Сара Эдисон Аллен

Потерянное озеро

© В. Яковлева, перевод, 2018

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство Иностранка®

* * *

Всем потерянным посвящается

Париж, Франция

Осень 1962 года

Влажный ночной воздух бился об уличные фонари, высекая крохотные искорки, словно кремень. Споткнувшись в очередной раз, Эби Пим засмеялась и взяла Джорджа под руку. Тротуар был неровным, всюду торчали толстые корни давно спиленных лип. Однако Джордж шагал уверенно – выручали ботинки на плоской подошве; на Эби же были туфельки на каблуках, и ей приходилось балансировать. Цок-цок, пауза – Эби пошатнулась, будто была пьяна или танцевала под сумбурную музыку.

Джордж наклонился и прошептал ей на ушко, что любит ее и она этим вечером удивительно красива. Эби улыбнулась и уткнулась носиком ему в плечо. Им было так легко друг с другом. И чем больше времени они проводили вдвоем, тем меньше хотелось домой. Они слали родственникам открытки с коротенькими посланиями – всего несколько слов, Джордж регулярно отправлял домой контейнеры с экстравагантной мебелью и антиквариатом, но о возвращении речи не шло.

Париж, с его темными, запутанными улочками, – лучшее место для того, чтобы затеряться и исчезнуть. Первую неделю медового месяца Джордж и Эби часами могли бродить, блуждая в волнах тумана, выныривая на очередном незнакомом перекрестке или в переулке, натыкаясь на бродячих кошек, которые нередко выводили их к теплому кафе или ресторанчику, если, конечно, были благодушно настроены, насытившись какой-нибудь канализационной крысой. Нередко Джордж и Эби приходили в гостиницу на рассвете, крепко засыпали в объятиях друг друга и вставали только после полудня. Джордж приплачивал младшему сыну хозяина, чтобы тот ближе к вечеру приносил им в номер кофе и пирожки с сыром и шпинатом. Они с удовольствием ели в постели, укрывшись смятыми простынями, любуясь закатом и обсуждая, куда отправятся в сумерках. Прогулка по темному городу напоминала игру в прятки.

Нынче вечером они бродили по улицам, нарочно стараясь заблудиться. Но увы, ничего не получалось. За четыре месяца они успели исходить Париж вдоль и поперек и даже в темноте узнавали некоторые места по слабому запаху гари, который так и не выветрился с войны. А гуляя по набережным, они по оттенку воды определяли, где находятся… За ужином, состоявшим из одних грибов – просто потому, что так захотелось, – они все еще не могли начать разговор о возвращении домой. Вместо этого Джордж вспомнил о молодой парочке из Амстердама, с которой они познакомились на днях.

– Амстердам, должно быть, хороший город, – произнес он.

Эби улыбнулась, догадавшись, куда клонит муж.

– Да, очень хороший.

– Может, стоит съездить?

– И потеряться там, – сказала Эби.

– Отличная идея!

Джордж перегнулся через стол и поцеловал ей руку.

Так что родным Эби пришлось ждать ее возвращения дольше, чем предполагалось, и письма из дома становились все более озабоченными и настойчивыми. «Это просто неприлично, – писала ее мать, – так надолго уезжать в свадебное путешествие. Вы собирались провести за границей всего две недели! Мы с твоей сестрой устали за тебя извиняться. Немедленно возвращайтесь в Атланту. Пора и честь знать».

На обратном пути в гостиницу они набрели на ресторанчик – еще издали ноздри защекотал аппетитный запах жареных колбасок. Звякнул колокольчик над дверью, и желтоватый свет, струящийся изнутри, разлился в густом тумане, как масло. Услышав голоса, молодожены остановились. Из ресторана вышли мужчина и женщина, они о чем-то шептались и смеялись. Затем смех затих во мраке очарованной ночи, скрывающей влюбленных в темноте дверных ниш, невидимых для посторонних глаз. Парочки умели таиться, и, проходя мимо, не заподозришь даже, что рядом занимаются любовью, пока тебя не окутает жаркое облако страсти. Бывало, Эби с Джорджем тоже не могли устоять перед соблазном. В первый вечер в Париже, когда Джордж взял ее за руку и повел под пешеходный мост, она поначалу сопротивлялась, но муж прижал ее спиной к влажным камням и стал целовать, поднимая ее юбку. И Эби поняла, что значит полная свобода. «Это же я, – думала она. – Это я, настоящая, живая». «C’est moi», – шептала она снова и снова.

Так оно и было. Она сама пошла на это и была абсолютно счастлива. Она выбрала Джорджа вовсе не для того, чтобы помочь семье. Надо признать, деньги как вода утекали сквозь пальцы ее родственников. Эти люди были неспособны удержать их в руках. Поколения женщин из семьи Моррис всеми силами пытались окрутить какого-нибудь толстосума. Большие надежды возлагались на Мэрили, сестру Эби. Богачи любят жениться на красотках, и Мэрили была уверена, что подцепит кого-нибудь на крючок. Блестящие, как белая кроличья шубка, волосы и пылающие зеленые глаза – мужчины всегда клюют на это, летят, словно мотыльки на огонь. Но однажды Мэрили увидела заправщика на бензоколонке – и пропала. И каково было всеобщее удивление, когда Эби – высокая, всегда сдержанная девушка с неправильными чертами лица, единственное достоинство которой заключалось в том, что она перечитала все до единой книжки в школьной библиотеке, – именно Эби вышла замуж за обеспеченного человека. На свадьбу съехались родственники Моррисов из пяти близлежащих штатов, и все с протянутой рукой. Они жаждали денег, словно это была их долгожданная победа. Похоже, они никак не могли понять, что Эби шла под венец не ради них. В Джорджа она влюбилась еще в детстве. Но ни единая душа ей не верила.

Джордж снова заговорил об Амстердаме, когда они подходили к мосту, который парижане называли мостом Неверности. Согласно легенде, если пара не любила по-настоящему, то не могла пройти по нему от начала до конца. Это был последний мост на их маршруте – на той стороне Эби и Джордж издали увидят свою гостиницу. Вообще-то, Эби собиралась повернуть обратно. Ей совершенно не хотелось возвращаться в номер так рано. При этой мысли она улыбнулась – какое там «рано», давно миновала полночь. На самом деле ей просто не хотелось просматривать новую почту. Эби наверняка поджидали письма озабоченной матери, настойчивые просьбы родни, желающей получить денег взаймы, приглашения от новых знакомых в ночной клуб или на вечеринку, кипевшие злобой послания Мэрили, раздраженной тем, что счастье свалилось не на нее… Иногда родные звонили в гостиницу и просили передать молодым какое-нибудь сообщение, что очень не нравилось хозяину. Мать Эби этого не понимала, как всякая южанка, жизнь которой проходила в бесконечных телефонных разговорах.

Зато в Амстердаме прежняя жизнь достанет их не сразу, на переадресацию писем понадобится время. И несколько недель они смогут прожить спокойно. Это радовало.

Эби с Джорджем поднялись на мост. В тумане один за другим возникали лимонные шары старинных фонарей и по мере приближения светили все ярче, а за спиной свет тускнел и постепенно гас, словно чья-то невидимая рука сначала включала, а потом выключала их.

И вдруг туман зашевелился, обрел форму. Это случилось в темноте между двумя фонарями, когда молодожены достигли середины моста, центральная арка которого напоминала спину испуганной кошки. Перед глазами возникла бледная рука, потом серая ночная рубашка; подол развевался над пенящейся внизу водой. И только оказавшись в шаге от призрака, Эби поняла, что это юная девушка, еще подросток; она стояла на ограждении, и пальчики на босых ногах изогнулись, словно коготки, впившиеся в холодные и узкие каменные перила.

Эби застыла, потом дернула Джорджа за руку.

– В чем дело? – спросил муж и проследил за ее взглядом. – О боже…

Несколько секунд они не двигались, опасаясь, что даже легкое движение воздуха может подтолкнуть девочку, и та свалится в воду.

Эби приходилось слышать о самоубийцах, бросающихся с моста Неверности из-за несчастной любви. Пустая болтовня, считала она. Да, иным слухам не веришь, пока не увидишь все собственными глазами. Сердце ее болезненно сжалось. Ведь в мире столько счастья – оно разлито в воздухе, оно дается всем и каждому, за него не нужно платить. Эби никогда не понимала, почему некоторые люди, скажем ее родственники, сами отказываются от него.

Девушка была очень красива – молочно-белая кожа, длинные волосы такого глубокого черного цвета, что казалось, все остальное блекнет по сравнению с ними. Она была маленькой и хрупкой. Все француженки казались Эби миниатюрными, изящными, словно птички, – такою ей, увы, никогда не стать.

Незнакомка не оборачивалась. Должно быть, не догадывалась, что рядом кто-то стоит. Эби медленно протянула дрожащую руку. Однако дотянуться не смогла, не хватило нескольких дюймов. Но разве счастье не сродни электричеству? Разве все мы – не проводники? Девушка не могла не почувствовать, что Эби хочет прикоснуться к ней.

– S’il vous plaît, – тихо проговорила она. – Прошу вас…

Увы, Эби почти ничего больше не знала по-французски. Она изучала этот язык в старших классах в Атланте, как и ее сестра Мэрили. Мать заложила дом, лишь бы устроить Мэрили в престижную Школу для благородных девиц мадам Годдел в надежде, что это поможет дочке поскорее встретить на жизненном пути богатого жениха. Эби отправили туда же – был ничтожный шанс, что на прилежную девицу обратит внимание какой-нибудь учителишка и она выйдет замуж за человека, который хотя бы носит галстук. Сегодня мадам Годдел пришла бы в ужас от того, насколько скуден словарный запас Эби, хотя он был побольше, чем у Мэрили. Эби, по крайней мере, могла спросить по-французски, который час, или заказать стакан вина. А Мэрили стащила как-то у мадам словарь только затем, чтобы заучить любимую фразу «Поцелуй меня, глупенький».

