и твое нечаянное внимание…

– Не совсем нечаянное, Настя. Марина рассказала, что ты вернулась.

– Вот как? – я не могу сказать, что сильно удивлена. Хотя разговор обо мне, прозвучавший в доме Воропаевых, кажется почти невероятным. – Твоя сестра очень старалась не узнать меня. Так убедительно, что у нее почти получилось.

– Да, – Сергей смеется. – Не стану врать, что она обрадовалась твоему возвращению, а вот я был рад узнать, что ты снова в городе. Разве в нашем школьном прошлом я не показывал, как ты мне нравилась?

А вот теперь я действительно удивляюсь, пусть и не заламываю картинно брови и не прячу смущенно рук. Зато позволяю себе улыбнуться.

– В какой именно раз показывал, Сергей? Когда называл жалкой, уговаривая пойти в кино? Или когда приглашал прогуляться на Зимнем балу темной школой?

– Настя, ну зачем ты вспоминаешь. Это было так давно, что я успел забыть. Лучше возьми, это тебе! – он открывает дверь машины и достает цветы. Поймав мою руку, вкладывает букет в ладонь, сжимая пальцы. – Смотри, такие же нежные и красивые, как ты.

Цветы действительно красивые и наверняка дорогие. Мне хочется отступить, но руки парня держат возле себя крепко.

– Нет. Сергей, я не могу их взять.

– Ну что ты такая колючая. Почему?

– Потому что не вижу причины. У меня сегодня не день рождения и у нас не свидание. Это очень красивые цветы, лучше подари их другой девушке.

Вряд ли в обычной жизни я так же упряма, но Сергей Воропаев не вызывает у меня никаких приятных чувств. И цветы от него принимать совсем не хочется. У парня дорогая машина, он хорошо выглядит и модно одет, но не о нем сейчас мои мысли, вовсе не о нем.

– Настя, ты мне нравишься, и я хочу подарить их именно тебе. Иначе просто брошу на дорогу. Ты же не думаешь, что я из тех, кто будет передавать букет девушкам из рук в руки, как вымпел победы, пока не найдет достойную? А про свидание… Я с удовольствием приглашаю тебя куда-нибудь сходить. Ты не спешишь? Мы можем заехать в кафе. Или погулять по городу… для начала.

Он продолжает держать меня за руку, словно боясь, что я сбегу.

– Для какого начала, Сергей? – мне стоит усилий, чтобы освободить запястье. Я снова поднимаю к нему лицо. Он смотрит, не моргая, словно запоминая, и мне это совсем не нравится. – Кажется, ты меня совсем не слышишь. Хорошо, отвечу яснее. Я не свободна для новых отношений. Ни сегодня, ни завтра. Никогда, понимаешь?

Его брови хмурятся.

– Ты… замужем?

– О господи! Конечно, нет! Просто я…

Но Сергей легко перебивает, не очень искренне смеясь.

– Хорошо, понял! Я действительно тороплю события. Извини, Настя. Забыл, что ты всегда была пугливой.

Вот теперь он отступает на шаг, давая мне свободу.

– Это не так, – пробую я протестовать. – Пугливой меня сделал этот город и люди. Я не всегда была такой!

– Тем не менее, – настаивает парень. – Это ведь он – Стас – предупредил тебя насчет меня? Поэтому ты снова осторожна? Помнишь, как ты боялась со мной заговорить? Просто постоять в стороне? А мне хотелось, чтобы ты говорила. Чтобы смотрела. Не на него, на меня. Я-то знал, как он тебя ненавидел.

Неожиданное признание. Как внезапное дежавю, окунувшее в прошлое.

– Сергей, ты ошибаешься. Стас тут совершенно ни при чем, и неважно, что и когда он ко мне чувствовал.

– Не думаю. Вы ведь по-прежнему живете в одном доме, да, Настя? Мы с ним не очень ладим последние годы, наверняка ты в курсе.

– Нет. Я редко вижу Стаса.

Я стараюсь держаться отстраненно и собранно, но парень слишком внимательно смотрит, чтобы не заметить промелькнувшее в моих глазах отчаяние, измучившее меня в последние дни.

– Значит, несвободна, говоришь, – повторяет, закусывая губы, стирая с лица улыбку. Делает паузу, не отрывая от меня острый взгляд. – Когда я узнал, что ты вернулась, я подумал было, что вы вместе. Спросил Маринку, но та разревелась и не захотела о тебе говорить. Дура. Сколько можно по Фролову страдать, ничему ее жизнь не учит. Такие, как он, никогда не останавливаются.

– А ты, значит, обещаешь хранить верность?

– Я обещаю внимание и защиту, а это немало.

– Да ну! – не могу я сдержать горькой усмешки. – От кого собираешься защищать, Сергей? Мы вроде как в цивилизованном обществе живем.

– От таких, как я, – ничуть не смущается парень. – Ты красивая девушка, Настя. Мимо таких не проходят. Я всегда знал, еще с той самой первой минуты, когда увидел тебя в доме Фроловых, что однажды захочу быть с тобой. Уверен, Стас тоже это почувствовал. Ты сделала нас врагами, как только переступила порог дома мачехи, девчонка в смешном пальто. И вот теперь ты снова вернулась.

– Прекрати, – я не верю своим ушам, что он все это говорит. – Что ты несешь?!

– Правду! Тебя не было пять лет, а мы так и не смогли примириться, а ведь когда-то были лучшими друзьями.

– Уверена, что причина вашей ссоры известна только вам, хотя мне очень жаль.

– А мне нет. К черту, Настя! Он не вылезает из мотогонок, для него девчонки и деньги всегда были важнее всего прочего. Не ты! Он никогда не изменится, Стас не умеет по-другому! Ты по-прежнему ему не интересна! Настя, на что надеешься? На нем же зарубки ставить негде!

– Хватит, Сергей! Перестань! Я не хочу это слушать!

– Не веришь, у Маринки моей спроси, как он умеет убеждать. Она знает, она расскажет!

Блондин запрокидывает голову, чтобы перевести дыхание и продолжить:

– Стоило задаться вопросом: как бы я вел себя на его месте, если бы ты вновь оказалась рядом, а я что-то к тебе чувствовал. И ответ нашелся сам собой.

Сергей опускает подбородок, сужая взгляд. В этот момент его лицо так же отталкивающе-некрасиво, как сорвавшиеся с губ слова.

– Или он трахнул тебя, Матвеева, и забыл, как многих, или ты все так же ненавистна сводному брату, как прежде. Потому что я бы не сбежал и не зависал в ночных клубах, зная, что ты рядом.

А вот это уже слишком для разговора двух малознакомых людей, которых в жизни никто и ничто не связывает друг с другом. Я вдруг смеюсь – грустным тихим смехом, за которым прячу слезы и все то, что показать нельзя. От которого хочется реветь, потому что досадно и больно от правды, прозвучавшей в чужих словах.

Удивительно! И этот парень всего пять минут назад приглашал меня сходить на свидание?! Как же затейлива на сюрпризы и жестокие уроки наша жизнь!

Я подхожу к машине и опускаю букет на капот.

– Сергей, возьми цветы, они уж точно не для такой, как я. Не знаю, почему ты решил задеть меня, хотя ничего о моей жизни не знаешь. Я не говорила, что это Стас. Ты увидел то, что захотел, и не постеснялся вывалить догадки. Я счастлива с тем, кто меня любит. А сводный брат… – я стараюсь на прощанье смотреть на парня твердо, – я приму его любым, как уже случилось однажды. Даже с ненавистью ко мне.

Сумка с тубусом падает к ногам, и мне приходится наклониться, чтобы его поднять.

– Прощай, Сергей. И не вздумай предлагать помощь, чтобы подвезти домой, я все равно не соглашусь. Просто забудь обо мне, так будет лучше, – говорю, отворачиваясь от помрачневшего в лице Воропаева, и направляюсь по узкому тротуару к оживленной части улицы, чтобы уехать в Черехино. В дом, в котором комната Стаса пустует вот уже шесть ночей. С того самого утра, когда я его прогнала.

– Мама Галя, пап, привет!

Я захожу в дом и здороваюсь с родителями. Этим вечером они сидят в гостиной, сегодня у них гости в Скайпе, решается деловой вопрос, и мачеха сосредоточена на разговоре. Зато отец через некоторое время присоединяется ко мне на кухне.

– Как дела, Настя? Как университет? Как успехи с Лесовским? Тебе что-то нужно, дочка? – спрашивает участливо, и я отвечаю:

– Нет, пап. Все хорошо, спасибо.

В последние годы многое изменилось в наших отношениях, и я больше не смущаюсь и не теряюсь в словах в присутствии отца. Сегодня я знаю, каких усилий стоило Григорию Матвееву вернуть внимание дочери. А тогда, после своего бегства пять лет назад из дома новой семьи, я была уверена, что мне больше нет места в его жизни.

Отцу понадобилось время и опора жены, чтобы я наконец поверила, что что-то для него значу.

Он подходит и садится за стол. Смотрит с тихим неодобрением на одинокую чашку с кофе в моих руках.

– Ты который день совсем ничего не ешь, Настя, – огорченно замечает, пододвигая ко мне вазу с печеньем. – Вот и Галина тоже растеряла аппетит. Не знаю, что с вами делать?

Он огорчен и не играет. Мы оба привязаны к мачехе. Как ни странно, но именно это роднит нас и сделало ближе.

– Как она? Мама Галя?

– Переживает, конечно, – вздыхает отец. – Только что толку? Стас не мальчик, он и раньше уходил из дому, пропадал на несколько дней. Для нас это не впервые. Возможно, ты помнишь: он всегда был своевольным парнем и доставлял матери хлопот.

Да, помню. Прячу виноватый взгляд в чашку с кофе, но ненадолго.

– Пап, а где Стас может быть? Ты, случайно, не знаешь? Может… может, у него появилась девушка?

– Не знаю, Настя, вряд ли. Не помню, что бы кто-то забирал его внимание настолько долго. Вроде как пропадает в клубе у своего друга. Галина звонила. У Виктора известный в городе клуб «Бампер и Ко», и парни крутят какой-то совместный бизнес. Во всяком случае, у Стаса давно свои деньги, так что им не очень-то помыкнешь в этом смысле.

Отец качает головой.

– Здесь Гале не позавидуешь, ее сын не особо впускает нас в личную жизнь. А вместе с тем – самостоятельный вырос парень. Ну а характер… Так и у нашей мамы Гали характер не сахар. Есть в кого нрав показывать.

Если бы только нрав. Отец не знает причину, и мачеха наверняка даже не догадывается, что между нами произошло и почему ушел Стас. Да я и сама не знаю, что тогда накатило на парня. Просто испугалась вдруг, увидев перед собой серый, горящий голодом взгляд, почувствовав в его руках силу желания, готовую выплеснуться на меня, – что все вернулось назад. Когда потянуло к нему словно магнитом – испугалась, что не смогу устоять и снова придет боль. Потом, после, когда останусь одна. Снова останусь одна, а он забудет – боль вернется. Я все еще помню, как долго саднило сердце.

– Пап, послушай…

– Да, Настя.

– Вы в прошлый раз с мамой Галей настояли, но… Мне кажется, будет лучше, если я съеду. Найду квартиру или комнату, неважно. Ты сможешь объяснить маме? Я очень не хочу ее обижать.

Отец удивляется. Искренне. В последние годы он старался, как умел, стать мне ближе.

– Для кого лучше? – хмурит взгляд.

– Для всех.

Да, уклончиво, отводя глаза, но ведь не рассказать обо всем, не объяснить просто.

Не знаю, о чем задумывается Матвеев, что видит в моем лице, но отвечает с тихим чувством, как глупому, заплутавшему в мыслях ребенку, неожиданно накрывая рукой мою ладонь.

– Настя, не надо. Хватит бежать. Мы и так с Галей наделали много ошибок. Я наделал, когда столько лет жил с тобой порознь. Никому не будет лучше, поверь. Никому.

И вдруг слишком проникновенно и лично, так, что от его слов колет в груди:

– Ни тебе, ни ему. Пожалуйста, дочка, дай время всему вернуться на круги своя. Если ты решишь съехать – Гале точно легче не станет.

Господи, как будто он смотрит в колодец правды, в котором я боюсь утонуть. Но говорю другое, сбегая в свою комнату. Оставляя отца с памятью о моей улыбке.

– Конечно, все будет хорошо, пап…

И уже за закрытой дверью набираю номер, глядя в спускающиеся за окном сумерки. Не Егору, хотя он ждет моего звонка. Тому, кто единственный способен понять мое настроение, пусть я, как всегда, ни о чем ему не расскажу.

– Арно, ты нужен мне. Поговори со мной. Пожалуйста…

В доме полночь, родители спят. Завтра сложный день, я сижу над конкурсным проектом, работаю над визуализацией выбранной темы и отчаянно прислушиваюсь к шагам в холле… Тихо. Снова тихо. Ну когда уже я хоть что-нибудь услышу? Хоть какой-то шум, скрип, любое действие! Это невыносимо – ждать столько времени. И винить себя, снова винить себя, глядя в грустные глаза мачехи.

Где же ты, Стас?

Я откладываю карандаш в сторону и встаю из-за стола. Выхожу из комнаты, прохожу холлом, чтобы остановиться на пороге чужой спальни. Моей спальни. Дверь в которую открыта, но войти не могу. Даже протянуть руку и включить свет – кажется мне вторжением в чужую жизнь, в незабытое мной прошлое, и я стою, всматриваясь в темноту.

«Не смей, слышишь! Не смей!»

Не тронул. Но где бы мы были сейчас, если бы разрешила? Разрешила себе вспомнить наш поцелуй. То первое настоящее и злое отчаяние, полное невысказанного чувства, которое он оставил после себя на моих губах?

К черту все мысли! Они не приносят облегчения! Сейчас я хочу, чтобы Стас просто оказался дома. Тогда я снова смогу спокойно жить и смотреть в глаза мачехе. Спать, рисовать, существовать. Ведь смогу?

Рука сама тянется к телефону – непослушная, трусливая, и неважно, что именно я собираюсь сказать, длинные гудки все равно остаются без ответа.

– Можно такси в Черехино? Сейчас. Спасибо. Куда? Клуб «Бампер и Ко».

Я одеваюсь быстро, не позволяя себе передумать. Иначе сомнения сотрут решимость, а страх перед ночью в сотый раз напомнит, что я сошла с ума. Впрыгиваю в джинсы, футболку, балетки, бросаю деньги и телефон в сумочку, выскальзываю из дома на улицу и дальше, за ворота, не подумав, что ночь холодная, что волосы распущены и встрепаны, что для дорогого молодежного клуба у меня откровенно невзрачный вид. Сажусь в подъехавшее такси и всю дорогу к клубу молчу, с опаской таращусь в окно и вместе с водителем ужасаюсь, когда на въезде в город мимо нас на бешеной скорости проносятся мотоциклы. Много мотоциклов.

– Вот попомните мои слова, девушка. Однажды кто-нибудь из них обязательно сломает шею или покалечится! Устроили здесь гонки, выродки сопливые. Каждую ночь одно и то же, управы на них нет…

POV Стас

Савельев нервничает. Зря. Что он может мне сказать? Уже все решено, и ночь продолжается.

– Фрол, забей! Ты свои деньги снял, а под интерес только идиоты и малолетки куражатся.

– Саня, заткнись.

– Но город? Разобьетесь же оба к чертовой матери! Какая разница, кто лучше! Вчера он, сегодня ты. Вы с Ломом стоите друг друга!

– Савельев, отвали! Что ты как мать над девкой на выданье причитаешь. Проедем и разойдемся.

– На пустой трассе, Фрол, может, и разойдетесь. А как насчет машин?.. И потом Бампер же сказал…

Сегодня отличная ночь. На обочине Черехинской трассы народа собралось немало, и самые разные спортбайки в свете фар то тут, то там отсвечивают стальным хромом и дорогой пластиковой обшивкой. Я отдал Сане много прав, и теперь, когда он хлопочет надо мной, как старая ворчливая наседка, мне в который раз приходится прервать его грубым:

– Рыжему знать не обязательно, угомонись! Его наш спор не касается! Ты фиксируешь проезд – я тебе плачу, все при делах и довольны.

Будут довольны, да, если обойду Лома. Наше соперничество затянулось, самое время поставить в споре жирную точку. Ударить по рукам или набить морду – и то и другое пахнет жизнью. «Все относительно» – лучше затереть для других. Если уж испытывать себя, так по максимуму!

Я оглядываюсь через плечо и вижу крепкого парня. Он выкатывает на дорогу – ровное бетонное покрытие новой трассы – желтый спортбайк, такой же мощный, как мой черный японец, и встречает направленный на него цепкий взгляд хищной улыбкой. Я улыбаюсь Лому в ответ таким же кривым оскалом. Натягиваю шлем, перчатки и, обозначив начало спора кивком, снимаю спортбайк с подножки, рванув назад…

Сейчас я нужен только этой чертовой дороге.

POV Настя

– Приехали, девушка! Клуб «Бампер и Ко», как заказывали.

Такси останавливается у края тротуара, в сорока шагах от входа в приземистое широкое здание с неоновой вывеской на фасаде, затесавшееся между двумя высокими офисными центрами. В это ночное время парковка перед клубом забита автомобилями и мотоциклами, везде стоят группки людей, отдельные парочки… Я расплачиваюсь с водителем и прошу:

– Извините. Вы не могли бы меня подождать? Минут пять-десять, не больше. Очень вас прошу.

– Только если не предвидится потасовок и при условии задатка. Сами понимаете: ночь, клуб, девочки… Кто-то может попросить об услугах.

Водитель смеется, но у меня сейчас не то настроение, чтобы отозваться улыбкой на его ничуть не смешной юмор. Я благодарю мужчину, расплачиваюсь и выхожу. Иду к входу, не обращая внимания на парней и девчонок, которые вышли на улицу покурить или подышать свежим воздухом. На эхо музыки и глухой шум танцпола, долетающие сюда из глубины заведения.

– Возьмите, – протягиваю вышибале купюру, но он все равно останавливает меня.

– Ты точно этой ночью здесь что-то забыла, детка? – осматривает с головы до ног с высоты своего немаленького роста и весело прицокивает языком. – Такие домашние девочки, как ты, в эту пору спят и видят сны. Паспорт?

– Пожалуйста.

– Окей, дорогуша. Не имею ничего против. Хорошего вечера!

Честное слово, стоило повозиться с документами, чтобы охранник на входе так красиво распахнул передо мной дверь и проводил недоверчивой усмешкой… Я оглядываюсь, уже жалея, что не спросила его о Стасе. Спускаюсь по ступенькам в зал, отыскивая взглядом знакомую фигуру…

В помещении многолюдно и неожиданно прохладно, несмотря на так и звенящую накаленными чувствами атмосферу вечера и танцпол, заполненный извивающимися телами. Ночь в самом разгаре, за столиком, где мы сидели с Дашкой всего неделю назад, расположилась новая компания… Я не спеша обхожу зал, стараясь не привлекать к себе внимание, но нигде не вижу Стаса. С надеждой направляюсь к бару, по-прежнему запрещая себе думать, что именно ему скажу, когда найду.

Если найду. А вдруг он будет не один?

Поздно. Я уже расписалась в своем сумасшествии.

– Привет! – откликается бармен, поймав на себе мой взгляд. – Я тебя помню, куколка. Такие глаза не забудешь. Снова заглянула к нам выпить «Мохито»? Или на этот раз желаешь что-нибудь покрепче? – встречает меня приветливым кивком.

– Привет, – я подхожу ближе к стойке. – Нет. Сегодня ничего не нужно, спасибо.

– Как грустно, – отвечает парень, впрочем, он совсем не грустит. Кладет локоть на столешницу, протирая бокал. – Надеюсь, через полчаса ты передумаешь. Помни, я весь к твоим услугам и готов помочь.

– Костя, – протягивает мне руку, и я легко пожимаю ее.

– Настя.

– Приятно познакомиться. Так чего же ты хочешь, Настя? Не поверишь, но я могу специально для тебя приготовить молочный коктейль. Здесь иногда порхала беременная птичка Люкова, так что Илюха всегда был начеку. Надеюсь, Бампер с Коломбиной тоже от друзей не отстанут, и эта штуковина для коктейлей еще пригодится.

– О, нет, спасибо! – я удивленно смеюсь, не понимая, о ком он говорит. Но даже во Франции мне не доводилось пить в клубах ничего подобного. – Мне нужен Стас. Ты, случайно, его не видел?

– Какой именно Стас? – улыбается Костя. – Я знаю как минимум четверых. А если хорошенько подумать, то…

– Фролов. Ты точно его знаешь.

У парня на лице проявляется сочувствие. Отставив бокал в сторону, он наклоняется ко мне.

– Давай начистоту, Настя, – пускает в тон серьезность, – хорошая ты девчонка, сразу видно. Брось! Не ты первая, поняла? Просто прими: он не из тех, кто возвращается. Ты понимаешь, о чем я?

– Кажется, да.

– Вот и отлично! Забудь и живи дальше! Что тебе, парней мало? Ты же до черта симпатичная! Честное слово, сам бы подкатил при случае! Знаю ли я Фрола? Конечно! Нужен ли он такой, как ты?.. Уверен, куколка, тебе следует хорошенько подумать над ответом. Ну так как? Будем искать Стаса?

Я вижу в глазах парня разочарование, но мне все равно.

– Будем, Костя. Я за этим сюда пришла.

Бармен вздыхает и отходит. Принимает у незнакомых девушек заказ на коктейль, улыбается им, встряхивает шейкер, пока я терпеливо жду его слов, забыв о таксисте.

– Насколько я знаю, Фрол снова испытывает судьбу, – наконец находит нужным ответить. – Он одержимый человек в этом смысле. Или будет первым, или других вариантов нет. Когда-то только Люк смог вправить ему мозги, а сегодня он сам себе хозяин решать.

Парень хмуро взглядывает на меня.

– Он участвует в гонках, и ему, Настя, сейчас точно не до тебя. Так что зря ты сюда пришла.

– Т-то есть? – выдыхаю я, холодея сердцем. Злые слова Воропаева сами собой всплывают в памяти. – Каких гонках? Мотоциклы?!

– Да, – кивает бармен. – Сегодня район Черехино, насколько я знаю. Там новая трасса… Эй, Настя! Постой! Ты куда?

Но я уже иду к выходу, отчаянно расталкивая с пути людей. Не понимая, как сразу не догадалась? Зацепилась не за те слова! Не почувствовала, проезжая мимо!

* * *

– Костя, я уехал. Оставляю клуб на вас с Максом. Завтра выйдешь на смену – подготовь недельный отчет и новую заявку по спиртному. Будет Кира, ей все на руки и сдашь. Ну, пока!

– Витя, постой!

– Да?

– Здесь какая-то девчонка искала Фрола. Только что.

– И что с того? Я Стасу не сводник амурные дела решать. Много их здесь, скучающих.

– Новенькая. Настей зовут. Я подумал: вдруг ты знаешь. Чего молчишь?

– Стас же домой уехал вроде? Разве нет?

– Какой там! Снова с Ломом сцепились здесь, у меня. Полчаса назад как ушли.

– Опиши девчонку.

– Темноволосая, глаза красивые. Если честно, такие, как она, не про Фрола.

– Что ты ей рассказал?

– Как на духу.

– Твою мать, Костян!

– Сам знаю, Бампер, что дурак.

* * *

Машины нет, такси нет! Я кидаюсь к дороге и останавливаюсь, оглядываясь по сторонам. Бегу вдоль парковки, надеясь, что водитель просто поставил автомобиль в другое место. Ведь он не мог так скоро уехать? Я же просила…

– Девушка, вы кого-то потеряли? Случайно, не меня? Лично я вас уже нашел.

Компания парней отваливается от стены, преграждая путь.

– Да кому ты, нахрен, нужен, Жора! Иди проспись! Это ко мне! У меня стояк на таких пугливых цыпочек. Ну, девочка, чего пятишься? Ты же сюда за приключениями пришла, разве нет? А почему одна? От мамы с папой сбежала?

И откуда они взялись? Даже не заметила, как подошла к подвыпившей компании. Развернулась, чтобы уйти, но снова наткнулась на широкоплечую фигуру.

Да что же это такое!

– У-у, Бампер, – расстроенно протянули сзади. – Сейчас скажет, что она с ним. А как удачно все начиналось.

– Со мной, пацан, – спокойное, но жесткое в ответ. – Отвали! – короткая фраза, заставившая незнакомцев тут же потерять ко мне интерес.

Этот парень – друг Стаса. Владелец клуба и тот, кто однажды ночью уже возвращал меня домой. Он появился неожиданно и очень вовремя. Я поднимаю на него глаза, встречая изучающий взгляд, словно он думает, с чего начать разговор.

– Здравствуй, Настя. Я друг Стаса. Виктор. Возможно, ты помнишь меня.

– Здравствуй. Да, помню.

Мне незачем ходить вокруг да около, время дорого, и я прошу о том, что сейчас больше всего волнует меня.

– Мне нужен Стас. Я должна его найти.

Я надеюсь, да, я надеюсь, что этот высокий и крепкий парень поможет мне. Не зря он оказался здесь, иначе минуты истекают напрасно. Но он говорит совсем не то, что я ожидаю услышать.

– Фролова нет в клубе, и вряд ли он сегодня появится. Я отвезу тебя домой.

Честно. И почти так же сухо и твердо, как незнакомым парням. Этот Виктор действительно друг Стаса и не скажет, где он. Кто я такая, чтобы передо мной расшаркиваться? Я разворачиваюсь и спешу к проезжей части улицы, оставляя Бампера за спиной. Мне больше не о чем с ним говорить. Знаю, попутка не самый лучший выход, но бездействовать еще хуже.

– Настя, постой…

– Не надо, Виктор, я не поеду. И не потеряюсь на этот раз.

– Стой!

Но я уже голосую на дороге, не обращая на парня внимания.

– Черт! Ладно, упрямица, едем! В конце концов, этот дурак сам виноват!

Когда мы садимся в салон дорогого автомобиля и Бампер открывает для меня заднюю дверь «БМВ», я вижу в кресле водителя девушку. Коротко оглянувшись, она хмуро взглядывает на парня.

– Рыжий, это что еще за сюрприз? Рабочие моменты? Мы так не договаривались.

– Коломбина, не начинай. Ты же знаешь, что я навечно твой с потрохами.

Вот теперь в голосе Виктора слышится мягкость и неподдельная нежность к девчонке, которую он целует в губы.

– Это Настя. Девушка Фрола. Репейничек, нам нужно его найти.

Я не девушка Стаса, но объяснять нахожу лишним, тем более что действительно поставила Бампера в неловкое положение. Впрочем, его подруга тоже не из любопытных, хотя и не считает нужным сдержать недоверчивую усмешку.

– Девушка Фрола? – заводит мотор, аккуратно трогаясь с места. – Рыжий, ты серьезно? Он сам-то в курсе?

Не в курсе, но мне сейчас все равно.

– Танька, это не наше дело, – ворчит ее Рыжий, а мне ответ и так известен. – Настя, познакомься. Таня. Моя жена. Она не всегда злая и колючая, только когда голодна, так что не слушай ее. На самом деле она добрая девчонка.

Мне не до знакомств, но я верю парню на слово и киваю, обменявшись с девушкой сдержанной улыбкой. Сейчас она за рулем, и мне приходится обратиться именно к ней.

– Таня, мне нужно в район Черехинской трассы. Если можно, то побыстрее! Ты знаешь, где проходят гонки на мотоциклах?

Судя по паузе в ответе и удивленному взгляду – знает. Внимательно посматривает на меня в зеркало заднего вида, выезжая на дорогу и набирая скорость. Но обращается к мужу:

– Вить, ты уверен? Я видела сегодня Стаса. Он был заведен до предела, все время цапался с кем-то. Не хотелось бы, чтобы Настя попалась ему под руку. Особенно если он действительно не в курсе… ну, ты понимаешь. Я не забыла, каким Фролов бывает грубияном.

И мне приходится настоять на своем (неважно, как Стас меня встретит), получив от девчонки в ответ полный угрюмого сочувствия взгляд.

– Ну, смотри, как знаешь. А побыстрее – это я могу!

Жене Бампера впору самой участвовать в гонках. У меня захватывает дух от ее езды и от того, как умело она заворачивает автомобиль на обочину. Заглушив мотор, говорит: «Приехали», снимает блокировку замка, но я уже сама выбираюсь из машины, оглядываясь по сторонам.

Я никогда не была на уличных гонках. Конечно, видела что-то похожее в кино, и все равно количество народа меня изумляет. Сейчас, в глухую ночь, здесь собралось человек шестьдесят, не меньше. Сбоку от тихой трассы, вблизи скоростного указателя, стоит десяток машин с включенными фарами и едва ли не в два раза больше мотоциклов… Отовсюду слышен разговор, девичье хихиканье и хриплый смех. Кто-то из парней, узнав Виктора, окликает его… Но я нигде не вижу Стаса… Снова не нахожу его.

– Девчонки со мной.

– Ладно, понял. Вот и держи при себе.

– Где Фрол?

– А что, очень нужен?

– Нужен, Захар.

– Ушел на второе кольцо. Бетон плюс грунтовка, все по-честному. С подъемом на Кузнецкий развал и проспект Фадеева. Если что, я не при делах. Парни сами так решили. Ваш Савельев свидетель.

– А сколько всего кругов?

– Три.

– Они что, твою мать, рехнулись, Резанов! Ты куда, смотрел?

– А ты сам, Артемьев, Фролу скажи! Я ему не мамка!

Я осматриваюсь и вижу, как нас обступают незнакомые парни. В темных мотоциклетных куртках и кожаных брюках. Здороваются за руку с Бампером, кивают Тане у его груди и поглядывают на меня. Видимо, здесь нет места чужим, все друг друга знают, и новое лицо вызывает интерес. Мне неуютно под их изучающими взглядами, я внезапно понимаю, что было отчаянной глупостью надеяться приехать сюда в одиночку, в этот опасный, острый на ощущения мир ночных гонок. Но мне совершенно точно не спрятаться за широкой спиной Виктора, и я стараюсь на них не смотреть. И все же узнаю в одном из парней бывшего одноклассника Стаса, когда тот подходит ближе и натыкается на упрек Бампера.

– Саня! Савельев! Мы же с тобой говорили…

– А что я мог сделать, Витек? Фролов с Ломом как два черта! То один выигрывает, то другой. Эти игры не я придумал и не ты. Хотят ответа, кто лучше? Они его сегодня получат. Может, хоть угомонятся на время, если не покалечатся. Грунтовая дорога здесь, в отличие от трассы, – дерьмо! Еще после дождя грязи навернуло и высохло. Так что маршрут пробега – точно не моя идея. Захар слышал. По мне так лучше бы прогнали по трассе.

– Да, Бампер, все правильно. Парни сами решились, под интерес. Народ, кстати, все равно неплохо скинулся на победителя… Так что в случае чего на пластырь и зеленку хватит…

Незнакомый парень смеется, а я, забыв обо всем, вглядываюсь в дорогу, на которой появились две яркие, стремительно приближающиеся, точки.

– Смотри, идут! Саня, фиксируй время на третий круг! Ну!

Рев мощных двигателей взрезает тишину, толпа замолкает, мотоциклисты пролетают мимо так быстро, что я не успеваю понять, кто есть кто. Это запредельная скорость, невозможная, слепая. Все действие и близко не похоже на соревнование, скорее выглядит как заигрывание со смертью и бессмысленный кураж. Прав был водитель. Когда-нибудь кому-нибудь это глупое ночное развлечение может стоить жизни.

Нет, они точно сошли с ума – все эти парни… Стас сошел с ума… Бедная мама Галя! Я отступаю на обочину, не в силах поверить в происходящее и не в силах смотреть. Но только мотоциклы скрываются из виду, снова выступаю вперед, на дорогу, чтобы замереть в ожидании того, из-за кого я здесь.

– Бедный Рыжий, – раздается рядом голос Тани. – И что? Ты тоже так всегда, да? Когда я на треке? Как Настя?

– Хуже, Колючка, в сто раз хуже.

Но я бы могла с ним поспорить. Даже наверняка могла. Если бы нашлись силы, чтобы облечь звуки в слова, а злую решимость – в действие. Потому что их нет, сил нет совсем. За какие-то доли секунды все сожрал липкий страх. Не безотчетный, а колкий, ясный, такой плотный и ледяной, что от его стылости трудно дышать.

Стаса нет минут двадцать, и все это время из меня вытекает жизнь. Мне так плохо, что я едва контролирую собственное одеревеневшее тело. Отказывающееся отзываться на звуки чужих голосов и прикосновения к плечам. На глупое заигрывание незнакомых парней, такое неуместное сейчас, что кажется осевшей пылью, и даже на звук собственного имени.

– Витька, зря ты ее сюда привез. Я и не думала, насколько все серьезно. Клянусь, если твой Фролов придет к финишу целым и невредимым, я все равно его покалечу!

Стас приходит невредимым, огласив ревом летящего спортбайка тишину ночи. Он идет нос к носу со своим соперником, и мне не сразу понятно, кто из них победитель. Да и неважно это. Два мотоциклиста умчались вдаль, и когда неспешно возвращаются к линии финиша, их обступает радостная и шумная толпа…

– Фрол! Молодец, Фрол! Ну ты даешь!.. Лом, без обид! За тобой реванш!

…Она приветствует парня в черно-белом шлеме и черной кожаной куртке, на темном спортбайке, но я сразу узнаю его. Я всегда узнаю его. Это как стрелка компаса внутри меня, что всегда укажет верное направление.

Он отставляет подножку и встает с мотоцикла. Снимает шлем, запуская пальцы в длинную челку. Улыбается своей красивой улыбкой, не имея ничего против, когда ему на шею с визгом прыгают незнакомые девчонки…

Кто-то из парней похлопывает Стаса по плечам, кто-то жмет руку… я не смотрю вокруг. Я чувствую, как мои ноги пришли в движение и начали путь. К нему.

– Настя, я с тобой! – отзывается Таня, но мне не нужна ее помощь. Сейчас нет. Ровно через секунду он заметит меня.

Заметил. Не знаю, что увидел в моих глазах, но улыбка сползает с его лица, а руки отталкивают тех, кто оказался между нами.

– Стас! Ты слышишь, Стас! Лом уже хочет ответки! На любой трассе! Только скажи, когда будешь готов!

Не слышит. Сейчас он смотрит, как я медленно приближаюсь к нему, не обращая ни на кого внимания. Не замечая, как его молчание и мое приближение заставляет всех расступиться.

Я всегда чувствовала, что у нас есть свое время, особое, когда мы остаемся в целом мире одни. И неважно, кто рядом и видит нас. Важно то, что мы хотим сказать. И сейчас, когда я наконец вижу его, я хочу сказать так много и не могу. Слова заиндевели в груди.

Я подхожу близко и поднимаю голову. Снова нахожу взглядом его глаза – темные, горящие золотом в отсветах ночи, неспокойные, с жадным ожиданием всматривающиеся в меня…

– Настя…

Пощечина звенит вместе со звуком моего имени. Хлесткая и звонкая.

– Настя…

Я бью, не щадя ни его, ни своих рук.

– Настя…

Смотрю на дрожащие пальцы, не веря, что только что совершила, и закрываю лицо ладонями. Ужасаюсь поступку, тем чувствам, что захлестнули меня.

Он жив, здесь, рядом после недельной тоски. Страх нашел выход, и холод сентябрьской ночи мгновенно опускается на плечи. Вряд ли я сейчас способна самостоятельно сделать хотя бы шаг. Но сказать получается – изломанно и глухо сухим горлом:

– Я тебя ненавижу! Ну почему, почему с тобой так больно!

– …Вот это поворот!

– Кто это? Она что, с ума сошла? Это же Фрол!

– Похоже, его девчонка.

– Скорее ревнивая подружка. Первый раз слышу, что у него кто-то есть.

Сторонние голоса, незнакомые люди… Мне все равно, что они говорят, что обо мне думают. Наше время ушло, и мир снова обрел звуки. В этих звуках нет меня, как нет места в чужой толпе. Если бы я могла, то сейчас просто исчезла.

Я не могу видеть, но знаю, что это Стас. Куртка с его плеч еще горяча, когда он набрасывает ее на меня, притягивая к своей груди.

– Эльф, прости, я дурак, – только для меня говорит в макушку, обнимая крепче. Разрешая его почувствовать. – Поехали домой. Давай уедем отсюда, слышишь?

– Я бы тебе, Фрол, еще не так врезал. Так что ты, считай, легко отделался.

– Рыжий, не сейчас.

– Настя, мы с Таней отвезем тебя домой. Только скажи.

– Я же просил, Рыжий, не лезь!..

– Стас, не дури! Здесь недалеко, а девчонка замерзла. Твой спортбайк – не самое лучшее решение.

– …Если не хочешь, чтобы я перестал считать тебя другом. Витька, отвали!

Руки Стаса так крепко обнимают меня, что я невольно прижимаюсь щекой к твердой груди. Слышу его запах, чувствую тепло горячего тела. Его сердце бьется так же сильно, как мое… Я роняю ладони, не понимая, как вдруг оказалась от него в опасной близости.

– Настя, я буду осторожен, обещаю. Как никогда осторожен. Пожалуйста, Эльф, верь мне! Я не смогу тебя отпустить, когда нашел. Когда ты нашла меня.

Он не отпустит. Я чувствую силу в его руках. Снова удивляюсь: сколько ее в нем – скрытой, непокорной. Она почти осязаемо окутывает меня, подчиняя воле парня. Но я и сама не могу от него уйти. Не тогда, когда нашла. Не могу, хотя все еще помню самоуверенную улыбку, щедро отмеренную другим, и девчонок, повисших на его шее. Помню. Но под волей теплых рук не хочу думать: так ли для него действительно важно, чтобы я осталась с ним, а не другая.

Я выплеснула эмоции, любопытные взгляды прожигают насквозь… Чувство душевного опустошения не позволяет сопротивляться, когда Стас застегивает на мне куртку и надевает шлем. Это кажется странным: видеть себя словно со стороны и осознавать, что ты мало на что способен в отдельный момент. Голос и силы вернутся, конечно же, но не сейчас.

– Нет… – все же пробую протестовать, понимая, что он остался без защиты. С встрепанными волосами на шальной голове, в одной тонкой черной футболке, облепившей крепкую грудь, которой я всего секунду назад касалась щекой.

– Не спорь! И помни: я обещал.

Он склоняет голову, обхватывает ладонями шлем и поднимает мое лицо навстречу своему взгляду. Говорит, чтобы я услышала. Не стесняясь чужих ушей.

– Ну, давай же, Эльф! Я соскучился по дому, в котором живешь ты, честное слово! Давай вернемся домой.

Стас садится на мотоцикл и оглядывается, упрямая челка падает на глаза… сейчас он так похож на себя прежнего. Напрягает руки на руле в ожидании моего решения, и я могу видеть каждую мышцу, проступившую на его сильных предплечьях. Кивает Тане, которая помогает мне сориентироваться и сесть на байк, и просит, включая зажигание и стартер:

– Просто держись за меня.

Просто держись за него. Я повторяю про себя эти слова и понимаю, что сегодня совершенно точно сошла с ума, если сама пришла к тому, от чего бежала. Толпа любопытных, окруживших спортбайк, расступается, и я осторожно опускаю руки Стасу на талию…

Мое прикосновение – легкое и неуверенное, но он замирает под ним. Несколько секунд бездействует, глядя перед собой в ночь. Потом обхватывает мои ладони и заставляет сомкнуться на своем животе. Я чуть не отдергиваю их, когда он с силой высвобождает из-под них футболку, оставляя мои пальцы лежать на голой коже. Горячей коже, обжигающей, под которой сокращаются мышцы твердого пресса, столь же нетерпимо-притягательной, как само касание наших рук.

– Так тебе, Эльф, будет гораздо теплее.

И все. Мне больше ни к чему понукание и не нужны слова. Он прав, так мне гораздо теплее. И это тепло буквально втекает в меня сквозь пальцы, заставляя сердце биться как сумасшедшее. Я опираюсь на спину Стаса и закрываю глаза, разрешая себе просто чувствовать его. Злого мальчишку, когда-то подарившего мне мой первый поцелуй. Безумный поцелуй, полный боли и чувства. Юношу, превратившегося в мужчину, но по-прежнему раздаривающего себя многим. Так легко забывшего мое признание.

Почему он? Почему всегда только он? Вот уже пять лет: во снах, в мыслях и воспоминаниях. Почему не Егор, Фабьен или другие? Почему сводный брат? Что же будет, если я не смогу его отпустить?