– S’il vous plaît, – повторила Эби.

Девушка медленно повернула голову, взгляд ее упал на Эби. Темные, как и волосы, глаза девушки были прекрасны и полны печали. Слезы капали, оставляя на ночной рубашке пятна. Наверное, незнакомке очень холодно в эту осеннюю ночь, пропахшую дымом угольных печей, который стелился над землей. Девушка открыла рот, словно хотела что-то сказать, но ни звука не слетело с ее губ. Она нетерпеливо махнула рукой, чтобы Эби с Джорджем шли своей дорогой.

– S’il vous plaît, – еще раз пробормотала Эби.

– Joie de vivre![1] – вдруг громко проговорил Джордж.

Это была единственная французская фраза, которую он в первый же вечер заучил в местном баре. Сказать нечто подобное, да еще в такую минуту, было вполне в его духе. Компанейский, открытый, Джордж разбогател совсем недавно и не скрывал этого. Так сказать, нувориш. Ему чужда была усталость от жизни, присущая тем, кто копил деньги годами и так преуспел, что никого в упор не видит. Для таких скопидомов ты находишься где-то внизу, так далеко, что тебя и не разглядеть, тогда как помыслы великого человека витают в высших сферах. Ну а Джордж располагал к себе без всяких усилий. Его искренний смех действовал на людей, подобно виски. Рыжеволосый, краснощекий – кровь с молоком. Глядя на него, каждый невольно чувствовал, что у этого весельчака сердце большое, как сама Вселенная. И кстати говоря, Джордж не имел ничего против родственников Эби. Они с женой вернутся домой, а там будет видно.

Девушка перевела взгляд на Джорджа, живо оценила его и едва заметно улыбнулась. Потом снова посмотрела на вытянутую руку Эби и увидела на пальце обручальное кольцо.

Она кивнула обоим, словно выражая молчаливую признательность, и у Эби отлегло от сердца.

Но потом девушка спокойно повернулась лицом к реке.

И прыгнула.

Часть первая

Глава 1

Атланта, Джорджия

Настоящее время

Проснись, Кейт!

И ровно через год после того, как Кейт погрузилась в забытье, она очнулась.

Ее голова лежала на подушке. Кейт медленно открыла глаза и увидела, что на руке у нее сидит мотылек. Его крылышки отливали бледным оттенком лаванды. Кейт смотрела на мотылька и гадала, настоящий он или нет. Он напомнил ей о любимой футболке мужа Мэтта, которую она, не в силах выбросить, спрятала в сумку с шитьем. Спереди на футболке красовалось большое выцветшее изображение мотылька, логотип кавер-группы[2] из Афин под названием «Мотболлз»[3].

Футболка и мотылек всегда будили воспоминания о собственных странностях в детстве. Специальными маркерами она рисовала на руках бабочек в виде татуировки. Давала им имена, разговаривала с ними, тщательно обновляла цвет, едва они начинали блекнуть. И верила: когда придет время, бабочкам захочется вырваться на свободу, она дунет – и они оживут, отлепятся от руки и улетят.

Кейт всегда отличалась от других детей, она была девочкой со странностями: ее сверстники давно переросли подобные забавы, а она все продолжала играть с воображаемыми друзьями. Люди говорили: «Беззаботное дитя» – и утешали родителей, что это пройдет, как детская картавость. Впрочем, родители ни в чем не ограничивали свою дочь. Они всегда предоставляли ей полную свободу.

Кейт захотелось подуть на мотылька – интересно, что из этого выйдет? – но она не успела: в спальню вошла свекровь с чашкой кофе и бодро пожелала ей доброго утра. А когда Кейт снова посмотрела на руку, мотылька уже не было. Она села в постели, а Крикет[4] – так звали свекровь – раздвинула шторы.

– Сегодня у нас важный день. Приезжают новые жильцы.

Кейт слегка испугалась, словно отгоняя ночной кошмар, который не совсем стерся из памяти:

– Жильцы?

Крикет щелкнула пальцами перед лицом Кейт и подала ей чашку:

– Да, жильцы. А ты переселяешься в мой дом. Вчера вечером ты не принимала на ночь снотворного?

Значит, не приснилось. Все случилось на самом деле. Она посмотрела на левую сторону кровати. Мэтта там не было. Она могла поклясться, что слышала его голос – или чей?

– Нет. Я ничего никогда не принимаю. Вы же знаете.

– Сегодня ты какая-то странная, – сказала Крикет. – Хорошо, что я пораньше пришла. Девин я уже подняла, одела и накормила завтраком.

– Девин встала? Сегодня ведь первый день летних каникул, – удивилась Кейт. – На каникулах она никогда не встает так рано.

– Думаю, лучше соблюдать распорядок дня. Осенью будет легче привыкать к школе – или я не права? Она на чердаке. Ты уж пригляди за ней, ладно?

Кейт неожиданно бросило в жар. Ее охватило очень необычное ощущение, словно она лизнула куркуму или шафран после того, как целый год ела пудинг. И теперь на языке и в горле неприятно жгло.

Она была раздражена.

Теперь Кейт проснулась окончательно и разозлилась. Конечно же, она присмотрит за Девин. Целый год она готовила для нее обеды и посещала школьные спектакли, сопровождала на экскурсиях и водила к окулисту. Ходила как сомнамбула, но прилежно выполняла материнские обязанности. У Крикет нет ни малейшего повода не доверять Кейт. Она способна позаботиться о своем ребенке.

За редким исключением.

В жизни всегда бывают исключения, в том числе редкие.

– Там такой беспорядок, – сказала Крикет.

Свекровь, одетая в элегантный костюм, стучала по спальне каблучками лабутенов. Из тщательно уложенной прически не выбивался ни единый волосок – такая у южанок манера. Она проверила шкаф, убедилась, что Кейт собрала вещи.

– Кажется, я говорила, можешь взять что захочешь на чердаке и сложить в гостиной. Иначе все останется новым владельцам. Но Девин не разрешай брать с собой старые тряпки, так будет лучше. А то осенью не заставишь ее избавиться от них. Кстати, утром я нашла ее школьную форму в мусорном баке!

Кейт поставила чашку на пол рядом с кроватью. Целый год Крикет, проводив Девин в новую школу, заходила к невестке в комнату и приносила ужасный кофе, черный как смола. Кейт терпеть его не могла. И пить больше не желала. Казалось бы, что может быть проще – отставь чашку и не пей! Крикет проследила за ней взглядом, и впервые за год сомнамбулической жизни Кейт охватил легкий трепет протеста.

– Я всегда разрешала ей летом носить что хочет.

– Мы с тобой прекрасно знаем, милочка, что это нехорошо, особенно теперь, когда она будет жить в моем доме.

– И Мэтт со мной соглашался, – сказала Кейт.

Это имя вдруг показалось ей непривычным. Оно стало чужим, звучало чудовищно, как ругательство.

Услышав имя сына, Крикет отвернулась. Говорить о нем она не любила. Никогда и ни с кем. Его образ она хранила в сердце, заперла внутри грудной клетки и не желала ни с кем делиться своим горем. Даже с Кейт, которой хотелось найти в матери Мэтта хоть крупицу любви к нему, чтобы немного утешиться.

– Сколько лет ты позволяла ей безнаказанно делать все, что она хочет? Ты встаешь, наконец? Новые жильцы приедут в полдень. Я, наверное, уйду с работы около трех. Я бы пришла помочь, но сегодня у нас завершение большой сделки. Днем жду вас у себя. Все должно пройти гладко. Список я составила. Да ты встаешь или нет?

Кейт медленно, осторожно поднялась, словно боялась потерять равновесие. Странное ощущение. Ноги еле держат.

Крикет остановилась в дверях, обернулась и пристально посмотрела на Кейт. Она понятия не имела, о чем свекровь сейчас думает. Никогда не понимала ее. Мысли Крикет не поддавались прочтению, словно давно забытый язык.

– Должно быть, очень хочется поскорее приступить к работе? Завтра подстрижем тебя как следует. Надеюсь, ты не против?

Кейт подняла руку и потрогала неровные, отросшие за год пряди.

Прошел ровно год с тех пор, как после похорон Мэтта Кейт закрылась в ванной и взяла в руки ножницы. Она смотрела на нержавеющую сталь лезвий, сверкающих в ярком полуденном свете, и в голову ей приходили самые разные мысли. Она и представить прежде не могла, что способна думать о таком. Это были мысли черные, непростительные. Потом Кейт поднесла ножницы к голове и все свое горе, все отчаяние выместила на длинных каштановых волосах. С каждым щелчком ножниц локоны падали на пол и превращались в крохотных птиц, которые, сбившись в плотную стаю, летали вокруг и каркали, каркали…

Мэтт любил ее волосы, густые и длинные, она нарочно отпустила их для него. Кейт с нетерпением ждала минуты, когда к ней в магазин, где она занималась бухгалтерией, забегал Мэтт и вынимал карандаш, поддерживающий прическу, чтобы полюбоваться на водопад волос, закрывающих спину и плечи. Еще ему нравилось, чтобы в постели она была сверху и волосы ее падали на него и липли к мокрой от пота коже.

Через несколько часов Крикет нашла ее лежащей на полу в ванной. От изумления свекровь опустилась на колени, и Кейт заплакала, обняв ее так крепко, что наверняка остались синяки. Крикет обработала порезы на голове Кейт и как могла подровняла ей волосы, чтобы не перепугать Девин. Внучке она в двух словах пояснила, что маме сейчас нужна именно такая прическа, за ней, мол, легче ухаживать.

Это был последний день, когда Кейт что-то чувствовала.

Так продолжалось вплоть до сегодняшнего.

Крикет ждала ответа.

– Да, – сказала Кейт. – Спасибо, Крикет. Спасибо за все.

– Что ж, до скорой встречи. У меня большие планы, нам с тобой есть о чем поговорить.

Свекровь повернулась и вышла.

Кейт слушала, как стучат ее каблучки по коридору.

Скрипнула, открываясь, дверь. Захлопнулась.

Заворчал двигатель автомобиля. Крикет уехала.

Кейт поспешила прочь из комнаты, пытаясь стряхнуть оцепенение и избавиться от ощущения потери ориентации в пространстве. «Боже мой, – подумала она, – это все происходит на самом деле». Она устремилась в конец коридора, где был чулан и стояла наготове складная стремянка.

Кейт поднялась на чердак, освещенный единственным окном. Пылинки летали вокруг, словно пепел. Ее восьмилетняя дочь что-то мурлыкала под нос, роясь в набитом хламом большом черном сундуке со ржавыми петлями. На крышке виднелись выцветшие от времени печатные буквы: «Мэрили».

За тот год, что Кейт пребывала в состоянии бесчувствия, Девин успела подрасти, и только сейчас мать как следует это разглядела. Личико округлилось, ноги стали длиннее. Кейт хотелось подбежать к ней, обнять, но она поостереглась: еще подумает, что мама сошла с ума. Они же виделись вчера вечером, когда она укладывала дочку спать. Для Кейт целого года как не бывало, но ведь Девин не догадывалась, что мать все это время провела в спячке.

Так что Кейт просто стояла и любовалась дочерью. Девин – удивительная девочка, уникальная! Кейт в жизни таких детей не видела. С первой минуты рождения в ней чувствовалась индивидуальность. Она была особенной, не походила ни на кого другого. И ничегошеньки не взяла от родни. У Мэтта в семье все гордились иссиня-черными волосами, ослепительно сияющими на солнце. Жгучие брюнеты рождались из поколения в поколение, и их роскошная шевелюра часто была предметом зависти окружающих. Кейт унаследовала ген, который придавал глазам оттенок яркой зелени. Последняя дурнушка с такими глазами превращалась в писаную красавицу. И вот вам Девин: волосы мягкие, цвета спелой ржи, а глаза голубые. Правда, левый глаз видел плохо. Когда девочке исполнилось три года, врач прописал ей глазную повязку. И ей это очень нравилось. И еще ей нравились ее вечно спутанные золотистые волосы. Она любила ленточки в горошек, носила юбки, коротенькие, как балетные пачки, розовые с зеленым носочки и оранжевые туфли из лакированной кожи. Девин мало обращала внимания на то, что о ней думают люди.

И это всегда бесило Крикет.

Как Кейт допустила такое? Как могла позволить, чтобы ее дочку воспитывал человек, стремящийся перекроить по-своему ее удивительный характер? Уничтожить в ней то, что было присуще самой Кейт и чем она всегда гордилась? Кейт проглотила ком в горле и почувствовала, что теперь может говорить.

– Привет, детка. Чем занимаешься?

Девин с улыбкой обернулась:

– Мамочка! Погляди, вот это мое самое любимое.

Она вытащила из сундука выцветшее розовое платье с красным поясом. Нижняя юбка из плотной ткани была такая старая и жесткая, что потрескивала под руками, как четки или дрова в камине. Девин натянула платье через голову поверх одежды. Подол коснулся пола.

– Подрасту – будет как раз, стану носить его с фиолетовыми туфельками, – сказала она.

– Смело, – отозвалась Кейт, а Девин снова нырнула в сундук.

Чердак в доме матери Кейт всегда восхищал Девин, она подозревала, что там таятся несметные сокровища. Когда бабушка была жива, она позволяла Девин есть шоколадные батончики, пить газировку с виноградным сиропом, а также залезать в старый сундук, полный самых разных платьев, которые когда-то надевали женщины из рода Моррис, чтобы вскружить голову богатому мужчине и выскочить за него замуж. Этот богатый гардероб в основном принадлежал бабушке Кейт, Мэрили, известной красавице, которая, как, впрочем, и все остальные, взяла да и влюбилась в бедняка.

– А кто такая Эби Пим? – вдруг спросила Девин.

– Эби?

Кейт направилась к сундуку, стараясь шагать размеренно и спокойно, чтобы не выдать волнения. А Девин опять полезла внутрь. Сундук был очень большим, и снаружи торчала только зеленая шляпка, украшенная ярким пером. Когда девочка поворачивала или наклоняла голову, перо выписывало в воздухе невидимые письмена. Кейт уселась возле сундука на пол как можно ближе.

– Эби – сестра бабушки Мэрили. Моя двоюродная бабушка. И твоя прабабушка. Я видела ее всего один раз, но она показалась мне удивительной женщиной. Ни на кого не похожей. Она… могла сразить наповал.

– А чем она занималась?

– Эби вышла замуж за человека обеспеченного, и родственники ждали, что она поделится с ними, – ответила Кейт. – Но, вернувшись из свадебного путешествия, они с мужем вдруг решили раздать все денежки бедным. Дом в Атланте продали, купили недвижимость на юге. Много лет о них не было ни слуху ни духу. Когда я встретилась с Эби, мне было двенадцать лет. У нее умер муж, и мама с папой решили ее навестить. Эби жила на берегу очаровательного озера. Они с мужем сдавали отдыхающим домики, тем и зарабатывали. Мне кажется, это было лучшее лето в моей жизни.

– А давай туда съездим.

Голосок из сундука прозвучал совсем негромко. Сердце Кейт застучало, она даже глаза закрыла.

– Да я не уверена, сохранилось ли на этом месте все по-прежнему. Давно это было. А почему ты спрашиваешь? Что-то нашла?

Из сундука высунулась детская рука, пальцы сжимали старую открытку.

– Вот открытка. На твое имя.

Кейт взяла почтовую карточку. На одной стороне большими округлыми буквами было написано: «Потерянное озеро», в каждой букве поместился кусочек пейзажа.

Кейт перевернула карточку. Судя по штемпелю, ее послали пятнадцать лет назад, как раз в то время, когда Кейт виделась с Эби.

Кейт, я знаю, тебе здесь очень понравилось, ты даже не хотела уезжать. Навещай нас в любое время, когда пожелаешь. Я хочу, чтобы ты всегда помнила об этом.

С любовью, Эби Пим

Кейт впервые видела эту открытку. Мать не показывала ее дочери. Кейт знала, что мать в то лето из-за чего-то поссорилась с Эби, но понятия не имела, что та пыталась связаться с нею.

Девин вылезла из сундука и стала укладывать платья обратно. Некоторые были такие ветхие – ткань просвечивала насквозь, словно они были сшиты для привидений.

– А мы заберем сундук с собой к бабушке? – спросила Девин, сняла с себя шляпку и платье, уложила в сундук, осторожно закрыла крышку и заперла.

Можно было ответить, что бабушка давно отказала Девин в этом. Как бабушка сказала, так и должно быть. Свекрови и без того хватает хлопот с переездом Кейт и Девин к ней в Бакхед, да и расходы немалые. Год назад возвращающегося с работы на велосипеде Мэтта насмерть сбила машина, и в их жизнь неожиданно ворвалась Крикет. Когда Мэтт был рядом, она никогда не вмешивалась в их семейные дела. Ей это удалось без труда, поскольку Кейт словно впала в спячку. Деньги у Крикет имелись, тут она была не чета Кейт. Та была обязана свекрови тем, что сейчас на счету лежала кругленькая сумма за проданный дом и велосипедный магазин Мэтта, – сделку устроила и провернула Крикет, да так ловко, что казалось, она околдовала покупателей. В глубине души Кейт постоянно тряслась от страха, она боялась, что Крикет заберет у нее Девин, если захочет. Средство у нее всегда под рукой – стоит только вспомнить инцидент с ножницами. Кейт должна считать, что ей еще повезло, ведь Крикет берет ее к себе вместе с дочерью и дает работу секретарши в агентстве недвижимости. Она должна благодарить свекровь и за то, что та предоставляет им в своем доме весь третий этаж. Теперь они будут у нее под боком – приходи когда хочешь, не нужно таскаться каждый день на другой конец города и проверять, как живут невестка с внучкой.

– Конечно заберем, – ответила Кейт, засовывая открытку в нагрудный карман помятой ночной рубашки. – Что хотим, то и заберем. Помоги спустить его вниз.

Сундук оказался не очень тяжелым. Но, съехав по ступенькам стремянки, брякнулся об пол и оставил-таки небольшую вмятину. Кейт с дочерью втащили сундук в гостиную, где уже стояла гора коробок, чемоданов и кое-что из мебели.

Она заметила список, приклеенный Крикет к стенке вертикального ящика для перевозки одежды, где уже висели вещи Кейт. Но читать не стала, поскольку была занята тем, чтобы подвинуть сундук на середину комнаты. Кейт даже в сомнамбулическом состоянии сделала бы все необходимое, не заглядывая в список. Переезд – дело нехитрое.

А написано там было вот что:

Новые жильцы будут здесь в полдень. В машину к ним не садись. И Девин не разрешай.

Ждите ровно полчаса. Потом поезжайте ко мне. Не надевай никакой модной одежды. Никакого макияжа. Это придает тебе печальный вид. Я хочу, чтобы Девин ехала в том, что на ней надето.

Это самое важное. Возле дома вас будет ждать съемочная группа, чтобы снять день вашего переезда. Веди себя естественно. Они просили ради достоверности не говорить тебе об этом, но я боялась, если ты не будешь знать, расстроишься, сделаешь что-нибудь не то и все испортишь. Это крайне важно! Приду домой – все объясню.