Стас держит слово и едет осторожно – это и близко не похоже на его сумасшедший пробег. Мы почти в Черехино. Въезжает на улицу, открывает ворота, заглушив мотор, останавливает мотоцикл во дворе дома… и вдруг снова накрывает мои руки ладонями, уронив голову.

Сегодня та ночь, когда нет места словам, и я сижу тихо как мышь, позволяя ему гладить мои пальцы.

– Настя? Стас?!

Родители выходят на крыльцо и окликают нас. На мачехе ночная рубашка, отец с голым торсом в штанах… Они давно не спят и потеряли своих глупых детей, это слышно по волнению в голосе и мгновенно отрезвляет.

– Настя, дочка, твой телефон не отвечал. Я переживал, что что-то случилось!

– Стаська… Сынок…

Я отнимаю руки и встаю с мотоцикла, снимаю шлем, куртку. Оставляю все на коленях Стаса, так и не найдя в себе смелости взглянуть ему в глаза. Ухожу к дому, поднимаюсь на крыльцо, чтобы на пороге на секунду остановиться.

– Извини, мама Галя, пап, так получилось. Все хорошо, мы дома. Ложитесь спать, холодно здесь стоять.

Целую мачеху в щеку и слышу тихое:

– Спасибо, Стася.

Захожу в дом, и чем ближе приближаюсь к своей комнате, тем увереннее прибавляю шаг.

– Настя, стой!

Но я уже вбегаю в спальню и закрываю за собой дверь. Захлопываю ее решительно на замок, вгоняю пальцы в волосы и медленно оседаю по двери на пол.

Только бы не постучал, а то ведь открою. И что дальше? Что будет с нами дальше?

Не постучал, но долго стоял в холле. Кажется, даже когда я наконец легла спать.

Утро наступает скоро. И неважно, сколько я спала и как мне не хочется прерывать сон – пора вставать. Сегодня ответственный день – день первой заявки на участие в конкурсе архитектурных проектов. Встреча с бизнес-группой, ведущим архитектором города и представление важной комиссии визуального решения предложенной организаторами темы. Отбор участников обещает быть жестким, и мой проект Экспоцентра наверняка найдет сильных конкурентов. И все же я надеюсь сегодня не затеряться на фоне других студентов и побороться за денежный приз, а также за возможность получить практику в известном архитектурном бюро и, возможно, работу. А значит, как бы я ни устала от поздней подготовки за компьютером и ночного приключения, я должна собраться и выглядеть достойной своей семьи и тех планов, которые намерена реализовать на радость мачехе и ради собственного будущего.

Я убегаю в университет рано, не позавтракав, тенью прошмыгнув мимо открытой спальни сводного брата. Лишь на ступенях лестницы приостанавливаюсь, чтобы дать себе возможность впитать чувство душевного спокойствия, оттого что Стас дома. Надеваю каблуки, уже перешагивая порог крыльца, и радуюсь, когда отец в это раннее утро предлагает подвезти меня к университету.

Первая учебная пара пролетает незаметно, во всеобщем волнении и перешептывании. Представление проектов назначено на десять утра, и к означенному времени у лекционного зала собирается не меньше тридцати студентов. Слух о тяжелом характере и хорошей памяти учредителя конкурса разносится мгновенно, и мы мнемся и тихо переговариваемся у приоткрытых дверей аудитории. Рискуя именем и удачей, подглядываем в щель, пока нас по очереди вызывают к доске важные шишки.

Это первый конкурсный этап. Необходимо произвести впечатление, запомниться комиссии своей работой, и, оказавшись на невысокой кафедре перед незнакомыми мужчинами, деканом факультета и преподавателями, я показываю подробный рисунок проекта и уделяю внимание деталям. Объясняю, каким вижу главный Экспоцентр города, какую собираюсь провести модернизацию выставочных залов и прилегающих к нему площадей, и не сразу понимаю, что мне, кажется, повторно задали вопрос.

– Что, п-простите?

Это мужчина. Крупный, с залысинами, в дорогом костюме, лет сорока с небольшим. Он весь мой монолог сидит мрачнее тучи, и когда я подхожу к завершению презентации рисунка, спрашивает:

– Я спросил у вас: как ваше имя?

– Настя. То есть Анастасия, – несмотря на тон незнакомца, я отвечаю вежливо, стараясь под его тяжелым взглядом держать спину прямо и улыбаться. Продолжаю, вернувшись к проекту: – Извините, я еще не сказала о многофункциональной стороне комплекса и оформлении павильонов Экспоцентра. О световом решении. Мне кажется, будет интересным и современным применить в архитектуре технику…

– Девушка, вы хорошо расслышали вопрос? – голос важного незнакомца снова прерывает меня. – Вы не назвали фамилию.

Я удивленно вскидываю глаза.

– Матвеева.

– Я хочу знать, Анастасия Матвеева, как зовут вашу мать? Или, возможно, звали?

Тон, которым мужчина задает вопрос, не терпит возражений. И я бы наверняка ответила, если бы вопрос касался проекта и темы презентации, а не моей личной жизни. А еще мне не нравится, как он на меня смотрит и как напряженно ходят желваки на его бледных скулах. Как будто я однажды перешла ему дорогу.

Я сгоняю с лица улыбку и отворачиваюсь от доски, на которой висит мой рисунок.

– Извините, хм-м…

– Дмитрий Иванович.

– Извините, Дмитрий Иванович, – отвечаю ровно, но показывая, что не намерена удовлетворять его любопытство. – Я не могу ответить на ваш вопрос. Он никоим образом не касается темы конкурса.

– Продолжайте, Матвеева, – приходит на выручку декан, и я с благодарностью киваю Василию Игоревичу.

– Спасибо.

Продолжаю свой рассказ, но из-за охватившего меня вдруг волнения едва ли понимаю смысл сказанных слов. Смотрю на незнакомца, что, по всей видимости, является учредителем конкурса, той самой заинтересованной стороной, и вижу, как он коротко говорит с кем-то по телефону, не слушая меня. Снова спотыкаюсь о его взгляд и, запнувшись, окончательно теряю нить рассказа.

– Извините.

– Хорошо, Матвеева, идите! – командует декан, заметив мое замешательство. – Продолжайте работу, ждем от вас чертеж! И попросите войти следующего.

– Анастасия! – останавливает меня у дверей зала голос мужчины. – Задержитесь после презентаций. Я все же намерен с вами поговорить.

Странная просьба и странный человек. Он едва ли меня слушал. О чем ему со мной говорить? Но я терпеливо почти два часа ожидаю в коридоре личной аудиенции с незнакомцем, прежде чем решаюсь отлучиться в университетский буфет. Беру кофе, круассан с вишней, два тонких пакетика сахара – стандартный набор голодного студента – и сажусь у окна, устало опуская плечи. Роняя чайную ложечку в горький растворимый напиток.

Да уж, представление проекта явно провалилось.

Телефон вздрагивает, сигнализируя о полученном сообщении, а вместе с ним и я, когда взглядываю на экран и понимаю, кто отправитель. Стас Фролов.

«Привет».

Долго вожу пальцем по дисплею, прежде чем решаюсь ответить.

«Привет».

«Университет?»

«Да».

«Ты снова бежишь от меня?»

Я оставляю это сообщение без ответа, и он тут же отправляет новое:

«Ты прилежная ученица, Эльф, и трусливый заяц».

«Наверно».

Теперь он молчит. Ждет, что я соглашусь. Его не устраивает неопределенность, и я пишу:

«Ну, хорошо. Мне просто есть чего хотеть. По-настоящему хотеть. Вот и все».

«И чего же ты хочешь?»

«Тебе и правда интересно?»

«Очень!»

Я думаю гораздо дольше, чем пишу, но отвечаю уклончиво:

«Не так уж и много на самом деле. Обычный набор ингредиентов счастья. Ты заснешь от скуки, если я стану перечислять».

«А ты попробуй».

«В другой раз».

«Как скажешь».

«Настя, я хочу тебя…»

«…встретить»

Пауза длиной всего в пару секунд, а у меня перехватывает горло.

«Зачем, Стас?»

«Я бы тебе рассказал, так ведь ты не захочешь слушать».

«Не захочу».

«Хорошо. Тогда я просто скажу, что забыл о своем обещании».

«Настя?»

Я не отвечаю, глядя на экран телефона.

«Эльф, ты здесь?»

«Извини, я не понимаю, о чем ты. Мне нужно идти».

Знаю, я трусливая лгунья, но это лучше прекратить, чем заиграться. Тем более что мой кофе давно остыл, а разогретый в микроволновой печи круассан – высох и вновь зачерствел.

Я прячу телефон в сумку и возвращаюсь к лекционному залу. Нахожу аудиторию пустой, вхожу в просторную комнату и обращаюсь к мужчине, который стоит ко мне спиной у приоткрытого окна с сигаретой в руке.

– Дмитрий Иванович? Это Анастасия Матвеева. Извините, но вы хотели со мной поговорить.

– Хотел.

– Это насчет конкурсного проекта?

– Нет.

– Тогда о чем?

Я жду, оставаясь стоять на пороге, намереваясь уйти при первой возможности, и мужчина оглядывается.

– Торопишься? Как знакомо. Твоей матери тоже было плевать на чувства других.

Я так и застываю на месте, не ожидая услышать от незнакомца что-либо подобное.

– Простите, что?

– Анна Григорьева. Ее ведь Анной звали? Твою мать?

– Да… – моего дыхания хватает только на то, чтобы ответить.

– Сходство практически идеальное. Невероятное сходство. Странно, что семья твоего дяди никогда и ничего о тебе не говорила.

POV Стас

– Ладно, Рыжий, спускай пар. Я был не прав, признаю.

Я стою в кабинете Бампера и смотрю другу в глаза, пока он молча постукивает тупым концом карандаша о дорогую полировку письменного стола, сидя в рабочем кресле.

– Витька! – не выдерживаю паузы. – Хватит! Не заставляй меня падать на колени!

– Ну, хоть что-то, – Рыжий отпускает злой смешок. – Думал, в твоей голове уже никогда не прояснится.

– Да будет тебе…

– Ничего не будет! – Бампер отшвыривает карандаш в сторону и встает из-за стола. Нависает над ним, упираясь кулаками. – На этот раз, Фрол, твой затяжной неадекват стоил нам серьезных проблем с ребятами Глеба! Скажи спасибо, что цел остался и что живем под Большим Боссом. Это кого хочешь лучше ледяного душа охладит! Не то бы ходил сейчас с отбитыми яйцами!

– А кто вас с Люком лезть просил? – я тоже завожусь с пол-оборота, хоть и не прав. Черт. Это еще хуже! Когда смотришь другу в глаза и не знаешь, что сказать. Вернее, знаешь, но слов так просто не подобрать. – Я сам за себя привык решать! Ты знаешь! И перед Глебом бы ответил!

– Дурак!

Рыжий отваливается от стола и сует руки в карманы брюк. Вздыхает резко, кусая губы.

– Ладно, затерли. Сам он привык решать… Честное слово, Стас, еще раз увижу твою Настю ночью у клуба, одну – перестану уважать. Ты меня услышал? Если она твоя, конечно.

Бампер знает, как вести разговор, и никогда не бросает слов на ветер. Сейчас я чувствую, что этот ветер овевает меня зимним холодом.

– Я чего-то не знаю, Рыжий? – слова друга заставляют насторожиться.

– Может, и не знаешь.

– Витька, не томи.

– Прошлой ночью Настя напоролась на ребят Хрящева. Здесь, у входа в клуб. Ну, чего смотришь, Фрол? Это не я бухал и самоубивался, пока твой Эльф искала тебя.

– Хрящ с ними был?

– Конечно. Собственной персоной. Стоял в стороне, но я заметил, с кем пацаны. Пока нет явных претензий, я не могу запретить им появляться на нашей территории. Люку не говорил, как-никак нейтралитет держим. Ни к чему пока Илюху нервировать.

– Воропаев?

– Не видел. Но мог и не заметить.

– Понял. Я с Хрящевым сам поговорю.

– Твое дело.

– Рыжий…

– Да?

– Спасибо.

– Да п-пошел ты…

Но когда я уже выхожу за дверь, меня догоняет ворчливый и беспокойный голос друга:

– Смотри там не заговорись, Фрол! Если что – звони, приеду! И помни: я на тебя рассчитываю!

Я выхожу из клуба и смотрю на часы. Сегодня мы разминулись с Эльфом в университете, звонок Рыжего застал меня на полдороге к дому, и пока злость свежа, я намерен решить дело прямо сейчас. До того, как вечером заставлю Эльфа поговорить. Не знаю, насколько дорог ей ее белобрысый француз, что между ними было, но теперь, когда я знаю, что чувства живы, когда видел ее глаза и понял, чем они полны, – мне не уйти в сторону. Надолго терпения не хватит.

– Хрящ? Привет.

Я хлопаю дверью машины и улыбаюсь на все тридцать два зуба, направляясь к невысокому плечистому парню, который только что вышел из подъезда многоквартирного дома.

– Фрол? Привет. Ты меня разбудил. Чего звонил?

Хрящ потягивается и чешет пузо под широкой футболкой. Отмигивая сонными глазами. Он не успевает зевнуть, когда я сдавливаю его шею рукой, толкая на дверь.

– Не зевай на улице, Леха, поймаешь шмеля. Лучше расскажи, к кому ты вчера подкатывал – у клуба Бампера?

– Фрол, эй, какого черта?! – упирается парень. – Я думал, ребята преувеличивают, а ты точно с катушек слетел!

– Возможно.

Он силен и пробует освободиться, но я держу крепко. Говорить с ним впустую нет ни желания, ни времени. Нам уже приходилось раньше выяснять отношения, и он хорошо меня знает.

– Леха, ты всегда был сообразительным малым. Не усложняй, иначе придется напрячь твою память. Девчонок много, а я спрашиваю об одной.

Я встряхиваю его, и он нехотя признается:

– Ну, была одна залетная. Ребята ее даже вспугнуть как следует не успели. Бампер, сука, помешал.

Я чувствую, как глаза застилает темная пелена.

– Хрящ, забудь. Она моя.

– А я думал, Рыжего…

Хрящ ржет, и мне приходится садануть его под ребра. Что ни говори, а этот парень всегда был не робкого десятка. С длинной памятью и сволочной натурой, умеющий выявлять в людях слабые места. Хватка за мной, смех раздражает… и я готовлюсь ударить снова. Еще не в полную силу, скорее предупреждая.

– Ну, хватит, Фрол! Отпусти, пока соседи ментов не вызвали.

– Я жду. Ты все еще не сказал.

– А что мне за это будет?

Хитрый жук, сразу просек, что к чему. В этом я не ошибся. Карие глаза в ожидании моего ответа забираются в щелки.

– Будешь жить, Леха, а там посмотрим.

Я ослабляю на шее хватку и смотрю Хрящу в глаза. Напоминаю, что приехал к нему не в гляделки играть, но если он хочет, можно и дракой соседей порадовать. Почему нет?

– Ну, хорошо, – сдается Хрящ. – Я запомнил ее. И я знал, что Рыжий занят.

– Воропаев?

– Показывал мне девчонку пару дней назад у какой-то художественной студии. Сказал, что с ней связан школьный долг, но он хочет обставить все красиво. Когда я узнал ее у клуба – направил ребят. Стало интересно, почему одна. Фрол, она не мне нужна, а Сереге. Хотя хороша малышка, не спорю, я б от такой тоже не отказался. Даже слюни пришлось подобрать, чтобы не капали.

Я останавливаю занесенный кулак у оскаленных в улыбке зубов, едва не обрушив на них свою злость.

– З-замолчи.

– Да понял я, Фрол, понял! – Хрящ поднимает руки, но я и сам уже отталкиваю его, собираясь, кажется, не на шутку завестись. – Сегодня снова видел ее в универе, пару часов назад, и Серега видел. Кажется, она намерилась с подругой ехать на День пропавшего студента, если еще не уехала…

POV Настя

Отвертеться от Дашки невозможно. А может, и лучше, что именно подруга встречает меня в шумном холле учебного корпуса, поджидая после презентации, когда я наконец покидаю лекционный зал и спускаюсь на первый этаж, прервав разговор со странным человеком из прошлого моих родителей. Из прошлого моей матери, если быть точной. Отказавшись выслушивать неясные обвинения в ее адрес и намеки в свой от совершенно незнакомого мужчины. Ухожу из аудитории, забрав рисунок, так и не обернувшись на недовольный окрик.

Я настолько поражена его словами и поведением, что приказываю себе тотчас же выкинуть признание из головы и не вспоминать нашу встречу при отце. Не хочу думать. Не хочу помнить. Жаль только, что с проектом теперь можно попрощаться. Так много хотелось сделать для мамы Гали. Да и не только для нее.

Господи, как жаль!

Дашка, как всегда, полна энергии и инициативы. Она находит меня в студенческой толчее и тянет к выходу. И дальше на улицу к стоянке машин, на которой стоит знакомый темно-красный автомобиль – небольшая и удобная «Шкода» ее матери.

– Как это ты не знаешь и не уверена, Матвеева? – распахивает удивленно глаза. – Даже слышать ничего не хочу! Я этой поездки всю неделю ждала, так все достало по жизни – сил нет! В прошлом году День пропавшего студента пропустила, настроение ни к черту было, и вот снова?! Насть, да нам с тобой этих впечатлений на целый год хватит! Знаешь, как у нас парни на гитарах шпарят, когда выпьют? Как Джиммы Пэйджи! Нет, они, конечно, и трезвые очень даже ничего играют и поют, но когда расслабятся с пивом у костра… Да что я тебе рассказываю, там все прилично, не переживай! Ну, На-асть, – канючит неугомонная Дашка, – я же себе уже и купальник купила, ну!

Прошлая ночь и сегодняшний день совершенно выбили меня из привычного течения жизни. Конечно, я обещала. И не только подруге, но и Петьке, что поеду, просто со своими переживаниями напрочь обо всем забыла. Права Кузнецова: как бы печально все ни складывалось, а жизнь продолжается, и хорошо бы об этом помнить.

– Какой купальник, Даш? – удивляюсь. – Сентябрь на календаре, замерзнешь. Я поеду, правда, только подготовиться не успела. Ты скажи, что нужно? И когда выезжать?

– Ничего, не замерзну. А вдруг пригодится, – подруга улыбается, показывая ямочку на щеке. – Выезжаем через три часа в пригород. Будет лес, романтика и шашлыки. А что нужно – одежда для леса, палатка, запас какой-никакой еды-воды – ну, здесь мы сгоняем быстро в мясной и супермаркет, но главное – спрей от комаров. Все!

– Палатка?

– Да ты не волнуйся, Настя, – спешит меня успокоить подруга, открывая машину и взмахом руки предлагая садиться в салон, – у меня есть на двоих. Парни помогут поставить. Еще мамина, с древних времен ее студенчества, но сохранилась будь здоров!

– Конечно, поможем! Запросто! Что, девочки, и вы собрались пропавшего студента искать? Весь универ гудит. Скоро все там будем.

Сергей Воропаев с незнакомыми парнями. Прошел мимо, бросил пару фраз, и на душе вновь зашевелилось беспокойство. Впрочем, я всегда могу его не замечать. Ведь могу же?

Я первой отвожу от Сергея глаза, который уже отошел с друзьями, но продолжает поглядывать на нас через плечо.

Дашка вдруг грустнеет и отворачивается.

– Ну, его-то мы точно просить не станем. Размечтался, бабуин! – фыркает, заводя мотор. – Еще со школы таких, как он, терпеть не могу! Сейчас быстро заедем к тебе в Черехино, – тут же командует, выбросив блондина из головы, выводя «Шкоду» на дорогу, – переоденешься, а потом уже у меня все необходимое соберем. Транспорт я у мамы экспроприирую на все выходные, так что мы с тобой с колесами! Ты, главное, Настена, проблемой не грузись, отнесись легче, ладно? Переночуем в лесу, а завтра домой. Все равно самые интересные поиски начнутся уже сегодня вечером, никто до утра ждать не станет.

– Поиски?

– Ну да, пропавшего студента. Но об этом я тебе уже по дороге расскажу!

Скорее всего, права Дашка. И отдых в лесу в шумной компании студентов – это то, что мне сейчас нужно. Не грузиться, выкинуть все из головы и просто побыть собой. А то, что с Дашкой не соскучишься, – проверено временем.

Мы заезжаем в дом мачехи, и я наскоро собираю сумку. В доме никого нет, спальня Стаса по-прежнему открыта и пуста… Я останавливаюсь, поравнявшись с ее порогом, и сбегаю с подругой вниз. Считаю нужным позвонить родителям и предупредить об отъезде.

– Ну, ты даешь! – оглядывается Кузнецова на окна. – Все привыкнуть не могу, что вы с Фроловым одна семья. Такой экземпляр! Ему б лекарство верности в стакан накапать и фейс попроще запилить, не такой смазливый, цены б парню не было! А так представляю, как вас девицы донимают. В общем, ты поняла, о чем я! – отмахивается, смутившись.

Не совсем, ну да ладно. Мы со Стасом действительно не чужие люди, и Дашку этот вопрос волнует, пусть она и старается, как может, тему обходить.

Подруга собирается дольше. Мне кажется, или она действительно не на шутку волнуется? Когда я в разговоре вдруг упоминаю Петьку, у Дашки начинает все валиться из рук. Мне приходится встряхнуть ее за плечи и заглянуть в глаза, чтобы увидеть за напускной веселостью обычный страх.

– Даш, мы можем не ехать, если так переживаешь. Сходим в кино или побудем дома. Ничего страшного не произойдет.

– Ну вот еще! – не сдается подруга. – Не настолько мы древние, Настя, чтобы дома сидеть! Так и пылью незаметно припасть можно.

– Да-аш!

– Ну хорошо, Матвеева! – девушка отворачивается от сумки, в которую мы складываем еду, и опускает руки. – Да, я переживаю. Просто подумала вдруг, что Петька наверняка приедет с Мариной, и я снова буду себя вести как дура. Я всегда при нем становлюсь другой, а потом себя страшно ругаю.

Это что-то новенькое. Хандра и Дашка – вещи несовместимые, и я решаю прогнать первую. Эта кареглазая девчонка слишком живая и настоящая для такого чувства. Я обнимаю подругу за плечи и прижимаюсь щекой к ее щеке.

– Кажется, кто-то советовал мне не грузиться и отнестись легче. В конце концов, Кузнецова, это и твоя жизнь тоже. Не Воропаевой и не Збруева. Ты не можешь все время прятать голову в песок, пусть там будут хоть три Марины, вместе взятые! Для меня вы и близко не сравнимы на чаше весов! Петька может приехать с кем захочет, а ты будешь такая, какая есть. Даша Кузнецова – моя подруга и самая лучшая на свете девчонка! Ты поняла?

Дашка шмыгает носом и смеется. Целует меня в ответ.

– Думаю, да, Матвеева. Я тоже тебя люблю! Все, я готова, Мисс совершенство! – почти торжественно обещает, топая в прихожую. И это ее настроение нравится мне намного больше прежнего. – Спасибо, что вовремя подкрутила винтики! А сейчас берем сумки на грудь и… поехали, Настя! Искать свое счастье!

Когда мы уже полностью собраны и выезжаем на дорогу, я напоминаю подруге:

– Даш, ты обещала рассказать. Я готова слушать. Не хочется попасть на мероприятие неподготовленной. Так что там за история с пропавшим студентом?

Мне действительно это интересно.

– Точно! – соглашается Кузнецова. – Обещала. История так себе, если честно. Что там произошло с парнишкой на самом деле, догадаться нетрудно, а вот байки – другое дело. С главной байки и начну, она куда интереснее правды, да и временем проверена. Эту байку любят пересказывать старшие студенты первокурсникам у костра. Нагонят на юные умы шороху и страху, а потом, когда впечатлительная молодежь разбредается по палаткам, – принимаются щекотать им нервишки. И ведь, главное, получается! – со значением улыбается Дашка. – Не поверишь, каждый год одно и то же, все первокурсники в курсе, а все равно попадаются!

– И снова едут?

– Конечно! – кивает подруга. – Говорю же – традиция. Я и сама помню, как, запутавшись ногой в спальном мешке, выпрыгивала из палатки и неслась газелью в реку в одних труселях, когда в палатку ломился медведь-оборотень. Нет, я, конечно, понимала, что это Юрка Фальцев в старой шубе, шапке-ушанке и маске со светодиодами, но страшно было жуть! Так и запрыгнула в речку вместе с мешком! Мама меня потом страшно ругала. Она-то в курсе. Говорила: зачем мешок-то, дурында, с собой потащила?

Дашка хохочет, вспоминая, и я смеюсь вместе с ней. Хорошо, что настроение у подруги поправилось.

– Слышала бы ты, как мы с девчонками орали, да и не только мы. Как ненормальные, на весь лес. Ничего, на втором курсе уже стали смелее. Пугались, конечно, но не так, чтобы в реку лезть. Парни у нас выдумщики еще те! Зато посмеяться над первокурсниками для многих стоит самой поездки. Это, Матвеева, незабываемо!

– Так вот для чего нужен купальник? – догадываюсь я.

– Ага, – подмигивает Дашка. – И для этого тоже. А то, согласись, как-то не комильфо в труселях у костра греться. Теперь, собственно, сама байка, – продолжает рассказ. – Так вот, много лет назад, когда города нашего не было и в помине, а на его месте стояла деревушка, а может быть, пара-тройка бедных хуторов, однажды крестьянка оставила в лесу девочку. Чтобы, значит, избавить свой дом от лишнего рта. Байка говорит, что ребенок был сиротой, а ее тетка – злобной мымрой, но это неважно! А важно то, что девочку пожалел Дух леса и отдал на воспитание своим дриадам.

– Надо же, – удивляюсь я человеческой выдумке. – И все это в здешних местах? Создания из древнегреческой мифологии? Даш, скорее каким-нибудь болотницам или кикиморам, они ближе к славянскому эпосу.

– Насть, ну не будь занудой! – возмущается Кузнецова. – Местный фольклор, не подкопаешься. Не одним же бабаем здешних детей пугать?!

– Хорошо-хорошо, – я смеюсь. – Рассказывай дальше.

– В общем, те девочку полюбили, удочерили и к совершеннолетию вырастили из сиротки настоящую красавицу. Да такую, что даже людям показать не стыдно! Вся зеленая, как болотный мох, кожа древесным грибом натерта, а косы девчонке сам леший заплетал. Украшал мухоморами да репейником подвязывал, чтоб за сучья не цеплялись. Один только голос остался нетронутым, но здесь постарались птицы и научили сиротку петь.

Созрела красавица, стала ночью на лесной опушке показываться, а потом и к хутору выходить. Что ни скажи, а была она ребенком человеческим, тянуло ее к людям.

– Видимо, теперь в рассказе начинается самое интересное? – догадываюсь я.

– Угадала!

– Бедная девочка, я ей уже сочувствую.

– И не говори, – кивает подруга. – Приметила наша дриада местного паренька. То ли пастуха, а то ли кузнеца. И полюбила его так сильно, что решилась она, как Маугли из джунглей, выйти из лесу к людям. И вышла. Можешь себе представить, как народ встретил такую красавицу.

– Представляю.

– Угу. Мы же как австралопитеки. Нам первобытнообщинные, понятные к восприятию вещи подавай. Все, что за рамками, – встретим палками и собаками. Вместо хлеба с солью – камни и косы навостренные. Ничего не изменилось за последние сотни лет. И что самое обидное для красотки – никакой надежды на любовь.

– Грустно. Но при чем здесь пропавший студент? К местному фольклору?

– А при том, что обиделась девушка, скрылась в чаще лесной. Но перед тем как скрыться, рассказала бедноте в дырявых лаптях о богатом приданом, что ее названый отец – Дух леса был готов за нее дать. И показала засранцам с вилами горсть самоцветов. Ушла, но, как настоящая гордая женщина, пообещала напоследок, что будет жить долго, до тех пор, пока за ней не придет ее суженый. Тот, кто найдет ее в чаще лесной, тому и богатством владеть. А кто не найдет, но за одним богатством в чащу сунется, тому вечным зверем в лесу ходить. Кому медведем, а кому и волком бегать. До тех пор, пока их девушки человеческие не полюбят и обратно в людей не обернут. Догадайся как?

Дашка весело стреляет черным взглядом, и я догадываюсь.

– Ну, это не сложно. Не нова байка, Кузнецова. Видимо, Юрка Фальцев в старой шубе за поцелуем к тебе и лез?

Мы обе с подругой хохочем, и Дашка отмахивается.

– Он ко всем за этим лез. Так и ходит до сих пор нецелованный, не медведь, а лось! Кто ж так к девчонкам подкатывает?.. Но я про студента хотела сказать.

– Давай.

– Эту байку однажды во время похода в лес рассказал студентам их профессор. Да так убедительно передал детали, что той же ночью один из его учеников пропал. Два дня парня искали – найти не могли. Весь лес исходили вдоль и поперек. На третий день спасатели подключились, все овраги, болотца, опушки излазили – и все безрезультатно. Был человек, и нет. Родители уже и попрощаться с сыном успели, и семью собрать, когда он вдруг появился. Зеленый, тощий, словно из него высосали всю силу, и, конечно, с потерей памяти в анамнезе. Твердил только, что услышал ночью песню и пошел на голос. Красивый голос, девичий, как у птицы. А дальше признался, что ничего не помнит. Ах да! – вспоминает подруга. – В кармане у паренька нашли странный камешек, очень похожий на золотой самородок.

– Ну а ты-то что обо всем этом думаешь, Даш?

История интересная, но очень уж молодежная. Действительно из разряда студенческих баек.

– А тут и думать нечего, – пожимает плечом Дашка. – Первокурсник, первый раз от родителей оторвался, напился вдрызг, в беспамятстве и провалялся в каком-нибудь овраге сутки. От валяния в траве позеленеть – раз плюнуть! Проснулся, ничего не помнит, а тут еще и темный лес вокруг. Знаешь, на больную голову и сверчок птицей запоет! От страха одиночества и голоса чудятся, давно известная истина. Человеческое воображение – сильная вещь! Оттого, что заблудился – набрался страху и отощал. Знаешь, как ужас жрет калории? Пачками!

– А как же самородок?

– Ну, повезло парню, бывает. Не всё же адреналиновые страсти переживать, есть место и чуду в нашей жизни. Кто-то и алмазы в пыли находит, каждому свое. С тех пор уже лет двадцать в нашем университете жива традиция. Как только студенты выезжают в сентябре на природу, несколько факультетов сбрасываются на общак и прячут деньги в кармане соломенного муляжа Пропавшего студента. Самого студента тоже прячут, недалеко от палаточного городка, зато надежно, так просто не найти. Кто первым найдет, тот, считай, и счастливчик. Весь приз достается ему. Так что охота за студентом ведется нешуточная. Вроде и при деле на природе, а пить народу некогда. В общем, преподаватели довольны.

Мы переезжаем мост через реку, и лес уже вот-вот встанет стеной. Дашка показывает пальцем на дорожный указатель и вслед за двумя машинами уводит «Шкоду» с трассы на грунтовую дорогу. Петляет сначала по редкому лиственному перелеску, затем по молодому ельнику, пока мы с другими студентами наконец не выезжаем к широкому берегу реки, на котором уже стоит множество машин. Где между подступившими к воде соснами и кленами цветными пятнами виднеются первые разбитые палатки и копошится народ.

– Ничего себе! – я не могу сдержать удивления.

– А я тебе что говорила! – Дашка вслед за мной выбирается из машины. Замечает довольно: – Правда, масштабы мероприятия впечатляют?

– Очень.

– И все это ради одних выходных! Погоди! То-то еще вечером будет! Когда разожгут костер!

Мы закрываем машину, берем сумки и топаем к берегу. Здесь сегодня собралось много молодежи, отовсюду слышится смех и веселый гомон. Всплеск воды. Я практически никого не знаю, а вот подруга то и дело перебрасывается приветствиями с шумными компаниями, обещает позже еще увидеться.

– Это наши ребята, с юридического, – объясняет, останавливаясь. – Давай, Матвеева, сбрасываем сумки возле девчонок – они свои – и пошли место для палатки искать. А то через час здесь будет столько народа, что опоздавшим придется забраться с привалом дальше в лес! А это удел первокурсников – спать на отшибе праздника, но никак не наш. Поверь, здесь будет намного спокойнее!

Но самые лучшие места по большей части уже заняты, и мы все равно оказываемся во втором или третьем ряду палаток. Топчемся на месте, сминая траву, убираем сучья. Смеемся, перебрасываясь фразами с соседками – шумной тройкой девчонок, и я сама не замечаю, как заряжаюсь атмосферой студенческой вечеринки. В лесу, на природе, забыв о неприятном разговоре с Дмитрием Ивановичем и его словах – почему бы нет?

Мы как раз с Дашкой отмечаем удобное место колышками и раскатываем палатку, когда подруга вдруг замолкает, заметив кого-то за моей спиной. Оставив вопрос без ответа, опускает голову и отворачивается, чтобы наклониться к сумке.

Это Збруев. Я оглядываюсь и вижу Петьку. Он проходит мимо в компании парней, но, перехватив мой взгляд, оставляет друзей и подходит ближе.

– Привет, Настя, – здоровается, и я искренне рада его видеть.

– Привет, Петь. А вот и мы.

Парень в майке и спортивных брюках, и я снова удивляюсь, каким Петька стал взрослым и симпатичным. На его серьезном лице мелькает тень улыбки, и мне жаль, что подруга этого не видит.

– Значит, вы все-таки приехали?

– Конечно. Не могли же мы пропустить такое интересное мероприятие. Но если честно, Петь, – решаюсь признаться бывшему однокласснику, – это целиком Дашина заслуга. Я даже не догадывалась, насколько здесь хорошо.

Вот теперь он улыбается смелее.

– Здесь просто отлично, Настя. Успеешь еще убедиться, недаром сюда каждый год слетается столько народа. Кстати, я только что видел Борьку Брагина. Помнишь его? Он у нас главный следопыт факультета, который год никак не уймется. Тут вообще много наших со школы…

Он опускает взгляд в сторону подруги.

– Здравствуй, Даша.

Кузнецова так усиленно роется в сумке, что, кажется, не слышит. Пауза повисает неловкая, и я решаю ее чем-нибудь заполнить. Да хоть предложить Збруеву воды! Но Дашка все-таки тихо отвечает:

– Здравствуй, Петь.

Не знаю, много это для них или мало, но становится жалко обоих.

– Девчонки, а вы здесь сами или как? – Петька снова смотрит на меня, и я пожимаю плечами:

– Мы вдвоем. А ты?

Я задаю вопрос не подумав и тут же мысленно себя одергиваю. Угадать, с кем именно приехал парень, – проще простого. Так зачем только спросила? Слышать о Марине мне совершенно не хочется, а уж видеть блондинку – тем более. Но Петька неожиданно успокаивает ответом:

– Я здесь с друзьями. Марина не приехала. Комары, трава, ночь в палатке… она это не любит.

– Ясно.

И почему я ни капли ему не сочувствую по этому поводу?

– Так, может, вам помочь, девочки? – предлагает. – Сами вы еще не скоро справитесь, а вечер не за горами. Я смотрю, даже пол не смогли натянуть как следует, угловые растяжки болтаются. Да и клинья… кто ж так забивает?

– Не надо, – упрямо откликается Дашка, но Петька уже склоняется к палатке и принимается за работу.

Не обращая внимания на временный ступор Кузнецовой, командует нами, подключая к делу, и через полчаса дружного труда наш временный дом практически готов к эксплуатации. Парень важно хмыкает и, не глядя на Дашку, просит ее придержать опорную стойку, пока мы с ним завершаем работу, как следует закрепляя оттяжки на боковых крыльях палатки.

Наша палатка старая, из брезента, далеко не такая красивая, как ее яркие соседки, и не такая прочная. Когда Збруев интересуется, захватили ли мы с собой кусок полиэтиленовой пленки, чтобы укрыть конек и скат в случае дождя, мы с Дашкой переглядываемся и молча пожимаем плечами.

– Тоже мне – туристки! – смеется Петька. – Да вас одних, без мужских рук, из дому отпускать нельзя! В первую же ночь завянете, как ромашки в снегу! Надеюсь, хоть спальные мешки захватили? Ночи в сентябре холодные.

Ночи холодные, и спальные мешки мы, конечно, захватили, но Дашка все равно бурчит:

– Ничего. В машине переночуем, подумаешь! И ничего не ромашки.

А я тем временем смотрю на приближающуюся к нам компанию парней во главе с высоким блондином. Привлекательным молодым человеком, если не помнить все наши встречи и не знать темноволосого парня, на чьем фоне его привлекательность бледнеет и сходит на нет.

– О, привет, будущий родственник! – Сергей Воропаев подходит ближе и выхватывает Петьку взглядом. – А ты, смотрю, без Маринки не скучаешь. Где самые красивые девчонки, там и ты. Так и знал, что поймаю тебя на горячем. Не много ли для одного, Збруев?

После нашей короткой встречи в университете я предполагала, что сегодня еще повстречаю Сергея, но видеть его все равно неприятно. А вот наши соседки оживляются, привлекая смехом внимание симпатичного и хорошо одетого парня.

– В самый раз, – Петька и не думает смущаться. Он поднимается с корточек, отряхивает руки, едва взглянув на брата своей девушки. – Тебя, Воропаев, забыл спросить, что мне делать.

Это звучит неожиданно резко для людей вхожих в одну семью, и мы с Дашкой переглядываемся.

– Вот и напрасно забыл, – отзывается Сергей. Он подошел не один, с друзьями, и те с любопытством наблюдают за разговором. – Одна из этих девчонок меня очень интересует. Всегда интересовала. Правда, Настя? Вот я и решил помочь.

На мне футболка, шорты и кроссовки, волосы убраны в низкий хвост, и блондин задерживает взгляд на моих голых ногах. Присвистывает одобрительно.

– Недурно выглядишь, детка. Хотел бы я увидеть тебя в купальнике. Думаешь, мне повезет сегодня?

– Сергей, перестань, – мне неудобно, и я краснею, хотя одежда вполне прилично все прикрывает. Однако смех парней говорит о другом. – Если это шутка, то весьма неудачная.

На берегу этим теплым днем много полураздетых девушек. Кто-то уже плещется и визжит в реке или просто подставил плечи заходящим солнечным лучам… Если я даже и решу остаться в купальнике, я даю себе слово больше не смущаться Воропаева. Не тогда, когда тень школы осталась в прошлом, а мы все повзрослели. Надеюсь, что повзрослели.

– Извини, Настя. Хотел тебя рассмешить. Ты всегда такая серьезная.

– Неправда. Не всегда и не со всеми.

– Ребята, спасибо, конечно, что пришли помочь, но мы, как видите, уже сами справились!

Верная Дашка. Выступила вперед, уперла руки в бока и смотрит с улыбкой. Как будто и не ходила, словно воды в рот набрала.

– Девчонки! – машет рукой соседкам, которые с интересом поглядывают в сторону компании Воропаева. – Вам помощь не нужна? У нас тут мужская сила без дела простаивает – налетайте!.. А нам, мальчики, с Настей поговорить надо. Переодеться, сумки разложить. Ну, пока, еще увидимся! – затягивает меня за руку в палатку и запросто задергивает брезентовый полог перед носом блондина. – Вот же бабуины недоделанные! Чего пристали!

– И Петька?

Дашка молчит. Садится на пол, отворачивается. Смотрит с грустью в окно на удаляющуюся спину Збруева.

– И Петька, – так тяжело вздыхает, что я не могу ей не возразить:

– А мне почему-то кажется, что ты так совсем не думаешь.

Мы расстилаем спальные мешки, разбираем вещи и продукты. Воропаев с друзьями ушел, и мы снова выбираемся из палатки. Щебечем с соседками, все вместе знакомимся с ребятами-физтеховцами, расположившимися неподалеку целой группой на три палатки, и обещаем вечером собраться на шашлык.

– Держите, мальчики, вот вам напитки, мясо, хлеб – наша доля, а мы пошли ветки для большого костра собирать!

Позже на берегу начнется молодежная вечеринка – с конкурсами и песнями под гитару, солнце медленно ползет к горизонту, народ из города все прибывает, и активисты университета скликают в рупор всех неравнодушных помочь натаскать сучья для благого дела.

Это интересно и ничуть не скучно. Через полчаса мы с Кузнецовой снова хохочем над анекдотом, который нам рассказывает незнакомый паренек, позабыв обо всех личных горестях, сгружаем на берег длинные сучковатые ветки и снова уходим в лес шумной толпой…

– Давай, Дашка, давай! Я в тебя верю!

Время вечера и конкурсов началось. Берег шумит от количества студентов, и неважно, что мы с разных факультетов, а переживать желательно за свой. Кузнецова в большом круге в компании девчонок танцует ламбаду, затем зажигает сальсу, и я всей душой болею за подругу.

– Ура! – кричу, вместе с другими студентами поднимая руки, когда она выигрывает приз – красное яблоко – и со смехом бросает его в толпу.

– Господи, теперь бы отдышаться! На целый год стыда набралась! И зачем только Брагин меня вытащил… Убью Борьку! Вот только поймаю в университете, все вспомню!

– Перестать, Дашка! Это было незабываемо! – и я говорю чистую правду. Вот и Петька улыбается с другой стороны круга, глядя на раскрасневшуюся девушку.

Дальше конкурс на «Самые ласковые руки». Вызвавшимся парням завязывают глаза, но прежде показывают красивую девушку и предлагают по очереди аккуратно надеть ей на ногу чулок и подвязку. В самый последний момент вместо девчонки в круг выпрыгивает худощавый паренек, и мы хохочем до ломоты в животе, глядя, как студенты с завязанными глазами усердно стараются угодить «даме», заигрывая с ней и улыбаясь.

Вечер щедрый на идеи и веселье, и вот уже ведущий, превратившись в режиссера, объясняет трем студентам, что снимает кино, и просит показать звуками и жестами, как взлетает реактивный самолет. Поблагодарив участников, замедляет «съемку» и просит изобразить взлет медленнее. Еще медленнее. Еще…

– Спасибо за внимание! Вы смотрели шоу «Ржавые роботы»! На свалку всех! На свалку! – кричит голосом Жириновского, когда один из парней со звуком, похожим на мычание, падает носом в песок и продолжает «заходить на посадку».

Я тоже приношу очки своему факультету, неожиданно выиграв соревнование в дартс среди девчонок. Дашка визжит и прыгает, обнимает меня за шею, обещая гордиться подругой до конца своих дней, а Борька искренне удивляется меткому попаданию в яблочко и выбитым пятидесяти очкам.

– Я тоже так хочу, Матвеева! Там что, в твоей Франции, всех учат так метко бросать дротики?

– Нет. Только тех, кто живет в квартире с соседом, у которого море увлечений, и дартс – одно из них.

Давно я так не веселилась. Мы спускаемся с подругой к реке, чтобы намочить ноги и просто побродить по воде. Поболтать о своем, пока другие купаются, невзирая на опускающуюся прохладу вечера. Где-то за палатками слышится рев мотоциклов – подъезжают опоздавшие. К небу тянутся костерки, пахнет древесным дымком и шашлыками. Из лесу ни с чем возвращаются следопыты. Они выясняют положение дел и с новым рвением уносятся на поиски Пропавшего студента, и Борька Брагин уносится с ними. Дашка вдруг разом смущается, когда ее рука оказывается в ладони незаметно подошедшего к нам Петьки.

– Пойдем, Кузнецова, вспомним школу.

Уже заметно смерклось, и на берегу разжигают первый из двух больших костров. Збруев не просто так приглашает Дашку подойти к кругу. Несколько пар собираются принять участие в конкурсе «Последний танец» и на песке расстилают платки. Каждой паре предстоит танцевать на своем, но с новым танцем платки складывают вдвое, потом в четверо, усложняя танцующим задачу, пока платок не остается размером с тетрадную страничку и вдвоем на нем не устоять…

– Дурачок, – ворчит красная как помидор Дашка, когда возвращается. – Я думала, Збруев меня уронит, я ж тяжелая, не то что его бледная немощь. А он все держал и держал… Настя, – вдруг всхлипывает носом, – если бы ты знала, как мне плохо. И зачем я только сюда приехала?

– Хочешь, уедем? Прямо сейчас!

– Нет, не хочу. Теперь уже все равно поздно. Для всего поздно. Ты оставайся, я скоро вернусь. Так выпить хочется, хоть волком вой! Наедине, извини, не то разревусь.

– Дашка…

Но Петька уходит следом, и я понимаю, что им сейчас точно не до меня.

– Ну вот, нашел! Теперь не отпущу!

На талию ложится чья-то рука, смело притягивая меня к парню, и я вдруг оказываюсь в центре круга. А дальше приходится участвовать в конкурсе, который мне изначально не нравится. Потому что меня как пару выбирает Воропаев и потому что из-под любопытных глаз студентов не уйти, не испортив им праздник.

Я пробую протестовать, но никто не слышит. За всеобщим весельем всем наплевать, являюсь ли я девушкой Сергея или нет и чего я хочу.

– Настя, ну чего ты напряглась? Это же просто игра, понимаешь? Я не прошу тебя скрыться со мной в палатке. Давай поучаствуем, это интересно!

Слава богу, танцевать с Воропаевым не нужно. Нужно просто с завязанными глазами угадать свою пару среди десяти парней, опираясь на тактильные ощущения. Или не угадать. Не знаю, намерен ли Сергей в свою очередь искать меня, но вот я его находить точно не собираюсь.

– Наградой будет поцелуй! – это со смехом и предвкушением объявляет незнакомая девчонка, вызвавшаяся завязать мне глаза, и я обещаю себе ее разочаровать.

Целоваться с Воропаевым я точно не намерена. Уж лучше извиниться за испорченный конкурс и напрасные ожидания. Зря блондин улыбается.

– Как тебя зовут? – тем временем спрашивает девчонка, затягивая на затылке узел шелкового платка.

– Настя.

– Так вот, Настя, – со смехом объясняет правила, – постарайся угадать своего парня! Хоть за уши его щупай, хоть за нос! Иначе придется целовать другого! На ком остановишь выбор!

Народ шумит и волнуется. Смеется. Отпускает шутки, приободряя меня. С реки дует прохладный ветерок, овевая голую кожу рук и бедер, играя волосами. Скоро придет место танцам и песням под гитару. Шашлыкам. Маленьким и большим компаниям. Разговорам у костра и уединению парочек. Я думаю о чем угодно, – о том, что моя обувь осталась у кромки воды, что ноги босы, а ступни в речном песке, что незнакомого человека всегда можно поцеловать в щеку, – старательно затирая в памяти внешность Сергея.

Я ни за что его не найду, ни за что. Я даже не помню, во что он одет.

Ведущие конкурса просят выйти из толпы девять парней и ставят их бок о бок. Под одобрительный свист зрителей опускают на колени, чтобы не дать мне преимущество угадать с ростом. Дают команду снять с себя все, что выше пояса, и ни в коем случае не выдать себя голосом.

По тому, как визжат и кричат девчонки, как хлопают в ладоши, я догадываюсь, что парни обнажили торсы. Девушка-ведущая отводит меня в сторону от того места, где я стою, на несколько шагов и шепчет в ухо: «Начинай!», а я вдруг понимаю, что боюсь ошибиться. Оказывается, мир, в котором человек остается наедине со своими ощущениями, видится ему совершенно иным. И если ты первопроходец, велик шанс заблудиться.

Становится так тихо, что слышно, как, прогорая, трещит костер.

Плечи – голые, теплые, чужие. Худощавые, покрепче, полноватые… Ладонь легко касается подбородков, волос, щек – чисто выбритых и колючих. Ничего не чувствуя, никого не узнавая. Стрижка-ежик, хвост, жесткая, уложенная гелем в «шипы» челка, кудрявый чуб… У Воропаева тонкие светлые пряди, и коснувшись похожих волос, я тут же отдергиваю руку, чтобы полным слепцом шагнуть дальше. Нет, мне совершенно точно нужны глаза, настолько под руками все безлико и схоже. Тускло. Сейчас я уверена, что не опознала бы даже отца…

Он стоит в ряду восьмым. Тот, прикосновение к кому заставляет мое сердце пропустить удар, а пальцы замереть на плече. Это как разряд. Острый укол ощущений, которые еще секунду назад спали в слепом мире тепла чужих тел – безмятежном и равнодушном. Если я стояла боком, то теперь полностью разворачиваюсь навстречу чувству, толкнувшемуся в грудь горячей волной, внезапно обездвижившей ноги и сбившей дыхание.

Горячая кожа. Сильные, крепкие плечи. И вот уже вторая рука сама тянется к ним, чтобы узнать, найти, почувствовать… Я столько раз хотела их коснуться. Его коснуться. Провести ладонями по гладкому рельефу мышц, погладить шею, дотронуться до лица…

Я забываю о людях, о празднике. О том, зачем я здесь. Глажу лоб, упрямые скулы и провожу пальцами по губам… Оставляю ладонь, чуть вздрогнувшую, лежать на щеке, пока другой рукой зарываюсь в волосы – густые, норовистые и вместе с тем такие мягкие на затылке.

Оказывается, мир тактильных ощущений полон жизни, и я с благодарностью позволяю себе на несколько минут раствориться в ней. Наверняка для окружающих веду себя странно, испытывая их терпение, напитывая себя новыми эмоциями – яркими, настоящими, от которых больно дышать. Я понимаю: это слишком интимно, вот так касаться его, но мне плевать, моим рукам плевать, кто и что думает. Они нашли, что искали, и не хотят отпускать.

Нет, это не Воропаев. И близко не он, я не ошиблась. Это тот, кто заставляет мое сердце вблизи от себя оживать снова и снова. Плакать от боли, замирать и вновь бешено биться… биться… Потому что всегда, когда он рядом, все через край. И пусть его не было на берегу, когда мне завязывали глаза, сейчас он точно здесь. Передо мной.

Мой сводный брат.

– Я выбрала.

Я знаю, что это не по правилам, но сдергиваю с себя косынку, чтобы упереться взглядом в серые глаза. Вновь отразившие в густых вечерних сумерках отблеск пламени. Его глаза, любимые, в которые я так боюсь смотреть.

– Воропаев! Чтоб я сдох! Ты точно подругой не ошибся? Похоже, Фрол тебя снова обставил!

– Серега, так это твоя девчонка или нет? Даже я завелся, глядя, как она старательно тебя искала.

– Моя!

– Врешь!

Секунда, и бывшие друзья стоят нос к носу, готовые через мгновение вонзить друг в друга кулаки на радость затаившей дыхание толпе, с желанием и без жалости. Наверняка уже подрались бы – вон как жилы на шеях натянулись, подбородки набычились, – если бы не сильные руки других парней.

Я стою ближе всех, совершенно ошарашенная видом происходящего, закрытая широкой спиной Стаса, и слышу, как один из парней шипит в лица неожиданных соперников:

– Вы совсем охренели! Тут преподаватели и куча девчонок! Дернетесь – визг на весь лес поднимут! Оба вылетите из университета к чертовой матери! Хотите разобраться – валите с пляжа! Не портите людям праздник. Не сейчас и не здесь, понятно?!

– Потапенко, ты не прав. Ты своей идейностью всю малину портишь! Пар пацанам спустить надо, ясно как день. Девчонка вон до сих пор нецелованная стоит. Может, по очереди? Чтоб не обидно? Подумаешь, ошиблась… Ай! Да пошутил я, Фролов! Сука, ты мне губу разбил!

– Тогда заплыв! На победителя! – чужие голоса.

– Согласен! А там, если силы останутся, пусть и морды бьют, уже не так страшно. Фрол, ты как, не против?

Секунду назад Стаса еще держали чужие руки, но теперь их нет. Он сбрасывает их с себя, отталкивает парней, чтобы направиться к воде:

– Да пошли вы!

– Он согласен! А ты, Серега?

– Я тебе еще вспомню, Лукин.

– И Серега в деле! Значит, призовому заплыву быть!.. Ну и сильна ты, детка, так завести Фрола…

Здесь пологий берег и широкий разлив. Переплыть реку в обе стороны будет непросто. Они ведь шутят или нет? Я не могу поверить.

– Вы с ума сошли, перестаньте! – получается шепотом.

Но студентов хлебом не корми, дай только веселья и зрелищ.

– Да не переживай ты так, Настя! – пытается успокоить меня девчонка-ведущая. – Первый раз, что ли, сюда приехала? У нас тут каждый год одно и то же. Кто-то обязательно соревнуется в ночном заплыве! И пока еще никто не утонул.

– Пока? – я схожу с места на непослушных ногах. – Стас, пожалуйста, нет!

Он останавливается у самой воды. Оглядывается и смотрит на меня. Всего мгновение, но и его хватает, чтобы оборвалось сердце. Стягивает джинсы и уже через секунду, развернув во взмахе рук широкую спину, вслед за Воропаевым ныряет в воду.

– Сумасшедшие…

– Стой! Куда ринулась! Все равно тебя прогонят! Только мешать будешь!

Минуты тянутся бесконечно долго, студенты весело следят за происходящим. В густых сумерках и отсветах костра не видно пловцов, но парни с берега зорко следят за спором. Кто-то в лодке кричит о том, что первый достиг противоположной стороны реки и повернул назад… Я не могу пошевелиться, так тяжело ожидание и так сильно сковали меня вина и страх.

Ну, зачем, зачем я пошла с Воропаевым? Пусть бы лучше подумали, что ненормальная. Какое мне дело до всех этих людей?!. Но тогда бы я не нашла Стаса.

Глаза застилает мутная пелена, мешающая вглядываться в ночь, и я смаргиваю ее – горячую – на щеки.

– Пожалуйста… Пожалуйста… – повторяю, сама не зная, чего прошу.

– Да вернется он! Куда денется, не переживай! – фыркает девчонка. – Это ж носорожья логика, чтоб ее! Я на биологическом учусь, такого тебе порассказать могу об инстинктах и упрямой мужской природе… Землю носом перепашет, а свое возьмет, будь уверена.

– Что?

– Хотя нет, – задумывается. – Скорее уж воду…

Стас выходит из воды первым, оставив Воропаева далеко позади, и народ на берегу взрывается криками, приветствует победителя, а я никого не слышу. Я смотрю на парня, который приближается ко мне неспешной походкой уверенного в себе мужчины, не стесняющегося своего сильного тела и вздымающейся в рваных вздохах груди, не в силах оторвать взгляд от его лица. От серых глаз, нашедших меня в сгрудившейся вокруг костра толпе и не отпускающих ни на секунду.

– Кажется, Настя, он тебя сейчас съест!

Это девчонка-ведущая. Сказала и юркнула в сторону, освобождая путь. Вместе с друзьями и звуками праздника исчезая за пределами времени, в котором мы снова со Стасом остаемся одни.

Он подходит близко, замедляя шаг, и мне приходится поднять голову, чтобы его встретить. Самой шагнуть навстречу парню и ответить на вспыхнувший расплавленной сталью взгляд бешеным стуком сердца. Забившимся в груди ожиданием – томительным и болезненно-острым, тоской отозвавшимся в дрогнувших пальцах, которые еще недавно с таким желанием гладили его и узнавали.

Я стою как завороженная, встречая руку Стаса на своей щеке. Принимая осторожное прикосновение влажных подушечек к коже, затаив дыхание. Он проводит рукой по щеке нежно, опускает ладонь на шею. Продолжая смотреть в глаза, гладит большим пальцем ключицу, подбираясь к тому месту, где отчаянно бьется пульс…

– Эльф…

Приподнимает подбородок, другой рукой распуская мои волосы. Зарывается в длинные пряди пальцами и склоняет голову, чтобы прошептать:

– Я тоже это чувствую. Всегда чувствую, когда ты рядом. Только ты.

Его губы обманчиво-прохладные и мягкие. Они касаются моего рта невесомо, словно вместо поцелуя крадут дыхание.

– Разреши мне, Эльф. Скажи «да». Я так долго этого ждал.

– Да.

– Настя…

Рваный вздох за почти болезненным стоном. Руки, метнувшиеся к голым плечам. Стас снова гладит мои волосы, нежно касается рта… И вдруг с силой сжимает пальцы на спине, притягивая к себе. На этот раз находит губы, открывшиеся ему навстречу, чтобы отдаться желанию с полной силой. Пробуя меня, приникая ко мне, выпивая меня с нарастающей жаждой. Спрашивая и требуя поцелуем ответ.

– Настя…

И я отвечаю. Так, как чувствую. Тянусь к нему, возвращаю поцелуй, с головой отдаваясь захватившим меня эмоциям. Соглашаюсь, чтобы он пил меня с голодной, почти злой яростью. Позволяя его желанию коснуться вывернутой сейчас наизнанку души… И взамен забираю его душу, за напором твердых губ чувствуя ласковое прикосновение…

Нет, это совершенно точно гораздо больше, чем ответ.

– Я же говорила, что он ее съест!

– Фролов, ну ты силен, парень! Отпусти девчонку, задушишь!

Наши разорванные дыхания и стук сердец словно на грани… А затем мир взрывается звуками. Криками, смехом, улюлюканьем и дружными шлепками Стаса по плечам, который сейчас кажется таким же дезориентированным, как я.

Да, наше время уже отпустило нас, но его нити все еще натянуты и продолжают звенеть чувствами. Как и взгляды говорить. Я отвожу глаза первой. Растерянно отворачиваюсь, оглядывая толпу. Шумно дыша, прохожу сквозь нее, расталкивая руками, направляясь к берегу. К воде. Туда, где надеюсь понять, что со мной… что только что с нами произошло.

– Настя, подожди!

Откуда здесь столько людей? Мне казалось, мы одни. Совершенно одни.

– Пожалуйста, Стас, не сейчас.

Они смотрят с любопытством в лицо, отступают в сторону, провожая удивленными взглядами.

– Нет! К черту, Настя! Сейчас!

Он догоняет меня, обвивает рукой за плечи, прижимая спиной к мокрой груди. Склоняет голову, зарываясь губами в волосы – слишком сильный и порывистый, чтобы я смогла с ним справиться, и я чувствую, как мне на щеку с тяжелых прядей капает вода. Только сейчас замечая: как горячо в его руках и одновременно как холодно. Я цепляюсь за этот холод, как за спасительную соломинку, чтобы не утонуть.

– Я не могу так! Больше не могу! Слышишь! – он произносит на выдохе. Притягивает крепче, как будто боится, что у меня хватит сил вырваться.

Не хватит, и мы оба это знаем.

– Отпусти, Стас. Твои друзья смотрят. Все смотрят.

– Пусть. Плевать. На всех плевать! Кому какое дело до нас, Эльф? Я каждому скажу, что думаю. Хочешь?

– Нет!

– Настя, – почти с мольбой, – не беги от меня. Все равно ведь не убежишь.

– Отпусти, – стараясь успокоить дыхание. Унять сердце, которое продолжает биться птицей, требуя, чтобы его отпустили на волю. – Я не могу при всех, не хочу. Пожалуйста, Стас. Пожалуйста…

Глупо чувствовать себя слабой, но слезы все-таки срываются с ресниц. Тихие и беззвучные.

– Настя…

– Где-то здесь на берегу моя обувь. Мне холодно, и я хочу уйти.

Отпустил. Пошел следом. Вновь коснулся плеча, но отдернул руку. Вот и хорошо. Я подхожу к воде, нахожу кроссовки и обуваюсь. Прогоняю дрожь, пробежавшую по телу под мокрой футболкой. Говорю, избегая на него смотреть.

– Тебе тоже нужно одеться. Уже вечер и дует с реки. Замерзнешь…

– То, что мне сейчас нужно, – это с тобой поговорить, – он вновь оказывается передо мной. – Мы уже не дети, чтобы и дальше прятаться за закрытой дверью, не способные найти те самые слова. Настя, ты никогда не умела играть и была настоящей. Я знаю: ты чувствуешь то же, что и я!

Тело дрожит от перенесенных эмоций, а губы помнят и все еще ждут продолжения. Я боюсь сама потянуться к нему и не отпустить, боюсь разбиться о свое желание, отдавшись ему с головой, но нахожу в себе силы повернуться и посмотреть в серые, такие темные от ожидания глаза.

– И что же ты чувствуешь, Стас? Что? Когда приводишь девушку в дом, не обещая себя? Когда провожаешь, легко одалживая ей футболку, не стесняясь того, как сильно от вас пахнет сексом и удовольствием? Когда запросто обнимаешь, трогая сам и позволяя касаться тебя чужим рукам?.. Я не прячусь. Ты прав, я чувствую то же самое. Все сложно. Настолько сложно, что я не уверена, какой путь будет легче – к тебе или от тебя. Однажды ты уже получил ответ.

– Настя…

– Даже если ты скажешь – я все равно не поверю! Не поверю, слышишь! Замолчи!

И снова трудно дышать. Нам обоим трудно. Будто чья-то рука сдавила грудь, не позволяя вздохнуть.

Стас стоит раздетый и взволнованный, сдерживая себя. Я вижу надпись на его груди, похожую на татуировку, но здесь слишком темно, чтобы разобрать. Да и не до того сейчас. Кто-то зовет его. Мужские, женские голоса…

Откуда ему знать, о чем я думаю? Но он отвечает:

– Я не врал. Мне плевать на них. Для меня важна только ты.

Только ты. Так правдиво и так больно.

Это все намного сильнее меня, и я ухожу. Если бы могла – убежала, но ноги вязнут в песке, а плечи дрожат, и я обхватываю их руками.

Уже стемнело, и разожженные множественные костры и группки молодежи вокруг скрывают палатки. Я вдруг пугаюсь того, что не смогу отыскать в этом ожившем лесу наш с Дашкой брезентовый домик. Что не смогу найти подругу. Где она? Что с ней? Догнал ли ее Збруев? Ведь парень совсем необязательно мог пойти за ней. Бреду, оглядываясь, среди деревьев и веселых компаний, надеясь разыскать девушку…

Стас догоняет меня. Он надел футболку и джинсы, а куртку набрасывает мне на плечи. Холодную, с берега, не сохранившую тепла хозяина.

– Оставь, прошу тебя, – запахивает ее на моей груди, и у меня нет сил ему возразить.

Дашка у воды. Не одна, с Петькой. Видны только силуэты, нечеткий абрис фигур на фоне мерцающей в раздробленной речной глади луны, но я догадываюсь, что это мои друзья, услышав знакомый голос.

Они не рядом, совсем нет. Петька сидит, а подруга стоит. Чуть в стороне от парня, плачет. Негромко, но мое сердце сейчас способно услышать тысячи несчастных сердец и тут же отзывается уколом сочувствия к чужой боли.

– Петька! Петечка, не прощай! Я не заслужила, не прощай меня! Я так сильно тебя обидела! Если бы ты знал, как жалею о том дне, о своей глупости! Как хочу, чтобы ты был счастлив! Петечка…

Да что же это за вечер такой! Словно испытание!

Я снова ухожу. Почти бегу от берега, мечусь между машинами и деревьями, отыскивая палатку. Соседки встречают меня у костра в шумной компании парней-физтеховцев, окруженные смехом, веселым флиртом и запахами шашлыка. Настойчиво приглашают присоединиться. И я сажусь рядом, чтобы согреться. Не отказываюсь, когда одна из девчонок сует мне в руки чашку с горячим чаем.

Я не зову Стаса и не прошу остаться, однако он сам подходит к костру и садится в круг, как раз напротив меня. Здоровается с парнями сухо и натянуто, но они все равно принимают его приветливо. Девчонки кокетливо смеются и просят гостя рассказать анекдот… Он не слышит их. Я не слышу их. Мы снова смотрим друг на друга, только на этот раз между нами пляшет пламя костра. Молчаливое пламя костра, который медленно прогорает, наконец разводя по палаткам уставшую молодежь.

Я ухожу одной из первых, сняв с себя куртку и вернув ее Стасу на колени.

– Спасибо.

То ли дремлю, а то ли гляжу в матерчатый свод, забравшись в спальный мешок – не понять. Где-то бренчат гитары, слышится песня и смех… Вряд ли прошло много времени, когда я встаю, отодвигаю закрывающий вход полог и выглядываю из палатки.

У костра еще кто-то есть. Тот, кто поддерживает огонь и беседу, но нет Стаса. Ушел, понимаю я. Все-таки ушел. Тяжело выдохнув в ночь, собираюсь задернуть полог, когда вздрагиваю от вида темной фигуры, привалившейся к стволу осины в трех шагах от меня. Совсем не там, где все еще продолжается ночная жизнь.

– Не пугайся, Эльф, это я, – спокойно и чуть слышно.

– Стас? Но… ты не можешь здесь сидеть всю ночь.

– Почему? – удивляется он, не глядя в мою сторону. – Очень даже могу.

– Нет, не можешь.

– Настя, – парень отпускает тихий смешок, – и когда ты стала такой упрямицей? Иди спать, со мной ничего не случится.

– Со мной тоже, – возражаю я. – Здесь много твоих друзей, не может быть, чтобы тебе негде было переночевать.

– Так и есть.

– И? – осторожно спрашиваю, все дальше высовывая нос.

– Спокойной ночи, Эльф. Спи, я останусь.

Легко сказать. Стас давно не мальчишка и вправе сам решать, где и с кем ему проводить эту самую ночь. Я повторяю это себе много раз, скрывшись в палатке, но уснуть все равно не получается.

Я набрасываю кофту и выхожу. Сажусь рядом с ним на обломок сухого ствола, запахивая ее на груди. Звук в лесу стоит неповторимый. В отдалении слышны голоса неугомонных студентов, стрекот сверчков, кваканье лягушек в реке…

– А Дашки все нет, – получается сказать тоскливо и как-то обреченно. – Как думаешь, у них с Петькой все хорошо?

– Иди сюда, – Стас вдруг притягивает меня к себе, укрывая курткой. – Замерзнешь. Я думаю: они сами во всем разберутся.

И все. И снова тишина, в который мы сидим бок о бок, и я вновь боюсь дышать. Даже на мотоцикле я не была к нему ближе.

– Нет, лучше так. От земли тоже холодно, – он поднимает меня, усаживая к себе на колени. – Извини, не сдержался, но тебе так точно будет теплее, а мне легче.

– Или не легче, – горько смеется, уткнувшись носом в мою шею. Осторожно опускает ладонь под курткой на спину. Забирается пальцами выше. – Эльф, я от тебя схожу с ума. Всегда сходил. Когда ты так близко, не могу не трогать. Я отпущу тебя спать, только скажи. У тебя есть власть надо мной, я хочу, чтобы ты об этом знала.

Я поднимаю подбородок, отводя голову. Открываю шею для его раскрытых губ. Да, у него тоже есть власть надо мной, и сейчас, на его коленях, я чувствую себя бесправной.

– Как у тебя бьется сердце… – горячая рука обжигает кожу. Пробравшись под кофту, ложится под грудь, осторожно пробуя ее тяжесть.

– Стас…

– Настя…

Мне стоит лишь повернуть голову, и его губы тотчас же находят мои. Накрывают их бережно, в томительной ласке покусывая и приручая. Жадным напором делая послушными и отзывчивыми. Живыми.

Как же я буду жить без них? Зная, что они целуют многих? Неужели Арно прав и мне никогда не стать счастливой? Как я могла переоценить свои силы?

– Почему?.. Почему ты не искал меня? – это говорю не я, а что-то во мне. Глубоко скрытое, потаенное. То, что болит много лет и вот наконец прорывается наружу. – Зачем любил других?

– Я не мог. Не мог, Настя.

Это невероятно тяжело, но я отталкиваю его. С трудом отрываюсь от губ. Снова целую их – уже мягкие, податливые… дернувшиеся навстречу, чтобы запомнить моими. Запомнить, что пусть на короткое мгновение, но они принадлежали мне.

Я отпускаю Стаса и встаю. Говорю, не сумев сдержать горечи, отравившей слова:

– Значит, не любил. А теперь я тебе не верю.

Утро для нас с Дашкой наступает поздно. Мы обе просыпаемся трудно и долго лежим, глядя в единственное в палатке окошко, разбираясь с собственными мыслями. День погожий и солнечный, в лесу шумно… наверняка для многих студентов сегодня праздник продолжится, но не для нас.

– Настя? – негромко зовет Дашка, и я откликаюсь:

– Да?

– Ты точно не хочешь остаться? – спрашивает, словно знает, о чем я думаю.

– Нет. Мне здесь делать нечего. А ты?

– И мне нечего. Поехали, Матвеева. Хорошо, что у нас свои колеса и никого просить не нужно.

– А как же Петька?

И подруга коротко вздыхает:

– А Петька не придет.

Мы идем к реке, завтракаем в компании соседок и убираем палатку. Я на секунду оглядываюсь, когда слышу за спиной разговор незнакомых парней, которые проходят в нескольких шагах от нашей полянки:

– Ты слышал: компания Серого свалила. Еще рано утром. Потапенко сказал, что ночью была драка. Наши видели.

– Слышал. Если хочешь знать мое мнение, то Воропаев сам нарвался. Лично мне он никогда не нравился…

Меня останавливает Дашка. Я даже не заметила, как шагнула следом за парнями, выискивая взглядом знакомую фигуру. Твердо берет за руку, удерживая на месте.

– Поехали домой, Настя. В конце концов, мужики на то и мужики, чтобы самим во всем разобраться. А нам не помешает разобраться в себе.

Она права. Не знаю, слышала ли Кузнецова о нашем со Стасом поцелуе и ссоре между парнями на берегу (я уснула под утро и не застала ее возвращения), но подруга не кажется удивленной. Скорее озадаченной и грустной. И спокойной. Даже странно. Засыпая, я так надеялась, что у них с Петькой все получится.

Мы садимся в машину и уезжаем, оставляя лес и праздник позади. Збруев не обманул, он оказался шумным, интересным, насыщенным на впечатления и события днем. Но всему есть мера, и мы с Дашкой вчера свою уже с лихвой отмерили. Пора бы возвратиться домой.

– Так почему Петька не придет? – решаюсь спросить подругу. – Он не предложил встретиться?

– Нет.

– Да? – я огорчаюсь, услышав, что шансы Дашки поправить личную жизнь не сдвинулись с точки. – Мне жаль, Даш. Я знаю: он хотел, чтобы ты приехала.

Девушка так сильно обхватывает пальцами руль, что белеют костяшки.

– Он… – шумно сглатывает чуть не вырвавшееся из груди чувство. – Он не предложил встретиться, Настя. Он не хочет встречаться. Сказал, что устал ждать меня, от всего устал. Представляешь, – Дашка не мигая смотрит на дорогу, – Петька сказал, что если я хочу быть с ним, то… В общем, он сказал, что женится на мне и что давно для себя все решил.

Что?!

– Что? – я так удивлена, что не нахожусь с ответом. Смотрю на подругу, заполняя паузу молчанием и тысячью незаданных вопросов, готовых сорваться в пустоту, не решаясь спросить о Марине. Но Дашка отвечает сама:

– Или на мне, или ни на ком вообще. У нас ничего не было, Настя. Он не захотел. Точнее, захотел, но…

Девушка смущается.

– Не говори, если не хочешь.

– Нет, я хочу, – упрямо кивает. – Должна же я хоть кому-нибудь рассказать! Иначе сойду с ума! Он не делал предложения Марине. Да, они все ждали, но Петька не делал. И не любил никогда. Она была у него первая, и он был на меня обижен. Надеялся забыть, – Дашка вдруг всхлипывает носом. – Не получилось. И другую любить – не получилось. А потом Марина забеременела, но что-то пошло не так… Петька не признался, но мне кажется, что Воропаева держала его возле себя чувством сострадания и вины. Она умеет вить из людей веревки, я это еще со школы помню.

– Да уж, – так получается, что мы вздыхаем в унисон.

– Он порвал с ней в тот вечер, когда вы встретились в университете. Понял, что больше так не может, без меня не может, а она попросила дать время. Они давно уже не вместе, только Марина не хочет в это верить.

– И? – подталкиваю я Дашку к признанию, глядя, как девушка мрачнеет на глазах.

– И если я отвечу «нет», то Петька уедет и больше никогда не вернется. Никогда, понимаешь! Я знаю Збруева, он может!

У Дашки из глаз капают слезы – крупные, как горошины. Она вытирает их дрожащей рукой совершенно по-детски. А я улыбаюсь, чувствуя, как в моем сердце расцветает что-то доброе и лучистое, от радости за подругу.

– Так почему же ты плачешь, Кузнецова? – глажу ее по плечу. – Они расстались с Воропаевой, это Петькино решение, не твое.

Дашка тормозит машину у обочины и опускает взгляд. Смотрит на свои руки, сжимая их в кулаки.

– Потому что я не могу, не могу сказать «да». После всего. Как такое можно простить, Настя? Как? Он будет помнить об этом всю жизнь!

– Значит, можно.

– Я себя сама не могу простить. Думала, он меня ненавидит, а он сказал, что любит. Любит, Матвеева, представляешь? И все это время думал, что безразличен мне. Ведь я никогда не искала встречи. А как искать, скажи, если я такого натворила? Да мне в глаза ему стыдно смотреть! А он замуж… Говорит, не вспомню никогда… Разве я его достойна? Если бы знала, что счастлив с Маринкой, – плюнула бы на себя. И чего ему надо – ведь красавица! Пусть и моль белобрысая, как по мне. Ее папаша спит и видит Петьку в преемниках. Сережке Воропаеву до его мозгов как до луны! А он… Припер меня к стенке. Говорит, жду два дня и уезжаю, если сама ко мне не придешь. Дурак! Ему ж доучиться надо…

В Черехино всегда тихо. И в будни, и в выходные дни жизнь в этом красивом районе течет спокойно и размеренно, скрываясь за красивыми фасадами элитных коттеджей. Дашка высаживает меня у самых ворот дома Фроловых и машет рукой, прощаясь.

– Звони, Настя! – срывает автомобиль с места, чтобы умчаться в свою жизнь, в которой тоже все так сложно и непросто.

Стас еще не вернулся. Когда я захожу во двор – его мотоцикла нет, гараж закрыт, а значит, можно спокойно юркнуть к себе в комнату и заняться конкурсным проектом и рисунком, который уже завтра необходимо показать Груно Лесовскому.

Я поднимаюсь по ступенькам на крыльцо и открываю входную дверь. Переступаю порог дома, заношу сумку следом, слыша на кухне странное оживление, так не похожее на обычно спокойный разговор мачехи и отца. Смех, удивительным образом напомнивший мне одного человека. Очень близкого человека. Неужели…

Я так и застываю столбом, войдя на кухню.

– Арно? Арно Бонне? Ты?!

Они сидят за широким столом. Втроем. Отец, мачеха и француз. Все улыбаются, но кажутся сбитыми с толку. Ну еще бы! Общаться с иностранцами мама Галя привыкла только в присутствии переводчика, отец тоже, и я представляю, насколько велика сейчас в них доля растерянности от сногсшибательного обаяния красавчика Бонне. Который этим самым обаянием привык пользоваться направо и налево и совершено без меры.

– Я, Стейси-Белль! Я!

Конечно, он снова осветлил пряди, но выглядит отлично в потертых джинсах и футболке, плотно облепившей стройное тело танцора, две недели провалявшегося на пляже в Ницце.

Француз вскакивает из-за стола и обнимает меня. Подхватывает в объятия, кружит, как будто мы не виделись год. Но я на самом деле очень рада видеть друга и отвечаю ему счастливой улыбкой.

– Но как, Арно? Почему? Ты здесь, с нами, глазам не верю! Мама Галя, – обращаюсь к мачехе. – Вот это сюрприз!

– И не говори, Стася, – качает головой женщина, – еще какой. Ты почему телефон отключила? Твой друг тебя еле нашел! Я вообще удивлена, откуда он узнал мой номер?

– Так я сама ему дала. Еще во время учебы во Франции. На всякий случай, у них это принято. Вдруг бы со мной что-то случилось, он бы сразу позвонил родным.

– Господи! – бледнеет в лице мачеха. – Гриша, ты слышал, что говорит твоя дочь? Вот и как ее после таких слов от себя отпускать?

– Мама Галя, пап, да перестаньте! Очень даже просто!

– Хорошо хоть твой друг, как только приземлился, догадался таксисту трубку передать. Ну я и пригласила к нам. А куда парня девать-то? – хозяйка дома разводит руками, и я смеюсь в ответ на ее искреннее удивление. Снова смотрю в глаза французу.

– Арно, но как? Как ты здесь оказался? Так скоро? Почему? У тебя же балет и твой любимый постмодерн в театре «Физика движения». Вот видишь, я помню.

– Очень просто, детка, – Бонне включает супермена и это «супер» сквозит во всем – от улыбки до взгляда блондина. – У меня был свободный уикенд, разбитое сердце и твой ночной звонок. «Арно, ты нужен мне», – помнишь? Вот я и прилетел.

– Но я не думала, что ты возьмешь и решишься…

– Это чудо! – парень вновь становится прежним. – Два часа в небе, и я здесь. Ну, давай же, Стейси-Белль, познакомь меня со своей семьей по-человечески! Кажется, их здорово смутила моя французская трескотня.

Он все еще держит ладони на моих плечах, когда пальцы сжимают их, а загоревшийся взгляд уходит за мою спину.

– О боже, малышка, кто это? Только не говори, что это ваш садовник или уборщик бассейна. Клянусь, он совершенен!

– Что? – но я догадываюсь, кого видит Арно, по восторгу в его глазах, и этот вопрос необходим мне скорее как пауза, чтобы взять себя в руки.

Стас. Он стоит на пороге кухни, впившись пальцами в дверной косяк, и мое недавнее удивление не идет ни в какое сравнение с тем мрачным изумлением, отразившимся на его лице при виде француза. Я вдруг смотрю на него глазами друга.

Достаточно высок и крепок. Хорошо сложен. Короткая кожаная куртка на широких плечах, темная футболка, джинсы – не такие потертые, как у Арно, но этот парень тоже знает цену хорошей одежде. На хмуром лице видны ссадины от драки – на щеке и упрямом подбородке, однако они его ничуть не портят. Темные встрепанные волосы небрежно упали длинной челкой на лоб… Он наверняка бы бросил где-нибудь свой мотошлем и снял обувь, если бы не спешил. А он спешил, судя по тому, как тяжело дышит.

Не парень – мечта, вот только для меня он давно существует за пределами своей внешности. А так удивление Арно можно понять. Когда-то я настолько была уверена, что у меня самый красивый на свете сводный брат, что даже смотреть на него боялась.

Сейчас изумление из серых глаз исчезнет и останется место взгляду, в котором холод будет звенеть неприязнью и ожиданием. Мне вдруг хочется заслонить собой Арно.

Исчезло. Взгляд зацепился за руки на моих плечах и потемнел.

– Кто это, Стейси? Ради бога, скажи, не томи!

Но я начинаю официальное знакомство с родителей.

– Это – мама Галя. Мадам Галина. Я тебе рассказывала о ней, Арно. Говорила, что очень ее уважаю и люблю. Это мой папа – мсье Григорий. А это, – только теперь поворачиваюсь к Стасу, вежливо представляя его другу, – это сын мадам Галины. Стас.

– То есть твой брат? – потрясенно шепчет Бонне.

– Ну… да, – Арно не в курсе истории моей семьи, и сейчас самое время добавить детали. – Мой брат. Мой сводный брат. Ну, а это, – в свою очередь обращаюсь ко всем, представляя гостя, – Арно Бонне, мой французский друг. И я очень рада, что он нашел меня и сегодня у нас в гостях!

Словно очнувшись, Арно устремляется в сторону стола, на котором лежат два красивых дорогих букета. Один из них – букет нежно-розовых лилий – он вручает мне так, как умеет только он. С улыбкой до ушей, крепким объятием и поцелуем в щеку.

– Это тебе, моя красавица! – говорит на французском, и я благодарю Небо, что никто не понимает его слов, иначе не избежать бы Арно взбучки за его «уборщика» и «садовника». Все же он крайне неосторожен в оценке и щедр на эпитеты.

Я посмеюсь потом, честное слово, посмеюсь, а сейчас смотрю, как блондин, улыбаясь, пожимает руку отцу – наверняка еще раз закрепляя уже состоявшееся рукопожатие. Проходит к Стасу, чтобы и ему протянуть ладонь… Но тот уже выходит из кухни, оттолкнувшись от дверей.

Мама Галя откашливается, а я спешу усадить Бонне за стол.

– Не обращай внимания, – говорю как можно непринужденнее, – Стас у нас не очень приветлив, особенно с незнакомыми людьми. Когда не слышит, мы зовем его букой! И пугаем его именем соседских детей.

– Но он еще вернется? – надежда так и сквозит в словах француза.

– Не знаю. Обычно его не удержать дома. Он слишком независим, чтобы считаться с чужими желаниями.