Крикет Ферис любила распоряжаться, организовывать, с точностью до последнего винтика. Мало кто знал об этом ее качестве, хотя, по местным меркам, она была далеко не последним человеком. Свою карьеру она выстроила на мнимой способности плыть по течению, умении переждать любую непогоду. Но, по правде говоря, Крикет ничего и никогда не пережидала. А погоду контролировала сама. Тем и заработала себе репутацию серого кардинала. Хороший вкус Крикет удачно сочетался с политическими амбициямии, но всякий раз, когда к ней обращались с просьбой выставить свою кандидатуру на высокую должность, она снисходительно заявляла о самоотводе – ей нравилось управлять из-за кулис. Она славилась способностью увеличить число сторонников любого кандидата, просто-напросто поставив рекламный плакат его кампании на лужайке рядом с рекламной вывеской своего агентства недвижимости. А все потому, что пятнадцать лет назад, после смерти мужа, Крикет самостоятельно превратила свою компанию в крупнейшее агентство в штате. Далеко за его пределами прогремели разработанные ею успешные рекламные акции. Рекламные ролики посвящались продаже дома, где Крикет с мужем и Мэттом жили вместе, и поискам нового жилья для вдовы и сына. «Мы-то с вами знаем, что значит переезд» – этой фразой заканчивался каждый ролик. Все сразу поняли, что Крикет – женщина компетентная, симпатичная, а кроме того, чуткая, ведь она так много пережила, утратив спутника жизни. Но в этом шоу всех затмил Мэтт. Милый, замечательный мальчик, ангелочек, чье лицо было просто создано для телевидения: щечки-персики и большие карие глаза, в которых плескалась грусть. Каждый, кто смотрел на этого ребенка, проникался к нему глубочайшим сочувствием. И всем хотелось, чтобы он обрел наконец свой дом.

Позже Мэтт признавался Кейт, что он от всей души ненавидел эти рекламные ролики. Сценарии для них от начала и до конца писала Крикет. Благодаря им все думали, что мать и сын души друг в друге не чаяли, но Крикет приходилось трудиться по пятнадцать часов в сутки, и Мэтт, в сущности, вырос без нее.

Кейт познакомилась с Мэттом на первом курсе университета. Ее уже собирались отчислить за неуспеваемость. С людьми она сходилась нелегко и бо́льшую часть учебного времени с отсутствующим видом смотрела в окно. Вот это у нее хорошо получалось. Казалось, на лекциях она становилась мягкой и невесомой, как облачко, и легчайший порыв ветра мог унести ее далеко-далеко, туда, где витали ее мысли.

Ей и в голову не приходило, что Мэтт заметил, как она грезит наяву во время занятий. Это бросилось ему в глаза, когда он увидел ее впервые, и его сразу потянуло к ней. Странной девушке, судя по всему, очень хотелось исчезнуть, скрыться ото всех. Мэтт и сам был таким. Кейт, конечно, знала, кто такой Мэтт, но и не мечтала о том, что он обратит на нее внимание. Рекламные ролики с его участием она видела с детства. Как и все остальные в Атланте, она тоже желала милому и красивому мальчику найти свое место под солнцем.

Кейт забеременела, когда ей и Мэтту было всего по девятнадцать лет. Крикет ужасно расстроилась. Еще бы, сын бросил колледж и женился на девице, которая, по мнению Крикет, принадлежала к семейству прожженных авантюристов и охотников за легкой наживой. Она перестала разговаривать с сыном, и разумеется, о финансовой поддержке молодой семьи не могло быть и речи. Ведь у Крикет насчет Мэтта были грандиозные планы! Она всегда ставила на победителя, и можно вообразить, на что оказалась бы способна такая мать, займись ее сын политикой. С таким-то лицом! С поистине ангельским лицом.

Но Мэтта государственная служба совершенно не интересовала. На людях он был застенчив, чувствовал себя не в своей тарелке. Поженившись, Кейт с Мэттом переехали в дом матери Кейт, поскольку та была убеждена, что со временем Крикет простит Мэтта и семейные денежки снова потекут в его карман. Крикет во многом ошибалась, но только не по поводу маниакальной страсти к деньгам, свойственной этой ее новой родственнице.

Через два года мать Кейт неожиданно хватил удар, и она скончалась, так и не дождавшись несметных богатств. И Крикет стала делать шаги к примирению, впрочем довольно вялые. Но было поздно. После разрыва Мэтт не желал восстанавливать отношения с матерью.

В этом маленьком доме Кейт и Мэтт прожили семь лет: растили Девин, открыли велосипедный магазин под названием «Ферис уилз», взяв небольшую сумму в долг у отца Мэтта. Такую вот жизнь Мэтт избрал для себя и этой жизнью был доволен. Главное – делать что хочешь, ну а безвестное существование он считал не хуже богемного. Для всего остального мира он был представителем старого доброго среднего класса. Но когда Кейт окидывала взглядом свое имущество, то не видела ничего принадлежащего Мэтту. Даже мебель досталась им от матери. Мэтт появился в ее жизни и стал неотъемлемой ее частью, но лично от себя ничего в нее не вложил.

Кейт села на сундук, а Девин поднялась с пола, пристроилась рядышком и прижалась к матери.

– Все будет хорошо, – сказала Кейт. – Ты ведь это знаешь, верно?

Девин кивнула и сняла очки в черной оправе, те самые, которые нравились Крикет, протерла их футболкой, которую выбрала для нее бабушка.

– Ну а насчет одежды я с бабушкой поговорю. Мы с твоим папой всегда считали, что на летних каникулах ты можешь носить все, что захочешь. Просто Крикет хочет провернуть какое-то дельце.

– А в школе? – спросила Девин.

Начинается. Дело в том, что Девин терпеть не могла школьной формы. Сама мысль об униформе оскорбляла ее. Пребывая в спячке, Кейт дала свекрови согласие записать Девин в частную школу, ту самую, в которую когда-то ходил Мэтт.

– В этой школе требуется носить форму, и ты это знаешь.

– А можно я вернусь в старую школу?

Кейт помолчала.

– Я поговорю с бабушкой, – повторила она. – Но имей в виду, у тебя очень хорошая школа. И твой папа тоже туда ходил.

Кейт обняла дочку и снова вспомнила о почтовой открытке в нагрудном кармане.

Она достала карточку, и они вместе с дочерью принялись пристально ее разглядывать, словно там могли появиться новые слова, предсказывающие будущее. Мать Кейт неслучайно спрятала от дочери открытку, и причину она, возможно, никогда не узнает. Глядя на открытку, Кейт испытывала едва уловимое чувство протеста, как и утром, когда отставила в сторону чашку с приготовленным свекровью кофе. Значит, мать не хотела, чтобы она общалась с Эби. Не хотела, чтобы Кейт ездила в пансионат «Потерянное озеро».

Это серьезный повод, чтобы туда съездить.

Взять и сбежать.

Мысль пришла в голову ниоткуда, и Кейт не успела отбросить ее.

– А ты знаешь, – сказала она, – ведь до «Потерянного озера» всего три-четыре часа езды. По крайней мере, мне так показалось.

Девин медленно подняла голову и подозрительно посмотрела на мать, словно та затевала авантюру. Кейт едва удержалась от смеха.

– Вдруг там все закрыто? Или Эби уехала куда-нибудь? Но все равно можно съездить и посмотреть. Вдвоем, ты да я. – Кейт слегка подтолкнула дочь локтем. – Что скажешь? Неохота здесь торчать, когда все это барахло станут перевозить.

– Вроде как в отпуск поехать?

– Не знаю, что из этого выйдет, – откровенно призналась Кейт. – Если там никого нет, вернемся обратно, и все. Но если кто-то есть, можно будет остаться на ночь. Или на пару дней. Станет ясно, когда приедем.

– А у бабушки Крикет будем отпрашиваться?

– Нет, – это останется между нами. В общем, иди переодевайся, скинь с себя эти тряпки и надень, что сама выберешь. Быстренько прихватим все необходимое, сядем в машину – и вперед.

Девин помчалась по коридору, но остановилась, бегом вернулась и обняла Кейт.

– Я так по тебе скучала, – сказала она и побежала переодеваться, оставив пораженную мать в гостиной.

Кейт думала, что никто и не догадывается.

А Девин знала.

Она знала, что все это время Кейт провела в спячке.

Глава 2

«Потерянное озеро»,

Сулей, Джорджия

Днем ранее

С того самого дня, как умер ее муж Джордж, толстокожий толстяк в парике появлялся здесь каждое лето и предлагал Эби продать «Потерянное озеро». Он выбирался из своего «мерседеса», что с каждым годом стоило ему все бо́льших усилий, и стоял, жадно пожирая озеро глазами. Должно быть, представлял, как вырубит все деревья и застроит берега роскошными виллами. Эби видела, как подергиваются в предвкушении его пальцы и подрагивают колени, а порой ей казалось, что и земля начинает дрожать, словно для «освоения и развития» территории, принадлежащей Эби, достаточно чужой силы воли.

Когда незваному гостю надоедало созерцать окрестности, Эби неизменно приглашала его в дом и ставила на стол холодный чай с мятой и сдобное, похожее на большие пуговицы печенье, которое так хорошо получалось у Лизетты. Словом, сладкое угощение, чтобы смягчить горечь разочарования, потому как Эби неизменно отвечала отказом. А он не привык получать отказы, и Эби его жалела – она всегда жалела тех, у кого было все, а им все равно чего-то не хватало.

Впрочем, в этом году Эби угощения не предлагала.