– Стейси, он мне уже нравится! Надо его вернуть!

Я успеваю вымыть руки, помочь маме Гале с сервировкой к обеду и сесть за стол. Рассказать вкратце Бонне, откуда только что приехала и какой странный повод собрал студентов за городом. Как раз отвечаю отцу на вопрос: чем занимается мой друг у себя во Франции…

– Арно танцор. Очень талантливый танцор. Видел бы ты, как он владеет телом! Он участвует в балетных постановках известной труппы и танцует постмодерн в небольшом парижском театре «Физика движения». Я очень надеюсь когда-нибудь там побывать. Но сам Арно из семьи архитекторов, вот так мы и познакомились. Готовили совместно один дизайнерский проект в летней школе.

…когда Стас снова появляется в кухне. Хмурый, неприветливый, в новой футболке и джинсах, босиком, с мокрыми после принятого душа волосами…

Кажется, даже полотенцем не обтерся. Влага проступила сквозь ткань футболки и блестит на шее и руках. С шумом отодвинув стул, садится за стол напротив, чтобы уставиться на Арно сверлящим взглядом.

Это опасно для Бонне, и я чувствую, как блондин напрягается. Поймав мое запястье, наклоняется к уху:

– О боже, Стейси, твой брат секси! Как ты могла его так долго от меня скрывать!

– Да, дочка, Галя рассказывала, что у тебя есть друг, – тем временем говорит отец. – Что ж, я рад, если вы с ним хорошо ладите. Судя по всему – он приятный парень и ты ему нравишься.

– Бонне хороший человек, пап, поверь мне. Я успела его узнать. Мы провели два лета во Франции – вместе снимали квартиру в Версале, а это немало. Он веселый и неугомонный, и щедрый к друзьям. Согласись, вот так вот взять, бросить все и приехать просто потому, что соскучился, – не каждый способен. Но в этом весь Арно.

Я вдруг чувствую, что мои слова звучат двусмысленно, и стараюсь не смотреть на Стаса в надежде, что он забыл все, что я ему наговорила прошлой ночью…

– Скажи им, Стейси! Скажи, что я страшно люблю, когда ты улыбаешься! – вворачивает блондин, словно знает, о чем я рассказываю отцу. – Поэтому постоянно смешил тебя и не давал скучать! Нам было здорово жить вместе, мсье! Это были два самых лучших лета в моей жизни! Жду не дождусь следующего года, когда ваша дочь снова прилетит в Париж!

…Но Стас сам обращается ко мне.

– Он понимает по-русски? – спрашивает, имея в виду Арно.

И мне приходится взглянуть на него. Впервые в этом дне встретиться глазами и вспомнить все.

– Нет.

– О чем Арно говорит, Настя? – интересуется отец, и я машинально отвечаю, не разрывая взгляд, думая совсем о другом:

– Он говорит, что нам было здорово жить вместе. Это были самые лучшие два лета в его жизни, и он хочет, чтобы я снова прилетела в Париж.

Арно продолжает улыбаться, когда локоть Стаса случайно соскакивает со стола, а кулак падает на стол, задевая тарелку. Та с шумом опрокидывается на пол, разбиваясь.

– Осторожнее, Стаська! – тут же с беспокойством замечает мачеха. – Что у тебя с лицом? Впрочем, потом поговорим. А сейчас, сынок, ты не мог бы быть поприветливее с гостем. Все же Арно – друг Насти, а значит, и нашего дома. И убери осколки, будь так добр, раз уж ты у меня такой неповоротливый.

– Я помогу!

Я вскакиваю из-за стола, чтобы поскорее забыть неловкую ситуацию и помочь убрать остатки тарелки. Приседаю на корточки рядом со Стасом, не подумав, как обожжет кожу его близкое тепло и случайное соприкосновение плечами. Мне стоит большого труда не отреагировать на горячие пальцы, тут же обхватившие запястье, и не откликнуться на тихое прозвище, неожиданной лаской коснувшееся слуха, прежде чем вернуться к обеду.

– Поприветливее? – обращается Стас к матери, возвращаясь за стол. – Да запросто, госпожа директор! Как скажешь!

– И надолго ты к нам пожаловал, гость? – интересуется у Арно на английском, скорее оскалив рот, чем по-настоящему улыбаясь, и не думая скрывать своего скверного настроения. И Арно не был бы собой, если бы подал вид, что его, возможно, задели обидные слова.

– Надолго? Нет. Всего лишь на уикенд, – отвечает спокойно и приветливо. Разве что излишне демонстративно и нежно поднимает мою ладонь и подносит к губам. – Увы, слишком много работы в Париже. Увидеть свою Стейси-Белль и улететь.

– Он тебя ревнует, детка, точно говорю! Я в этом разбираюсь! – уже позже в моей комнате восклицает Бонне, довольным котом развалившись на кровати, когда мы заканчиваем обед и уходим, чтобы побыть наедине и поболтать. – Он тебе точно не родной?

– Нет, сводный. Не выдумывай! Мы с ним пять лет не виделись. А до этого всего лишь месяц были знакомы.

– Ну и что? Я серьезно, Стейси. Это нормально! Он мужик, я мужик, он уверен, что я к тебе заливаю. Территория и все такое. Нет, я, конечно, не против…

– Размечтался, – я улыбаюсь, продолжая удивляться присутствию друга в доме.

– Чисто теоретически! Вот и родителям моим ты понравилась. Опять же, я красив, умен, а танцую, как сам бог…

Я запускаю в наглую морду подушкой, и француз смеется.

– Он обо мне не знал, я правильно понял? – озвучивает догадку.

– Нет. Он мало что знает о моей жизни во Франции.

– Ни о чем не знает?

– Нет. Не было повода, да и вообще…

– Боже мой, Стейси, – парень вскакивает на колени и прижимает подушку к груди. – Он же ходячий секс! И он совершенно точно порочен, как грех! Я по глазам вижу!

– Ну, – я пожимаю плечами, не найдясь с ответом.

– У него кто-то есть?

– Перестань, Арно.

– Постоянный?

– Нет, – забираюсь в кресло с ногами, наблюдая, как блондин воодушевляется. – Кажется, нет.

– Тогда не все потеряно! Детка, клянусь! – парень сдергивает футболку и приспускает веки, поигрывая мускулами на загорелой груди. – Ты еще не видела меня в деле…

Видела, что касается танца и всего остального, неприкрытого боксерами. Красив, конечно. Вряд ли постоянен телом, но предан душой. Друг, и никогда больше чем друг.

Арно верен себе и продолжает куражиться. Он нравится многим и не страдает от низкой самооценки, и все же я люблю его за легкий характер.

– Твой брат так смотрел на меня, как будто хотел съесть! Р-р-р, Арно, душка, иди сюда! Я горяч, как сам ад! Р-р-р… А может, крошка Белль, он не тебя ко мне ревновал, а меня к тебе?

Бонне хохочет и падает на кровать. В обычной жизни он нормальный парень, но иногда его заносит. Что ж, я привыкла видеть его разным.

– Не думаю, что Стасу нравятся парни, извини, – улыбаюсь.

– Стейси, – Бонне взбивает подушку и кладет ее под спину, закидывает руки за голову, откидывая плечи на стену. – А кто говорит о том самом? Мне бы только снимок на память. Хорошо бы два! А еще лучше – общий и крупным планом!

– И снова в «Инстаграм»? Подразнить Леона? Арно, зачем?

– Ну, детка, – мечтательно вздыхает француз, зарываясь пальцами в длинные белокурые волосы. – Разве я виноват, что твой сводный брат оказался восхитительно-брутален! Как герой немецких фильмов о садовниках. Черт, я бы с ним у бассейна текилу попил!

Это звучит с такой грустью и так не про Стаса, что я, наконец, не сдерживаюсь и хохочу, представив его голого с газонокосилкой, улепетывающего от Арно.

Вчера у моего друга был первый в новом сезоне спектакль, перед этим – сложная неделя репетиций, сегодня перелет. Когда я предлагаю Бонне показать город, он наотрез отказывается, сославшись на усталость, лень и отличное настроение, которое намерен разделить со мной. Вместо этого мы три часа гуляем по окрестностям, удивляемся красоте местных коттеджей, заходим в небольшое придорожное кафе перекусить и выпить кофе – здесь, в Черехино, оно оказывается отличного качества. Арно живо и в лицах рассказывает о французской жизни. О своей семье, о труппе, о том, что с Леоном снова все сложно. Что то, о чем он догадывался, оказалось правдой, и ревность Леона к таланту Арно не дает им нормально построить отношения. Признается, что даже был готов бросить балет ради друга, когда узнал, что режиссер отдал ему, а не Леону, сольную партию, но Сюзет сумела найти слова, которые убедили его отказаться от такой мысли. Обидно, что у любви оказалась высокая цена. Ведь танец – смысл жизнь Арно Бонне.

– Вот так и спасаемся с Сюзет вечерами. Она милая девчонка и совершенно без комплексов, – без стыда признается. – Меня это устраивает, ее – тоже. Это наша жизнь, детка, и мы ее живем, нравится это кому-то или нет!

– Какой красивый у вас дом, Стейси! – восхищается, когда мы возвращаемся, и я показываю ему двор.

– Он мачехи и отца. И Стаса, – честно говорю. – Надеюсь, у меня когда-нибудь будет свой дом. Правда, вряд ли такой же большой и красивый.

Мы поворачиваем за угол, и Арно останавливается. Берет меня за руку, чтобы показать, что именно привлекло его внимание на заднем дворе. Ну, конечно… Мой сводный брат.

Стас стоит возле мотоцикла и что-то смотрит или чинит, не знаю. Он слышит наше приближение, я уверена, но головы не поднимает. Мне редко удается увидеть его вот таким, со стороны, и я невольно засматриваюсь…

– Ну и спина! – шепчет Арно. – Об остальном промолчу. Хочу снимок с ним, Стейси-Белль, хочу! И чего он у тебя такой бука?

У меня. Это звучит непривычно-приятно. Мне вдруг хочется увидеть глаза Стаса – пронзительно-серые под темными ресницами, встретиться с ним взглядом. Почувствовать хоть на секунду его действительно моим.

У меня. Если бы это было так. Но я еще помню его губы на своих и, наверное, буду помнить всегда.

Моя рука вздрагивает от желания коснуться крепких плеч.

– Эй, Стейс! Привет! – окликает Стаса Арно. Из уважения к парню на английском, который не очень хорошо знает, и получается довольно смешно. – Классный мотоцикл! Может, позажигаем вместе на дороге? Я не против, если ты будешь вести!

Я так и ахаю и спешу толкнуть смеющегося Бонне в бок.

– Господи, Арно, да ты с ума сошел! Нашел с кем шутить!

Но, к моему облегчению, угрюмый профиль Стаса говорит о том, что нас не расслышали.

– Пошли в дом, чудо ты французское! – тороплюсь увести друга от греха подальше. Не заметно для себя перейдя на русский язык. – Он же шуток не понимает! А уж намеков – тем более!

Мы проводим с Бонне еще час в обществе мачехи и отца, а после снова уходим в мою комнату. Время бежит неумолимо, у меня не окончена работа над рисунком бродяги, и я прошу Арно мне помочь. Груно Лесовский не терпит халтурного отношения к урокам и заданиям. То, что сейчас здесь мой друг, – просто находка для меня. Лучшего натурщика, чем Арно – не найти!

Я ставлю мольберт, развожу краски и готовлю кисти, продолжая с французом болтать о своем. Надеваю фартук, оцениваю незаконченную работу грустным критическим взглядом и прошу парня раздеться. Сесть на стул у стены, что он и делает. Правда, понимает мою просьбу буквально и вслед за футболкой на пол летят джинсы…

– Арно, я просила оголить только торс.

– Это для достоверности, малышка, – включает режим «супермена». – Я привык свою работу делать качественно.

Ну да ладно. Я бросаю Арно полотенце и прошу прикрыть бедра. Я не Сюзет, чтобы созерцать его нижнее белье.

Так проходит еще час или больше, в котором я рисую, болтаю с другом, но никак не могу уловить то самое настроение, о котором говорил маэстро Лесовский.

Все не то. Не то. Не то.

Так чего же я хочу? Что именно мне нужно?

Кто ты – мой бродяга? Что ты? Зачем ты?.. Я все никак не могу угадать, и черты лица Бонне совсем не ложатся на лист.

Я сминаю рисунок и выбрасываю его в корзину.

– Что? Не получается? – сочувствует француз, и я со вздохом признаюсь:

– Совершенно.

– Ничего, Белль, не отчаивайся! Я видел твои рисунки и знаю, что ты лучшая! Подожди, сейчас на минутку отлучусь в одно место, и мы продолжим. У нас с тобой еще вся ночь впереди!

Вся ночь, это верно.

Но когда проходит пятнадцать минут, а друг все не возвращается, я устаю с беспокойством оглядываться на дверь, снимаю с себя фартук и выхожу из комнаты. Спускаюсь по лестнице, окликая Бонне. Не найдя парня в ванной и гостиной, заглядываю на кухню, но вижу там только Стаса. Одного, со стаканом в руке. Он набирает воду из-под крана, и мне остается удивленно спросить:

– Привет. А где Арно?

– Блондин с голыми яйцами, обмотанный полотенцем?

– Ну… хм, да.

Стас выдерживает паузу, заставляя меня ждать.

– Ушел.

– Как ушел? – я на секунду теряюсь, глядя на парня. – Куда ушел? Раздетый?!

Стас молчит, отходит к окну, медленно отпивая воду из стакана… Не собирается мне отвечать, и я подбегаю к нему, чтобы развернуть к себе лицом и заглянуть в глаза.

– Куда ушел, Фролов?! Ты что… ты его выгнал?!

В ответ молчание и только желваки тяжело ходят на скулах.

– Сумасшедший! – изумляюсь. – Это чужая страна, он же тут никого не знает!

– Мне все равно.

– А мне нет! – сама не замечаю, как ударяю кулаком в крепкое плечо. – Мне – нет! За что ты с ним так?!

Я разворачиваюсь и выбегаю из кухни, но Стас ловит мое запястье, задерживая в прихожей. Серые глаза, в которые я снова так хотела заглянуть, находят мои.

– Значит, почему не искал? Почему любил других?! Да, Эльф?! Ответь! Расскажи еще раз, как твой смазливый друг владеет телом, а я послушаю…

– Пусти!

Дверь открыта, и я выбегаю босиком на улицу. Бегу к воротам, распахиваю их и вижу белокурую голову француза, усевшегося на поребрик у цветочной клумбы.

– Арно, извини! – подбежав к парню, беру его под локоть и помогаю подняться. – Мой сводный такой дурак! Пошли в дом, тебе нужно одеться.

– Мне нужен лед на сердце и желательно малышка Сюзет в кровать, – вздыхает блондин. – Стейси-Белль, как тебя угораздило заиметь такого братца?

Он вскидывает бровь, а я пожимаю плечами.

– Сама не знаю.

– Представляешь, его ничуть не впечатлил мой голый торс! А я так старался пройтись красиво. Ты знаешь, я это умею. Па-де-баск… кабриоль… аттитюд… у вас здесь чудесный, просторный холл. Я попробовал развернуться.

– Что? – я смотрю на ухмыляющееся лицо Бонне, не веря, что он действительно проделал все то, о чем говорит. – О господи, Арно! Ты что, Стаса спровоцировал?! Танцевал перед ним? Вот так?!

– Ну, – смеется невозможный француз. – Немного. А что он как неживой, Стейси?! Захотелось расколоть панцирь. Я чувствую, детка, у него под ним плоть и кровь!

– Ну и как? Расколол? – развожу руками, показывая Бонне, в каком он виде стоит на улице.

– Еще не вечер! – не сдается парень. – Да и потом, моя красавица, я знал, что ты не оставишь Арно в беде, – целует меня в щеку. – Вот увидишь, Стейси, – обнимает за плечи, уверенно увлекая во двор, – он сам придет просить прощения.

– Даже не надейся! Ты его не знаешь! Вряд ли Стас за свою жизнь хоть у кого-то просил прощения.

И я действительно в это верю. Но блондин лишь отмахивается.

– Понимаешь, ты его сестра, и он уверен, что мы с тобой спали… – продолжает непринужденно говорить, когда мы возвращаемся в дом и Стас встречает нас на пороге мрачнее тучи. – Но если ты ему все объяснишь, он подобреет, – останавливается, улыбаясь в хмурое лицо.

Ну уж нет. Зря надеется.

– Идем, Арно, я не собираюсь никому и ничего объяснять. Это не его дело, пусть думает, что хочет.

– Зря, – вздыхает парень, не торопясь уходить. – Неспроста это, Стейси. Посмотри на него, он же слаще патоки! Чего ему злиться? Наверняка от одиночества не страдает. Да Леон сдохнет от зависти, если увидит нас вместе! Нет, детка, не будь я Бонне, если к утру не оставлю его своей памяти!

Я знаю друга и понимаю, что Стас его зацепил. Задел самолюбие невниманием и открытой неприязнью, с которой французу трудно смириться после повсеместной любви и признания. Ему обидно, но надеюсь, он завтра уедет и все забудет.

Не знаю, что слышит Стас в незнакомой речи Бонне, но не успеваю я на секунду отвлечься, как Арно уже держится за нос, из которого на пол капает кровь. Правда, кивает на мой ошеломленный взгляд, вполне себе глупо скаля в улыбке рот.

– Черт… Настя, я не хотел, – скупое Стаса.

И виноватое француза:

– Спокойно, Стейси-Белль! Это было не больно, клянусь! Я только хотел его потрогать.

– П-потрогать?! Ну, знаешь!

Но вместо того, чтобы по-настоящему злиться, командую:

– Тебе нужно лечь! Немедленно!

Бегу в кухню за полотенцем и льдом. Родители уехали, в доме только мы втроем, и я укладываю друга на диван в главной гостиной.

– Полежи здесь немного, – прошу, прикладывая к лицу холодный компресс. – Надеюсь, ничего серьезного.

– В следующий раз не будет трясти голыми яйцами. Мог бы и одеться.

– Он не с голыми, и не мог. Он мне позирует для рисунка, который просто горит, как надо сдать. А теперь что? Как прикажешь быть?

– Иди, Стейси-Белль. Начинай без меня, я подойду, – явно переигрывая, тяжело, со стоном вздыхает блондин. – Кто знает, может быть, когда ты уйдешь, он решит за мной поухаживать?

Два невозможных остолопа! Пусть будет по-вашему! Я разворачиваюсь и ухожу.

POV Стас

Я всегда чувствовал, с самого первого дня появления сводной сестры в нашем доме, что хочу права на эту девчонку. Даже тогда, когда еще не понимал себя и раздражение к ней зудело в крови обидой и ненавистью. Хотел, чтобы она смотрела на меня, только меня замечала и только я был вправе прикасаться к ней. Я и никто другой. И неважно, что мое желание обжигало ее болью. Это право уже в школе я готов был выгрызть зубами у кого угодно, даже у лучшего друга. Бывшего лучшего друга, решившего вдруг стать на моем пути. То, что я видел в ее глазах, – сводило меня с ума и ломало, пока в конце концов не поставило на колени, лишив надежды.

В том, что сердце Стаса Фролова однажды остановилось, был виновен я сам.

А затем она вернулась в мою жизнь, и сердце забилось снова. Застучало в груди, и чтобы почувствовать эту жизнь, за ее полную меру и близость Эльфа, сегодня я оказался готов платить всем.

– Хватит, Фрол! Я понял.

Эти слова Воропаев выплюнул на песок вместе с кровью, но я все равно повторил над ним, не чувствуя боли в пальцах и силы державших меня рук. Не слыша собственного хриплого дыхания и звона натянутых жил. Готовый ударить в любую секунду.

– Забудь ее, Серый. Забудь! Или в следующий раз твои друзья не остановят меня. Она моя! Всегда была! Я думал: мы с тобой это однажды выяснили! Не подходи к ней и не говори! Никогда! Запомни: я всегда буду на шаг впереди! Навредишь – убью!

А потом… Увидев чертового француза в доме – испытал шок.

Всего мгновение назад я верил, что смогу вернуть своего Эльфа. Несмотря на фотографии и все сказанные слова. Смогу! В последние две ночи я понял многое. Но увидеть его собственными глазами, да еще и обнимающего девчонку – оказалось хуже боли. Еще никогда соль ревности кислотой не разъедала душу.

Я сдерживаюсь, как могу, но кипучую, тихую злость сложно удержать в руках и не выплеснуть. Потому что Эльф рада ему, потому что ей хорошо с ним, потому что этот дом, мать твою, и ее тоже! И потому что светловолосый парень – не я.

Что-то хрупкое ломается в пальцах и падает на пол.

Я наблюдаю в окно, как они выходят в открытую дверь ворот и как ласково он касается ее волос. Смеясь, легко обнимает за талию.

– Стас, успокойся. Этот мальчишка что-то значит для Насти. Она не простит, если ты его обидишь. Дай ей разобраться в себе, еще немного времени, и вам обоим станет легче. Большая часть пути к возвращению уже пройдена. Никому не будет лучше, если ты решишь дать волю рукам.

– Мать, ты знаешь, кто он для нее? Насколько ей дорог?

– Достаточно дорог, чтобы обрадоваться его приезду, а нам – принять его в доме как гостя.

– Я не о том. Ты знаешь…

– Я тебе, сын, уже однажды сказала, что не стану вмешиваться. Есть вещи, которые должна решить сама Настя. Арно ее близкий друг, это все, что я действительно знаю об этом мальчишке. И он очень тепло к ней относится, сам видишь. Нам с Гришей этого довольно, чтобы успокоиться и доверять парню. А вы сегодня с сестрой как сговорились оба. Ушли в своем лесу за пределы сотовой связи и не предупредить о новости ни ее, ни тебя. Уж извини…

Действительно новость. Да такая, что сносит крышу. Мне так сложно устоять на шаткой почве бессилия и не закричать, а это чертов блондин словно нарочно испытывает терпение. Пляшет передо мной, трясет голой задницей. Прыгает как мартышка, лепечет что-то на французском, улыбаясь, как будто знает, что именно съедает меня. Не понимает даже тогда, когда я за шею волоку его из дома, насколько близок к тому, чтобы растерять по дороге все зубы.

Мне остается выдохнуть и успокоиться, пока не наворотил дел. И понадеяться, что не все потеряно. Только не это…

Нет, этот парень или сумасшедший, или точно решил сдохнуть! Он только что коснулся моего подбородка, погладил меня, словно я какое-то домашнее животное! Рука действует быстрее осознанной мысли, сжимаясь в кулак, и вот уже на пол тугой каплей падает кровь.

– Черт… Настя, я не хотел.

Надеюсь, мой взгляд ясно говорит французу, что я ни о чем не жалею.

– В следующий раз не будет трясти голыми яйцами! Мог бы и одеться.

– Он не с голыми, и не мог. Он мне позирует для рисунка, который просто горит, как надо сдать. А теперь что? Как прикажешь быть?

Как? Я смотрю на блондина, что валяется на моем диване, обиженно дергая кадыком, чувствуя в себе готовность его придушить. Терпеливо слушая, как на лестнице затихают шаги Эльфа.

– Т-ты! – едва мы остаемся одни. – Что у тебя с ней?! Отвечай!

Черт! И ведь даже схватить не за что. Скользкий и голый, зараза! Вот разве что за яйца. И оторвать.

– Парень, ты меня ударил, и это серьезно! – еще смеет возмутиться.

– Кажется, я тебя спросил… – нашего общего на двоих знания английского едва хватает, чтобы объясниться.

– Это пусть тебе крошка Белль сама расскажет «что», если захочет, – не тушуется блондин, выглядывая из-под компресса. – Извини, но я не при делах. А ты что же, – расплывается в глупой улыбке, и мой кулак замирает у его зубов, – ревнуешь, милашка?

Что? Милашка?! Он сказал cutie? Серьезно?!

Я откатываюсь назад, угрожающе наводя на француза сложенную в форме пистолета ладонь. Клянусь, еще немного, и весь мой запас прочности слетит к чертям. И плевать, гость он или нет.

– Что? – округляет парень глаза, глядя на мой палец. Спрашивает, изображая изумление: – Предлагаешь за него укусить, Стейс?! Прости. Но я немного не в форме, красавчик. Придется подождать.

Нет, не получится у нас разговор. Если я останусь с этим придурком еще хоть секунду, я врежу. На этот раз вдавлю до хруста, ссыпав зубы во рту.

Он не кажется худым, напротив – жилистым и ловким, но мне легко удается найти его шею и хорошенько за нее встряхнуть, прежде чем снова откинуть на подушку.

– Если хочешь жить, оставайся здесь, Бонне! И я не шучу!

Я пересекаю холл, поднимаюсь по лестнице на второй этаж и направляюсь в комнату сводной сестры. Открываю дверь, захожу в спальню, не думая, что намерен сделать и что сказать. Просто иду к ней, потому что не идти не могу.

Она стоит у мольберта, положив ладони на щеки, и смотрит на пустой лист. Худенькая, стройная, немного взъерошенная после прогулки и перепалки внизу. В недлинном сарафане, оголившем плечи и руки. Ее красивые волосы собраны в небрежный узел на затылке, губы чуть приоткрыты… Глаза такие же ясные, как в первый день нашего знакомства. Если бы только она позволила, я бы мог смотреть в их синеву вечность.

– Стас? – встречает меня удивленным взглядом, стараясь спрятать смущение, но не прогоняет. Молча наблюдает за тем, как я подхожу к ней, медленно вскидывая голову.

У нас есть целая минута, в которую мы смотрим друг на друга, прежде чем я все-таки спрашиваю, продолжая вспоминать, какие мягкие и податливые у нее губы:

– Скажи, что мне нужно сделать, чтобы помочь тебе с рисунком? Я готов занять место француза.

– Что? – вот теперь чувства на ее лице отражаются в полной мере, а в синих глазах я вижу растерянность. – Ты ведь не серьезно это говоришь?

– Почему? Напротив. Не хочу, чтобы у тебя были из-за меня проблемы. Ты права, это я виноват, что твой… что он остался внизу.

– Стас, нет…

Но я не намерен отступать.

– Я не подхожу, Эльф? Скажи: недостаточно хорош для тебя?

Мы оба понимаем смысл сказанных мной слов, и она отводит глаза.

– Вовсе не поэтому.

– Тогда почему? Если тебе нужно, я буду для тебя кем угодно, сестренка. Натурщиком, цепным псом, сторожем. Думаю, я справлюсь. И не уйду, пока не согласишься.

Она колеблется, вновь взглядывает на меня, смотрит с тоской на лист.

– Мне нужно, чтобы ты разделся, – говорит глухо, опуская руку на мольберт. – Только торс, пожалуйста.

Помнится, блондин расхаживал перед ней в одной набедренной повязке.

Ну так ты, Фролов, и не ее блондин. Вот только смириться с этим невозможно.

– Эльф, мне нечего стыдиться. Если нужно, я покажу тебе и все остальное. Можешь не переживать, что это смутит меня. Я не привык стесняться своего тела, пусть и не танцор. Никакой его части. Кажется, так поступают натурщики?

– Нет, не нужно, – она краснеет и отводит глаза. – Это совсем ни к чему.

– Хорошо, как скажешь. Я сужу по французу.

– Арно не так меня понял, а я не стала ничего менять. Не уверена, что и сама знаю, чего хочу.

– Так расскажи мне, – я наблюдаю, как кончики ее пальцев, вздрогнув, ложатся на поверхность бумаги. Медленно скользят по ней, словно оценивая шероховатость. – Попробуй начать со слов.

Она поднимает голову, чтобы снова взглянуть на меня. На этот раз другим взглядом – задумчивым, чуть отстраненным, в котором появляется надежда.

– Со слов?

– Да. У тебя все получится, Эльф.

– Снова, Стас, ты называешь меня этим глупым прозвищем…

Моя улыбка выходит горькой, но ее глаза отвечают. Загораются светом, и я в первый раз вижу, как она улыбается мне. Для меня. Еще робко, чуть приподняв уголки нежных губ. Впрочем, тут же вздыхает, рассеянно пряча волнистую прядь волос за ухо.

– Хорошо, я попробую объяснить, – соглашается, – насколько смогу. Мой Бродяга – молодой мужчина, однажды потерявший то, что уже не вернуть. Я не знаю, что это за потеря – человек ли, дом, родина, но это совершенно точно не смерть, иначе горе бы забрало жизнь Бродяги, я так чувствую… Понимаю вот здесь, – прикладывает ладонь к груди, глядя сейчас гораздо дальше моих глаз, – а уловить настроение не могу. Снова и снова пытаюсь, и все впустую. Будь он старше, я бы попробовала отразить печаль. Согнувшее плечи смирение. Возможно, долгожданный покой, наконец отпустивший сердце. А так… я сама не знаю, чего хочу.

– Не знаешь?

– Нет. И дело не в одежде или ее отсутствии. Просто детали отвлекают, а я и так не вижу, куда идти. Не могу ответить на вопросы. Просто чувствую, что должна дать ему жизнь. Вот здесь, на этом бумажном листе, понимаешь? Это не просто урок и не просто рисунок для меня. Это я сама, вот потому все так сложно.

Господи, до чего же хочется дотронуться до нее. Вновь, как на берегу, распустить длинные волосы, зарыться в них пальцами, найти ее губы, крепко прижать к себе и не отпускать. Больше никогда от себя не отпускать.

Сколько же ошибок я сделал и как теперь все исправить?

Черт! И откуда только взялся этот смазливый француз? Откуда выскочил между нами, ударив меня о себя, как о стену? Легко размазав Стаса Фролова по ней улыбкой, адресованной Эльфу, впитавшей ее ответный счастливый взгляд. Сейчас я бы без сожаления вырвал ему руки уже за то, что они касались ее. Что познали ее тело.

Любит ли она его?.. Хочет ли быть вместе?.. Была ли уже близка с ним в этой самой комнате?!. И раньше. Много раз до этого раньше.

Думать о близости Эльфа с другим – невыносимо. Так больно, что душа кровоточит, а взгляд тянется к ней за помощью. За исцелением и слабой надеждой услышать: «Твоя. Я твоя». Признание, услышать которое не заслужил. Когда-то я так хотел ее, что боялся дышать вблизи от худенькой юной девчонки, чья нежность кожи и взгляд сводили с ума. Злясь на себя, не понимая, как могла эта тощая незнакомка вдруг стать для меня всем? Теперь же расплачиваюсь за прошлые ошибки еще большим желанием, на этот раз твердо зная, что хочу ее видеть своей.

Так неужели она любит другого и то, что я прочитал в ее глазах на берегу, что почувствовал в прикосновении, когда руки нашли меня… что услышал в словах, – всего лишь отклик на прошлые чувства? На то признание, что однажды вспыхнуло в груди огнем и осталось гореть, по сей день выжигая меня.

Господи, Эльф, это действительно подобно смерти, и ты это увидишь.

Твой Бродяга. Ты права, я всегда был только твоим. С тех самых пор, как ты вошла в мою жизнь.

Я отворачиваюсь, понимая, что сейчас одним движением разрушу все. Терпение – не про меня, кому, как не матери, знать своего сына, но страх потери сдерживает похлеще стальных оков.

Впрочем, не уверен, что продержусь долго.

Она просит сесть на стул у стены и подступает к мольберту. Я замечаю неуверенность в ее пальцах, метнувшихся к виску.

– Я постараюсь закончить быстро. Не хочу, чтобы ты устал.

– Брось, Настя. Ты же знаешь: я могу смотреть на тебя вечно.

Это правда, и наши взгляды вновь скрещиваются. Я отступаю спиной вперед, вскидываю руки и стягиваю футболку. Бросаю ее в сторону, позволяя Эльфу рассмотреть себя, прежде чем опуститься на стул…

POV Настя

– Как мне лучше сесть? Вот так нормально?

Никогда бы не думала, что я на это способна – задержать дыхание от вида крепкого мужского пресса и темных подмышек, мелькнувших перед глазами. От вида сбегающей к паху дорожки волос, исчезнувшей за поясом низко сидящих на бедрах джинсов. Почему? Ведь я столько раз до него видела полураздетых парней.

Я смотрю на грудь Стаса, и у меня заходится пульс и пересыхает горло. Так происходит всегда, когда мы остаемся одни, но сейчас… Я едва чувствую пол под собой, настолько удивлена увиденным.

– Да, хорошо. Просто… Просто откинь плечи. Обопрись о стену и смотри на меня…

Секунда… Две… Три…

Господи, я слышу, как оно мерно тикает – наше время, вновь оказавшееся здесь. Раздвинувшее границы вокруг нас до бесконечности! И в этих границах снова есть только мы и притяжение – вязкое, горько-сладкое, которому противиться все сложнее.

Он делает, как я прошу. Откидывает плечи и упирает затылок в стену. Вытянув ногу, вторую подгибает под себя, оставляя руки свободно лежать на бедрах. Смотрит прямо, без вызова, без стеснения позволяя рассмотреть свое красивое и сильное тело. Тело молодого мужчины, в отличие от юркого красавчика Бонне. Слишком гибкого и жизнерадостного, чтобы отыскать в нем нужные черты.

Расслабленная поза. Обманчиво-расслабленная, если не знать, не чувствовать, как он напряжен. Сейчас за него говорят глаза. Мне достаточно смотреть в них, чтобы отобразить своего Бродягу на выступе скалы. Одинокого как ветер, что треплет его темные волосы. Застывшего в соленых брызгах зимнего океана. Мелких, болезненно-колючих, ледяных, как застывшая память, что разъедает само сердце.

Да, именно таким я рисовала своего Бродягу в воображении. Именно эти глаза искала и не могла найти. Такими видела его плечи, шею, грудь, подставленные стихии. Только в моих видениях на оголенной груди не было надписи и поразивших меня слов. С левой стороны. Там, где бьется…

Я снова и снова смотрю на парня, отказываясь верить.

«There is only Elf in my heart», – на гладкой, загорелой коже.

«Только Эльф в моем сердце», – каллиграфическим шрифтом. Витиеватым в названии прозвища. Красивая работа.

– Господи, Стас, ты с ума сошел. Это же… это татуировка?!

– Нет.

– Но как же…

– Для меня – нет, Эльф. Это моя жизнь и мое сердце.

Я не знаю, что сказать, но откликаюсь всем существом. Не понимая Стаса, – того жестокого и злого мальчишку, когда-то ненавидевшего меня, – не понимая себя.

Ведь не искал, забыл, тогда почему? Так глубоко, по живому – почему?

Я опускаю глаза, снова смотрю в лицо, на лист и рисую. Рисую, когда становится темно и приходится включить свет. Когда небрежный узел волос распускается, и я спешу отвести его набок скорой рукой – потому что не до него, не сейчас, после. Когда вместо слов говорит вдохновение.

– Стас, я хочу тебя спросить. О личном. Можно?

Я почти уверена, что он откажет. Не про Стаса песня об откровении. Прогоняю смущение от своей смелости, но оно все равно выступает пятнами на скулах.

– Спрашивай. Но только вопрос за вопрос. И честный ответ. И я спрошу тебя первым.

– Хорошо.

– Где ты познакомилась с французом? На самом деле.

Неожиданно. Неужели не поверил?

Я продолжаю накладывать грифелем мелкие штрихи.

– Во Франции, в Версале. Все так, как я и рассказала за столом.

– Как быстро вы стали жить вместе?

Это второй вопрос, голос Стаса твердеет, но я боюсь, что он раздумает отвечать, и после небольшой паузы признаюсь:

– В первый же день знакомства.

– Господи, Эльф…

– Ты просил ответить честно. У нас с Арно была общая квартира неподалеку от архитектурной школы. Это все.

Он молчит, и я не могу не спросить, потому что чувствую то же самое – обиду и горечь.

– А ты? Сколько тебе требовалось времени, чтобы…

Смелости не хватает договорить, но он понимает меня.

– Нисколько. Я просто переступал и шел дальше. Твоя очередь.

Да, моя, но задавать вопросы все труднее. Нам нечего предъявить друг другу, но есть о чем спросить.

– Когда ты сделал татуировку? Зачем? Это же видят многие.

– Не помню точно. Кажется, на третий день после того, как ты уехала. Я плохо помню то время, но татуировщика нашел самого лучшего. Твое имя было достойно красивого шрифта.

– Это не мое имя.

– Твое, Эльф. Ты это знаешь.

– Но зачем?

– Чтобы больше никогда себя не обмануть. И мне безразлично, что скажут другие.

– Однажды ты можешь понять, что ошибся. И что тогда? Кому-то это причинит боль.

– Однажды я уже это понял и никому не давал пустой надежды, даже себе. Но ты вернулась.

– Ты изменился, Стас. Я еще помню тебя другим.

– А ты нет.

– Что, все такая же Скелетина?

Он не спешит отвечать, не отпуская взглядом мое лицо. Приподнимает уголок рта в печальной улыбке, но глаза оживают, и я тянусь к ним всем чувством, что еще живет во мне.

– Все такая же сказочно-красивая девчонка, нежная и хрупкая как стекло, которую я едва не разбил. Скажи, Эльф, ты когда-нибудь жалела о тех словам, что я заставил тебя сказать? В тот наш последний вечер?

Мне не требуется время, чтобы подумать. Это время необходимо, чтобы справиться с горячей волной, опалившей горло, и унять забившееся сердце от нахлынувшего воспоминания, с каким неистовым отчаянием он целовал меня. Хоть немного, хоть чуть-чуть.

Если бы я могла об этом забыть. В тот день во мне боролись два чувства, и оба были настолько яркие, что несли боль.

– Нет, никогда.

– А я жалел, что не сказал. О многом жалел, но было поздно.

И наконец тот самый вопрос, который мучил меня с первого дня.

– Откуда у тебя шрамы?

– Где, Эльф?

– На руках.

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– Перестань. Ты обещал быть честным.

– У меня была сложная юность, не помню.

– Стас, я серьезно.

– Эльф, я не вижу их. Они часть меня. Я не прошу тебя принять их, просто не замечай.

– Не могу.

Потому что я вижу. Вижу их! Затянувшиеся, блеклые, множественные, исполосовавшие крепкие запястья.

Не знаю, куда исчезает карандаш и разделяющие нас метры. Как я оказываюсь перед ним. Я просто беру его за руку, и ток прошивает меня. Искрит на пальцах, едва касаюсь его, глажу запястье… И снова трудно дышать. Всегда, когда мы рядом, нам трудно дышать.

– Ты хорошо пахнешь, Эльф.

– Не придумывай. Я не пользовалась парфюмом.

– Тебе не нужен парфюм, чтобы нравиться мне.

Горячая ладонь ложится на поясницу, притягивая меня к парню. Губы шепчут теплой волной в живот:

– Настя, почему… Ты любишь его, скажи? Любишь? Ты моя. Я всегда так чувствовал. Только моя!

– А ты, Стас? Для кого ты? Как быстро переступишь через меня и пойдешь дальше? Оставив без надежды смотреть тебе вслед? Пожалей, я не смогу выжить второй раз, – но пальцы незаметно вплетаются в темные волосы. Гладят затылок, спускаясь на шею. – Наверно, было ошибкой вернуться сюда. К тебе.

Где-то за спиной открывается дверь, звучит громкое «Вау!», и радостный возглас Арно заставляет меня отпрянуть от парня.

– Стейси, детка! Не верю своим глазам! У тебя получилось! Вот это да!

Арно, взъерошенный и сонный, стоит на пороге спальни и смотрит на мольберт. Подходит ближе к рисунку и только тут замечает нас. Разглядывает со странной смесью чувств на лице – удивления и недоверия.

– Извини, малышка, кажется, я уснул. Твой сводный брат здорово меня вырубил. Но не волнуйся, после недели репетиций и перелета это именно то, что надо.

– Чувак! – обращается к Стасу. – Ты в следующий раз хоть пледик на гостя набрось, а то родители вошли, а я практически неглиже, неудобно. А все по твоей вине!

– Родители вернулись, – перевожу я слова француза, чувствуя, что полыхаю под взглядом друга как маков цвет. Возвращаюсь к мольберту, продолжаю рисовать, не зная, на кого из парней первым поднять глаза.

Арно и близко не знакомо смущение. Он проходит по комнате, под носом у Стаса натягивает джинсы, футболку и снова становится по левую руку от меня. Наблюдает за моей работой, спрашивает тихо:

– Ты ему рассказала? О нас?

– Нет.

– Стейси, посмотри на меня, – просит так ласково, что глаза сами невольно поднимаются навстречу голубому взгляду. – Он? – спрашивает с удивленной улыбкой. – Неужели он? Потому что этот парень, кажется, не просто так ревнует тебя.