Когда он уехал, Эби прижала ладонь к ноющей груди. Она в конце концов не выдержала и согласилась продать свою собственность. Ничего подобного она прежде не чувствовала. Обычно она была уверена в себе и своем будущем. Но с некоторых пор в душе у нее поселилась тревога… Когда машина скрылась за деревьями, Эби окинула взглядом пейзаж, будто сошедший с почтовой открытки. Перед ней раскинулось прекрасное озеро, на берегах которого росли кипарисы и ладанные сосны. Здесь, вдали от цивилизации, стояла такая тишина, что слышно было, как вода мягко плещется о старые мостки. Но нужно было смотреть правде в глаза: пансионат с маленькими коттеджами, который Эби с Джорджем купили, вернувшись из свадебного путешествия, постепенно приходил в упадок. С деньгами было туго, постоянно какой-нибудь домик нуждался в ремонте. А больше всего удручало, что впервые со дня покупки за всю зиму не приехал ни один гость. Раньше на зиму всегда были предварительные заказы. Совсем недалеко отсюда проходила граница с Флоридой, и прежде к Эби часто наведывались «перелетные птицы»[5] в шерстяных шапках, а на шинах их автомобилей все еще виднелась дорожная соль. Но постоянные гости старели, как и всё в этом мире. Многие уже умерли. Другие больше не могли управлять автомобилем. Третьи полюбили отдых у окна в удобном кресле, в хорошо протопленной комнате, и не желали покидать свой дом.

Так что решение принято правильно. Рано или поздно это должно было случиться.

Невысокая привлекательная женщина лет шестидесяти остановилась рядом с Эби в дверях главного корпуса – двухэтажного, обшитого вагонкой дома, чья крыша протекала, коридоры заканчивались тупиком, а лестницы сужались кверху так, что трудно было протиснуться, словно в детском домике для игр. Старый главный корпус с небольшими коттеджами для гостей существовал здесь, казалось, испокон веков, как и само озеро. И Эби с Джорджем купили пансионат главным образом потому, что здесь было к чему приложить руки – метафора очень подходящая, учитывая, сколько понадобилось сил и средств на ремонт, реконструкцию и обновление.

Эби чувствовала, что Лизетта сердится, от нее словно исходили волны жара – такие сильные, что тонкие серебристые волосы Эби шевелились, будто от ветерка. Эби вздохнула. Лизетта знала, что это когда-нибудь случится, но, понятное дело, пережить такое все равно нелегко.

Лизетта открыла маленькую записную книжечку, висевшую на шнурке у нее на шее. Что-то написала и показала Эби: «Надо было посоветоваться со мной! Долго продлится продажа? Почему ты мне не доверяешь?»

– Не понимаю, Лизетта, чему ты удивляешься. Мы обсуждали это еще в конце зимы. И я подумываю о том, чтобы снова попутешествовать, – сказала Эби.

В последнее время она мечтала съездить в Европу, в Париж, еще раз побродить по его тенистым улочкам. Ей часто снилось, что она потеряла Джорджа и вывести к нему должен большой рыжий одноглазый кот. Он поджидал ее на ближайшем углу улицы. Всегда на ближайшем углу.

– Хочешь, вместе съездим в Париж? Разве не здорово? – спросила Эби, делая вид, будто речь идет об увлекательном приключении. – Твоей матери скоро девяносто. Стоило бы еще хоть разок навестить ее. Как говорят, чем сердиться, лучше помириться.

Лизетта всегда отличалась вспыльчивостью. Эби знала, как вести беседу, чтобы убедить ее, успокоить, пока она окончательно не рассердилась. Но о матери Лизетте говорить не стоило, и поняла это Эби слишком поздно.

«Я никуда не хочу ехать. И тем более в Париж. – Лизетта дважды подчеркнула последнее слово. – Я хочу остаться здесь. Разве этого не достаточно?»

– Достаточно, конечно достаточно, – спокойно ответила Эби.

Она снова ощутила боль в груди и захотела к ней прикоснуться, но при Лизетте не решилась.

– Может быть, новые хозяева откроют здесь клуб с рестораном, а тебя поставят главной на кухне. Или ты захочешь купить себе дом на берегу, когда закончится строительство.

Лизетта несколько долгих секунд пристально смотрела на Эби. «А ты разве здесь не останешься?» – написала она.

– Нет.

«Но ведь ты, как и я, не хочешь уезжать отсюда, бросать наше озеро! Это же наш дом!»

Эби шагнула назад и закрыла дверь, чтобы прохладный воздух из кондиционера не шел наружу. За электричество надо платить, и немало. Дверная коробка перекосилась, так что пришлось помогать себе плечом.

– Конечно, я не хочу уезжать. Но сидеть и наблюдать, как пропадает это прекрасное место, выше моих сил. Ведь почти все наши постоянные гости куда-то подевались. Пансионат разваливается, и я ничего не могу поделать. Лучше уехать сейчас, пока мы все не потеряли – тогда уж волей-неволей придется сказать этому месту «прости». Все-таки лучше, когда есть выбор.

«Это не мой выбор, а твой», – настрочила Лизетта. Показав свою запись, она вырвала листочки и сунула их в карман. Потом она, конечно, сожжет их в печке или порвет на мелкие кусочки и бросит в озеро. Лизетта считала, что сохранять написанное может быть опасно.

Говорить Лизетта не могла из-за врожденного заболевания, зато с детства она выучилась писать и в своих записках за словом в карман не лезла, острый язычок заменив ядовитым пером. Она всю жизнь считала себя виноватой в смерти возлюбленного. Лизетте было шестнадцать. Во время романтического ужина она передала юноше записку, где написала, что тот ее недостоин и она никогда не полюбит его. А на следующий день узнала, что парень повесился в квартире своих родителей. Потрясенная тем, что сила ее, которая прежде могла лишь обидеть кого-то, довела человека до самоубийства, Лизетта в ту роковую ночь пятьдесят лет назад отправилась на мост Неверности в Париже. Мучаясь чувством вины, она хотела покончить с собой. Лизетта считала, что это единственный способ подавить свою злую силу. Для таких решительных и упрямых характеров умереть легче, чем набраться мужества и круто поменять свою жизнь.

Увидев, что Лизетта прыгнула в реку, Эби не медлила. Она хорошо помнила, как пулей помчалась на конец моста и съехала по скользкой набережной в холодную воду. Кругом был густой туман, и Эби закричала, надеясь, что Лизетта отзовется и станет ясно, где ее искать. Течение подхватило Эби и понесло куда-то во тьму; казалось, она плывет не в воде, а в студне. Борясь с подступившей тошнотой и нащупывая хоть какую-то опору, она задела пальцами длинные волосы Лизетты, словно пучок холодных водорослей. Это было чудо! Она ухватила их покрепче и потащила вверх. Едва голова Лизетты показалась над водой, как девушка закашлялась и судорожно вцепилась в Эби, очевидно не соображая, что происходит. Эби подхватила ее, стараясь не отпускать, но течение одолевало, и бороться с ним не было сил. Эби не покидала мысль о том, что надо держаться друг за друга. Если они станут держаться друг за друга, все будет хорошо.

И вдруг из ниоткуда возникли крепкие руки, подхватили тонущих и стали толкать, толкать, да так сильно, что вода захлюпала и забурлила вокруг. Река не хотела отпускать добычу, река сопротивлялась. Но Джордж вышел победителем. Он вытащил Эби и Лизетту на берег и встал над ними, сам не веря в то, что сделал. С него ручьями стекала вода.

Прохожие, оказавшиеся на улице в ту ночь, услышали шум, прибежали на помощь, отвели Джорджа, Эби и Лизетту в ближайший ресторан – молодожены совсем недавно проходили мимо него, – закутали в старые одеяла и выдали по стакану портвейна. Лизетту тут все знали, она была дочерью владельца ресторана, и ее поведение, похоже, никого не удивило. В самом деле, никто не обеспокоился – даже глаз не оторвали от своих тарелок.

Эби была слишком измучена и утомлена, чтобы спорить с Джорджем, который хотел немедленно отправиться в гостиницу и обещал на следующий день прийти и навестить девушку. Но этого не понадобилось. Лизетта тайком пошла за своими спасителями и ночь провела на ступеньках перед входом в отель. И потом всюду ходила по пятам как тень, тихая и незаметная; она сняла номер в той же гостинице, последовала за Эби с Джорджем в Амстердам, а затем и в Америку.

У Эби никогда не было подруг, она всегда считала, что, кроме Джорджа, ей никто не нужен. Но встреча с Лизеттой все изменила. Сколько раз та доказывала свою преданность и сколько раз они спасали друг друга за эти годы, подсчитать невозможно.

Эби повернулась к Лизетте:

– Надо отменить летние заказы. Их у нас всего три.

Лизетта прошла вслед за Эби в фойе к стойке регистрации, яростно записывая что-то на ходу в блокнотик. Эби села за стол, а Лизетта оторвала листок и, хлопнув ладонью по столешнице, положила его перед Эби. Она прочитала:

«Я никуда не поеду. Прикую себя цепью к дереву. И меня никто не заставит уехать отсюда. А ты уезжай. Делай что хочешь. Брось меня, хоть прямо под бульдозер. Брось меня на верную смерть».

Эби подвинула записку к Лизетте.

– Под бульдозер? Нисколько не романтично. Надо придумать что-нибудь поинтереснее. Ведь ты в центре Парижа прыгала с моста в реку. Трудно превзойти самое себя.

Лизетта схватила записку и, громко топая, отправилась в кухню.

– Все будет хорошо! – крикнула Эби ей вслед.

В ответ услышала только шлепок ладони по дереву и скрип двери.

– Обещаю, – добавила она вполголоса.