– Арно, ты не все знаешь…

– А мне и не надо. Видела бы ты сейчас себя со стороны. Малышка, ты живая и светишься! Я все вижу вот здесь, – показывает рукой на рисунок, – я могу чувствовать не только музыку. Стейси-Белль, послушай дядюшку Бонне – не делай ошибок. Ты в этой жизни никому ничего не должна.

Я отвожу взгляд, понимая, о ком Арно говорит.

– И тем более ему. Ты живешь один раз, будь честна с собой, иначе никогда не станешь счастливой.

– Не могу. Я дала слово. Он был против того, чтобы я вернулась сюда.

– Тогда он настоящий козел, что заставил тебя его дать. Иначе какая разница, он или я? Зануда Фабьен? Со мной по крайней мере ты была бы свободной. Черт, детка! Когда любят, не обязывают! Как мне достучаться до тебя?!

– Я слышу, Арно. Правда, слышу, иначе не была бы здесь. И все же мне сложно тебе объяснить. У нас со Стасом есть своя предыстория. Не самая счастливая, если в двух словах. Давай не сейчас, пожалуйста… Возможно, когда-нибудь я расскажу.

– Хорошо, Стейси, я буду ждать. Сегодня ты меня здорово удивила.

Я вижу что-то лукавое, мелькнувшее в глазах Бонне, когда он смотрит на Стаса, и спешу его предупредить:

– Арно, не вздумай!

Но блондин уже смеется, легко падая на кровать.

– Поверь, детка, твоему милашке будет полезно повертеться ежом на иголках! Больше ценить станет! Вам обоим нужны действия! А расскажешь ты мне все потом! Обязательно расскажешь! Представляешь, он меня внизу чуть не расстрелял! Ставлю свой затертый франк «на удачу», что вылечу из этой комнаты меньше чем за минуту!

– Арно, нет!

Но блондин уже закидывает руки за голову, потягиваясь на постели котом.

– Крошка Белль, как думаешь, если я вежливо попрошу твоего братца сделать нам парочку сэндвичей, он согласится? Я голоден как волк! Кстати, малышка, ты еще долго? Я требую внимания! Не надейся, что сегодня ночью я дам тебе уснуть. Мы еще столько всего не обговорили!

Сумасшедший, он говорит это на английском, специально, чтобы смысл слов дошел до Стаса, и тот не заставляет себя ждать.

POV Стас

– Наверно, было ошибкой вернуться сюда. К тебе.

Нет! Тысячу раз нет! Руки хотят удержать…

Но дверь открывается, и Эльф отшатывается от меня, отпускает плечи, а я с ненавистью смотрю на того, кто не позволил мне это сказать. Не спускаю глаз с проклятого француза, снова и снова в мыслях избиваю его до полусмерти, пока он трется возле нее, шепчет что-то на ухо, склонившись к лицу и посматривая на меня с интересом.

Как победитель, без капли ревности, и это убивает.

Клянусь, я бы простил ему сэндвич и позволил прожить лишних две минуты, но упоминание о планах на ночь с Эльфом, сказанное понятным языком, срывает меня с катушек.

Я почти достаю его, когда в лицо со свистом ударяет подушка. И следом за ней еще одна.

– Но-но! Полегче, милашка! Остынь! Я ведь тоже могу в морду дать! Вижу, тебя сегодня по ней знатно причесали!

Шустрый зараза, уже стоит на своих двоих, но мои руки достаточно длинные и быстрые, чтобы найти его шею и притянуть к себе.

– Стас, не вздумай! Я прошу тебя, слышишь!

Голос Эльфа полон изумления и испуга и звучит удивительно близко.

Слышу, еще как слышу. Рука француза, вовсе не такая слабая, как я мог ожидать, и в ответ ложится на горло, сдавливая кадык.

– Арно мой друг! Только друг! Если с ним что-то случится в нашем доме, я тебе никогда не прощу! – и не замечая, что кричит на русском, бесстрашно вклиниваясь между нами: – Арно, немедленно отпусти его! Ты что, с ума сошел! Он тебя покалечит и не заметит, а тебе выступать!

Даже удивительно, как синхронно мы с французом понимаем друг друга. Отпускаем руки, чтобы, тяжело дыша, отступить от Эльфа, не разрывая взгляды.

– Эй ты, француз!

– Да?

– Ты прав! Самое время перекусить! Спустимся? Я угощаю.

– Стас, прекрати!

– Да он нормальный парень, крошка Белль, я же говорил. Все будет окей, детка! Ты меня знаешь.

– Арно…

– Спустимся, Стейс!

Я зарываю блондина взглядом в землю, а он подмигивает мне, решив, видимо, все же сдохнуть на месте.

– Я, когда голоден, малышка, ем как саранча! Три минуты, и я снова с тобой! – легко, за плечи отодвигает девчонку в сторону. – И что самое главное – без него!

Третий лишний? Играли, знаем. Я чувствую, как меня ломает от желания наконец съездить кулаком по этой наглой иностранной морде. Ну уж нет! Не вернешься, чертов Бонне, откуда бы ты ни взялся! Ни через три минуты, ни через три часа! Иначе я не переживу эту ночь, зная, чем ты тут с Эльфом через стенку занимаешься.

– Три минуты? Шутишь, парень, – получилось оскалиться. – Слыхал о нашем гостеприимстве?

– Еще бы!

– Вот и проверишь на деле, правду ли о нас говорят. Обещаю не скупиться, так что лучше оденься, мы надолго!

– Стас, – ловит меня Эльф на пороге. – Пожалуйста, я знаю тебя. Пообещай, что он вернется целым! Он провоцирует, я понимаю, он просто хороший друг мне, поверь, очень тебя прошу!

– Друг, значит? Так это теперь называется, да, Эльф? – сказать получается зло в синие распахнутые глаза, и я отворачиваюсь, покидая спальню. Понимая, что не смог держать себя в руках. Зная, что чертов француз последует за мной. – Вернется твой Арно целым и невредимым, не переживай!

Сдержать себя трудно, почти невозможно, но я все еще не ударил его, когда зашвыриваю в машину, выгоняю «Мазду» за ворота и командую блондину пристегнуться.

– Черт с тобой, живи! – говорю в сердцах. – Но не надейся, что я дам тебе спать в этом доме и подпущу к ней. Она моя.

Надеюсь, он понимает, что юлить я не намерен. Жду взрыва ревности, обиды, но ничего нет. Вместо этого француз продолжает улыбаться, и его бесстрашие подкупает. Настолько, что рука сама собой сжимается в кулак от желания стереть эту уверенность с лица.

– Любишь ее, да? Крошку Белль?

– Заткнись.

– Я тоже ее люблю. И он любит. Остается решить ребус: кого любит она? Угадай, чувак, с трех раз?

– Почему с трех?

– Потому что в логике у тебя, Крейзи, явные пробелы.

У него такой ломаный английский, что понимать приходится с трудом. Но блондин явно бредит, и я советую ему подучить арифметику. Как-нибудь потом, а сейчас заткнуться. Заткнуться, мать твою, потому что я уже перестаю видеть дорогу.

– Куда мы едем, Стейс?

– В клуб.

– Я думал, ты хотел угостить меня ужином.

– Угощу, не сомневайся.

Лишь бы не сорваться и не отвесить щедро от всей души прямо сейчас.

В этот выходной вечер у клуба «Бампер и Ко». как всегда, полно машин и молодежи. Я останавливаю «Мазду» неподалеку от входа и знаком показываю Бонне выбираться из салона. Выхожу сам, направляюсь к дверям, кого-то замечая, кому-то пожимая руки, но едва ли на самом деле обращая внимание на лица и слова.

– Этот со мной! – рычу охраннику на входе вместо приветствия, и Макс озадаченно поднимает бровь, когда француз вдруг подмигивает ему, хлопая меня по плечу.

– Правда, он милашка?

– Чего?

– Но ты тоже секси, чувак, не расстраивайся. Настоящий громила! – в восхищении оглядывает мощную фигуру, пробует тугой бицепс пальцами… и я спешу втащить его за локоть в двери, пока Макс не очнулся.

На секунду останавливаюсь на пороге, отыскивая взглядом Бампера. Помня, что друг обещал быть на месте.

– Вау! Отличный клуб, Стейс! Мне нравится! Зависаешь здесь?

Есть. Виктор стоит у барной стойки, что-то объясняя бармену, и, завидев меня, вскидывает руку. Как всегда привычно-собранный, с обманчивой ленью в движении широких плеч. Я спускаюсь в зал и направляюсь к нему.

Бампер не был бы сам собой, если бы сразу не перешел к делу.

– Здорóво, Фрол. Я ждал тебя раньше. Зайдешь чуть позже в кабинет, скоро Илюха появится, надо по общему делу пару вопросов перетереть.

– Привет, Рыжий, – встречаю рукопожатие друга и тут же отвечаю на его невысказанный вопрос, когда голубые глаза темнеют, заметив ссадины на моем лице после драки с Воропаевым.

– Витька, отвали. Давай не сейчас.

– Я думал, Стас, ты угомонился после той ночи.

– Так и есть.

– Я вижу.

Француз спокойно располагается рядом, влезает на стул и протягивает руку Бамперу, а следом бармену.

– Хэй, парни! – белозубо улыбается, словно старым приятелям. – Привет из Парижа! Я друг Крейзи – Арно. Как дела?

Вот и проси человека заткнуться…

Я достаю из бумажника купюру и кладу на стол перед барменом.

– Костян, сделай этому смертнику чего покрепче. Лучше водки. Двойную. И закусить, иначе я ему без анестезии экран выключу.

– Понял!

– Ноу-ноу! Только с тобой! – дураков нет, и блондин тычет меня кулаком в плечо, продолжая смело испытывать судьбу. – Давай, Крейзи, махнем на брудершафт! Классный вечер! Эти парни – твои друзья? Угощай всех! Ты обещал быть щедрым.

– Крейзи? – на лице Рыжего застывает кривой оскал. – Это что за кент с тобой, Фрол? У него ужасный английский.

Простой вопрос, но так сразу и не ответишь.

– Да так, по дороге подобрал. Беженец из Франции, ездит автостопом. Не обращай внимания, кажется, этот бездомный с придурью.

Взгляд Рыжего ложится на дорогие часы Бонне, а улыбка расползается шире. Но это не его дело, и он лишь пожимает плечами.

– Зачем ко мне притащил?

– А куда его? Выпить с дороги для человека святое. А я давно болезным не подавал, вот и решил раскошелиться.

И уже хмуро в лицо прислушивающегося к разговору француза:

– Я за рулем, Бонне. Пей один или иди на хрен! Впрочем, – кусаю губы, поворачиваясь к парню, позволяя себе улыбнуться пришедшей в голову мысли. – Слушай, а может, девочек угостим? Это клуб, долго искать не придется. Ну так как, приятель?

В этот момент я сам не знаю, на что надеюсь, но хитрые глаза Бонне сбегаются в щелки.

– Решил подставить меня, да, чувак? – ухмыляется блондин. – Не выйдет. Ты мне больше нравишься. И мне плевать, кто за рулем – ты или я, один пить не стану. Вернусь к крошке Белль. Такси вызвать не проблема, а твой адрес я запомнил. Ну так что, красавчик Крейзи, – протягивает руку, чтобы хлопнуть меня с вызовом по плечу, – попробуешь Арно остановить?

Я так и застываю, чувствуя, как холодеет спина. Не станет, смотрит уверенно в глаза, а я не могу поверить: за кого он меня принимает? Ведь прекрасно все понял и даже предупреждение услышал. С Воропаевым решить вопрос оказалось куда легче.

Не помню, как стаскиваю его за грудки со стула и прижимаю к стойке. Толкаю, вдавливая в нее, заглядывая в расширившиеся глаза.

– Только попробуй сунуться к Эльфу, чертов Бонне, и я тебя убью! Клянусь! Здесь нет никого, кто бы смог мне помешать. Если хочешь вернуться целым, не советую испытывать мое терпение. Оно давно кончилось, ясно?! Еще до того, как ты появился в нашем доме!

– Тшш! Остынь, Фрол. Остынь! Не пугай народ.

Бампер. Подошел незаметно, опустил руку на плечо, похлопал по груди, отводя от зарвавшегося гостя.

– Лучше скажи, а не тот ли это француз, сообщение которого я на днях для тебя переводил?

Я молчу, и он понимает все сам.

– Ясно. А я в толк взять не могу: чего ты приехал как с цепи сорванный? Но «Крейзи» – это точно про него, приятель! – смеясь, замечает блондину на хорошем английском. – У тебя отличное чувство юмора! – поднимает вверх большой палец. – В отличие от моего друга. И это, Арно, скорее не комплимент, а мой тебе совет поубавить прыть и не нарываться.

Он обращается к парню на его родном языке, и тот удивленно кивает, оживляясь. Что-то отвечает, жестикулирует, продолжая с интересом смотреть на меня. Спрашивает сам…

Рыжий вдруг начинает ржать как конь.

– Ну, нет, приятель. Об этом даже я не заикнусь, не проси, – переходит на английский. – Стас у нас несговорчивый малый. Вот разве что после двойной. Но здесь уж как тебе повезет, не обессудь.

Костян всегда умел чувствовать момент, вот и сейчас, пока я с подозрением пялюсь на отсмеивающегося друга, выставляет на стойку бокалы и бросает в них лед.

– Я тебя правильно понял, Витек? Предлагаешь мировую? – спрашивает у Бампера, и тот согласно кивает.

– Да, Костя. Этим двоим лучше выдохнуть, так что давай всем двойную водки, а там поглядим, куда вырулить. Фрол угощает!..

…Илюха давно ушел. Его Воробышек недавно родила, и другу не до нас. Француз на танцполе выписывает кренделя под всеобщие восторги толпы, без конца машет нам рукой, а я смотрю на Бампера и чувствую, что разучился понимать намеки.

– Она тебе сказала, что этот крендель ей только друг?

– Ну, сказала. А еще – что снимали квартиру. Два лета, мать твою!

– Но не факт, что были вместе!

– Да ты посмотри на него, Рыжий! Смазливая харя! Трясет задницей, как девка, Барышников недоделанный. Да мужиков за такой шпагат стрелять надо! Раздавит же об пол хозяйство! Вот и перед ней тоже.

– Ты же сказал, что француз перед тобой голыми яйцами тряс.

– Тряс! Я ему дважды чуть по морде не съездил, еле сдержался, а он пристал пиявкой…

– Во-от, правильно мыслишь! И?

– Что «и»?

– Он тебе сказал, что ты его зацепил?

– Допустим.

– Попросил как человека сфотографироваться на память, а ты что?

– Сказал, пусть валит к себе во Францию, в музей мадам Тюссо, и фотографируется с кем хочет. А я ему не Шварц и не Брюс с каждым встречным в камеру скалиться. Облезет.

– Гревен.

– Что?

– Музей восковых фигур Альфреда Гревена на бульваре Монмартр в Париже. Мадам Тюссо – это пусть валит в Лондон.

– Да мне один черт куда!

– Тебе, может, и один, Фрол, а Бонне – нет. Смотри, как старается для тебя, гуттаперчевый.

Рыжий смеется, и я срываюсь.

– Слушай, Витька! Ты или изъясняйся нормальным языком, или…

– Или что? – улыбается друг, смотрит соловым взглядом, явно получая удовольствие от разговора.

– Да иди ты…

Я разворачиваюсь и выхожу из клуба. Оглядываюсь. Руки так и хочется чем-нибудь занять, и я стреляю сигарету у охранника.

– Фрол, – удивляется тот, – ты же вроде бросил. На кой тебе?

– Уже курю! – рычу в ответ, пытаясь затянуться. – Хочу успокоиться.

– А-а…

– Слушай, Макс, – обращаюсь к парню. – Что бы ты мне ответил, если бы я приехал к твоей девушке, к своей девушке, а сам скалился тебе как дурак, называл милашкой, а потом сказал, что ты меня зацепил, и попросил общее фото на память?

– Чего? – Макс отшатывается от меня как от чумного. Смотрит с подозрением. – Фрол, ты что, дряни нюхнул? Не замечал за тобой.

– Чего, мать твою, не замечал?!

– Ну, чтобы ты… Короче, я бы ответил так: вали лесом, парень, пока я тебе рыло не начистил. Потому что не знаю, как ты, а лично я баб предпочитаю. Ясно?

– Но он тоже баб, понимаешь?! В том-то и дело!

– Кто? Вот тот блондинчик, который назвал меня «секси»? Ой, что-то я сомневаюсь, Фрол…

– …П-подожди, я не понял. А как насчет девочек? – я всегда знал, что у Рыжего талант форменного дознавателя и дипломата. Вот и сейчас разгрыз француза как орех.

– Н-ну, иногда. У меня есть подружка, с которой мы убиваем скуку, – Сюзет. Скажи ему! – тычет в меня пальцем. – Что это не Стейси-Белль! Стейси я люблю. На ней бы я женился, если бы мог. Но она упрямая, бежит от меня, от всех. Ее кто-то обидел, чувствую. А про Крейзи я вообще не знал. Почему она о тебе молчала, а, Стейс?..

…Кто бы мог подумать, что после всех своих танцев француз окажется нетвердым в ногах и мне придется терпеть его руку на шее.

– …Вот и он говорит, что ждал.

– Кто?

– Он! Говорит, выходи за меня, я тебя всю жизнь люблю.

– К-кого?

– Ее!.. А она его не любит, я знаю. Благодарна, но любить?! Это же как… как душу перед человеком вынуть, понимаешь? Бросить на нож, чтобы кровоточила, только залечить раны не каждому дано. Вот я люблю Леона, и что? Люблю и ненавижу за его трусость. Какого черта он мне встретился? Ведь был же нормальным пацаном, девчонок топтал, и на тебе… Вот и она не любит, но жалеет. Всю жизнь со своей жалостью к нему будет мучиться! Глупая! А он – трус! Условия поставил. Иначе, говорит, не отпущу к матери.

– Кто поставил?

– Что?

– Кому условия? Насте?! Клятый француз! Не смей отключаться, слышишь!

– Ох, как мне плохо, Стейс. Ну, ты и гад! Зачем напоил меня.

POV Настя

Капли ложатся на оконное стекло – одна за другой, крупные, редкие, скупые. Не то дождь, не то чьи-то горькие слезы. Я открываю окно, желая стереть их, провести рукой по стеклу и почувствовать влагу на пальцах, но небо сегодня жадное и молчаливое, и дождь прекращается, едва начавшись. Как бы я хотела сейчас оказаться на скале вместе со своим Бродягой и подставить лицо холодному ветру. Соленым брызгам, таким же колючим и неизменным, как боль в сердце. Может быть, тогда бы она отпустила меня. Но ночь тихая, безлунная и овевает ленивой прохладой. Не про тебя моя сказка, Настя. Не про тебя.

Когда-то я была уверена, что этому дому никогда не стать моим. Не принять одинокую испуганную девчонку, однажды переступившую его порог. Однажды я уехала, чтобы больше никогда в него не вернуться. Сбежала и только спустя время поняла, что на самом деле он так меня и не отпустил. Этот дом остался горек и памятен душе моими первыми чувствами, моей первой злой любовью. Но именно здесь я была и есть настоящая и живая. Здесь, со своим ноющим сердцем. Рядом с тем, к кому оно всегда рвалось.

Арно прав: жалость не сделает меня счастливой, но причинит боль страшнее во сто крат. Надежда может быть щедрой и безжалостной, одного вознаградить, а другого почти убить. Как найти ответы и остаться собой? Куда идти, если на каждом из путей шаги равносильно отзываются болью? Куда, если сердце не хочет слышать, а хочет жить. Само ведет, не спрашивая и не считаясь. Откликаясь. Всякий раз откликаясь.

Сегодня я как никогда была близка к признанию. Да, я вернулась. Но зачем? Я ведь чувствовала, что мне не излечиться. Убедиться, что забыл и не помнит? Что ему больше нет никакого дела до Эльфа? До тощей Скелетины, которую он когда-то так яростно целовал?.. Не знаю. Я была уверена, что забыл. Тысячу раз повторяла себе, что никто для него, и тысячу раз погибала от этой мысли. От мысли, что моей любви никогда не расправить крылья и не взлететь счастливо, а мне не стать единственной. Повторяла, но все равно не могла найти покой и забыть. Не могла, сколько бы ни пряталась от себя самой. Прав Арно. Я вернулась, вот только ответ, что лучше: сгореть в огне мгновенной вспышкой или замерзнуть от вечного холода, – так и не нашла.

Я отворачиваюсь от окна и возвращаюсь к рисунку. В эту ночь я долго рисовала и закончила своего Бродягу на единой ноте, и теперь он смотрит на меня серым, знакомым взглядом, как будто видит насквозь – мрачный и одинокий наедине со своей стихией.

Вы будете довольны, маэстро Лесовский, своей ученицей. Более чем довольны. На этот раз у нее все получилось.

Я сажусь на кровать и роняю голову на ладони. В доме тихо, и шаги мачехи издалека слышны на лестнице, но у меня нет сил и желания прятаться. Только не от нее.

Сейчас она войдет и увидит рисунок. И поймет. Жена отца всегда понимала меня лучше, чем я сама, не только Арно дано чувствовать.

Входит, останавливается у мольберта и долго смотрит. Да, я отобразила даже надпись на груди Бродяги. Рассказала обо всем не таясь, куда уж прозрачнее для матери.

– Мама Галя, не говори ничего, пожалуйста, – прошу мачеху, когда ее рука опускается на макушку и женщина ласково гладит мои волосы. Садится рядом на кровать.

– Хорошо, Стася, не буду. Только замечу, что ты, девочка, у меня талантище.

Но молчать трудно, хотя возле мачехи всегда дышится легче, и я утыкаюсь лбом в ее плечо.

– Скажи, что я глупая.

– Не скажу.

– Что ты устала от меня.

– Вот еще! Не дождешься.

– Что я свалила столько проблем на твою голову. С переездом, с учебой, с Арно…

– Ничего, разберемся.

Мы никогда не говорили о Стасе откровенно, но я всегда знала, что она многое понимает о нас. Пусть и не говорит. Иногда слова совсем не нужны материнскому сердцу.

– Почему ты всегда была на моей стороне? Мама Галя, почему? Ведь он твой сын.

– Я старалась не делить вас: кто свой, а кто чужой. Будь моя воля, ты бы никогда не уехала.

– Я не о том.

– Потому что знаю то, Стаська, чего не знаешь ты. Потому что я старше и на многое смотрю особым взглядом. Только не проси меня объяснить тебе, ладно? Это не в моей силе.

– Ладно. Мама Галя?

– Да.

– Сегодня я увидела татуировку у Стаса на груди. Помнишь, в юности…

– …Он называл тебя Эльфом. Конечно, девочка моя, помню.

– Он признался, что сделал ее очень давно.

– Сам рассказал?

– Да. Я попросила его ответить честно. Почему ты никогда о ней не говорила?

– Я надеялась, что придет время, и ты сама все увидишь. Слова не расскажут так, как глаза, ведь правда? Ты сейчас многое рассказала мне своим рисунком. А еще я боялась, что тобой будут двигать жалость и сожаление.

– Ты сомневалась в нем или во мне?

– Ни в одном из вас. Вы просто встретились очень юными и оказались такими разными. Тихая, как весенний ручеек, девчонка и неуправляемый, как шальной ветер, мальчишка. Слишком порывистый и непредсказуемый, чтобы вовремя остановиться и не взять то, что хочет. Я не была уверена, что мой сын не сломал тебя. Какими бы чувствами он ни был охвачен – тогда или сейчас, он не способен чувствовать наполовину. Никогда не мог, в этом мой Стас. Я хотела дать ему время созреть, а тебе – оставить возможность выбора. Свободу самой решить, что ты хочешь для себя.

Ему остался шаг, Настя. В этом доме все это время его держала только надежда, не мы с Гришей, вовсе нет. Когда-то я поклялась себе не вмешиваться, но хочу сказать, что если не ты, его никто не удержит. Этот парень родился, чтобы есть с руки только одной женщины, и эта женщина – не его мать. Уж я-то могу в этом честно признаться. Как и в том, что с ним никогда не будет просто.

– Мама Галя…

– Да все я знаю, девочка моя! О тебе и о Егоре! Никогда тебя не осужу, не бойся! Стаська все сам заслужил, понимаю.

– Откуда у него шрамы?

– Ох, Настя…

– Он резал себе вены? Скажи! Пожалуйста, мама Галя! Что случилось? Почему? Ему было плохо?

– Нет, не вены. Скорее, наказывал себя, винил. Это все тяжело вспоминать для матери, Настя. Там ты у меня – едва жива, тут Стаська – в буйстве и ранах. Если бы не Гриша, не знаю, как и вынесла все это на плечах.

– Господи, мама Галя.

– Сложные вы мне достались дети. Оба любимые и оба мои.

Да, оба ее. Когда руки мачехи обнимают, а глаза согревают – нет места сомнениям. Никогда не было.

– Прости меня, мама Галя! За все прости!

– Да Бог с тобой, девочка моя! Что ты…

И снова минуты тягостного ожидания, которые вдвоем коротать легче.

– Почему их так долго нет? Вдруг что-то случилось?

– Не думаю. Стас не обидит того, кто дорог тебе, и в обиду не даст. Ничего с Арно не случится, не переживай. Они уже мужики взрослые, сами разберутся. Стась?

– Да?

– Ведь не уснешь, если уйду? Так и будешь сидеть?

Я вздыхаю:

– Наверно.

– А знаешь что, – приободряется мачеха. – Поехали-ка мы с тобой в одно место!

– Сейчас? – на часах четвертый час утра, и я изумляюсь. – Так ночь на дворе!

– Это у людей ночь, а у нас в семье – непонятно что. Ничего, мы же не пешком, на машине. Ты не спишь, я тоже. Гриша вон ходит в кухне, как лунатик. Так почему бы не скоротать время с пользой? Отца оставим дома парней ждать, а ты соберись-ка, захвати купальник и спускайся во двор. Сейчас проверим, работают ли связи так, как о том принято считать, и на самом ли деле друзья окажутся рады помочь Галине Фроловой в любой момент, как говорят.

– Мама Галя, – я улыбаюсь, глядя на мачеху в домашнем халате и без привычного макияжа, которая стоит сейчас, уперев руки в бока, и вопросительно смотрит на меня. – А если откажут?

– А я не знаю, Стаська, что будет «если», – честно признается она. – Не приходилось еще обращаться. Но думается мне, – улыбается, направляясь к двери, – что вряд ли! Не последний я человек в городе. Да и сколько можно других выручать…

Мачехе не отказывают, и меньше чем через час мы въезжаем в ворота частного спортивно-оздоровительного комплекса «Вегас», где вежливая охрана и администратор встречают нас у ворот и провожают внутрь красивого современного здания, освещенного по фасаду огнями. Даже в это ночное время предлагая чай, кофе и лечебный массаж.

– Нам бы, милейший, бассейн – поплавать, а после – парилочку с веником. Это возможно организовать? Признаться, я давно наслышана о вашем гостеприимстве и сервисе.

Молодой мужчина вежливо-обходителен и убедителен в своем участии к нам.

– Конечно, Галина Юрьевна! Эльдар Саныч лично предупредил, чтобы я проводил вас в бассейн «Лотос». Аэромассаж, гидромассаж, стеновой водопад, противопоток… Вы останетесь довольны нашим комплексом, уверяю вас.

– Спасибо! Очень на то надеюсь! – важно кивает мачеха и тут же шепчет, склонив ко мне голову, направляясь следом за мужчиной: – Стаська, ты случайно не знаешь, что такое «противопоток»?

И я пожимаю плечами, отвечая маме Гале улыбкой:

– Понятия не имею. Думаешь, он нам нужен?

– Подозреваю, что не помешает!

Через полчаса, приняв душ, мы уже плещемся с мачехой в небольшом сумасшедше красивом бассейне с подсветкой и фонтаном, окруженные приглушенным светом мраморного зала и легкими звуками музыки.

– Господи, Стаська, до чего хорошо-то! Как я могла столько лет отказывать себе в таком простом, человеческом удовольствии, а?

Вода творит с людьми чудеса, и вот я уже любуюсь мачехой, которая с закрытыми глазами медленно рассекает руками воду, снова и снова наплывая на тот самый загадочный противопоток, бьющий из стены.

– Ты имеешь в виду поплавать в бассейне или посреди ночи разбудить хозяина этого царства неги и напомнить ему, что он тебе кое-чем обязан?

Мы обе смеемся, и на душе становится легче. Я не очень хорошо держусь на воде, но бассейн невероятно красив, и хочется обо всем забыть.

– Даже подумать страшно, Стася, скольких радостей я себя лишила, увязнув с головой в своей сумасшедшей работе. Первый раз в таком месте! Ну ничего, еще пару лет потяну, и передам дела Стаське, пусть крутится! Парень он у меня умный, хваткий, уверена: справится. Угомонился бы только.

– Обязательно справится, мама Галя!

– Знаешь, – неожиданно признается мачеха, когда я выныриваю из-под фонтана и подплываю к ней. Убирает с моего лба волосы. – Мы иногда с Гришей летом ездим на рыбалку. На нашу речушку за лесом. Только не вздумай об этом кому-нибудь рассказать!

– На рыбалку? – я удивляюсь, представив вдруг, как отец уговаривает свою серьезную жену-босса составить ему компанию. – Вот уж не подумала бы, что папа такой заядлый рыбак. Бабушка не рассказывала об этом его увлечении, да и удочек у нас в доме никогда не водилось. Даже старых.

– Да это не он! – хохочет мачеха.

– Ты? – я отфыркиваюсь от воды и смаргиваю капли, повисшие на ресницах. – Правда ты?! – изумляюсь признанию, улыбаясь в ответ.

– Я, – кивает мама Галя. – Мы в детстве часто недоедали в детдоме, а может быть, скукой маялись, не помню уже, но сбегали с мальчишками на речку за пескариками. Чем только не умудрялись их ловить! Снастей-то нормальных не было, как умели, так и строгали удилища. Из старой гардины садки вязали и капрон дергали. Жарили прямо на берегу. Разгребем песок, набросаем веток и в золе вместе с картошкой. Ух! Еле дождаться могли, пока огонь прогорит. Черные были как черти! Довольные! Я первой заводилой у наших была, скольким мальчишкам от меня досталось! За справедливость зубами загрызть могла, рука-то тяжелая! Ноги и локти вечно ободраны, коса растрепана. Ох и влетало нам, что сбегали без спроса. Вот по старой памяти и ездим теперь с Гришей, рыбачим. Жаль, получается редко выбраться.

– А Стас знает?

– Замечает иногда, но у него своя жизнь. А в детстве я частенько брала сына с собой, когда еще в малосемейке жили. Но вряд ли он помнит, года четыре ему было всего. А потом уже не до того стало.

Мачеха рассказывает интересно, в свою очередь сама расспрашивает об Арно, проекте, празднике пропавшего студента, и время до утра бежит незаметно. Мы пьем в комнате отдыха травяной чай после посещения сауны, когда отзванивается отец и сообщает, что парни вернулись.

– Целые? – задает главный вопрос мачеха и тут же с облегчением выдыхает: – Ну и слава Богу. Положи их в гостиной, Гриш, теперь до вечера спать будут. И чтобы мне ни один из них на второй этаж ни ногой! Мы с Настей скоро вернемся!

– Стася, в котором часу отлетает Арно?

– В семнадцать пятнадцать.

– Значит, в аэропорту нужно быть к трем часам дня. Ох, надеюсь, дочка, мы его поднимем на ноги. Кажется, твой друг здорово перебрал впечатлений.

Мой друг не просто перебрал, а судя по тому бледному, но абсолютно счастливому виду, с которым Бонне встречает меня, выползая из отцовской машины у художественной мастерской Груно Лесовского, – он умер, но неожиданно воскрес и очень рад данному факту.

– Это было незабываемо, Стейси! У Крейзи сумасшедшие друзья! Сумасшедший клуб! И пусть я большей частью ничего не помню, но одно могу сказать точно – подобных каникул у меня еще не было!

– Арно, твои родители мне не простят, если увидят своего сына вот таким, с синяком на переносице. Может, поменяем билеты на другой день?

– Мои родители, крошка Белль, привыкли видеть меня разным. Подумаешь! Кто в двадцать один не совершал ошибок?.. И у меня контракт, малышка, а следующий самолет в Париж улетит только через два дня. Так что если ты согласна провести со мной эти три часа до отлета, я буду счастлив!

– Арно…

– Все будет хорошо, Стейси! Не переживай! А сейчас лучше расскажи мне, что сказал твой грозный учитель насчет Бродяги, и что ты намерена делать со своей личной жизнью…

– …Матвеева, ты можешь ко мне приехать? Срочно!

Дашка. Снова хныкает в трубку и шмыгает носом.

– Что-то случилось, Даш?

Мы с отцом только что проводили Бонне, и я стою возле машины, глядя вслед взлетевшему самолету.

– Еще нет, но обязательно случится, если я до завтрашнего утра не приму самое важное в своей жизни решение!

Ну вот. А мне казалось, хоть между Кузнецовой и Збруевым все ясно.

– Кузнецова, а разве ты уже не приняла? Я была уверена, что вы с Петькой для себя все решили. Дашка, прекрати сомневаться! Он всегда тебя любил, сама ведь знаешь.

– Да не в Петьке дело, Настя, – неожиданно скисает в разговоре подруга. Высморкавшись в платок, громко всхлипывает.

– А в ком же? – искренне удивляюсь я.

– В маме. Я ей все рассказала, как только приехала. Все-все! А она… она мне тоже ультиматум предъявила, представляешь?! А я совсем не ожидала от нее, совсем! Думала: уж она-то должна понять.

– Дашка, да в чем хоть дело-то, можешь объяснить?

– Могу. Я позвонила Петьке и сказала, что согласна. Еле ночь вытерпела. Ну, а он… в общем… ждет меня с вещами. Навсегда, понимаешь?

– Понимаю. А мама что? Ведь не посадит же он тебя под замок?

– Да нет, конечно! Но мама против брака. Категорически! А Петька по-другому не хочет. Никак не хочет.

– А если поговорить? Попробовать объяснить…

– Пробовала. Не слышит. Говорит, что брак, заключенный в двадцать лет, – это завтрашний развод и в девяносто случаях из ста – несчастные, потерянные для настоящих, зрелых отношений молодые люди. И что такая спешка и ультиматум не видится ей началом здоровой семейной жизни. Да и откуда он, мол, взялся вдруг – этот Петька? Когда о нем столько времени не было слышно ни слуху ни духу. И что если я все-таки решу сделать по-своему, то навсегда потеряю ее доверие и впредь смогу рассчитывать только на себя. Потому что она решительно против. Но ведь это настоящий шантаж, Настя! Почему, ну почему у нас с Петькой обязательно ничего не получится?! Почему я непременно захочу показать ему свой неизжитый юношеский эгоцентризм, а он захочет за мой счет самоутвердиться? Да я знаешь уже как напоказывалась? Во! По самую шею! Аж тошнит! Я после всего с него пылинки сдувать готова, а мама… Уехала вот посреди разговора и на звонки не отвечает. По мне, так она самая настоящая эгоистка и есть!

Подруга заканчивает спич на дрожащей и тихой ноте. Всхлипывает неуверенно:

– Правда?

– Даш, я сейчас приеду. Все будет хорошо, слышишь! Мама просто переживает. Наверняка завтра успокоится и будет за тебя рада, а сегодня все это слишком неожиданно для нее.

– Это ужасно, но я все равно уйду к Петьке. Я плохая дочь, да?

Нет, не плохая. А взрослая, влюбленная и растерянная. Вот-вот готовая сделать серьезный шаг навстречу своим чувствам. Любящая близких и тем не менее намеренная принять важное в своей жизни решение. Решение стать наконец счастливой и любимой. И мне не составляет труда ей об этом сказать.

Мы проводим с Дашкой всю ночь, а утром, когда я помогаю вынести на улицу сумку, я вдруг замечаю у подъезда синюю «Мазду» Стаса. И самого парня, прислонившегося спиной к машине.

– Это кто, Фролов, что ли? – удивленно шепчет подруга, когда он, завидев нас, достает руки из карманов джинсов и направляется навстречу. Хмурый, уверенный в себе и неожиданно свежий для этого раннего утра. – А что он здесь делает? Матвеева, я чего-то не знаю?

– Привет, Кузнецова, – здоровается с девушкой, останавливаясь перед нами.

– Эм-м, привет.

– Здравствуй, Настя, – обращает на меня серый взгляд, и сердце тут же пропускает удар, вспоминая, как я смотрела в эти глаза несколько часов, рисуя своего Бродягу. – Ты просила привезти тебе конспекты для занятий в университете. Надеюсь, я взял то, что нужно.

Отца просила. И только если сможет. Зная, что утро понедельника для них с мамой Галей всегда наступает очень рано. Чувствуя, что не успею перед учебой поспеть в Черехино.

Мы с Дашкой держим в руках сумку, ухватившись за ручки, и Стас легко отбирает ее у нас.

– Куда собрались, девушки? – спрашивает, закидывая поклажу на плечо. – Не похоже, что на учебу. Кузнецова, ты учти: я сестру больше никуда не отпущу. Тем более без предупреждения и с ночевкой, так что планы на нее не строй. Она мне дома самому нужна. А вот подбросить куда надо – это запросто.

Его слова звучат неоднозначно, а может быть, мне только так кажется, но серый взгляд говорит о другом, и на скулы непрошенно наползает смущение. Впрочем, Дашка лишь рассеянно фыркает:

– Фролов, да кто тебя спрашивать станет! – браво отвечает, но тут же сникает, смотрит на дорогу, видимо, возвращаясь мыслями к парню, что ждет ее в нескольких кварталах отсюда, чтобы принять навсегда.

– Стас, надо бы Дашу к Петьке отвезти, здесь неподалеку. Можно? А потом меня в университет.

– К Збруеву? – он удивляется, но только на секунду. Поставив сумку в багажник, замечает, взглянув на девушку, открывая для нее заднюю дверь машины: – Что ж, если я правильно понял, то давно пора.

– Настя, садись вперед, – командует, и мне не хочется с ним спорить. Не сейчас. Да и надо ли? Я сама соскучилась по нему.

Я знаю, что подруга не звонила Петьке со вчерашнего дня. Знаю, что она волнуется, позабыв спросить у него код подъезда, этаж и номер квартиры. О том, знают ли о ней его родители. Снова и снова хватается за трубку, не решаясь отправить звонок… И радуюсь в душе, что ей не придется увязнуть в собственной трусости, когда во дворе дома, на детской площадке, замечаю знакомую фигуру светловолосого парня, присевшего на качели.

Я давно не видела Петьку таким счастливым и улыбчивым. И шустрым. Разве что в школе. Он коротко здоровается, на самом деле не замечая нас, и как только смущенная Дашка вылезает из машины, сгребает ее в охапку.

– Белка, привет! – крепко целует девушку в губы, и Стасу приходится откашляться и похлопать парня по плечу, когда мы понимаем, что время идет, а эти двое все не могут остановиться.

– Збруев, ты смотри про сумку не забудь, если все же надумаешь Кузнецову пригласить в дом. Она, конечно, умеет запудрить мозги, но смотри, останешься без приданого.

– Ничего, Фрол, я ее без всего беру. Подумаешь, сумка!

– Спасибо, Матвеева! За все! – смеется смущенная Дашка, и не успеваем мы отъехать, как снова пропадаем для них. Покидаем пределы чужого времени и чужого мира, чтобы оказаться в своем.

В машине тихо, Стас не спешит, и к университету мы подъезжаем перед самым началом учебной пары.

Красивые, смуглые пальцы лежат на руле. Крепкие запястья с бледными следами былой боли. Я не могу не смотреть на них. На него. Эту упрямую линию скул и твердые губы я рисовала только вчера, гладила темные волосы… Я так хорошо знаю его, что, как оказалось, могу отыскать среди других с закрытыми глазами. Мой и не мой. Порывистый, непостоянный. Любимый… Когда-нибудь я изведу себя мыслями о тебе. Памятью о тебе. Зачем, зачем ты только дал мне надежду? Зачем я сама дала себе право надеяться…

Мне стоит большого труда переключать внимание на дорогу.

– Спасибо, Стас, что приехал. И за то, что подвез. Я бы наверняка опоздала, да еще и без конспектов…

– Настя, я тебя заберу.

Это не вопрос, совсем нет.

– Не нужно. Я не освобожусь рано. Сегодня после занятий у меня консультация по конкурсному проекту. Скорее всего, я надолго задержусь.

– Ничего, я подожду.

– Настя, – он останавливает меня за руку, переплетает пальцы… Сжимает ладонь, глядя в глаза. Говорит тихо, но от этого не менее взволнованно: – Я чуть с ума не сошел, когда проснулся, а тебя нет. Нигде нет и телефон не отвечает. Я знаю, что вел себя как дурак, понимаю, но… мне надо знать, где ты. Всегда знать, где ты.

(Да, отключила. Не для тебя. Не хотелось врать и рассказывать о Дашке. Все равно ведь не поймет и осудит.)

– Стас…

От его слов сжимается сердце, а свои слова так просто не подобрать. Смуглые пальцы тянутся к моему лицу, чтобы погладить щеку.

– Какие-то сумасшедшие дни у нас, Эльф. Нам надо остановиться. Я не могу изменить прошлое, не могу изменить себя, но хочу быть с тобой. Еле сдерживаюсь сейчас, чтобы не слететь с катушек к чертовой матери и не разорвать то тонкое, что есть между нами. Мне все равно, что было в твоей жизни в прошлом, с кем ты была, я просто хочу, чтобы ты поверила и вернулась ко мне. Это все, что прошу. А ты говоришь, консультации. Я буду ждать тебя сколько нужно.

– Стас, ты не все знаешь.

– Эльф, после испытания твоим другом Бонне мне уже ничего не страшно.

Его ладонь лежит на моей щеке – теплая, нежная, ласковая. Я не могу удержаться, накрываю ее своей рукой и касаюсь губами. Целую линию жизни, поймав взглядом исполосованное запястье. Сжимаю в пальцах, поднимаю лицо и успеваю заметить, как темнеют серые глаза и поднимается на вздохе грудь Стаса… когда стремительно отворачиваюсь, распахиваю дверь и выхожу из машины. Стучу каблуками по аллейке, сбегая к университету, как глупая пугливая школьница.

Не только ему так трудно сдержать себя и не шагнуть за грань.

Понедельник день тяжелый, пора новых тем и заполненных учащимися аудиторий… Последние две ночи я почти не спала, и занятия тянутся невыносимо долго. Мысли отказываются выстраиваться в логическую цепочку, а сознание воспринимать информацию. За последние несколько дней всего было слишком в моей жизни, и я бреду на консультацию к декану своего факультета, не думая ни о проекте, ни о победе, ни о самом конкурсе. Снова и снова вспоминая того, кто занимает все мои помыслы.

Внизу, в холле, на почетном месте главной колонны висит большой портрет счастливого Борьки Брагина – чумазого и помятого после лесных приключений. В этом году отыскавшего своего Пропавшего студента и выигравшего главный приз общеуниверситетской охоты. Увидев знакомое лицо, я невольно улыбаюсь и останавливаюсь. Вместе с другими студентами засматриваюсь на фотографию бывшего одноклассника, ощущая в груди радость за его победу.

Ай да Борька! Молодец! Вот Кузнецова обрадуется!

– Вижу, тебе, Анастасия, нравится ловить на себе восхищенные взгляды.

Он. Сам учредитель конкурса. Мужчина из прошлого моих родителей. Моей матери, если быть точной. Обернувшись на голос, я натыкаюсь взглядом на карие, колкие в недобром ожидании глаза.

– Дмитрий Иванович? Простите, это вы о чем?

– Ну, как же? Вокруг толпа парней, а ты одна. Иначе зачем бы остановилась здесь? Впрочем, неважно, – мужчина отделывается ленивой усмешкой, сбивая меня с толку. – Будем считать, что я не заметил.

Какая-то сущая глупость. Или нелепица, как знать? Понятная лишь ему. Этот человек в нашу первую встречу наговорил мне много чего неприятного, осадок никуда не исчез, и взбалтывать его в душе дважды я не собираюсь, какой бы важной шишкой он ни являлся.

– Извините.

Я разворачиваюсь с намерением уйти, но сильная рука останавливает меня, опускаясь на предплечье.

– Постой, Анастасия, не так скоро. Я еще не поговорил с тобой.

Чужие пальцы жгут кожу, и я ловлю себя на том, что без колебания избавляюсь от них.

– Я вас слушаю, Дмитрий Иванович.

– Я хочу, чтобы сегодня в шесть часов вечера ты пришла в кафе «Централ». Одна.

Он бросает взгляд на циферблат дорогих часов.

– Ровно через три часа.

– Нет.

И даже думать не хочу, какова причина его приглашения.

– Хорошо, если боишься, можешь взять с собой того, кто составит тебе компанию.

– Нет.

– А если я пообещаю рассмотреть твой проект в приоритете?

Этот человек мне не нравится, и я готова повторить ему «нет» сколько угодно раз.

– Я вам уже ответила. И, пожалуйста, Дмитрий Иванович, отпустите мое запястье, я хочу уйти.

Он отпускает руку и отступает, но улыбка продолжает витать на тонких губах. Странно-приподнятое настроение мужчины настораживает, как и слова, брошенные в спину, когда я все-таки ухожу от него, без оглядки пересекая холл:

– Что ж, Анастасия, ты сделала выбор. В любом случае отступать поздно, так что тебя ждет сюрприз!

Какой сюрприз? О чем он говорил? Неужели в его силе вмешаться и отстранить мой проект от участия в конкурсе?.. Пусть мне не видать победы, но опыт работы под взглядом опытных архитекторов, личные консультации с научным руководителем и дух соперничества – ценны для каждого студента. Не хотелось бы потерять шанс показать себя преподавателям и доказать, что я чего-то стою.

Я думаю об этом всю консультацию, не могу избавиться от воспоминаний о недобром взгляде, затираю его в памяти другим взглядом – серым, горячим и обещающим. Слушаю куратора, который, несмотря на все сомнения насчет учредителя конкурса, не спешит отпускать меня и с интересом обсуждает важные детали в проектировании Экспоцентра.

– Хорошо, Анастасия, на сегодня закончили. Отличное решение! Жду вас у себя в пятницу со всеми внесенными в проект изменениями.

– До свидания, Юрий Васильевич…

Я давно посматриваю на часы, думая о словах Стаса. Неужели и правда ждет? Выхожу из кабинета, колеблюсь всего секунду, прежде чем достаю телефон и набираю его номер.

Он тут же взволнованно отвечает. Или мне только так кажется, потому что очень хочется услышать голос. Его голос, а не тот, что упреком шевелится в груди.

– Стас, это я.

– Привет, Эльф. Ты уже освободилась?

– Да.

– Я рядом, буду через минуту. Настя! – когда я уже собираюсь отключить звонок. – Ты что-то хочешь? Скажи!

– Нет, – я улыбаюсь, догадываясь, о чем он говорит. Удивляясь, как по-новому для меня звучат его слова. Чувствуя за ними что-то щемяще-нежное, тихой радостью овеявшее душу.

Хочу, но только тебя. Мысль откровенная и полна искреннего желания, и так хочется произнести ее вслух.

Я оставляю двери учебного корпуса, сбегаю со ступеней крыльца и иду по парковой аллейке в сторону автомобильной парковки едва ли не так же быстро, как убегала сегодня утром. Издалека выискиваю глазами высокую, крепкую фигуру темноволосого парня с такими пронзительно-серыми глазами, которые, увидев однажды, – уже не забыть. Когда-то они сверкали ненавистью, но даже тогда, пять лет назад, мое сердце видело в них особый свет и тянулось к нему вопреки всему.

Вот и сейчас этот свет встречает меня, но Стас никогда не умел играть, и в его взгляде я угадываю озадаченность и беспокойство. Замедляю шаг, предчувствуя неладное, наблюдая, как он заканчивает с кем-то телефонный разговор, прячет «Айфон» в карман и, обойдя автомобиль, распахивает для меня дверь… Несмотря на волнение, напрягшее широкие плечи, пробует улыбнуться.

Да, я всегда знала, что он может быть другим.

– Ну вот, Эльф, ты и вернулась. У нас все получилось, и я не против попробовать снова.

Я останавливаюсь, отвожу от лица брошенные ветром на щеки волосы, чтобы взглянуть на него.

– Стас, что-то случилось? – спрашиваю, отмечая про себя, что с моим вопросом улыбка сходит с его губ, возвращая линии рта привычную твердость.

– Все живы-здоровы, насколько мне известно. Но, Настя… – он не хочет отвечать, и все же колебаться не в его правилах. – Прежде чем мы вернемся в Черехино, ты должна узнать. У нас гости.

За все то время, что я пробыла в доме мачехи с момента моего возвращения, в нем никто не появлялся, кроме Арно. Но я помню слова мамы Гали, обращенные к сыну, и догадываюсь, кто бы это мог быть:

– Твои друзья?

Но Стас качает головой.

– Нет, напротив. Кажется, твои родственники.

– Мои… кто?

Мне даже не удается скрыть удивления.

– Мать звонила. Они приехали только что. Сам ничего в толк взять не могу. Понял только, что она пустила их в дом.

Услышанная новость кажется нелепицей, и я невольно улыбаюсь, отказываясь верить в подобное предположение.

– Стас, но это же ерунда какая-то. Бабушка умерла зимой, мамы давно нет. У меня есть только отец и вы. Больше никого.

– Мы можем не возвращаться в Черехино сейчас. Хочешь?

Хочу ли я избежать встречи с чужими людьми? Конечно. Отцу лучше знать, кто нам родственник, а кто нет. Не думаю, что он стал бы что-то скрывать от мамы Гали.

Мое сердце вдруг обрывается, когда я вспоминаю о Егоре. Последние два дня я не звонила и не говорила с ним, так неужели он решился… Нет, не может быть. Он не мог приехать. Да и зачем? Когда я сама…

– Нет, – я качаю головой, холодея душой. – Давай вернемся домой. Пожалуйста. Я хочу знать, кто это.

– Хорошо.

Стас помогает мне сесть в машину и садится сам. Мы едем молча и только у ворот дома, заглушив мотор, он неожиданно находит мою руку, чтобы сжать пальцы и поймать отозвавшуюся на его прикосновение дрожь.

– Настя…

– Да, – я снова смотрю в серые глаза, и все беспокойство, охватившее меня, тут же отходит на второй план.

– Я понимаю, что, возможно, сейчас не время и тебе не до того, но… Пожалуйста, возьми, они твои.

Цветы. Бело-розовый букет орхидей. Очень нежный и красивый, оказавшийся вдруг на моих коленях. Внимание, так не похожее на Стаса. А может, я просто недостаточно хорошо его знаю.

Он словно читает мои мысли. Те вопросы, что я и сама себе боюсь озвучить.

– Никому, Эльф, – легко касается подбородка пальцами, заставляя посмотреть на него… и роняет руку, сжимая ее в кулак. – Никогда. Только тебе.

Кажется, мы оба смущены и не можем подобрать слова. Что-то витает между нами на самой поверхности, что-то тонкое и ранимое, такое же влекущее, как аромат орхидей. Живое и трепетное, что притягивает наши взгляды и лица навстречу друг к другу… и вдруг болезненно сжимается, когда где-то близко хлопает автомобильная дверь.

Незнакомый мужчина склоняется над приспущенным стеклом со стороны водителя и тычет в окно незажженную сигарету.

– Эй, парень! Дай прикурить. Хозяин зажигалку забрал, а мне еще торчать здесь неизвестно сколько. Подохну ж без курева. Ой, девушка! Простите! – спешит извиниться, заметив, как я отпрянула от Стаса. – Я вас прервал, да? Черт, неловко-то как.

Мне тоже неловко под чужим взглядом, а еще досадно. И губы ноют, оттого что не дотянулись, не встретили, не получили.

– Не курю, мужик. Отвали!

Если разочарование умеет говорить, то сейчас оно кричит в два голоса, и мужчина, глядя в лицо Стаса, ставшее жестким, ретируется, поднимая руки.

– Понял, ребята! Виноват, ухожу.

У ворот стоят два незнакомых автомобиля представительского класса, и Стас хмуро оглядывает их, провожая меня к крыльцу.

– Не нравится мне это, Эльф, – замечает, в неосознанном жесте защиты приобняв за плечи, когда я настороженно прислушиваюсь к голосам, раздающимся в доме, отмечая среди них мужские, – не вяжутся такие тачки с твоей родней из Дальнего Бура и Батей. Может, обознался кто. В жизни все бывает.

Да, бывает. И в этот момент я почти уверена, что так и есть.

Они стоят в гостиной – мачеха и отец. Оба напряженные, вытянутые, подобравшиеся. В просторной комнате кроме родителей я замечаю двоих мужчин и худощавую женщину лет шестидесяти, присевшую на диван. И первый же брошенный на нее взгляд говорит мне, что мы со Стасом ошиблись. Не обознались. Знакомые черты, которые я так часто вижу в своем отражении и на фотографиях мамы, легко угадать даже сквозь мелкую сеть морщин, укрывшую ее холодное, но все еще красивое, холеное лицо.

Она сидит перед мачехой с прямой спиной – темноволосая, в светлом жакете и юбке-карандаш, поджав губы, впившись пальцами в ручки дорогой сумочки-саквояжа, и при звуке наших шагов поворачивает голову навстречу.

– Здравствуйте, – я все же считаю нужным поздороваться с незнакомцами, хотя довольный вид Дмитрия Ивановича, оказавшегося вдруг в нашем доме, заставляет меня скорее уйти прочь, чем еще раз отметить приветствием его самодовольную улыбку и важный кивок головы.

Несомненно, ему есть чем гордиться, сюрприз мужчине удался на славу.

Мы останавливаемся со Стасом на пороге гостиной, когда женщина, увидев меня, схватывается на ноги, скрещивая руки на груди.

– Господи! Анечка! Девочка моя! – громко восклицает, роняя сумочку к ногам, и тут же оседает в руки подоспевшего к ней мужчины. – Но этого не может быть! Николаша, как же так?! Не может…

– А я вам говорил, Эмма Леонидовна, – важно отзывается учредитель, – что девушка – вылитая Аня.

На глазах женщины выступают слезы, руки дрожат, и я бы сама кинулась на кухню, если бы мачеха не отреагировала первой.

– Сынок, принеси воды, – негромко окликает Стаса, и он неохотно выходит из комнаты, чтобы очень скоро вернуться с бокалом в руке.

– Спасибо…

Мы все молчим, ситуация странная, никто из гостей не спешит представляться или объяснять свой визит, и женщина заговаривает снова.

– Когда-то моя кузина Ольга говорила мне, что встретила на отдыхе странную женщину и девочку с ней, очень похожую на меня в юности, но я не поверила. Не смогла поверить, что этот ребенок действительно может оказаться моей внучкой. Господи, Анечка!

Она снова смотрит на меня, и отец не выдерживает.

– Это не Аня. Это Настя, моя дочь. И она похожа на свою мать.

Удивительно, как стремительно эмоции меняют лицо гостьи, возвращая ему ледяную холодность, а спине твердость. Только что дрожавшие губы прорезают нитью бледное лицо, и даже мне хочется сжаться под этим взглядом. Я вспоминаю рассказы бабушки о властном характере этой женщины и понимаю, как непросто было отцу жить в ее немилости.

Она смотрит на него, как на пустое место, как будто не он, а она хозяйка этого дома. Но я знаю, что только терпение мамы Гали позволяет ей это.

– Гришка Матвеев. Сын кладовщицы из городской прачечной. Недоразумение. Чудовищная ошибка, перечеркнувшая судьбу моей дочери. Я была уверена, что ты сгниешь в шахте. Если бы не ты, моя Анечка была бы сейчас жива и замужем за Дмитрием. Сделала бы карьеру в театре! Откуда ты только взялся, нищий прохвост! Вскружил девчонке голову!

Это звучит неожиданно зло в нашем обычно тихом доме, и тишина не спешит поглощать звуки, снова и снова оставляя их звучать в гостиной. Но прежде чем я успеваю изумиться, женщину твердо осекает немолодой мужчина, который все это время придерживает ее за плечи, впервые обращая на себя внимание.

– Мама, прекрати! Немедленно! Кажется, я просил!

Никаких знакомых черт во внешности. Наверное, так выглядит или мог выглядеть мой дед.

– Извини, Григорий, это все от волнения, – мужчина произносит это как можно спокойнее, обращаясь к отцу. – Новость о Насте свалилась на нас как снег на голову. Клянусь, мы не знали… Ну, хорошо! Не хотели знать! Но сейчас-то уж что былое вспоминать. Мы виноваты. Все виноваты. Даже после стольких лет смерть Анны – чудовищная трагедия для нашей семьи.

– Николай, замолчи! Я должна была ему сказать, пусть через столько лет! Если бы не он…

Но вновь заговаривает отец. И я, пожалуй, еще никогда не видела его таким сокрушенным и взволнованным. До того, как мы со Стасом вошли в эту комнату, здесь уже звенело напряжение.

– Твоя дочь, Эмма, ненавидела публику и драмкружки, и ты это знала. Она любила тишину и писала стихи. Ей нравилось смотреть, как ты рисуешь. Когда появилась Настя, мы мечтали, что дочь подрастет и Аня будет учить детей музыке. Обычных детей в обычной музыкальной школе. Мы были счастливы, ей оставался всего лишь год до диплома… Я не знаю, что случилось в тот вечер в твоей квартире, когда она пришла показать вам ребенка. Я был под землей в шахте, а ты дала надежду на примирение, и я ее отпустил. Я никогда не мог ей приказывать. Она должна была вернуться утром, а сбежала от тебя зимней ночью с ребенком на руках, и думаю, тот яд, которым ты отравила мою жизнь, до сих пор не дает тебе спокойно спать. Аня была бы жива, если бы не гордыня вашей семьи, сломавшая ее.

Сыну не удается удержать мать, и гостья уже стоит на ногах.

– Ты! После всего случившегося смеешь мне тыкать?! Обвинять?! Меня, человека, отмеченного заслуженными премиями и регалиями? Всеобщим уважением?.. Лучше расскажи своей дочери, чья она внучка и в чьи дома может быть вхожа, если только пожелает! О тебе же я знать не хочу!

Я чувствую, как ладонь Стаса находит мою. Это как щелчок, что отпускает натянувшуюся до предела нить. Даже не подозревала, что так напряглась.

В гостиной звучит голос мачехи:

– Так, кажется, всем пора выдохнуть, и особенно вам, уважаемая, если хотите продолжить разговор с моей девочкой. В этом доме нет места истерике и крику, я этого не терплю. Искренне сочувствую вам с Гришей в общем горе, но вынуждена напомнить, где вы находитесь и с какой целью.

Напрасно мама Галя взывает к сдержанности – ее не слышат. Темноволосая незнакомка, моя кровная родственница, стоит лицом к лицу с тем, кого обвиняла всю жизнь, и торопится сказать ему все, что ее мучило столько лет. Сочится яростью, что кипит у нее под кожей, не пряча ее ни от кого в этой комнате.

– Не пойму, почему они выбирают тебя. Почему Аня выбрала тебя? Даже после стольких лет – не пойму. Ничтожество! Ты родился, чтобы быть тенью! Мышью под ногами таких, как Дмитрий! Именно это я и сказала дочери. Вас с ним и близко сравнить нельзя, и жизнь это доказала!

– Твой Дмитрий не давал ей вздохнуть и никогда бы не дал. Со мной Анюта была настоящей. Но тебе действительно не понять.

– Что ты несешь… – учредитель отрывается от стены, но отец уже повернулся к нему. Не знаю, что видит в нем гостья, а я вижу в отце достаточно внутренней силы, чтобы принять любой удар и ответить им всем. Сейчас он не кажется слабее Дмитрия, ничуть.

– Заткнись! Раз уж пришел в мой дом. И я тебя предупреждаю, Ясминов: не смей подходить к Насте. Я вижу, как ты на нее смотришь. Не смей! Я не допущу твоего вмешательства в ее жизнь!

Я чувствую, как на моей руке смыкаются пальцы Стаса. Он поворачивает голову в сторону мужчины, и под его взглядом тот замолкает, так и не сказав отцу, что собирался.

– Эмма Леонидовна, я последний раз прошу вас быть сдержанней и учесть, в чьем доме вы находитесь. Вспомнить, что вы говорите о моем муже. Только из-за Насти мы с Гришей разрешили вам быть здесь, понимая, что вы все равно станете искать встречи с нашей девочкой. И сейчас я только убеждаюсь, что поступила верно, впустив вас. Так не испытывайте же моего терпения. Оно отнюдь не бесконечно!

Но гостья снова смотрит на меня, и не похоже, что слышит обращение к ней мамы Гали. Мне вдруг становится обидно за это показное невнимание с ее стороны, совершенно незаслуженное в отношении хозяйки дома. Слова вырываются сами, словно все это время ждали своего часа:

– Вы говорили всем, что я погибла. Вместе с мамой погибла в ту ночь. Все эти годы избегали любого упоминания обо мне, – прямо встречаю синий взгляд. Поблекший, но все равно так схожий с моим собственным. – Я знаю, Дмитрий Иванович все рассказал. Вы так сильно ненавидели моего отца, что вычеркнули и меня из своей жизни. Скажите же, я не понимаю, что вы хотите сейчас? Зачем я вам?

Она подходит стремительно – бабушка, так не похожая на мать моего отца. Незнакомка, от близости к которой щемит грудь и отзывается болью душа. Близкий-чужой человек, внезапно ворвавшийся в мою жизнь. Подходит, чтобы взять за руку и прижать ее к своей груди. Сказать взволнованно, сквозь слезы, погладив ладонью мои волосы.

– Я знаю. Я искуплю свою вину, Настенька, чем только смогу. Обещаю тебе! Твой дед был влиятельным человеком, у нашей семьи серьезные связи. Только скажи, что ты хочешь?.. Я знаю, где ты учишься и чем живешь. Мы с Николашей все разузнали! Я заслуженная актриса театра, член Союза художников, мои друзья – люди с именем и славой… У меня опыт, связи, деньги. Я многое могу…

– Спасибо, но я всем довольна.

– Называй меня Эммой, пожалуйста. Господи, как же ты похожа на Анечку! Одно лицо! Деточка, ты ошибаешься, просто не понимаешь. Знаю, что эти люди – твое окружение, и ты росла с ними. Не прошу принять решение прямо сейчас, но прошу, подумай про себя, про свое будущее.

– Извините, Эмма, я не понимаю вас.

– А что понимать? – женщина улыбается сквозь слезы, и ее улыбка кажется такой искренней. – Я предлагаю тебе жизнь, достойную моей внучки. Свое покровительство в мире искусства и имя. Я лично знакома с Груно Лесовским, звонила ему и получила на твой счет самые лестные отзывы. Чему, зная маэстро, склонна верить.

– Откуда вы…

– Я же сказала, что мы все узнали! Не нужно стесняться, Настенька, это кровь, гены! Нашей семье есть чем гордиться, и я все тебе расскажу!

Рядом едким смешком отзывается Стас.

– Как трогательно. Значит, мадам, вы прежде узнали, что ваша внучка не слабоумная и не калека. Решили удостовериться, талантлива ли она, и только потом рассказать? А если бы ответ оказался отрицательным? Так бы и сидели зайцами за горизонтом? В своем мире связей и регалий?.. Не помню, чтобы Батя о вас рассказывал, дамочка. И отпустите уже Настю, наконец! Вы ей не нравитесь. И матери, кстати, тоже. А это рискованно – мое вам предупреждение, несмотря на все ваши связи.

Женщина отпускает меня и даже отступает на шаг, чтобы вернуться в объятия сына, тут же накрывшего ладонями ее плечи. Смотрит на Стаса пристально, изучающе, недовольно поджав ярко подведенные губы.

Он криво улыбается ей, зная, что в своей внешности ему стесняться нечего.

– Да, я сводный брат, если вы еще не поняли.

Гостье не нравится, что ей помешали, я это чувствую. Моя бабушка-незнакомка щурит взгляд и вздергивает тонкий подбородок, оценивая Стаса. Замечает холодно:

– Отчего же. Поняла. Рискованно, говоришь? – выдерживает многозначительную паузу. – Я не привыкла держать ответ перед юнцами, молодой человек. Невоспитанными юнцами! Ты прав, мне не нужны регалии, чтобы иметь представление, что собой представляют отношения мачехи и падчерицы. Понимать их соленый вкус. Ты уверен, что моей внучке не понравится предложение? Я умею быть убедительной.

– Не уверен насчет последнего.

– Почему же?

– Не очень умный шаг с вашей стороны положить начало знакомству с внучкой с обвинений в адрес ее отца и нашей семьи. Это мало кому понравится.

– Если это тебя успокоит, я намеревалась сдержаться – не получилось. Слишком болезненной оказалась встреча с прошлым.

– Вы сейчас кого надеетесь убедить? Меня или себя?

– Молодой человек, я бы вас попросил…

Но вскинутая вверх рука женщины легко останавливает сына.

– Погоди, Николай! Разве ты не видишь, что он тоже требует уважения. Тот, кого научили изъясняться языком улицы. Не иначе как «Батя» и «дамочка», так?.. Надо же, – смотрит остро, насаживая на взгляд, – какой красивый парень вырос у торговки пирожками. Видно, что в тесто добавили крутой замес, только не все ингредиенты учли. Что, милочка, может, и рецепт расскажешь? С кем тесто месить и когда, чтобы в графе «отец» – стоял прочерк?..

Гостья поворачивается к мачехе, и от ее слов у меня все внутри холодеет.

– Да, я все знаю. Да, заплатила деньги, чтобы не играть с тобой вслепую, очень уж меня удивило сегодняшнее положение вашей семьи. «Ее девочка»! Да как ты смеешь указывать мне, что говорить внучке? Где и как себя вести? Угрожать своим решением? Мне, Эмме Григорьевой, с честью вхожей в любые дома!.. И неважно, откуда у бывшей детдомовки такой коттедж. Каким местом ты его себе заработала. Мне ясно, что в тебе и близко нет той культуры, которая последние поколения питает нашу фамильную кровь. И ты думаешь, госпожа Фролова, что я оставлю свою внучку под твоим попечением?!. Черта с два! У меня связи в этом городе, у меня друзья! Мне стоит сделать один звонок и…

– Вон, – тихо произносит отец просевшим голосом, и я вздрагиваю от силы гнева, прозвучавшего в нем. И уже громче, сжимая руки в кулаки: – Пошла вон, Эмма! Иначе я тебя ударю.

– Ты… с ума сошел?!

– Не надейся. Если Настя захочет встречи – запрещать не стану. А я тебя видеть не хочу. Никого из вас. Никогда в своей жизни! Вон!

У женщины перехватывает дыхание и бледнеет лицо. В этой комнате слишком много глаз обращено на нее с ожиданием, и она все-таки отступает. Пятится к дверям, отбирая из рук сына сумочку и обращаясь к отцу:

– Ничего, Григорий. Недолго Насте осталось плясать под твою дудку. Сегодня я уйду, так и быть, но очень скоро, когда девочка выйдет замуж, я верну ее. Я говорила с ее будущим мужем и знаю, что он окажется куда сговорчивее тебя. Прощай!

Она бросает на меня еще один долгий взгляд и выходит. Покидает гостиную, надломившись на пороге в ногах, и учредитель подхватывает ее под локоть, чтобы увести.

Последним дом покидает Николай, и именно он, обернувшись, считает нужным сказать:

– Ужасная вышла встреча. Катастрофа для нас. И тем не менее я прошу всех вас простить Эмму, она сложный человек и глубоко несчастный. Известие о Насте просто ее сломило. Моя мать давно не тот монстр, каким сегодня себя показала. Григорий, если сможешь, прости за все.

Ушли. И снова мы в доме одни, словно и не было в нем незваных гостей. И только заметно уставший голос мачехи нарушает тишину.

– Зря ты, Гриша, погорячился. Знаешь ведь, что меня не уесть моим прошлым. Ну, подумаешь, детдомовка – невелика тайна. Какая есть. Из песни слов не выкинешь.

– Галя…

– Пустой выхлоп. Только ее же и обжег.

Я впервые вижу, как отец целует жену. Обнимает ее крепко, с чувством притягивая к себе, словно пытаясь укрыть от давнишней боли, засевшей в сердце.

– Гришка, ну что ты делаешь. Дети смотрят.

– Прости, Галя! Прости! Ты не заслужила…

– Прости, – повторяю и я, зная, почему Стас застыл у моего плеча.

Солнце зашло. В широкие окна гостиной видно, как нахмурилось низкое небо, затянуло лес за поселком сизой мглой, и прокатившийся горизонтом рокот грома символично отражает всеобщее настроение. Мрачное, хмурое и какое-то болезненно-горькое, как вкус свежей полыни. Вкус прошлого, нависший над домом грузом непролитого дождя.

Сейчас мне хочется сказать мачехе и ее сыну гораздо больше, чем одинокое «прости». Заверить, что все произошедшее – чудовищная ошибка, несправедливость, нелепица и ерунда. Что я люблю их больше жизни! Потому что чувствовать чужую боль еще труднее, чем свою. Почти невозможно!.. И я понимаю отца, читая отражение собственных чувств в его глазах, когда он вдруг с волнением просит:

– Настя, Стас… Вы не могли бы нас с Галей оставить наедине? Пожалуйста, дети, нам нужно побыть вдвоем. Это очень важно!

И я ему верю. Вместо того чтобы шагнуть к мачехе, отступаю назад. Да, для них это важно.

Мы выходим со Стасом из гостиной и останавливаемся у лестницы в холле. Он смотрит на меня в угрюмом молчании, нависнув сверху, а я поворачиваюсь к нему, чтобы остановить взгляд на губах. В ощутимом звоне напряжения, натянувшегося между нами, уже слышно эхо еще не прозвучавшего вопроса…

– Настя, что значит «ее будущий муж»? О ком сейчас эта грымза говорила?

…Взглядываю в серые, растерянные глаза, понимая, что нет смысла таить. Зная, что, конечно, он вспомнит имя, как вспомнит и то, о чем спрашивал меня много лет назад.

– О Егоре. Она говорила о Егоре, но я понятия не имею, откуда они узнали о нем.

– Скажи, что это неправда.

Я молчу, не зная, какие подобрать слова. Как объяснить ему, чтобы не сделать больно. Не дать ощутить то сожаление и духоту, что чувствую внутри. Сейчас я понимаю, что сама рву то тонкое и настоящее между нами, что Стас пытался сберечь. Но лгать – не смолчать. С ним это невозможно.

Он опускает голову, запуская непослушные пальцы в темные волосы.

«…Ты его любишь? Любишь, Скелетина?! Скажи!

– Егор мой друг, и я его люблю».

Вспомнил. Вот только на этот раз не спросил.

– Ч-черт, Эльф, – выдыхает шепотом, не поднимая глаз, с такой мукой в голосе, словно за него говорит само сердце. – Что же ты с нами делаешь.

Его голос тут же отзывается колким эхом в моем, и я тянусь к нему, но Стас уже отворачивается и медленно бредет вверх по лестнице, оставляя меня одну стоять в тишине холла.

– Прости…

Широкая спина скрывается из виду, и я закрываю лицо руками. Не хочу, но прислушиваюсь к шагам.

Сейчас дверь захлопнется. Все это время остававшаяся открытой – дверь его спальни захлопнется, и я потеряю его навсегда. Почему-то именно эта мысль становится главной.

И когда только эта проклятая дверь стала для меня так много значить? Когда я поняла, что он с самого первого дня моего возвращения пытался сказать?!

Я не в силах ждать, не в силах слышать этот звук и рвусь к выходу. Распахиваю дверь, выбегаю из дома, за ворота, и дальше стремительно иду, бегу по улице – не выбирая дороги и ничего не видя перед собой. Мне нужен воздух и свобода, нужен этот дождь, хлынувший с неба, потому что обещания душат, душат, душат…

Никогда не думала, что настанет момент, когда я захочу забыть его. Не помнить, не видеть, не знать человека, так долго бывшего мне верным другом. Лучшим другом.

Егор.

Как же долго я бегу от тебя и не могу убежать. Люблю детской памятью и душой, но не люблю сердцем.

«…Привет, Настеныш.

– Здравствуй, Егор.

– Что, снова не приедешь? Я скучаю, а ты?

– Сейчас не могу, извини. Я тоже.

– Знаю. Ты следишь за календарем?

После паузы.

– Да.

– Скоро наше число, я все еще жду.

– Егор…

– Настеныш, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Как всегда буду относиться. Я даже в детстве выдумывал разные поводы, чтобы побыть с тобой.

– Егор…

– Только не говори снова, что не уверена. Пожалуйста! Мы все уже обсуждали! Все будет хорошо, Настеныш, слышишь? Родной мой, обещаю. Я уверен в нас…»

– …Настя, как замечательно, что у тебя есть Егор. Хороший парень растет! – бабушкин довольный вздох, и ведь не возразить.

Да, хороший. Очень хороший. И я проводила с Егором много времени, не удивляясь, когда он вдруг встречал меня у школьных дверей, чтобы вместе вернуться домой, или в воскресный день приглашал в кино. Провожал ранним утром к университету. Мы ведь были добрыми соседями и друзьями. Столько лет лучшими друзьями, пока однажды он меня не поцеловал.

Я хорошо помню счастье, вспыхнувшее в голубых глазах, и собственный ужас. Стремительное падение с высоты под толщу воды, так глубоко, что только задохнуться. Я долго стояла с распахнутыми глазами, не слыша, не понимая, по сути, ничего из того, что он говорит. А он говорил, говорил… Всю дорогу, смеясь и краснея, пока я молча шла домой, еле передвигая ноги, чувствуя, как под ними рушится земля. А потом счастливое лицо бабушки, встретившей нас у порога, и ее слова, уже после того, как Егор ушел.

– Ну вот! Наконец-то и выросли, Настенька! Я так надеялась, что Егорка решится. Какой молодец! Теперь и умереть можно спокойно.

– Бабушка, что ты такое говоришь? – растерянное, на уровне немоты.

– А то и говорю, внученька, что вижу. Хороший парень Егор. Симпатичный, порядочный, родители тебя знают. Будешь за ним как за каменной стеной!

– Нет, – тихое. И снова изумленное в лицо бабушки. – Нет, никогда!

– Настя, да что с тобой? Вы же с детства знакомы. Дружите.

– Дружим, да. Но я не люблю Егора!

– Ничего, деточка. Там, где дружба крепка, – и до любви рукой подать! Это же не с противным да немилым жить!.. Ох, какой парень хороший, вот спросил у меня разрешения тебя в кино сводить.

– Так мы всегда ходили, бабушка. Зачем спрашивал?

– Ну как ты не понимаешь, Настя. Тебе восемнадцать, ему – почти двадцать. Чего хороводы водить, он парень серьезный, пора и заженихаться. Не то, смотри, уведут!..

– …Ты зачем парня обидела? Не узнаю я тебя, внучка. Чего прячешься, как дева старая? Вон, тебе Егорка конфеты принес. Меня, старую, цветами уважил. Почему гулять не пошла?

– Я не обидела, он сам ушел.

– Как так? С пустого взял и ушел? А чего тогда полчаса в прихожей топтались? О чем говорили-то?

– Я сказала ему, что хочу остаться просто друзьями. Что, наверно, не смогу полюбить.

Я знаю, что бабушка расстроится. Снова будет смахивать слезы и вздыхать из-за мальчишки, которого за столько лет полюбила как родного. Я так долго подбирала для Егора слова, чтобы не обидеть, но все равно обижаю самых близких мне людей и чувствую себя ужасно.

– Что? Так и сказала?!

Бабушка всплескивает руками. Моя обычно спокойная бабушка вдруг взволнованно и сердито вздыхает:

– Господи! Да что с тобой, Настя? Чего уперлась лбом? Какую такую тебе любовь подавай? Ты оглянись вокруг, где парня-то лучше найдешь?!. Нет, даже думать не хочу! Куда я тебя одну оставлю? Кому оставлю? Я Галю уважаю, не думай, но чужой ребенок – он и есть чужой. И не спорь! Уж я-то жизнь получше твоего знаю! Да такого, как Егорка, – днем с огнем не сыщешь! Родители – приличные люди. Сам парень – будущий военный, вон и машина своя уже есть. Единственный сын! Да ты с таким никогда не пропадешь! И любимой будешь, и с уважением, и в достатке! А любовь из книжек выбрось из головы! Сама промаешься и Егора потеряешь!

– Не могу я, ба. Не хочу.

Сказать получается упрямо, и бабушка хватается рукой за сердце. Я тут же спешу помочь ей присесть, бегу на кухню за водой, лезу в аптечку за каплями и прошу не расстраиваться. Пожалуйста, пожалуйста, только не расстраиваться, иначе снова будет приступ и «Скорая». Я все сделаю, как ты хочешь.

– Так разве ж я для себя хочу, глупая? Чего мне, старой, надо? Недолго уж осталось, чувствую. Я же себе на том свете места не найду! Буду за тебя, былиночку свою неустроенную, переживать!

Этот день мы назначили два года назад, когда Егор в который раз сказал, что любит, а бабушка прослезилась. Тогда я сторонилась его, не могла избегать, но нагружала себя занятиями и учебой, и он пришел в наш дом с родителями и цветами. Как снег на голову огорошив предложением.

– Настя, конечно, не сейчас! Ну, чего испугалась? Я понимаю, что у тебя учеба и мы еще молоды, но я хочу, чтобы Нина Ивановна была спокойна. Сейчас ей это нужно больше, чем нам!

И снова глаза горят счастьем и ожиданием, а душа срывается в пропасть. Потому что разбить чье-то хрупкое счастье легко и от этого страшно, а свое не собрать из осколков.

Моей вины не было в том, что я не любила Егора. Любила, как друга – нежно, с благодарностью за наше общее прошлое, но сердце молчало, когда он целовал меня. Вот и сейчас с такой надеждой прижал к себе, что не нашлась, что сказать. И расплакалась от бессилия, закрыв лицо руками, когда вместо голубых глаз увидела серые глаза Стаса. Уколовшие укором в самое сердце.

Сердце, которое, несмотря ни на что, продолжало любить того, кто о нем забыл.

Бабушка была счастлива, и я так и не смогла сказать Егору «нет» ни через месяц, ни через год.

Друг. Всегда только друг. Время шло, а сердце отказывалось чувствовать и отвечать. Забывать. Оно по-прежнему принадлежало другому.

– Ты моя девушка, Настя. Это нормально, если мы станем близки. Я не предам тебя, ты же знаешь.

– Давай не сейчас, Егор.

– Пожалуйста, Егор, я не хочу.

– Егор, может быть, в следующий раз. Не сегодня и не завтра. Извини.

И всегда неизменное:

– Хорошо, Настеныш, я подожду. Но однажды это все равно случится.

И только когда приезжает мачеха или я уезжаю с ней – я могу отдохнуть душой и свободно вздохнуть. Забыть о данном обещании. Я знаю, она ему не нравится. Не нравится дистанция, которую я держу между ними, не подпуская к ней. Ничего не рассказывая и не обсуждая. Потому что этого человека я не хочу делить с Егором. Он только мой.

– Настя, Нина Ивановна умерла, ты не можешь жить одна.

– Я не одна, у меня есть мама Галя.

– Настя, брось! Она мачеха, она не здесь, и она не будет возиться с тобой вечно! Эта твоя учеба во Франции…

– Ты знаешь, что я хотела там учиться, и очень благодарна ей за такую возможность.

– Но ты так надолго уезжаешь. И так редко звонишь.

– Почти каждый день.

– Я! Это я звоню тебе почти каждый день! А ты занята, всегда занята для меня!

– Нет, это не так, Егор.

Но это так. Это на самом деле так. Я и сама не заметила, как стала избегать звонков. Расстояние всегда дает мне возможность дышать.

– Послушай, Егор, так больше нельзя. Это неправильно. Я пыталась, я честно пыталась…

– Перестань! Не хочу ничего слышать! Ты полюбишь меня, как только станешь моей. Я все для этого сделаю. Ты уже любишь меня.

– Конечно, я люблю тебя, Егор, но люблю душой, а сердце…

– А что сердце? Оно откликнется. Настеныш…

И снова губы накрывают мои, а сердце молчит. Не отзовется. Сжимается болезненно, словно преданное. И тоска щемит грудь.

Как я не люблю эти поцелуи. И руки. Никогда не разрешаю им трогать меня.

– Настя, – такое одурманенное в шею, – ну почему? Сколько можно ждать? Я хочу тебя. Ты моя.

Не твоя.