Настроение Лизетты тревожило Эби. Возможно, она напрасно так беспокоилась. Но ведь у Лизетты никого больше не было. Кто еще о ней позаботится, кто поймет ее так, как Эби? В одном они были несхожи, но отличие было существенным. Эби хранила память о Джордже, и это не позволяло ей забыть, что она достойна любви. А Лизетту мучило воспоминание о шестнадцатилетнем мальчишке, который из-за нее покончил с собой. Она сторонилась всех, кто попадался ей на пути. Всех, кроме Эби. Ни в прошлом, ни в настоящем Лизетта не встретила никого, кто любил бы ее так же преданно и бескорыстно, как Эби. Ничего удивительного, что Лизетта боялась потерять это место. Ведь здесь, рядом с ней, живет человек, который ее любит.

И вдруг в голову Эби пришла одна мысль.

Джек.

Ага.

Окрыленная надеждой, Эби сняла трубку.

Она знала, что делать. Сейчас она думала лишь о Лизетте, а не о принятом важном решении, которое полностью изменит ее жизнь. Это не беспокоило Эби. Многие нуждались в ней, и она всегда умела помогать людям. Прошли годы с тех пор, как она поняла, что может приносить настоящую пользу.

И если сейчас она займется делом, то, может быть, забудется странная, тревожная боль в груди и зуд в ладони, которая недавно пожимала руку этого человека.

А потом Эби и сама не заметит, как все пройдет.

На следующий день Эби решила как следует поработать и для начала перебрать вещи, которые нужно упаковать. Найти специальную папку с зажимом и составить список всего, что необходимо взять с собой. Может быть, даже сфотографировать. Но довольно быстро, к собственному ужасу, она осознала, сколько у нее вещей. Очень много. Так что о списке нечего и думать. И куда их потом девать? Тогда она взяла тоненькую телефонную книгу городка Сулей и стала искать номера складов. Но кто же станет перевозить все это барахло, с которым нет сил расстаться? Ведь многие вещи куплены еще во время медового месяца… Тогда Эби переключилась на грузоперевозчиков. И подумала, что если нанимать грузчиков с транспортом, почему бы не купить дом – по крайней мере, не придется таскать вещи дважды. Но единственное здание поблизости, где поместилось бы все, что хотелось сохранить на память, из дома хозяев и из тринадцати коттеджей для отдыхающих, – это старый Рю-Макрей-Хоумстед, где много лет назад разместился информационно-справочный центр города. Посетителям центра подробно рассказывают историю заселения штата, в том числе они могут узнать о племени, жившем на болоте Окефеноки[6] и незаконно высланном в резервацию пару сотен лет назад. Поскольку идея с покупкой Рю-Макрей-Хоумстед отпадает, понадобится несколько построек поменьше, чтобы расставить всю мебель. Продажа земли вокруг озера покроет первый и второй заклады. А потом, если Эби приобретет недвижимость, пусть это будет всего лишь один дом, на путешествие денег почти не останется.

Она задумалась о Лизетте, которая за последние сутки ни разу не выходила из кухни. Запах поднимающегося теста и горячих ягод заполонил весь дом. Так Лизетта выражала свой протест. Она готовила для гостей, которые не приедут. Словно ничего плохого не произойдет, если она продолжит работу, которую делала каждый день. Она, похоже, считала, что никто не сможет остановить это колесо, раз оно уже начало вращаться, никто не заставит ее уехать.

Эби прекратила строить планы по отъезду, уселась за стол и переключилась на кроссворд. Но разгадывать кроссворды в одиночку она не умела. Нужна помощь Лизетты. Придется набраться терпения и подождать, когда она перестанет дуться.

Кондиционер выключился. В доме все шло своим чередом. Эби вздохнула, отложила кроссворд в сторону, передвинулась к краю стола. Если откинуться на спинку стула, можно увидеть часть окна в гостиной. Эби частенько так делала. Приятно сидеть, любуясь тихим уголком озера. За долгие годы, что Эби прожила в пансионате, полы в этом месте покрылись царапинами. Да, частенько она предавалась здесь мечтам…

Она будет скучать по уютному местечку.

Пятьдесят лет назад Джордж, отказавшись от наследства, совершил свой лучший поступок в жизни. Но, как бы ни были они молоды, какими бы ни были идеалистами, Эби теперь жалела, что им не хватило рассудительности откладывать немного про запас, на трудное время.

Трудное время? Она покачала головой. Эби и в кошмарном сне не могло привидеться, что ей когда-нибудь стукнет семьдесят шесть и придется продавать «Потерянное озеро».

Семьдесят шесть лет.

Боже мой, да как это случилось? Казалось, еще вчера ей было двадцать четыре и она предавалась любви под парижским мостом.

Вдруг распахнулась входная дверь, и в дом вошли две пожилые женщины, благоухающие розовым лосьоном и ароматическим маслом. Эби вздрогнула, передняя ножка стула выскочила и упала на пол.

– Видишь? Все на месте, – сказала женщина с ярко-рыжей прической.

Тональный крем под ее глазами высох, на коже прорезалась тонкая сеточка морщин. На ней было платье из набивной ткани вишневого цвета и красные туфли на высоченных, не менее четырех дюймов, каблуках. Она поддерживала крохотную старушку, помогая ей перейти через порог.

– Она сказала, что продает, но не говорила, что продала. Ну что, пошли отсюда?

– Нет, – ответила старушка.

Рыжеволосая закрыла за собой дверь и перестала махать ладонью перед лицом, словно веером.

– Хорошо, что же ты собираешься делать?

– Еще не придумала, – ответила старушка. – Ведь в прошлом году мы не знали, что это будет наше последнее лето, поэтому ничего не предпринимали. А окончание надо как-то отметить.

Эби встала:

– Селма, Буладина… Вы здесь!

Она только вчера звонила им, чтобы отменить заказ. И все-таки приехали двое из троих человек, хранивших верность пансионату, – можно сказать, старожилы, проводившие здесь каждое лето. Эби даже посмотрела на дверь: а вдруг она откроется, и появится третий – Джек. Но нет, никто больше не вошел.

– Буладина позвонила мне сразу после того, как вы отменили заказ. Она потребовала, чтобы я немедленно привезла ее сюда, – сказала Селма.

– Ну да, я же не могу сесть за руль, – пояснила Буладина. – В прошлом году у меня отобрали права.

– Очень жаль, – посочувствовала Эби.

Буладина Уорд – самая старшая из ее постоянных гостей, ей уже перевалило за восемьдесят. Годы согнули ее в дугу, скрутили, как лист папоротника, и ей приходилось выставлять голову вперед при ходьбе. Когда-то Буладина наведывалась в пансионат вместе с мужем Чарли, который, как и она, был профессором. Несколько лет назад у него обнаружилась болезнь Альцгеймера, и сейчас он жил в доме престарелых. С тех пор Буладина приезжала одна. Она была безмятежна, как сама природа, и в ее южном говорке будто шелестели пески древнего морского дна. Селма была полной противоположностью: высокая, чопорная, всегда в боевой раскраске. Странная парочка. Буладина непонятно почему однажды решила, что Селма чуть ли не лучшая ее подруга. Та решительно с этим не соглашалась. Но Буладине было наплевать.

– Подумаешь, пустяки, – заявила Буладина, уставив узловатый скрюченный палец на Селму, – и чего поднимать такой шум? Тебе все равно по пути.

– Ничего подобного. Я живу в Меридиане. В штате Миссисипи. А ты в Спартанберге. Это Южная Каролина. Где ж тут по пути?

– Да ладно, тебе все равно делать нечего.

– Это тебе делать нечего, ты старуха. А мне нужно искать нового мужа.

Селме стукнуло шестьдесят пять, но она утверждала, что ей всего пятьдесят, и хвасталась, будто знает мужчин как облупленных. Впрочем, она уже семь раз побывала замужем, и напрашивался вывод, что мужчины для нее по-прежнему терра инкогнита. Селма славилась тем, что флиртовала со всеми отдыхавшими здесь представителями сильного пола, флиртовала открыто и бесцеремонно – по привычке. Так птичка при падении машет крылышками не задумываясь. В пансионат «Потерянное озеро» Селма впервые приехала тридцать лет назад с третьим мужем. Скоро она с ним рассталась, как и со всеми остальными, но в пансионате неизменно появлялась каждый год. По какой причине, бог весть. Незаметно было, чтобы она здесь наслаждалась жизнью.

Буладина подошла к стойке регистрации.

– По дороге мы заскочили в город прикупить кое-какие припасы, – сказала она.

– Под кое-какими припасами она подразумевает шесть бутылок вина, – прокомментировала Селма.

Буладина водрузила сумочку на стойку и с глубоким вздохом оперлась на нее:

– Я кое-кому успела рассказать, что вы продаете пансионат, и все очень удивлялись.

– О, – отозвалась Эби, – это, наверное, потому, что я никому, кроме вас, об этом не говорила.

Буладина посмотрела на нее с любопытством. Глаза ее были мутны, как магические кристаллы астрологов и предсказателей.

– Это что, секрет?

– Уже нет, – сухо заметила Селма.

Она все еще стояла у входа и в любую минуту готова была сорваться с места.

– Никакого секрета нет, – сказала Эби. – Просто все произошло очень быстро. И честное слово, вряд ли кому-то в городе это интересно, во всяком случае теперь. Я имею в виду наше озеро. Самый большой доход городу приносит аквапарк. От «Потерянного озера» мало толку. И застройка здесь, вероятно, пойдет городу только на пользу.

– И что вы собираетесь делать? – спросила Буладина.

– Составлять опись имущества. Надо подумать, куда перебраться, где разместить все это барахло. А потом, может быть, я куда-нибудь съезжу. Мы с Джорджем всегда хотели еще раз побывать в Европе.

Буладина фыркнула:

– Представляю, что на это скажет Лизетта.

– Она не хочет уезжать.

Эби снова бросила взгляд на дверь в надежде, что еще кто-нибудь войдет.

– Если вы ждете Джека, то он с нами не приехал, – сказала Буладина.

– Только его мне в машине не хватало, – добавила Селма.

Эби обернулась к стене, где висела доска с ключами. Она только сейчас поняла, насколько важен был приезд Джека. Она уже закидывала на этот счет удочку. Но Джек, несмотря на все его удивительные качества, тонкие намеки понимал не всегда. Надо было выражаться яснее. А ведь это ее последний шанс… Эби сняла два ключа с тяжелыми медными брелоками.

– Держите ключи, занимайте те же домики, что и всегда. Сейчас принесу постельное белье. Предупреждаю честно, прибраться я там не успела.

Селма подошла и протянула руку за ключом:

– Да-а, наше последнее лето здесь и вправду обещает быть особенным.

Буладина тоже взяла свой ключ и ухватилась за сумочку:

– Селма, тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком много жалуешься?

– Нет, не говорили.

– Враки.

– Значит, вот такое у меня будет лето? – возмутилась Селма. – Мне придется выслушивать грубости от таких, как ты?

– От таких, как я? А ты кто такая? Принцесса египетская?

– Берегись, старуха, смотри, как бы я не бросила тебя здесь одну.

– Никуда не денешься, – сказала Буладина, порылась в сумочке и вынула связку ключей. – Ключики от машины у меня.

– Как они к тебе попали?

Буладина захихикала и пошла к двери.

– Послушай, только попробуй завести мою машину, я заявлю в полицию – и тебя арестуют! – крикнула ей вслед Селма.

Эби улыбалась. Она была очень рада гостьям.

Все еще улыбаясь, она направилась в прачечную, куда можно было попасть только через кухню. И увидела Лизетту. Та, руки в боки, стояла перед пустым стулом возле холодильника. Она частенько так делала – замирала, уставившись на этот стул.

– Радуйся, Селма и Буладина приехали. Твоя еда не пропадет. – Эби жестом показала на живописно выстроившиеся на плите эмалированные чугунные горшки и кастрюли.

Кухня, в которой царствовала Лизетта, была замечательной. Все оборудование здесь было синего цвета, стены обшиты листами нержавеющей стали. На потолке ярко сияли белые лампочки.

Через несколько лет после того, как Лизетта покинула Париж, умер ее отец. Очевидно, он забыл изменить завещание, а может, надеялся, что дочь в конце концов вернется. Впрочем, скорее всего, он вообще о ней не думал. По всей вероятности, так и было, судя по тому, что Лизетта рассказывала о нем. Как бы то ни было, Лизетте досталась половина скромного отцовского состояния. Другую половину унаследовала ее мать. Вот откуда в этом обветшалом доме появилась такая прекрасная кухня, и вот почему Эби никогда не приходилось беспокоиться о расходах на еду. Обо всем заботилась Лизетта. Для полного счастья ей нужно было немного: крыша над головой и те, для кого Лизетта могла бы готовить. И то и другое ей предоставили Джордж и Эби.

Лизетта вскинула брови и метнула многозначительный взгляд в сторону Эби: «А что я говорила?»

– Ты мне ничего не говорила. Они приехали попрощаться. – Эби в нерешительности помолчала. – Лизетта, – продолжала она, – мне понадобится твоя помощь. Надо составить опись имущества. И еще я прошу тебя помочь с переездом.

Лизетта крепко сжала губы и выпятила свой изящно очерченный подбородок. Она написала в блокнотике: «Я же сказала, что никуда не еду».

– Но я-то еду. Пошли-ка со мной. И стул захвати.

Лизетта никогда до конца не верила, что Эби известно об этом стуле. При упоминании о нем она всегда слегка вздрагивала, словно ребенок, которого застукали за чем-то недозволенным.

«Я никуда не пойду. А ты уходи. Мне надо приготовить обед для гостей».

Эби вышла, размышляя о том, насколько все было бы проще, если бы приехал Джек. А теперь надо искать другие способы, чтобы Лизетта покинула «Потерянное озеро». Вместе со своими призраками.

Глава 3

Придорожный магазинчик все еще маячил где-то впереди, суля свежие фрукты, персиковый сидр и орешки. Кейт и Девин проехали уже много миль после того, как увидели первый рекламный плакат. За ним последовали еще пять, все были написаны от руки и пестрели восклицательными знаками. Кейт поймала себя на мысли, что она уже с нетерпением ждет очередного постера, и напряжение, знакомое каждому человеку, сбившемуся с пути, постепенно охватило все тело. Сначала что-то давит на желудок, потом немеют плечи, руки… Костяшки пальцев, вцепившихся в руль, побелели. Так, фрукты появятся через двенадцать миль. Через десять. Через восемь.

Пролетая мимо очередной приманки, Кейт и Девин кричали:

– Еще шесть миль!

– Осталось четыре!

– Две!

И вот наконец, как по волшебству, перед ними возник вожделенный магазин. Кейт остановила машину перед серым вагончиком, маячившим посреди безжизненного, засыпанного гравием круга, всего в нескольких шагах от дороги. Вокруг струилось знойное марево, вилась пыль, роилась мошкара, и казалось, магазинчик стоит в центре огромного дрожащего мыльного пузыря, в любой миг его может подхватить порыв ветра, и он поплывет куда вздумается, а потом опустится на обочине другого безлюдного шоссе.

Кейт заглушила двигатель, автомобиль перестал вибрировать, и на нее навалилась невероятная усталость. Девин выскочила из машины и побежала к крохотному крыльцу вагончика, со всех сторон облепленного порыжевшей рекламой кока-колы и яблок. Кейт сразу вспомнила, как в детстве она с родителями ездила по шоссе, всегда такому горячему, что асфальт прилипал к шинам. Отец, бывало, зальет полный бак и гонит вперед не останавливаясь, пока стрелка прибора не покажет, что от бензина осталась ровно половина, – только тогда они поворачивали обратно. Они исколесили всю Джорджию вдоль и поперек, останавливались у мотелей с бассейном, заглядывали в придорожные лавки старьевщиков и обшарпанные фруктовые киоски. Кейт было тринадцать лет, когда умер отец. И путешествия по выходным закончились. Прошло то время, когда она после школы часами сидела у отца в видеомагазине и смотрела все фильмы подряд. Мать ее от горя слегка помешалась, словно сработала кнопка «Нажать в экстренном случае», на которую женщины из ее семейства давили, когда умирал муж. И этот случай произошел. Месяцами мать не выходила из своей комнаты. В восьмом классе почти весь учебный год Кейт питалась рогаликами, сэндвичами и попкорном, разогретым в микроволновке. Озабоченные соседи порой стучали в дверь с самыми добрыми намерениями, но Кейт пряталась от них. Причина у нее имелась: когда она открыла им в первый раз и впустила в дом, они набросились на нее с расспросами, отчего ее мама не заходит к ним.

В глубине души Кейт даже обижалась на мать из-за того, что та замкнулась в своем горе. Она до сих пор помнила ее слова в день свадьбы с Мэттом: «Надеюсь, ты никогда его не потеряешь». Это прозвучало как пророчество. Кейт не придала ему большого значения, но мать словно в воду глядела. И Кейт нажала ту же самую кнопку. Уж ей-то следовало знать, что Девин прекрасно все понимает. Дети всегда понимают, когда их мать сходит с ума, просто не говорят об этом вслух.

В летнем воздухе стояло гудение множества насекомых. Кейт вышла из машины и чуть не оглохла от этого гула. Между песчаной почвой и низко нависшими тучами застыл густой влажный воздух прибрежной равнины, и Кейт охватило ощущение новизны, что всегда бывает в незнакомой, исполненной тайн местности.

Догнав Девин на крыльце, Кейт открыла дверь-ширму с противомоскитной сеткой, и мать с дочерью шагнули внутрь. Здесь оглушительно жужжали вентиляторы, гоняя горячий сладковатый воздух и не давая пчелам садиться на корзины с фруктами. В магазине было четверо покупателей, которые громко разговаривали, как и всякие туристы. Кейт припарковалась как раз возле их машин. Одна, судя по номеру, была из Флориды, другая из Северной Каролины. Когда дверь с шумом закрылась, туристы оглянулись и уставились на Девин. На ней были ковбойские сапожки, кожаные шорты на лямках, в тирольском стиле, оставшиеся у нее после прошлогоднего школьного спектакля «Хайди – девочка Альп», и изящные крылышки за спиной, изрядно помявшиеся в дальней дороге. А на носу красовались любимые очки в полосатой, как зебра, оправе. В общем, выглядела Девин, словно сбежала из массовки экстравагантного шоу во время летнего «чёса». Перед побегом из дому она, принарядившись, вышла из своей комнаты, и Кейт не удержалась от улыбки – все эти вещички Крикет велела бы выбросить без всякой жалости. И только потом Кейт сообразила, что значит этот вызывающий вид. Девин ухватилась за последний шанс надеть любимую одежду и была готова нацепить на себя все сразу. Вряд ли она переживала, что Кейт доложит об этом Крикет.

Кейт направилась к древнему холодильнику с колой. Достала банку пепси для себя и «Чирвайн» для Девин. Рядом с кассой была витрина с мороженым, и она выбрала две порции.

– Это все? – спросила старушка за кассой, глядя на нее маленькими, зеленоватыми, как крыжовник, глазками.

– Да, – сказала Кейт. – То есть нет, – поправилась она и достала из кармана деньги. – Скажите, пожалуйста, мы сможем отсюда добраться до Сулея?

– Да, – ответила женщина, отсчитывая сдачу. – До Сулея около часа пути, если ехать по шоссе на юг. Но вы, наверное, хотите посетить сулейский аквапарк? Тогда вам лучше вернуться на федеральную трассу, так короче.