– Нет. Не могу. Пожалуйста, Егор, не сейчас…

И чем ближе приближается дата, когда мы с Егором должны будем подать заявление, тем мятежнее себя ведет сердце. Мучает мыслями, рвется к тому, кто когда-то причинил ему боль, но надежно привязал к себе.

Кто выбирает за нас, кого любить? Почему это чувство одним дарит счастье, а другим муку?

Я могла себе лгать, казаться сильной и повзрослевшей, уговаривать, что наши жизни со Стасом, однажды пересекшись, разошлись, но не проходило и дня, чтобы я не вспоминала о сводном брате.

Близость Егора теперь душила меня. Никогда бы не подумала, что могу так ужасно чувствовать себя рядом с другом, с которым прошло детство. Я не вернулась к нему из Франции, и это оказалось для него сюрпризом. Он не ожидал, но я выпросила время.

Я хотела жить в городе, где жила моя мачеха и отец, а у него не было права запретить мне.

Небо словно прорвало. Молния рассекает тучи у самой кромки леса, и раскат грома прокатывается поселком, заставляя меня остановиться и поднять лицо навстречу ливню. Навстречу холодным струям, забившимся в асфальт у ног, своим нечаянным, стремительным падением прервавшим мое бегство.

Я прижимаю руки к груди, только сейчас заметив, что в них так и остался букет орхидей. Первые цветы, подаренные Стасом. Нежные, примятые стихией розовые лепестки, как мое первое чувство к нему.

В этот миг я понимаю то, что сердце знало давно – я никогда не вернусь к Егору. Никогда. Даже если останусь одна. Даже если предам обещание, данное бабушке.

Никто не вправе заставить нас чувствовать и любить. Отобрать право совершать собственные ошибки и жить с открытыми глазами. Никто, даже наши близкие. Уж лучше сгореть вспышкой и помнить, что был в жизни момент счастья.

Дождь омывает экран телефона, когда я достаю его из сумочки, что висит на плече, и набираю знакомый номер.

– Егор, отпусти меня. Я не буду с тобой.

И через столько километров он понимает.

– Нет. Настя, что случилось? Я приеду! – кричит в трубку, но я не могу сейчас объяснить ему. Позже. Обязательно позже.

– Не нужно. Я сама. Сама приеду к тебе…

Когда-то я стояла в спальне сводного брата у окна и смотрела во двор, где между заснеженных елей темнела мрачная фигура Стаса. Тогда он часто приходил в это место, смотрел на мое окно, и всякий раз я чувствовала его присутствие.

Сейчас нет снега, идет дождь, я промокла до нитки, но, вернувшись к дому, не спешу укрыться в нем. Сама не знаю почему, иду к елям, которые заметно вытянулись и расправили кроны, и поднимаю лицо к окну спальни. Я знаю, он там.

Я могла бы стоять так очень долго и смотреть на него. Мое сердце омывает дождь, холодные капли барабанят в крышу, стекают по стеклу… Но даже сквозь плотную пелену осеннего ливня я вижу серый пристальный взгляд, нашедший меня. Простивший ли?

Стас порывается открыть окно, но я качаю головой – не нужно. Я насквозь промокла и почти не чувствую тела. Не хочу, чтобы этот злой дождь намочил и его тоже.

Я сама иду к нему. Захожу в дом, прохожу полутемным холлом… Поднимаюсь по лестнице, слыша гулкие удары сердца и собственные шаги. Сейчас, несмотря на тишину и непогоду, наполнившую дом сумерками, он больше не кажется мне чужим и неприветливым, каким когда-то встретил одинокую девчонку. Нынче он отзывается мирным, уютным ожиданием позднего вечера. Как будто внутренним покоем надеется успокоить своих растревоженных жителей.

Спальня сводного брата. Моя спальня. Как много ночей мы оба считали ее своей. Я захожу в комнату и останавливаюсь на пороге. Возвращаюсь сюда после пяти лет, чтобы наконец закрыть за собой дверь, которая и так слишком долго была открыта для меня.

Стас стоит у окна, смотрит в упор, и я понимаю – ждал.

Платье насквозь промокло, с волос и сумочки стекает вода… Я не разулась в прихожей и теперь снимаю босоножки, замечая у ног мелкие лужицы. В моих руках по-прежнему букет орхидей и я пробую улыбнуться в полное ожидания лицо.

– Я так и не сказала тебе «спасибо». Это самые красивые цветы.

Прошло время, но в спальне на первый взгляд все осталось прежним. Тот же стол, раздвижной шкаф, полки с книгами, даже кровать. Глубокое кресло у окна, в котором я так любила сидеть вечерами. Вот только в шкафу появилась зеркальная дверца и что-то еще – неуловимое взгляду, что наполнило комнату новой жизнью.

Я прохожу к столу и опускаю на него букет, кладу сумочку, провожу пальцами по полированной поверхности, вспоминая, как когда-то, сидя за ним, рисовала и писала стихи. Сейчас кажется, будто это было вчера.

– Извини, Стас, на дворе жуткая непогода. Я тебе здесь все намочила.

– Ты замерзла?

– Да. Поздние сентябрьские грозы – совсем не теплые.

– Настя…

– Мы не виделись пять лет. Я была уверена, что ты забыл меня. Ты никогда не был одинок. Когда-то твой поцелуй на моих глазах вырвал мне душу. В тот день я поняла, что люблю тебя. Я бежала от тебя, надеясь забыть, но ты все равно всегда был со мной. Всегда.

Он любит меня. Говорит, что любит. Мне спокойно с ним, но каждый раз, когда он целует меня, я думаю о тебе. Всегда думаю о тебе и мучаюсь, что это неправильно. Он не отпускал, но я уехала. Не могла так больше. Возле него, рядом с ним не могла. Такая любовь душит, обязывает. Егор всегда был для меня только другом. Только. Он хороший человек, и я столько раз пыталась ему объяснить. Не понимала, что, в сущности, ему все равно…

– Я бы тоже не отпустил тебя.

– Ты меня уже отпустил.

– Я не хотел, чтобы тебе было больно. Мне казалось – без меня ты будешь счастлива.

Я поднимаю голову и взглядываю в серые глаза.

– А он? Он хочет?..

Стас молчит, и я понимаю, что должна решить сама. Как и проговорить все честно для нас двоих, раз уж начала.

– Ты сказал – тебе все равно, что было у меня в прошлом. С кем я была. Егор – часть моего прошлого, и мне тоже этого не изменить. Завтра будет завтра. А сегодня хочу, чтобы ты знал – я хочу быть с тобой. В этот город я вернулась к тебе.

Я больше не чувствую волнения. Наоборот, странное спокойствие, как будто все, наконец, встало на свои места и я действительно очутилась дома. Но тело продрогло под дождем, мокрое платье прилипло к коже… Я оставляю цветы и иду в ванную комнату. Включаю свет, не притворяя за собой дверь. Я уже закрыла дверь спальни, отрезав нас со Стасом от всего мира – больше мне от него скрывать нечего.

Тушь потекла, волосы облепили щеки, упали тяжелыми прядями на спину и грудь. Девушка в зеркале кажется незнакомкой, и я грустно ей улыбаюсь. Интересно, это зеркало помнит меня? Когда-то я смотрелась в него и казалась себе такой юной. Худенькой и несчастной, ненавистной сводному брату сестрой.

Мокрое платье настолько прилипло к телу, а руки замерзли, что мне не сразу удается его снять. А белье все равно насквозь промокло.

В ванной появилась большая душевая кабина. Надо же, как раз под стать хозяину спальни. Надеюсь, она согреет меня.

Я становлюсь под душ – как много воды на сегодня. Но сейчас это горячие струи, и они приятно обжигают продрогшее тело. Я закрываю глаза и позволяю этим струям омывать меня. Дотянувшись рукой до бутылочки с шампунем, вспениваю его на волосах, желая смыть с них жесткую злость ливня. Умываю лицо… Он пахнет морозной хвоей, чем-то мятным, с нотками цитруса, и мягко стекает пеной по моему озябшему телу.

Руки Стаса тоже на моей коже. Они ловят мыльную пену, касаются спины, плеч… я поднимаю волосы, чтобы ласковые пальцы легли на шею, усмиряя забившийся пульс. Спустившись ниже, погладили лопатки.

– Сними, тебе нужно будет обсохнуть, – он расстегивает и снимает с меня бюстгальтер. Говорит с печальным упреком, стягивая его с плеч: – Настя, ну зачем ты пошла под дождь? Я уж думал, ты мне пригрезилась.

– Я боялась услышать, как оглушительно захлопнется за тобой дверь. Мне показалось, что если это случится – я умру.

Его руки обвивают талию. Притягивают к нему ближе, окончательно вырывая из-под теплых струй.

– Не говори так! Ты знаешь, что я не откажусь от тебя. Мне нужно было принять новость и решить, в какой пещере закрыть моего Эльфа, чтобы не дать ему совершить ошибку.

– Нет, не знаю.

– Знаешь.

Я выключаю воду и поворачиваюсь к Стасу. Наш поцелуй выходит долгим и пьяным, как летняя встреча. Щекочет губы невысказанным признанием. Он неожиданно дышит такой свободой, что, кажется, я теряю голову, отдаваясь ему…

– Настя, – горячее в губы, – если это случится в душе – я себе не прощу. Ты и так насквозь замерзла и промокла, чтобы выдержать меня на кафеле. Ради бога, останови!

– Подожди, – я упираюсь на частом дыхании ладонью в крепкое плечо и протягиваю руку за полотенцем. – Но обещай мне…

Это смело, знаю, но там, где мы – больше нет места скованности и стеснению. Я пришла к нему, чтобы жить и быть собой. И сейчас улыбаюсь, глядя в красивое лицо, и он отвечает мне тем же.

– Обещаю, моя синеглазая, что еще удивлю тебя.

Вновь целует в губы и вдруг перехватывает запястье, опуская взгляд. Останавливает его – потемневший – на моей груди.

– Господи, Эльф, – на жарком вздохе. – Я столько раз мечтал увидеть тебя обнаженной, бредил тобой, когда ты была девчонкой, но ты оказалась еще совершеннее, чем я представлял.

Я не могу отказать себе в удовольствии и глажу его щеку. Мне абсолютно ясно, что нас ждет, я сама хочу этого очень сильно и прошу Стаса оставить меня на пару минут, чтобы закончить душ.

– О нет, – он неожиданно качает головой, как всегда упрямый в своем намерении. Поднимает в предвкушении и обещании уголок рта. – Я сделаю это сам.

– Ты с ума сошел! – изумленное, но улыбка играет на моих губах. Румянец мгновенно проступает на скулах, и если и стыдно немного от мысли, что он готов сделать, то только до того момента, как давно проснувшееся желание опаляет кожу жаром и окончательно стягивает узлом мышцы в животе.

Да, с ним я готова даже к такой степени откровенности.

Стас раздевает меня. Снимает белье, скользит руками по голым ногам. Гладит под коленями. Я переступаю через трусики, опираясь на его плечи, когда внезапно втягиваю ртом воздух, чувствуя прикосновение губ к бедру.

– Стас… – зарываюсь пальцами в волосы, а он уже целует живот, грудь, шею. Забравшись в душевую кабину, включает воду, закрывает дверцу, чтобы в жадном желании прижать к себе и найти губы.

– Настя, моя Настя. Ты только моя, слышишь! – настойчиво шепчет, обхватывая ладонями виски, и за эти слова я готова ему простить что угодно. В ответ на ту страсть, с которой он меня целует, позволить все, что пожелает.

– Поставь ногу на бортик. Давай, Эльф! Мы зашли уже слишком далеко. Да, – горячее и довольное в шею, запутывая пальцы в моих волосах, – вот так.

Рука спускается вдоль спины, сжимает ягодицу, оглаживает бедро… и вдруг уверенно пробирается между ног. Дрожь не укрывается от внимания Стаса, и он тут же поглаживает меня, не подозревая, что открывает для своего Эльфа мир чувственной мужской ласки.

– О боже, Настя… Как же долго я этого ждал! Такая нежная и горячая! Тебе придется нелегко, я хотел тебя так давно.

– Ничего, я выдержу, – и это не пустое обещание, он знает. Я тоже очень давно хочу его.

– Эльф?

– Да-а…

Рука продолжает ласкать, поглаживать, и дыхание сбивается. Я чувствую, как подрагивают и раскрываются бедра, как подкашиваются ноги от смелого прикосновения. Цепляюсь за плечи Стаса, пряча лицо в сгибе сильной шеи, прикусываю его кожу, пока он, упиваясь своей властью, шепчет мне на ухо:

– Сделай это для меня, моя сладкая, я так хочу. Дай почувствовать, что ты согрелась и доверяешь мне. Ну же, Эльф, смелее…

Как хорошо под его рукой – бесстыже-откровенной, пробуждающей. Сумевшей достать до тонко зазвучавших в удовольствии чувственных струн. Не хочу думать, что она знала других. Только меня. Только для меня. Да-а…

Как же приятно проснуться и ощутить себя живой. Узнать, что тело отзывается на ласку своего мужчины.

– Ста-ас… – горячо шепчу, срываюсь на частые вздохи, и он тут же просит:

– Посмотри на меня.

Веки вздрагивают, пальцы сжимаются на плечах, сминая насквозь промокшую футболку, и он ловит судорогу моего удовольствия, впиваясь в губы.

– Господи, Эльф, это настоящий подарок – любить тебя! Да, моя девочка, да…

Без его рук на ногах не устоять, и он крепко держит меня, прижимает голову к своей груди, позволяя волне наслаждения прокатиться по телу до самых кончиков пальцев.

– Ты сумасшедший, Фролов. Что это было?

– Это было наше начало, Эльф. Для тебя я готов на все.

Он выключает воду и убирает влагу с моих волос. Целует в лоб.

Готов, да. Я прижимаюсь к нему животом и чувствую всю силу его желания, вижу, как горит взгляд, и больше не удивляюсь, когда слышу в себе отклик. Встаю на цыпочки, чтобы прошептать в ухо:

– Я тоже, шальной мой… тоже готова с тобой на все, – смеюсь, кусая Стаса за подбородок, когда он на мгновение цепенеет от моих слов, и, совсем осмелев, признаюсь: – Я тоже хочу увидеть тебя в этот момент. Хочу, чтобы ты…

– Настя! – на вздохе.

– Разденься для меня, Стас. Пожалуйста.

Мы снова целуемся как сумасшедшие, позабыв обо всем. Выбираемся из душа и оказываемся в спальне прежде, чем вспоминаем о полотенце. Мои руки отказываются бездействовать, и я помогаю ему стянуть футболку. Скольжу ладонями по сильной груди, подбираясь к поясу джинсов…

– Нет, Эльф, я сам! – он тяжело дышит, отстраняясь. – Ты сказала – для тебя.

О да! С ним хочется познавать и открывать то самое, что еще внове для меня, и я сама удивляюсь своей смелости.

– Ты здорово заинтриговал художника, когда позировал. А еще… о тебе были все мои девчоночьи фантазии. В них ты всегда был самым красивым и только моим.

Я стою перед Стасом обнаженная, и, кажется, после моих слов он забывает о своем намерении. Снова притягивает к груди, и раздеться получается второпях, не разрывая губ.

Постель сводного брата. Моя постель. Когда-то я и подумать не могла, что мы окажемся в ней вдвоем. Но вот я опускаюсь на подушку, теряя рассудок от желания, и прогибаюсь навстречу жадному рту, накрывшему мою грудь.

– Настя, ты потрясающая. Моя…

Мне не хватает его. Мучительно. Я чувствую, как сгибаются колени, а пятки скользят по простыне, сминая ее. Пальцы царапают широкую спину. Я зову Стаса, и он поднимается. Прижимается ко мне всем телом, и у меня перехватывает дыхание от того, насколько он полон ответного желания.

Сегодня ночь откровений, и проснувшаяся чувственность давно взяла верх над смущением. Я сама тянусь к нему, и словно понимая это, он берет мою ладонь и накрывает пах. Сжимает на себе мои пальцы, падая лбом на плечо.

– Настя, мне кажется, я сейчас умру, так мне хорошо.

Я готова трогать его без стыда, узнавать и ласкать в ответном внимании, и Стас тихо стонет мне в шею.

– Да, моя сладкая, да… – толкается в руку бедрами, гладит меня между ног, и я понимаю, каково это – быть на грани.

– Эльф, клянусь, что этой ночью узнаю тебя всю. А сейчас не могу терпеть. Я дурею от тебя. Так хочу быть в тебе, что схожу с ума. Я устал желать этого столько лет…

Знаю. Все это живо и во мне.

– Стас, я должна сказать.

– Да… – он снова склоняется к груди, приникает к ней ртом, перекатывает языком сосок, и это так сказочно-остро по ощущению, что я запрокидываю голову, желая полнее впитать эту ласку. – Боже, какая ты вкусная. Нежная моя девочка. Что ты хочешь мне сказать? Я готов тебя слушать вечно…

– У меня еще никого не было.

– Да-а… – продолжает шептать и вдруг замирает. Длинную секунду не двигается, затем медленно отпускает грудь, чтобы поднять голову. Находит мой взгляд.

– Что?! – рвано выдыхает, и его голос почти не слышен.

– Ты будешь первым, Стас. Извини, – прикасаюсь пальцами к его виску, – если добавила нам этим сложности.

Он закрывает глаза. Его лицо по-прежнему обращено ко мне, и я могу видеть внутреннюю борьбу, что натянула желваки на четких скулах и сжала рот. Вижу, но не могу понять.

– Что? Стас, что не так? Ты же сказал…

– Эльф, – он падает лбом на мое плечо и притягивает к себе еще крепче. – Я бы принял тебя любой. Но это… я не достоин такого подарка. Неужели он никогда…

– Хотел. Я не могла. Не могла с ним…

– О господи, Настя… Прости меня за душ. За то, что не сдержался. Так давно хотел почувствовать тебя, что ни о чем другом и думать не мог! Если бы я знал…

– То что? Что бы это изменило? Ты бы не прикоснулся ко мне?

Он трется носом о мою шею, как будто запоминает запах.

– О нет. Когда ты рядом, это не в моих силах – держаться подальше. Но не так бы… не сразу… Че-ерт, Настя, я такой осел!

Я смеюсь, обнимая его за шею. Это так не похоже на Стаса Фролова, на того, кто привык брать свое – просить прощения. Отрываю затылок от подушки и целую любимые губы, щеки.

– Я хочу тебя, Стас. Сильно! Мне ничего не страшно и ни за что не стыдно, когда я с тобой. Я тоже ждала тебя. Столько лет ждала только тебя!

И больше не нужно слов. Мы снова забываемся друг в друге, не можем разорвать губ, рук, пока почти не задыхаемся от столкнувшего нас притяжения.

Стас целует мою шею, спускается к груди. Словно укрощая свою страсть, касается ее очень нежно. Сползает ниже, лаская ртом живот, поглаживает ноги, шире раскрывая меня для себя…

Я понимаю, на что он сейчас готов, и прошу его:

– Нет! Потом! Пожалуйста! Я хочу тебя! С тобой… Пожалуйста…

Мне не пятнадцать лет, и я догадываюсь, что ему придется нелегко. Задерживаю дыхание на вздохе, когда чувствую в себе его пальцы – осторожные, настойчивые, нежные.

– Хорошо, Эльф, мы сделаем это вместе. Господи, какая же ты у меня хрупкая и живая. Как орхидея… Подожди, моя девочка, еще чуть-чуть. Я для тебя пока слишком большой…

– Стас…

…О, это больно! Он держит раскрытые губы у моих губ и ловит тихий вскрик. Я дышу часто-часто, широко открыв глаза, чувствуя, как он замер во мне.

– Настя, Настенька, только скажи, и я…

Глупый. Я еще не чувствовала его настолько моим, как сейчас, и позволяю одинокой слезе скатиться на висок. Обнимая, прижимаю к себе и шепчу:

– Нет! Все хорошо. Пожалуйста… пожалуйста… – выдыхаю в ответ на новый толчок, очень осторожный, несмотря на всю страсть, что съедает нас. – Люби меня.

Он так громко вздыхает, как будто я своими словами достала до самого сердца.

– Я люблю тебя, Эльф! Как может быть иначе? Я всегда любил тебя! С самого первого дня, как увидел. Только ты важна для меня, слышишь! Только ты. Моя сказочная, синеглазая девочка. Все пройдет, боль пройдет, и я обещаю, что буду любить тебя всю жизнь. Только тебя! Настя, моя Настя…

Больше нет никаких преград, и я чувствую себя наполненной им. Мои ноги подрагивают, тело чувствует приятную тяжесть Стаса. Его нарастающее желание. Я отзываюсь на его стон всем существом, отдавая себя.

– Господи, как хорошо… Ты удивительная! Я никогда и никому не говорил ничего подобного! Это чудо – быть в тебе. Знать, что ты моя. Надеюсь, я успел, – он улыбается, мягко целуя меня в висок. – Иначе бегать нам с тобой годика через два по двору за маленьким Фроловым, – и новый поцелуй – уже в губы, долгий и нежный. – Потому что я тебя теперь без внимания не оставлю. Я жадный и ненасытный, и ужас до чего люблю своего Эльфа.

Я тоже его люблю и говорю это.

Конечно, я могу идти – смешно думать иначе! Но Стас относит меня в ванную комнату на руках и тщательно омывает внутреннюю поверхность бедер, как будто не доверяет, даже не допуская и мысли о моем возможном смущении. Смывает кровь с рук, оставаясь странно-серьезным.

– Ты хочешь меня, – я касаюсь крепкой груди, того места, где набита татуировка, смотрю на него, и он не думает ничего скрывать. Сейчас я вижу всю его наготу и не могу не восхититься своим мужчиной, в котором все бесстыдно-безупречно. Натянуто и откровенно. Он ни капли не преуменьшал, когда говорил, что ему нечего стыдиться.

– Хочу, Настя. Очень. Но сегодня твоя ночь, и для тебя она еще не окончена.

– А как же ты?

И вновь уголок рта ползет вверх.

– Ну, думаю, я заслужил немного мучений. Разве нет?

– Ты… красивый, – неожиданно признаюсь, и Стас открыто смеется. Подхватывает меня под попу, чтобы унести в комнату.

– Я знал, моя радость, что «он» тебе понравится!

Мы сошли с ума. Разве могла я подумать, что во мне спит столько откровения? Что я смогу не только отдавать, но и брать его ласку? Так жадно, как будто он всегда принадлежал мне. Только мне. Без стеснения и ужимок первой ночи. Как будто все это время я именно этой ночи и ждала, чтобы с лихвой растратить свое ожидание.

Сильный. Красивый. Мой. Я целую татуировку на груди, что лечит мое раненое когда-то сердце. Чувствую себя хмельной и пьяной от счастья. От собственной наготы, позволяющей дышать полной грудью – легко и свободно.

Стас перебирает мои волосы, тихо шепчет слова, уложив на себя, пока я продолжаю качаться на волнах удовольствия, которое он мне только что подарил.

– Я бредил тобой, когда ты была еще сопливой девчонкой и у тебя не было почти ничего, что делало бы тебя женщиной. Эта картина до сих пор у меня перед глазами – холл нашего дома и ты – испуганная, тоненькая и нежная девчонка, словно ворвавшаяся в мою жизнь из другого мира. Я отдал тебе сердце с первым взглядом.

Ты. Только ты. Всегда, когда я думал о женщине, когда был с кем-то – я вспоминал тебя. Ни единого раза не было иначе. Твои глаза, твою нежную кожу, запах твоих волос. Уже тогда я понял, что люблю тебя, и испугался твоей власти надо мной. Того, что ничего не смогу изменить и буду любить всегда. Тогда я казался себе таким бездушным и сильным…

Ты спросила меня, что я чувствовал, когда был с другими, – пустоту. Короткое удовольствие, которое позволяло прожить еще один день без тебя. Еще одну ненависть, потому что вновь не нашел. Это не ты. Снова и снова не ты, и это настоящее наказание. Я каждую из них ненавидел, не мог терпеть рядом. И себя за то, что сделал с тобой и, думал, потерял.

Любил многих?.. О нет, Эльф, нет. Тяжело отдать телу то, что не можешь отдать душе.

Мы еще долго шепчемся со Стасом в темноте, под несмолкающий за окном дождь. У нас столько всего накопилось, столько всего не растратилось с момента нашей юности, чтобы сказать и отдать друг другу. Его тело горячее, пальцы нежны, и я чувствую, как постепенно засыпаю.

– Извини, глаза сами закрываются. Последние две ночи почти не спала. Можно я останусь? Или уйти к себе?

Он так жадно сгребает меня в охапку, притягивая к груди, что сомнений не остается, нужно ли мне уходить.

Засыпая, я чувствую, как Стас целует мой подбородок, скулы, шею…

– Спи, Эльф, – шепчет, – я все равно от тебя не оторвусь.

– Не отрывайся, – улыбаюсь, сворачиваясь у его бока. – Спокойно ночи, – желаю и обещаю: – Я постараюсь проснуться пораньше. Неудобно получится, если мама Галя к тебе заглянет… надо бы ее предупредить…

И засыпаю под тихий смех Стаса.

– К нам заглянет, Эльф. Привыкай теперь думать только так. Эта спальня всегда была нашей.

– М-м.

Завтра я обязательно ему скажу, что думаю по этому поводу…

Но конечно, я не встаю с зарей. И даже ранним утром. Я просыпаюсь многим позже, когда дождь давно закончился и в окно сквозь густые облака проклевываются тонкие солнечные лучи.

Это сколько же я спала? Вспомнив прошлую ночь, спешу сесть в постели и оглядеться.

Стас стоит у окна, одетый в футболку и джинсы, и смотрит на улицу. В комнате витает приятный цветочный аромат, и я замечаю на столе – там, где еще вчера одиноко лежали орхидеи, – букет белых роз. Охапку белых роз, если уж называть вещи своими именами.

– С пробуждением, Эльф. Как спалось? – серые глаза находят меня и взглядывают с ожиданием. Неужели боятся, что я о чем-то жалею? Напрасно.

– Замечательно, – улыбаюсь, спуская одеяло на грудь. Любуюсь Стасом, развернувшим ко мне широкие плечи. – Мне кажется, я никогда не спала крепче. Наверное, это все аромат роз, он восхитителен. Не замечала раньше, Фролов, что ты любишь цветы.

Он не смущается. Да наверняка и не надо.

– Люблю, – просто признается, удерживая мой взгляд, – если они для тебя. Я много чего задолжал своей девушке за столько лет, и цветы – лишь малая толика внимания. И потом, мне еще никогда не приходилось ухаживать. Самое время учиться.

– Неужели?

– Как на духу, Эльф. Вот как раз стоял и думал, что бы тебе такое подарить? Что ты хочешь?

Отличное утро, не на шутку озадаченный и серьезный Стас, и я смеюсь, падая на подушку.

– Тебя! Я хочу тебя! – сознаюсь, протягивая к нему руки. – Иди ко мне! Я соскучилась…

Вот теперь он счастливо улыбается, и ему это очень к лицу. В два шага пересекает спальню, стягивает футболку и легко пробирается под одеяло. Притягивает меня к груди, встречая поцелуй.

– М-м-м… Такая горячая и отзывчивая, а я голоден как волк! А еще ты – жуткая соня, Эльф! Наш завтрак успел остыть раз десять, а ты все не просыпалась. Спала и спала. Я утомил тебя…

Нет, совсем нет. Я привыкла вставать рано, но, глядя в довольные серые глаза, соглашаюсь. О, да-а-а.

– Стас, однажды ты уже готовил для меня и пообещал, что тот раз был последним. Так неужели обещание нарушено?

Он нависает сверху, поглаживает большим пальцем щеку.

– Я соврал. Когда дело касается тебя – я страшный лгун. Готов лгать даже себе. Но в тот раз, Эльф, я точно помню, что держал пальцы скрещенными. Мне очень хотелось тебе угодить. А еще накормить – ты была такой худенькой и бледной, а я толком не умел готовить. И сейчас я, если честно, не повар-мастак, но сегодня старался. Все равно спать не мог. Оставалось либо чем-нибудь связать руки, чтобы оставить тебя в покое, либо занять себя.

Он смотрит на меня не отрываясь. Вчера я не расчесала волосы, и сейчас они – достаточно длинные – наверняка лежат на подушке и плечах непослушной волной – мягкой, встрепанной. Я пытаюсь пригладить их под взглядом Стаса, но он тихо просит: «Оставь, Эльф. Пожалуйста. Я хочу запомнить это утро и тебя». Сам касается волос пальцами, перебирает и склоняется надо мной. Целует глубоко и долго, заставляя сердце заполошно забиться.

Мое платье и белье так и остались мокрыми лежать в ванной комнате, и я говорю Стасу, что мне надо вернуться к себе, чтобы одеться. Мы не можем целый день валяться в постели. Но он тут же упрямо хмурится.

– Стас, перестань! – смеюсь, чувствуя, как меня оплетают сильные руки. – Ты даже не заметишь моего отсутствия! Я быстро!

– Нет, Эльф, – он упрямо качает подбородком. – Больше никогда. Ты уже вернулась ко мне. Душ твой, полки я освобожу… Настя, неужели ты не поняла – я теперь тебя не отпущу и на шаг. Ты моя! – серьезно сообщает, глядя в глаза, и мне совершенно нечего на это возразить.

– Фролов, да ты, оказывается, жуткий собственник!

– Угу, – бурчит он в мое плечо. – Жуткий, страшный и коварный. Надень мою рубашку, Эльф, пожалуйста. М-м, – трется носом о шею, увлекая меня к себе на руки. – В доме все равно никого нет. А я так хочу на тебя посмотреть. Если попрошу ее не застегивать – согласишься? Я не только собственник, моя девочка, но и ужасный развратник.

– А как же родители?

– Уехали. Рано утром.

– Ты их видел?

– Мм? – губы нашли грудь, и я невольно подаюсь навстречу ласке. – Только Батю. Он приходил к тебе.

– Что? – замираю на выдохе, но Стас чувствует мое смятение и спешит успокоить: – Тшш, чего напряглась? Он каждое утро приходит, обычное дело.

Вот это новость! Не знала, да и мама Галя ничего не говорила.

– Ко мне? Зачем?

– Ну, ты его дочь – это самая простая причина. А потом, не забывай, Эльф, что от тебя через стенку живет озабоченный сосед. Нормально для отца переживать, я считаю. Ты не знала?

– Нет, – честно признаюсь. – У меня дверь закрыта, папа никогда ко мне не заглядывал.

– Зато у меня открыта. Была. Этого достаточно.

Я не знаю, что сказать, и в ответ на улыбку Стаса лепечу:

– А ты… А как же… А что же он…

– Конечно, понял. Не маленький. Пришла пора и его дочери жить своей жизнью.

– А…

– А что мне ему объяснять? Это он мне объяснил в трех словах. Все прямым текстом, как и полагается отцу – ясно и доходчиво. Правда, шепотом, чтобы тебя не разбудить, – Стас смеется. – Знаешь, я Батю даже зауважал. Он любит тебя, Эльф. Я тебя люблю. Нам нечего с ним делить.

– Значит, и мама Галя…

Руки у Стаса живут своей жизнью и пробираются туда, где еще недавно все просило его внимания.

– Не поверишь. Их как ветром сдуло! Не удивлюсь, если и ночевать не вернутся. Придумают что-нибудь неотложное и крайне важное, я мать знаю. Она у нас чудо-человек. Да и Батя ей во всем первый помощник, так что мы с тобой в доме одни, моя синеглазая.

– О господи! – я обнимаю Стаса за шею и упираюсь лбом в его лоб. Смеюсь, легко касаясь любимых губ. – И что они подумают? Что их дети сошли с ума?

Мы снова долго целуемся, пока он не отвечает неожиданно серьезно:

– Они подумают то, что знали о нас всегда. Мы любим друг друга. Всегда любили. И наконец-то можем этого не скрывать.

– Так как насчет завтрака, Эльф? – спрашивает Стас немногим спустя, покусывая мое колено, лежащее на его плече. – День длинный, и нам еще понадобятся силы. А без тебя я есть не стану.

– Если честно – я умираю, как хочу кофе.

– И все?

– Ну, от шоколада тоже бы не отказалась.

У него замечательно и чисто по-мужски получается изобразить обиду.

– Девчонки! Вот и готовь для вас мясо. Все старания прахом!

Неправда. Курица у Стаса получилась отменная – этот рецепт он стащил у моего отца, и я справедливо замечаю, отрезая ножом румяную корочку, что все получилось просто супер! Сама угощаю его кофе, дразню шоколадом, кормя с губ, и все заканчивается тем, что мы снова оказываемся в нашей спальне.

Позже он просит меня одеться – в джинсы и куртку, не отпускает от себя ни на шаг, и провожает во двор, обещая прогулку.

– Я хочу показать тебе одно место, Эльф. Очень красивое. Уже несколько лет я приезжаю туда, чтобы побыть наедине. Пожалуйста, Настя, доверься мне, – крепко держит за руку, подводя к спортбайку. – Я скорее собственноручно себе башку откручу, чем подвергну тебя опасности. Обещаю быть осторожным.

Он надевает и застегивает на мне мотоциклетный шлем, садится на байк и с улыбкой наблюдает, как неумело я забираюсь на его железного коня. Поймав мои руки на талии, просит крепче держаться, сам надевает шлем и, взрыкнув двигателем, выезжает со двора. Ведет мотоцикл улицами Черехино и загородной трассой спокойно и уверенно, как и обещал, и когда мы наконец останавливаемся у кромки леса, я понимаю, что у меня по-настоящему захватило дух.

– Пошли, Эльф! – Стас увлекает меня в сосново-лиственную глубь, долго плутает тропой между елями и осинами, пока не выводит на невысокий, освещенный солнцем берег к широкому разливу реки.

Запах речного ила, легкая рябь на воде, луговая трава, камыши… Еще не забыт День пропавшего студента, но девственная красота природы никого не оставит равнодушным, и я в восхищении восклицаю:

– Как красиво!

Смотрю на противоположный холмистый берег, на склонившиеся к воде дикие ивушки, на затерявшийся где-то в сосновом подлеске, убегающий вдаль рукав реки и чувствую, как меня обнимают теплые руки. Прижимают к крепкой груди, а подбородок ложится на макушку.

– Когда-то мать привозила меня сюда ребенком. Тогда у нас еще ничего не было, кроме разбитого «жигуленка» и друг друга. Мы проводили здесь много времени, она за удочкой, а я возле нее. Не поверишь, Эльф, до сих пор вспоминаю то время как самый счастливый момент детства. Позже я редко видел мать. Она посвятила себя работе, и на долгие годы мы забыли дорогу сюда. Я очень удивился, когда мама показала это место твоему отцу. Тогда они встречались несколько месяцев, но мне сразу стало ясно, что для нее их отношения серьезны. По сути, до этого места у Галины Фроловой толком ничего своего не было.

– А ты? У нее был ты, – не могу я согласиться.

– Пожалуй, что так, – улыбается Стас. – Но это немного другое. Я был рядом, а к этой реке ей хотелось возвращаться снова и снова.

– Так вот, значит, где они с папой рыбачат?

Он удивляется:

– Ты знала?

– Да, мама Галя совсем недавно призналась. Правда, она думает, что ты это место давно забыл.

– Нет, не забыл. Просто старался не мешать им с Батей, зачем? Я приезжал сюда один. Здесь я особенно любил думать о тебе. Мать всегда знала, на ком ее сын помешан. Когда ты уехала, я сорвался. Хотелось умереть, так было больно от собственных чувств и вины. От того, что потерял тебя. Если бы не она и Рыжий, я бы точно куда-нибудь влетел. Все время нарывался, ходил по краю, испытывая судьбу. И себя мучил и ее. А потом забил на попытки забыть. Решил, что все равно буду любить только тебя и помнить. По-другому не получалось. Я был уверен, что ты меня ненавидишь.

– Но я вернулась.

– Да, ты вернулась и простила, – Стас трется щекой о мою щеку, распаляя в душе огонек удовольствия и нежности, – и я не понимаю, чем заслужил. Но я безумно, безумно счастлив, что ты со мной! Я очень люблю тебя, Настя. Это чувство выше меня, и если кто-то когда-то скажет, что это не так, – не верь! Какие бы ошибки ни совершил в прошлом, я только к тебе шел и для тебя жил. Я докажу, что мне можно верить.

– Стас…

– Пожалуйста, Эльф, обещай мне, что мы еще вернемся сюда. Я этого очень хочу!

И я встречаю любимые губы.

– Обещаю…

А вечером снова слышу исступленное:

– Настя… Настя… Настя…

Шепчу в ответ не менее пылко и честно: «Только ты». Дышу полной грудью, живу и верю, что отныне каждая наша ночь будет полна нежности и любви. Потому что Стас Фролов любит меня. Когда-то злой и красивый мальчишка вырос, чтобы стать моим.

К вечеру родители не возвращаются. Ну, конечно, у них срочная командировка в область, сломалась машина, да еще и друзья по случаю пригласили на юбилей. «Не переживайте, дети, здесь отличная гостиница, хоть отдохнем от вас!»

Мы снова не спим полночи, много говорим, говорим, а утром сломя голову мчимся в университет и разбегаемся по корпусам. У Стаса преддипломная практика, встреча с научным руководителем и куратором группы, но он обещает мне надолго не задержаться.

В дождь я выключила телефон. Мое счастье оказалось полным и огорошило так сильно, что я напрочь забыла о Егоре. Стыдно, больно, но я сделала выбор за нас двоих и ни о чем не жалею.

Я включаю телефон в конце первой пары, набравшись смелости. Решив в перерыве серьезно поговорить с Егором, и вижу три десятка непринятых сообщений от него. Полные вопроса, непонимания, обиды и отчаяния. То, что я читаю в последних, – сжимает в тисках ужаса мое сердце.

– Анастасия, позвольте! Вы куда? А как же новая тема…

– Извините, Василий Игоревич, но мне срочно нужно выйти!

Я выбегаю из аудитории, пробормотав преподавателю слова извинения, и останавливаюсь в коридоре, чтобы набрать номер абонента…

Гудки… гудки… гудки… И наконец-то:

– Егор!

– Алло? Здравствуй, Настя. Долго же ты не давала о себе знать.

Мне отвечает его отец – холодно и неприветливо, без тени обычного тепла, и сумка тут же валится из рук, а плечи прислоняются к стене. Разговор выходит коротким и резким и буквально пригвождает меня упреком к месту.

Да, виновата. Это все, что мне стоит знать.

Не помню, как я добираюсь до Черехино и собираю вещи. Заказываю билет на ближайший поезд. Купить получается на скорый с пересадкой, но это неважно. Понимаю только, что срочно должна ехать и что Стас вряд ли сейчас отпустит меня. А еще – что я никогда себе не прощу, если не приеду.

Я звоню Стасу уже из поезда, уронив затылок на пластиковый простенок вагона-купе, закрыв от отчаяния глаза, стараюсь сказать спокойно, но голос все равно предательски дрожит.

– Стас, я люблю тебя! Дождись, пожалуйста!

– Настя, что случилось?

– Я срочно еду в Дальний Бур. Егор попал в аварию, и кажется, из-за меня. Его родители не хотят ничего объяснять, и я не знаю, что с ним. Не могу просто не думать об этом, понимаешь? Просто сделать вид, что ничего не случилось после моих слов.

– Настя!

– Я вернусь послезавтра утренним поездом. Обещаю! Если сможешь – объясни родителям. Я люблю тебя, Стас. Люблю…

Женщина-соседка по купе смотрит с любопытством и удивлением, реагируя на мой звонок-эскападу, но мне уже все равно. Я отключаю телефон, понимая, что не выдержу испытание обидой и недоверием Стаса. Не разорвусь, оставшись с ним и позабыв о Егоре. Он слишком собственник, всегда им был, чтобы просто принять мою поездку. Все очень трудно объяснить.

День в пути наедине с мыслями и чувством вины проходит сложно. Ночью мне вдруг слышится, что Стас зовет меня, и я даже выбегаю из купе в тамбур, чтобы найти его, но натыкаюсь на немолодую проводницу, уверенными движениями запирающую дверь в вагон.

– Что с вами, девушка? Посадка окончена, идите спать. Это не ваша станция. Я прекрасно помню, где вам выходить, так что не беспокойтесь, напомню заранее…

– Мне показалось, что меня кто-то звал.

Женщина оглядывается через плечо, окидывает взъерошенную пассажирку равнодушным взглядом и, справившись с запором на железной двери, отодвигает меня с пути, чтобы пройти в середину вагона.

– Даже если кто-то кого-то и звал, то у соседних вагонов и точно не вас. Стоянка поезда две минуты, едем фирменным скоростным, следующая станция только через три часа… Так что шла бы ты, милая, отдыхать. Не бери в голову! Мало ли кто ночью по перрону шатается…

А поезд уже мчится, мчится. Все быстрей и быстрей.

В Дальний Бур я приезжаю утром. Городская больница у нас одна, и мне сразу же удается найти отделение травматологии, справиться у дежурной медсестры об интересующем меня больном и даже поймать после обхода пациентов его лечащего врача.

– Да, есть такой. В восьмой палате – Егор Силин. А вы, собственно, ему кто?

– Я? – почему-то сомнений даже не возникает. – Друг.

– Понятно, – мужчина недоверчиво вздыхает, поправляя очки на переносице. – Один такой друг уже пришел к нему вот только что, так что вы там, девушки, не шалите. Помните, где находитесь.

– Скажите, что с ним? Как он себя чувствует?

– Сегодня значительно лучше. Да хорошо все с вашим другом, не переживайте! А то на вас лица нет. Парень в рубашке родился. Незначительные повреждения – ушиб мягких тканей головы, вывих плеча, трещина локтевой кости. Ему повезло, что на встречной полосе никого не было. Виновник ударом выкинул автомобиль на обочину.

– То есть в машину Егора въехали? Я правильно поняла?

– Правильно. Насколько я знаю, какая-то пьянь смяла весь бок. Хорошо, что пристегнут был. Думаю, уже завтра-послезавтра смогу отпустить парня домой.

– Да, слава Богу, что с ним все хорошо, – я на мгновение прикрываю рукой глаза. – Спасибо, доктор.

– Не за что, – похлопывает по моему плечу мужчина и уходит по коридору прочь. – Бегите уже, проведайте своего друга, а меня больные ждут…

– Настя?

В палате Егора девушка. Когда я захожу, ее ладонь держит его пальцы. При виде меня они оба отдергивают руки, но я успеваю заметить. Не чувствую обиды, только облегчение, что он жив и с ним относительно все в порядке.

– Здравствуй, Егор. Как ты?

Парень удивленно поднимается, и я вижу гипсовую повязку, наложенную на плечо и локоть. Широкий пластырь на лбу выше брови.

– Соня, выйди, пожалуйста, – просит он девушку, покраснев в щеках, но гостья не двигается, и я отзываюсь:

– Не нужно. Ты сможешь выйти? – спрашиваю, показывая Егору на дверь, и он отвечает:

– Да, конечно.

– Хорошо. Я подожду в коридоре.

Мы отходим в самый конец, к последнему окну, и я наконец-то могу поцеловать друга в щеку и искренне сказать:

– Слава Богу, ты жив! Я очень испугалась. Твой отец не захотел со мной говорить.

– Настя, там в палате… Это не то, о чем ты подумала. Она сама пришла.

– У нас маленький городок, Егор, я помню ее. Сонечка Лапина, ты когда-то был в нее влюблен.

– Когда-то, – хмуро поджимает Егор губы, глядя на меня знакомым голубым взглядом. Грустным и безрадостным сейчас. Я вижу в нем сожаление и упрек, но не только они заставляют меня отойти. – Ключевое слово «когда-то», ты правильно заметила, – бросает тихо в сердцах. – Ты ко мне приехала?

– Да. Я обещала тебе разговор.

Однако мы оба не торопимся говорить, пока Егор не вздыхает. Начать всегда сложно.

– Значит, вот как, Настеныш, закончилась наша с тобой любовь? Горько.

– Прости, Егор.

– Не извиняйся. Сам виноват. Я ведь все чувствовал, но молчал. Ты права – ни к чему хорошему мы бы с тобой не пришли. Но каждый борется за свое счастье как умеет, вот и я боролся. Не получилось.

– Еще получится. У тебя обязательно все получится.

– Но я – не он. Не он, да?

Это тот важный момент, когда не спрятаться за недомолвкой. Не отвести взгляда и не промолчать. Раз уж я здесь, Егор достоин честного ответа.

– Да. Не он.

– Но почему, Настя? Почему?! Его ведь даже не было рядом! Все эти годы он не был с тобой.

Не знаю, что парень видит в моих глазах, но понимаю – то, что отражается в них, приносит ему боль.

– Был, Егор. Всегда. Каждый день. Каждую минуту был в моем сердце. Я пыталась, я честно пыталась забыть Стаса, но теперь знаю, что мне никогда не избавиться от чувств к нему. Я буду любить его или никого.

Губы Егора ломаются в улыбке, и эта улыбка близкого человека действительно полна горечи.

– Ты говоришь так уверенно… А он, Настя? Что чувствует он? Что будет с тобой, если снова разобьешься о тот город? Вернешься ко мне?

Я качаю головой.

– Нет. Не жди меня, Егор. Ты достоин счастливой жизни и настоящей любви. Я не вернусь.

– Это невозможно без тебя.

– Однажды тебе станет мало того, что я рядом, и ты захочешь большего – чувства, ответа в глазах. Я смогу быть с тобой, но не играть, пока не задохнусь и возненавижу. Неужели ты сможешь довольствоваться таким счастьем?.. Егор, пойми – я не твоя. Я всегда была его. Всегда. Если Стас однажды разлюбит меня – Насти Матвеевой просто не станет, вот и все. И все же я люблю тебя – как друга, как брата, как дорогого сердцу человека. Возможно, ты мне не веришь, но это так! И очень прошу простить.

Мы долго смотрим друг на друга, то ли действительно прося извинения, а то ли прощаясь. Когда на талию ложится рука, я не могу ее не узнать и вздрагиваю всем телом.

Небритый, колючий, с упрямыми скулами и потемневшим серым взглядом. Так похожий сейчас на того мальчишку, которого я встретила в доме мачехи пять лет назад.

– Стас? – я с изумлением восклицаю, поворачиваясь к парню, непонятно каким образом оказавшемуся здесь, в больнице, в моем городке. Еще не успеваю сделать шаг, а он уже обхватывает мои плечи жадной рукой, притягивает к себе и целует в висок.

– Настя…

– Мы поговорили, – сухо бросает Егор. – Не смотри волком, сам слышал.

– Слышал. Если бы не твой перелом, друг детства, я бы тебе сейчас сам что-нибудь сломал. Ты давно должен был ее отпустить, если любил. Я забираю свою девушку, и не надейся, что верну. Она моя.

Как бы мне ни хотелось смягчить для Егора свой уход, он все равно получается вот таким – скомканным и без оглядки.

– Я больше не хочу, чтобы ты у кого-нибудь просила прощения за то, что хочешь жить своей жизнью. Так, как чувствуешь. Пожалуйста, Настя, пообещай это мне, и я больше тебя ни о чем не попрошу.

Попросит. Еще о многом попросит, я сама так хочу, но все равно соглашаюсь.

– Обещаю.

Мы стоим на ступеньках больничного крыльца и обнимаемся так, словно не виделись вечность. А может, так и есть.

– Я говорил, Эльф, – шепчет он в мои волосы, – что тебе не сбежать от меня, а ты не верила.

– Значит, это был ты? Там, на перроне – ты?!

– Да. Мчался за тобой, но все никак не мог догнать.

– Ты с ума сошел, Стас! Я же сказала, что вернусь!

– Я не могу без тебя. Это как сдохнуть. Пожалуйста, больше никогда не отключай телефон.

Ну, вот. Снова попросил, а говорил…

Мы возвращаемся домой через два дня. Стасу все любопытно, и я показываю ему наш небольшой городок. Могилы мамы и бабушки, школу, где училась, дом, где жила, университет… Ему все ново и интересно, а больше всего интересна я, и меня это очень устраивает.

Эпилог

POV Стас

Она волнуется. Очень. Это видно по тому, как прямит напряженные плечи, как хмурит брови и поправляет волосы. Как вздыхает, поглядывая на дверь аудитории, прижимая к груди папку с презентацией своего проекта Экспоцентра. Я смотрю на нее со стороны и не могу не восхититься своим Эльфом.

Интересно, видит ли кто-нибудь еще, какие живые и необыкновенно чистые у нее глаза? Какая гибкая талия и высокая грудь? Какая она у меня нежная и красивая в новом платье и на каблуках.

Да, знаю, я влюбленный дурак, но наблюдать за своей девушкой в кругу ее однокурсников, где полно парней, приходится острым взглядом.

– Настя, – я обнимаю Эльфа, мягко привлекая к себе за талию, – перестань волноваться. Ты много работала, у тебя все получится. Выдохни, слышишь, – целую ее в лоб. – И соберись! Не дай конкурентам обойти твою неуверенность.

– Думаешь? – она поднимает лицо и с сомнением вздыхает. – Ох, Стас, если бы можно было путешествовать во времени, я бы закрыла глаза и открыла, когда уже все позади. Говорят, декан пригласил всех ведущих архитекторов города. Даже Брагинский будет. О Дмитрии Ясминове я вообще молчу.

– Представь, что его просто нет. Для тебя никогда не было и не будет. Покажи всем, какая ты у меня умница и перспективный специалист. Утри им нос, Эльф, – склоняюсь к ее уху, – а я тебя вознагражу и расслаблю. Обещаю. Сделаю все, что хочешь. М-м, моя вкусная…

На ее щеках появляется смущение, а на губах улыбка. Такая она еще красивее, и сердце ноет, не желая ее отпускать от себя и на шаг. Вот и хорошо, отвлеклась. Через некоторое время настает момент заходить в аудиторию с другими студентами, и я желаю Эльфу удачи. Сажусь на подоконник с намерением ждать. Наверняка защита проектов затянется не на один час, конкурсантов много, но все равно не могу отойти от аудитории. С некоторого времени в моей жизни мало приоритетов, и Эльф в ней под первым номером.

– Стас? Привет.

Марина Воропаева. Остановилась напротив меня, смотрит с удивленной улыбкой. Симпатичная блондинка, к которой я навсегда останусь равнодушен.

– Как неожиданно тебя здесь встретить, Фролов. Давно не виделись. Ты ведь на преддипломной?

– Да. Действительно давно. Привет, Марина. Как дела? – спрашиваю больше из вежливости, чем мне на самом деле это интересно.

– Не очень, – пожимает девушка плечами. – С учебой не ладится, Петька вот бросил, а теперь еще и женился. Да ты, наверное, и сам слышал.

– Слышал, – соглашаюсь. – Даже на свадьбе был. Но ты ведь всегда знала, по ком он сох еще со школы, разве нет? Об этом не знал только ленивый. Впрочем, как и о твоем споре, что Збруев год будет с тобой. Вы действительно были вместе довольно долго, так что спор ты выиграла.

Маринка не смущается. Только не передо мной.

– Петька вот не знал, и не узнал. Я привыкла к нему, с ним было очень удобно. И потом, я не виновата, что Дашка тогда ушла с тем парнем, а нам с девчонками было скучно. Я только попросила Богдана помочь. Если честно, я скорее была уверена, что ничего не получится, а видишь, как… Можешь осуждать меня, Фролов, но мне хотелось быть счастливой. Чтобы меня кто-то любил вот так же сильно и преданно. Не получилось, теперь расплачиваюсь.

Мы знакомы с Воропаевой достаточно давно, чтобы быть друг с другом предельно честными.

– Странно, Марина, что ты вообще сочла такой обмен возможным и так долго обманывала себя.

– Ты ошибаешься, Стас, – улыбается девушка. У нас с ней есть что вспомнить, и улыбка не выходит доброй. – Себя я никогда не обманывала, не думай. Странно другое. Кто-то по кому-то сох в школе, а кто-то кого-то ненавидел. Я еще помню, как ты ненавидел свою сводную сестру, а теперь все только и говорят о том, что вас с ней скоро можно будет поздравить.

– Да, было дело. Жизнь вообще странная штука. Но ты же не думаешь, Марина, что я сейчас выверну перед тобой душу?

– Нет, конечно. Не настолько я наивна, Стас, чтобы поверить в то, что ты изменился. Просто мы уезжаем, если ты слышал, увидела тебя, и вдруг захотелось хоть немного откровенности. Я до сих пор верю, что если бы в ту зиму твой отчим не привез к вам в дом свою дочь, в моей жизни все сложилось бы по-другому.

Она не произносит это, смотрит с неясной надеждой, но я понимаю ее и без слов.

Нет, я бы все равно никогда не был с ней, но даже страшно подумать, как бы жил, если бы однажды в мою жизнь не вошла худенькая синеглазая девчонка.

Я плохой актер, но мне приходится сделать вид, что удивился:

– Марина, ты уверена, что хочешь говорить со мной именно об этом? Ничего не изменилось бы, и ты это знаешь.

– Скажи, Стас, ты хоть о чем-нибудь жалеешь, что касается нас с тобой?

Ну, это не сложно, и я честно отвечаю:

– Да, Марина. А ты? – смотрю на нее пристально, вспоминая травму Эльфа, вспоминая Збруева, и она понимает. Но вместо ответа разворачивается и уходит по коридору, медленно отрывая взгляд от моего лица, заставляя смотреть ей вслед. Девушке, которая еще, возможно, станет счастливой.

Мой Эльф выходит из аудитории в числе последних студентов – смущенная, взволнованная и раскрасневшаяся. Идет ко мне, не глядя ни на кого, тихо подходит, замедляясь в шагах, и вдруг расцветает в лице, крепко обнимая за шею.

– Стас, мой проект победил. Победил, представляешь! Я так рада! Все остались довольны моей работой, и этот Дмитрий ничего не мог сказать. Ничего! А теперь сам Брагинский предложил мне практику в своем архитектурном бюро. Его же знают даже за границей! Стас, это чудо! Я до сих пор не верю!

Она тянется к моим губам, и я подхватываю ее – радостную и счастливую, чтобы поцеловать.

– Это ты победила, Настя! Это ты – чудо! Я не сомневался в тебе и минуты! Ты у меня еще станешь самым известным архитектором, и я буду тобой гордиться! Ну что, звоним маме Гале? Они с Батей тоже ждут новостей.

Эльф улыбается и кивает:

– Звоним!

– Стас, – окликает после разговора, когда я помогаю ей одеться. – Она была там, в аудитории.

– Кто?

– Эмма Леонидовна.

– Мегера с регалиями? – удивляюсь, чувствуя, что эта новость заставляет меня напрячься. – Хм. И какого черта делала?

Эльф грустно вздыхает, оглядываясь на двери.

– Я ее не сразу заметила, не до того было, чтобы рассматривать всех присутствующих. А когда заметила… Сначала она сидела как королева. Я даже испугалась, что вмешается.

– А потом?

– А потом мне показалось, что плакала. Но я не уверена, нужно было защищать проект, и я постаралась абстрагироваться – все это не очень приятно. Особенно после ее визита к нам.

– Странно, что она пришла посмотреть на внучку, которая, по ее словам погибла, и после того, как обругала ее семью.

– Знаешь, мне стало эту Эмму даже жаль. Она сидела одна. Мы ведь ничего о ней не знаем. Может быть, ее сын прав и она действительно не такой уж монстр?

– Ну, предположим, характер у нее все равно той еще стервы. Но о Фроловых она зубы сточит даже вставные, так что бояться ее не стоит. Если хочешь, мы можем к ней подойти.

– Я не знаю, Стас, – Эльф поднимает на меня свои невозможно-синие глаза. – Не уверена, хочу ли. Сейчас еще не уверена, но мне не все равно, понимаешь?

Понимаю. Мне кажется, я чувствую эту девушку лучше, чем самого себя.

Мегера сама окликает внучку, незаметно подойдя со спины, остановившись в нескольких шагах от нас.

– Настя…

Смотрит на Эльфа с такой тоской в глазах, что даже мне становится больно от ее взгляда, больше похожего на безмолвное покаяние. Сейчас перед нами не та женщина, что однажды пришла в наш дом, – другая. И эта Эмма – сломленная – действительно вызывает жалость.

Она суетливо поправляет шаль на шее, мнет у груди сумочку, доставая из нее вместе с перчатками пухлый конверт.

– Настенька, девочка, возьми, – подходит ближе, протягивая конверт перед собой. – Я знаю, что у вас со Стасом скоро свадьба. Пожалуйста, не отказывайся, это от всей души! Я очень горда за тебя, внучка.

– Нет, – отрезаю я, притягивая к себе Эльфа, и рука женщины неожиданно вздрагивает, роняя конверт. Но она тут же поднимает его, чтобы вновь протянуть.

– Это не деньги. Не только деньги. Стас, пожалуйста, это наш с Николаем подарок вам на свадьбу. Насте на свадьбу. Здесь цепочка с кулоном и серьги. Я когда-то для Ани купила, но дочка так и не надела. Пожалуйста, дети, примите и простите меня…

Она вкладывает конверт в руку внучки, совершенно растерявшейся от ее слов, и уходит. Но Настя не была бы сама собой, если бы не окликнула старуху.

– Эмма Леонидовна! В следующую субботу у нас свадьба! Если мы пришлем приглашение – вы придете? Вместе с сыном? Кажется, я до сих пор не знаю, есть ли у Николая семья, чтобы пригласить…

– Нет, никого.

– Только я сначала спрошу у отца.

У женщины отражается гамма чувств на лице, и одно из них я не могу спутать ни с каким другим. Я сам чувствую глубокую любовь к Эльфу.

– Я сама позвоню Григорию, внучка. Поверь, так будет лучше.

– Настя.

– Ум-м?

– Что ты делаешь?

– Собираюсь позавтракать… Я так сильно голодна, что сейчас тебя съем!

Она подходит со спины и обвивает руками мою талию. Прикоснувшись голой грудью, игриво кусает за лопатку. Я стою в ванной комнате напротив зеркала и замираю с бритвой в руке, встречая ее пальцы на своем животе.

– М-м, какие твердые кубики у этого парня. Так вот вы какой, мистер Совершенство? Один, второй, третий… Завтрак для Эльфа, обед, ужин… десерт… – она целует мою шею, касается губами плеча. Поглаживая живот, пробирается пальчиками под резинку боксеров, и у меня в который раз обрывается дыхание.

– Настя, осторожно, – честно предупреждаю свою девочку, расплываясь в улыбке. – Мы проспали. Если ты опоздаешь в университет…

– И что же будет? – Эльф поднимается на носочках, чтобы куснуть меня за ухо.

– Пропустишь важную лекцию или какой-нибудь чертов коллоквиум.

– Пусть.

– Не сдашь зачет и отрастишь хвосты.

– Ничего, справлюсь.

– Будешь зубрить и не спать ночами.

– Подумаешь, – прижимается щекой к спине. – Кажется, не спать ночами входит у нас в привычку. М-м, я не видела тебя четыре часа, Стас, и ужасно соскучилась.

Ее признание заставляет меня нахмуриться.

– Ты со мной совсем не высыпаешься. Ничего не могу поделать с руками, они неравнодушны к синеглазому Эльфу. Может, их связать?

– Бесполезно, Фролов. Это я неравнодушна к тебе, особенно после душа. Ты пахнешь лесом, холодным туманом и ожиданием… Теперь я понимаю, как Серый волк заманил в свои сети Красную Шапочку. Сказки врут, волк не был страшным. Он был таким же сильным и красивым, как ты…

Шаловливые пальцы скользят по мне, легко царапают кожу, губы целуют, и я чувствую, как наливаюсь желанием от этой игры слов и прикосновений. От того, что вижу в отражении зеркала – прикрытые длинными ресницами глаза и мягкие волосы, рассыпанные по плечам.

Мой Эльф оказалась смелой и отзывчивой в любви, жадной к ласкам, и я с удовольствием потакаю ей. На моих щеках и подбородке пена для бритья, но это уже ничего не меняет. Я хочу ее и знаю, что буду хотеть всегда.

– Ты доигралась, моя сладкая! – поворачиваюсь, чтобы поднять любимую на руки и со смехом, целуя, унести в спальню. – Черт с ним, с универом! Значит, будем зубрить!

Так непривычно видеть себя в костюме. Обычно мой удел – футболки, джинсы и кожаные куртки. Челка падает на глаза, и я убираю ее назад. Взявшись за лацканы пиджака, поправляю его на плечах. Улыбаюсь, представляя, как сейчас в нашей спальне собирается Эльф. С самого утра и до этой минуты Батя зорко следил за тем, чтобы я не совал к дочери нос, и мне не терпится ее увидеть. Настолько, что я сейчас едва ли думаю о себе.

– Вернись к людям, Стас! Навитаешься еще с Эльфом в облаках, у вас вся жизнь впереди! Давай, Витек, сфотографируй меня с Фролом на память, а то завтра никто не поверит, что мы знакомы.

Люков разворачивает меня лицом к Рыжему, обнимает рукой за плечи, и тот тут же делает общий снимок «Айфоном».

– Так, Илюха, держи жениха, пока не очухался. А теперь я! – Витька передает телефон в руки друга, с чувством сгребает меня в охапку и скалится в объектив тираннозавром.

– Чего?! Хорош ржать, придурки! – прихожу в себя. – А ну отвалили!

Но я слишком люблю друзей, чтобы не дать им сегодня надо мной покуражиться.

– Терпи, Фрол! – смеется Люк. – Дай друзьям юности обеспечить себе безбедную старость. Кто ж виноват, что ты у нас теперь знаменитость. Это не наш с Рыжим портрет выставили в галерее самого Груно Лесовского на видном месте. Твой! Так что терпи.

До меня наконец доходит смысл сказанных слов, но Рыжего следом за Илюхой не унять.

– Бродяга! – хмурит он брови в объектив, включая съемку видео. – Мужик суровый и жесткий, как сама жизнь! Он отдал сердце королеве Эльфов пять лет назад, прошел семь кругов ада и сегодня, наконец, падет к ногам возлюбленной, навек покоренный стихией любви! Да пребудет же с ним на веки вечные взгляд полярника и магия большого чувства!

Это же Рыжий, и удивляться его патетике бесполезно. Остается только стиснуть зубы у отобрать у друга телефон:

– Витек, по шее давно не получал?! Доиграешься!.. Черт, это Мегера постаралась! Мы с Настей только вчера узнали. Думали, этому Груно рисунок для разбора на мастер-классе нужен. Кто же знал, что так получится.

– Да ты не смущайся, Фрол! – улыбается Бампер. – Ты не представляешь, в каком восторге осталась Карловна. Все успокоиться не могла, когда тебя узнала. Ну, мы с Илюхой и нашими девочками рванули посмотреть. Хорош же, чертяка! – Витька на правах старшего друга треплет мне волосы. – Чего скромничаешь!

Действительно, чего? Тем более в такой день. И я, наплевав на все, счастливо улыбаюсь друзьям.

– Так это не я. Это все моя Настя!

– Кстати, Стас, – между прочим замечает Рыжий, отсмеявшись, пряча «Айфон» в карман. – На днях Лом в клуб заезжал, тебя спрашивал.

– Саня? – я удивляюсь, уже успев позабыть о недавнем сопернике по уличным гонкам. – Зачем?

– Реванша хочет. Он спортбайк новый купил, обещает сделать тебя на нашей трассе. Просил посодействовать. Ты с некоторого времени стал недоступен для бывших приятелей.

Я знаю, что Рыжий хитрый лис, но мне не нужны друзья лучше. И жизнь на острие – не нужна.

– Нет, Витек. Шли Лома к черту. Скажи, что Фрол свое уже отъездил и приз получил. Большего ему не надо.

Они с Люком переглядываются, и я понимаю, что проверку прошел.

– Что ж, Стас, вот это, я понимаю, разговор, – протягивает мне руку Илюха, одобрительно хлопая по плечу. – Повзрослел мужик! Свадьбу справим, а там пришла пора серьезными делами заниматься.

Я нахожу мать на кухне. Нарядная и собранная Галина Фролова стоит возле окна и курит в форточку. Задумчиво смотрит во двор. Я подхожу к ней, обнимаю за плечи, и она тут же накрывает мою руку теплой ладонью.

Сколько себя помню, эти руки всегда были теплыми. Порой тяжелыми для непослушного мальчишки, но неизменно ласковыми и справедливыми.

– Ты обещала Бате бросить курить еще прошлой зимой. И вот опять.

– А я и бросила, сынок, – тушит она сигарету о пепельницу. – Это так, от волнения затянусь иногда. Не говори Грише, ругать будет. Не хочу его расстраивать.

– Не скажу.

– Ровно пять лет назад Настя вошла в этот дом. Мне кажется, в тот день даже погода была вот как сегодня. Ты помнишь? У нас были гости, и мы не знали, приедет Гриша или нет.

– Конечно, – отвечаю, вместе с матерью глядя на тихо пролетающий за окном снег. – Я снова нагрубил Вере, и ты прогнала меня из-за стола.

– Да. Я помню этот день так же хорошо, как тот, когда родила тебя и мне впервые показали сморщенный, хныкающий комок. Тогда я снова испытала чувство, когда видишь ребенка и знаешь, что он твой, и ты не можешь его не любить. Понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаю, мам.

– До сих пор не верю, что это почти случилось. Что вы оба выросли и пришли друг к другу. Как же я боялась, что помешала, разлучила. Ты был как смерч. Мне казалось, моих рук не хватит удержать тебя. Но я надеялась на время и на ваше чувство. Мы оба с тобой полюбили нашу девочку с первого взгляда. А сегодня я счастлива, по-настоящему счастлива, как может быть счастлива мать.

Она поворачивается и смотрит на меня, мягко касается ладонью лица.

– Стаська, ты всегда был только моим сыном. Я знаю, что у тебя в груди бьется преданное сердце. Смотри, береги свое счастье, сынок. Будете вы с Настей счастливы, а значит, и мы с Гришей рядом с вами.

Я привлекаю мать к себе, целую в щеку, убирая большим пальцем скатившуюся слезу. Мне всегда было за что уважать эту женщину.

– Мама, я люблю тебя. Я действительно твой сын. Все будет хорошо, слышишь? Это только начало, и очень скоро вы с Батей станете еще счастливее, чем сегодня. Во всяком случае, мы с Настей абсолютно в этом уверены.

Кажется, я озадачиваю мать, и она с тревогой взглядывает на меня, упираясь руками в плечи.

– Что?!

А я смеюсь:

– Спокойно, госпожа директор! Все только в планах! Ну а сейчас прими от своего Стаськи цветы, ты заслужила, – мягко вкладываю ей в руки букет, прежде чем выйти во двор в ожидании своей невесты.

– Нам пора!

Автомобили убраны лентами и цветами, двор полон гостей. Даже Люков привез на свадьбу свою хорошенькую птичку, оставив Машку на Большого Босса и его жену. Позже мы еще посмеемся с того, как этот грозный хозяин города зачастит к детям с телефонными звонками-отчетами о смене подгузников и кормлении. А сейчас я вижу Илью с Воробышком, Рыжего со своей Колючкой, Збруева с Дашей – всех довольных и радостных, и поворачиваюсь к дверям дома, чтобы встретить наконец своего Эльфа.

Настя выходит в белом платье – темноволосая, с нежными орхидеями в мягких локонах, такая красивая в свадебном наряде, что замирает сердце при взгляде на нее. Захватывают дух от округлости плеч и синевы глаз, нашедших меня. Спускается по ступеням крыльца с отцом, глядя перед собой, и друзья смеются, когда я настолько торопею от ее вида, что не сразу делаю шаг навстречу своей сказке.

Легкое пышное кружево, нежная кожа и губы, цветы в волосах – Эльф похожа на снежную нимфу, полную жизни и обещания, и я снова говорю ей, что она у меня сказочная девчонка. Я шептал ей это всю ночь, но как только наши руки соприкасаются, слова вырываются сами:

– Я люблю тебя, Настя. Люблю…

Оказывается, в счастье их говорить легко.

Повторяю это признание сотни раз, пока Эльф – самая красивая на свете невеста – не становится моей женой, и готов повторять всю жизнь.

Кто-то кричит «Горько», желает счастья, радуется за нас, а мы все целуемся и целуемся, найдя и обретя, уже не в силах отпустить друг друга.

POV Настя

Арно не прилетел на свадьбу. Зная его бесшабашность, режиссер театра в самый последний момент пригрозил Бонне контрактом, и билет пришлось сдать. Но когда француз звонит нам со Стасом и рассыпается в искренних поздравлениях, он сообщает, что приглашает меня с мужем в Париж на весь сезон Рождества.

– Я гарантирую, Стейси-Белль, что это будет незабываемо! Ночной Монмартр сказочно красив! А есть еще театры, манежи, новогодний Диснейленд. Приезжайте со Стейсом, я буду ждать!

– Скажи ему, Настя, что приедем! – отзывается Стас. – Вот Витьку возьмем и приедем! Если ноги не вырвем, так по случаю шею намылим, чтобы фотки разные, компрометирующие наше мужское либидо, в «Инстаграме» не постил!

Когда мы с Таней увидели фотографии наших парней в ночном клубе с Бонне – мы смеялись до колик. Не знаю, чем и как их опоил Арно, но свои снимки в обнимку с парнями он получил. А на одном даже умудрился поцеловать Рыжего в щеку.

– Черт, малышка Белль, кажется, я заигрался.

Голос у друга растерянный, и я тут же сосредотачиваю на нем внимание.

– В смысле? Арно, ты пугаешь меня. Что-то случилось?

Рядом напрягается Стас.

– Да как тебе сказать…

– Бонне, не ходи вокруг да около, – прошу я. – Говори как есть!

– Похоже, я стану папой.

– Что? – вот это новость. – То есть?!

– Помнишь блондинку Сюзет, я тебе о ней рассказывал?

– Конечно.

– Так вот, по-моему, мы с ней всерьез заигрались в игру «Убей скуку с лучшим другом». Во всяком случае, я вчера окончательно послал Леона к черту и весь день ходил как дурак.

– Ничего себе! И что вы с Сюзет решили?

– Попробуем жить вместе – почему бы и нет. Она мне нравится, я ей тоже. Ты же знаешь, Стейси, я не из тех людей, кто останется в стороне.

– Что там, Настя? – Стас с Виктором смотрят на меня, и я удивленно пожимаю плечами:

– Да вот… Кажется, Арно скоро станет папой.

Улыбаюсь, слушая веселый щебет друга, пока парни, переглянувшись, не отбирают у меня трубку и не кричат в унисон:

– Поздравляем, чувак! Наш человек!

Нашу первую со Стасом ночь в новом статусе мы начинаем с разговора. День прошел замечательно, нам столько всего пожелали доброго, подарили слова напутствия на самостоятельную и долгую жизнь, что мы до сих пор пребываем в атмосфере праздника…

– Стас, я хочу тебя кое о чем попросить.

– Да, Эльф.

Я лежу у мужа на груди, и он ласково перебирает мои волосы.

– Давай не будем никуда уезжать. Я понимаю, что родители хотят как лучше и квартира в новостройке – замечательный подарок, но… У меня так долго не было семьи. Мама Галя, ты, папа – все вы столько лет были далеко. Давай останемся здесь хоть немного, а? Я люблю этот дом. Пожалуйста, – щекочу кончиком носа нос Стаса и целую любимые губы, – м?

Даже в темноте чувствую, что он улыбается.

– Когда ты так меня просишь, я не могу отказать. Хорошо. Но когда-нибудь у нас все равно появится свой дом…

– Конечно. Только пусть это случится чуть-чуть попозже.

– И у меня есть условие, Эльф.

– Я так и знала! – смеюсь. – Ну и хитрый ты жук, Фролов! Но так и быть, мистер Совершенство, – касаюсь губами сильного плеча, – я согласна.

Он опрокидывает меня на подушку и нависает сверху. Долго и нежно целует губы, шею, грудь…

– Настя, и это тоже, – шепчет в ухо, – но я о другом.

– О чем же? – спрашиваю так же тихо, поглаживая спину.

– Когда-то ты оставила на моем подоконнике стихотворение. Помнишь? О том, что не вернешься ко мне. Я до сих пор храню его.

– Да, – воспоминание тут же находит меня и заставляет улыбку померкнуть, – помню.

– Оно мне памятно болью и тоской по тебе. Но я не хочу помнить его. Я хочу, чтобы ты написала другое стихотворение. Пожалуйста, Эльф, сделай это для меня.

И я не могу ему отказать в обещании. Я тоже хочу помнить совсем иное. Его глаза, улыбку, губы, его ласковые руки и слова: «Я люблю тебя».

И я обещаю:

– Хорошо, я напишу, Стас. Обязательно напишу!

Как много лиц встречала я чужих,

Как часто слушала чужие разговоры,

Не обо мне велись неистовые споры

И не о людях, сердцу дорогих.

Пустые улицы, проселки, города…

Как много я прошла, когда плутала,

Когда от чувства сумасшедшего бежала —

Тебя забыть надеясь навсегда.

Безвременье ошибочно судьбе.

Пусты печати на билетах и штрих-коды.

Бежала я, но оказалось, что все годы

мой путь лежал не от тебя… К тебе!

Сегодня прошлого так гулок звук шагов,

Все живо в памяти – твои глаза и руки.

Вернулась я, и не было разлуки.

И больше нет любви не отданных долгов.

Единственный, порывистый, любимый.

Шальной мой, лишь с тобою я дышу.

Я знаю, что навек тобой хранима.

Люблю тебя! Поверь мне, я люблю!

Бонус-эпилог

Внимание: Читать особам крайне романтичным и впечатлительным!

Дорогие мои читатели! Роман закончен эпилогом. Этот маленький бонус я написала в ответ на ваши письма и желание еще чуть-чуть побыть с героями этой истории.

Примите его как мою вам благодарность.

Вот такая получилась зарисовочка из жизни семейства Фроловых.

М-м? Кто там просил про Фролят и Эльфят??

Уже давно за полночь, в доме тихо, и только наши со Стасом рваные дыхания нарушают установившуюся тишину ночи.

– Стас?

– Да?

Мы лежим в своей спальне, на нашей кровати – новой и широкой, уставшие и разгоряченные, и все еще часто дышим, переживая кульминацию накрывшего нас возбуждения.

Я давно заметила любовь Фролова к моим волосам, и вот сейчас он проводит языком по мочке уха, потягивает губами тонкие прядочки на виске, урча, как довольный кот, все еще оставаясь во мне. Я млею от удовольствия и улыбаюсь в темноте, понимая, что давно разгадала его игру.

И мне это невероятно приятно.

– Давай, Эльф, признайся, что ты хочешь? Клянусь, я готов сделать для тебя все.

Кто бы сомневался. Я касаюсь ладонью его щеки.

– Я хочу, чтобы ты ответил мне, только честно. Обещаешь?

– А разве может быть иначе? На-астя, – шепчет он на ухо, – ты давно знаешь все мои секреты. И слабости…

– Не все, – Стас щекочет носом шею, и я тихонько смеюсь. – Скажи, – пробегаю пальцами по широкой спине, радуясь тому, что каждую ночь меня согревает горячее тело моего мужчины, – ты… хочешь ребенка?

Он замирает, медленно опускает голову, касаясь лбом плеча. Снова зарывает лицо в мои волосы.

– Стас? – я глажу пальцами его затылок, и он вздыхает.

– Это так заметно?

– Ну-у, с некоторого времени методы контрацепции точно не про нас. Под подушкой не шелестит фольга, и таблетки мои куда-то пропали. Вот опять.

– Я не хочу, чтобы ты пила всякую дрянь!

– Ну, конечно…

– И хочу тебя чувствовать, Эльф. До конца. Я без этого уже не могу.

– Ум-гу, – я тоже умею урчать кошкой. – Кто-то обещал ответить честно.

Господи, как мало нам нужно, чтобы зажечься. Только касаться друг друга, дышать в унисон и смотреть в глаза. Я царапаю пальцами крепкие ягодицы, подаюсь бедрами и тут же ощущаю движение навстречу.

Мой, только мой. Стоило так долго идти к нему, чтобы видеть, как он нуждается в моей любви, как жадно ищет ее проявление в малейших деталях, с какой страстью смотрит на меня, платит ответным чувством, отдавая себя без остатка.

– Настя, я чудовище, да?

Глупый. Сердце убыстряет ритм, руки сплетаются… я живу и чувствую жизнь в себе, но он об этом еще не знает.

– Почему же? – требовательно ловлю его губы. Оторвав затылок от подушки, целую подбородок, спускаюсь к шее, забываясь в запахе своего мужчины.

Холодная хвоя? О, не-ет. Ее давно опалили лучи солнца.

– Тебе же доучиться нужно. Получить диплом, практику. А я… я постоянно об этом думаю, как чертов эгоист! О боже, Эльф, – Стас смеется, – я сошел с ума, но мне тебя надо больше. Я все время боюсь, что ты снова исчезнешь. Но ты моя! Моя, слышишь!

Он перекатывается на спину, увлекая меня за собой. Поднимает на себе, чтобы пройтись ласковыми и жадными ладонями от живота к груди. Поймать грудь ртом, притянуть мои бедра ближе и снова дать мне себя почувствовать глубоко внутри.

– Настя, да, я хочу. Хочу!

Но когда я выбираю момент сообщить новость, мне приходится повторить признание трижды, прежде чем глаза Стаса приобретают осмысленное выражение, а с губ слетает несмелое и изумленное:

– Это правда, Эльф?

– Правда, Фролов. Второй положительный тест, и я сама все еще под впечатлением от твоего усердия, – от радости мне хочется смеяться, и, не сдерживая чувств, хохочу, вдруг оказавшись на руках Стаса, засветившегося от радости. – Мне кажется, что первым у нас с тобой будет мальчик. Мне этого очень-очень хочется! – обнимаю мужа за сильную шею. – Хочется, чтобы он был похож на тебя.

– Настя…

– Ох, не сжимай меня так крепко! Задушишь, дурачок! Лучше подумай, как сообщить новость родителям…

Ох, это было непросто. Схватки продолжались всю ночь, мальчишка родился крепким бутузом, и Стас помогает мне держать сына на руках.

– Ну, привет, Степка, – заглядывает в сморщенное ежиком лицо малыша, и я первый раз в жизни вижу, как мама Галя плачет, не в силах сдержать слезы. Повернувшись к отцу, утыкается лицом в его плечо, позволив эмоциям взять верх над волевой сдержанностью и оголить наше женское.

– Спасибо, дети. Мои золотые, что же вы с нами делаете.

Через три года мы со Стасом снова заставим ее плакать, вот только времени на слабость не дадим, подарив двух внучек – Анечку и Галинку. Потому что один малыш хорошо, а трое… За тремя глаз да глаз нужен! И помощь! Кажется, мой новый проект городского парка отобрали для участия в европейском конкурсе молодых архитекторов. И я не знаю, как другие участники, а Анастасия Фролова точно намерена победить!

Послесловие…

У семейства Бонне родился мальчик. Арно с Сюзет назвали его Филипп, в честь дедушки, и мечтают однажды вырастить из сына знаменитого танцора, который уж точно на века прославит их фамилию. А еще зовут нас в гости, и мы подумываем к ним приехать. (Никакого Леона в их жизни не наблюдается.)

Мама Галя стала чаще бывать дома. У Стаса оказалась такая же твердая рука, как у матери, и она нет-нет, да озвучивает мысли отойти от дел. Конечно, это случится еще не скоро, и наверняка Стасу понадобится опыт и поддержка родителей в управлении семейным бизнесом, но теперь у мамы с отцом появилась возможность по выходным выбираться на рыбалку, и они частенько берут с собой Степку. (Кстати, сын у нас получился вылитый папа! Когда дедушка говорит, что в доме растет будущая гроза девчонок – мы с мамой Галей ему охотно верим.)

Эмма Леонидовна оказалась не такой уж мегерой. Иногда она с дядей Николаем бывает у нас, и хотя отец ее не очень любит, в правнуках она души не чает и заваливает их подарками.

Дашка с Петькой два года работали в Финляндии и недавно вернулись. Летом у них ожидается долгожданное прибавление в семействе, Збруев теперь молодой, но перспективный специалист в области банковского дела, и теща зятем не нарадуется. (Впрочем, я уверена, что у них это взаимно. Кто бы сомневался, что Петька станет в семье любимцем.)

Да, мы со Стасом так никуда и не переехали. Честно говоря, дом всегда был слишком большим для четверых, и теперь, когда в нем слышится детский смех и топот маленьких ног, он стал по-настоящему нашим.

Спасибо, дорогие читатели!

С любовью, ваш автор

Примечания

1

POV (Point of view) – точка зрения, повествование от первого лица одного из героев.

Content

Янина Логвин
Только ты

Часть первая

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

Часть вторая

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

POV Стас

POV Настя

Эпилог

POV Стас

POV Настя

Бонус-эпилог

Послесловие…

Примечания