Аквапарк? Кейт не помнила, чтобы в Сулее был аквапарк.

– Нет, мне нужен пансионат «Потерянное озеро».

Старушка пожала плечами:

– Никогда о таком не слышала.

– Может, его уже там и нет. Это что-то типа лагеря с маленькими домиками для гостей.

– А-а-а… Вот оно что. Это в старой части Сулея. По старому шоссе как раз доберетесь. Все время держите курс на юг, никуда не сворачивайте.

– Спасибо.

Кейт окликнула Девин, которая успела разговориться о чем-то с туристами, и они вышли из вагончика. Кейт, прислонившись к машине, пила пепси, закусывала мороженым, а Девин носилась взад-вперед по гравию, полагая, что ветерок поможет расправить помятые крылышки. Минут через пять, пыхтящая и взмокшая, она подбежала к Кейт, залпом выпила свой напиток и проглотила мороженое.

Девин икнула, Кейт засмеялась, они залезли в машину и двинулись дальше на юг.

В течение следующего часа на душе у Кейт становилось все тревожнее, хотя она пыталась себя успокоить. «Подумаешь, еще одно маленькое приключение», – уговаривала она себя. Она жива, она все понимает, ситуация под контролем, и Девин должна это видеть. Пейзажи сменялись, как в калейдоскопе или в слайд-шоу: возделанные поля, песчаные пустоши с редкими соснами, озерца, окруженные кипарисами. Мать Кейт в прошлую их поездку к «Потерянному озеру» называла эти места «влажным Югом». Экзотическая, неизведанная земля – так это звучало в ее устах, – земля дикая и таящая в себе множество опасностей. Поселиться здесь могла только Эби.

Они наматывали милю за милей, но никакого «Потерянного озера» не было видно. Ни намека на пансионат с коттеджами.

Кейт сощурила усталые глаза, почти закрыла их, стараясь выжать хоть немного влаги.

– Осторожно! – вдруг закричала Девин.

Кейт быстро открыла глаза и, задохнувшись от страха, рванула баранку влево, чтобы не врезаться во что-то, очень похожее на огромного аллигатора, неожиданно возникшее перед ней на шершавой ленте шоссе. Машина, мчавшаяся навстречу, прогудела мимо, Кейт снова вернулась на свою полосу, затормозила и остановилась на обочине.

Кровь отлила от лица, Кейт похолодела, представив, что могло случиться. Быстро обернулась и увидела тот автомобиль, который укатил уже далеко по встречной полосе.

Но аллигатора нигде не было.

Девин тоже обернулась и посмотрела назад:

– Куда он пропал?

– Не знаю, – сказала Кейт.

С минуту они сидели и молчали. Наконец Кейт глубоко вздохнула и ободряюще улыбнулась дочери:

– Может, поедем в Сулей, поищем аквапарк? Думаю, там интересно.

Далековато они забрались. Но не ехать же обратно ни с чем. Пусть дочке хоть что-то хорошее запомнится из этой поездки.

– Нет, – ответила Девин, словно чего-то испугавшись. – Я хочу в «Потерянное озеро», хочу, чтобы у меня было последнее лучшее лето, как и у тебя!

Кейт легко провела ладонью по ее чудесным волосам. Под ними ощущалась теплая кожа, округлая макушка.

– Ох, Девин, – сказала она. – После того лета у меня еще не раз были прекрасные летние каникулы. И у тебя тоже будут. Давно я не приезжала сюда, сколько лет прошло… Забыла, где находится пансионат. В навигаторе информации тоже нет. Не исключено, что сейчас там вообще пусто.

– Мама, – в замешательстве пробормотала Девин, – но ведь мы уже приехали, смотри!

Она вытянула руку перед собой.

Кейт взглянула в указанном направлении и увидела на обочине, совсем близко, небольшую деревянную вывеску. На ней от руки было написано: «„Потерянное озеро“. Поворот налево».

Пораженная, Кейт посмотрела налево.

Между деревьями действительно виднелась старая, посыпанная гравием узенькая дорога. Она вела путешественниц к цели.

Дорога оказалась ухабистой, а по обочинам рос такой густой лес, что казалось, они едут в туннеле. Почва под колесами становилась все мягче и пружинила, затрудняя передвижение. И вдруг кроны расступились, и машина выехала на большую поляну. Вероятно, она предназначалась для барбекю, однако траву на ней давно пора было косить. Жаровни из красного кирпича кое-где крошились; краска на столиках облезла, и древесина от влаги грозила превратиться в труху. Зонтики над ними обветшали и вряд ли могли защитить от солнца.

По левую сторону возвышался узкий, желтого цвета двухэтажный дом, слегка покосившийся, словно застывший в поклоне. Справа раскинулось само Потерянное озеро – лужа с серовато-зеленой водой, окруженная деревьями, с ветвей которых свисали длинные бороды испанского мха, словно на берегу собрались дамы, склонившие длинноволосые головы к воде, чтобы напиться.

– Вот это да, – сказала Девин, вертя головой во все стороны. – Не думала, что увижу такое!

– Я тоже, – отозвалась Кейт.

Она осторожно вела машину по дорожке вокруг поляны. Они проехали мимо тринадцати стоящих на отшибе обветшалых домиков, выкрашенных черной, коричневой и оранжевой краской. Между ними вилась дорожка, выложенная замшелыми камнями. Ничто не говорило о том, что там кто-то живет: ни обуви на крылечках, ни складных садовых кресел у стен.

Кейт подъехала к длинному двухэтажному дому и остановила машину. Они вышли, захлопнули двери, и эхо раскатилось над поверхностью озера. В воздухе пахло зеленью: то ли влажной травой, то ли очищенным огурцом.

Непонятно, почему ее охватило чувство разочарования. Конечно, здесь все теперь не так, как раньше. Чего же еще было ждать?

Они вошли в дом, и над дверью тренькнул звоночек. Внутри пахло влажной древесиной, от кондиционера тянуло прохладой, как в старом морском музее. В небольшом фойе за истертой резной стойкой регистрации никого не оказалось, поэтому они заглянули в гостиную, заставленную пыльной, обитой ситцем мебелью. Там же высился до потолка встроенный стеллаж с полками, прогнувшимися под тяжестью сотен книг. Мать и дочь прошли дальше и очутились в столовой, где стояло несколько разнокалиберных столов со стульями. Стены были оклеены выцветшими фиолетовыми обоями, и темные узенькие половицы выскоблены так, что потеряли чуть ли не дюйм первоначальной толщины, словно кто-то каждый день усердно скреб их.

– Есть тут кто-нибудь? – позвала Кейт.

Ответа не последовало.

– Эби!

И снова в ответ тишина.

– Мы что, будем тут единственными постояльцами? – спросила Девин, когда они вернулись в фойе.

– Не думаю, что мы здесь останемся, моя милая. Вряд ли это заведение вообще открыто.

В ответ на эти слова в ноздри Кейт ударила волна весьма аппетитного запаха, и она оглянулась. В столовой было по-прежнему темно и пусто, но в дальнем углу на буфетной стойке стояло большое блюдо. Кейт могла поклясться, что раньше его там не было. Она немедленно направилась к нему. На блюде лежало несколько маленьких пирожков с ветчиной и сыром и два больших куска кекса с изюмом. Девин подбежала и теперь стояла рядом с матерью и принюхивалась.

– Ты заметила, кто это все принес? – спросила Кейт у дочери.

Та покачала головой.

В ту же секунду колокольчик над входной дверью брякнул, и в фойе вошла высокая худощавая женщина лет семидесяти. Увидев в столовой Кейт и Девин, она вздрогнула и остановилась. Появление двух незнакомок вывело хозяйку из глубокой задумчивости – мысли ее, должно быть, витали где-то за тысячи миль отсюда. Ее серебристые волосы были собраны в хвост, спадавший почти до пояса. Джинсы, белая футболка, ожерелье из больших зеленых камней на шее…

Она совсем не изменилась. Все остальное здесь, спору нет, стало другим, но только не она.

– Эби! – Кейт улыбнулась и облегченно вздохнула, словно нарочно долго сдерживала дыхание, дожидаясь этой минуты.

– Да?..

– Я Кейт Перис.

По лицу Эби было видно, что это имя ей незнакомо. Кейт помотала головой:

– Нет-нет, раньше меня звали Кейт Снодерли. Я ваша внучатая племянница.

– Кейт! – воскликнула Эби, узнав ее.

Она засмеялась, быстро прошла в столовую и обняла гостью. Кейт ответила тем же, и каким же хрупким показалось ей гибкое тело Эби! Пахло от нее все так же – каникулами, сдобными крендельками и ирисками.

– Глазам своим не верю! Неужели ты вернулась?!

Эби отстранилась, и Кейт протянула руку к Девин.

– Познакомься, это моя дочь Девин.

– Здравствуй, Девин, – сказала Эби. – Какой миленький у тебя наряд. – Она снова повернулась к Кейт. – В себя не могу прийти… Как вы сюда попали?

– У нас сейчас переезд в разгаре, собирали вещи и сегодня утром наткнулись на это, – ответила Кейт и достала из кармана сложенную пополам открытку. – Помните, вы прислали мне ее много лет назад, после того как мы с мамой и папой побывали у вас? А я не знала об этой открытке. Мама не показала мне ее. И вот мы с Девин решили прокатиться к вам, повидаться. Убедиться, что «Потерянное озеро» никуда не делось.

Эби взяла открытку, вгляделась в нее и слегка переменилась в лице – едва заметно, словно она, оставаясь на месте, сделала шаг назад.

– Мы с твоей мамой расстались на плохой ноте. Я сожалею об этом. Как поживает Куинн? – осторожно спросила она, возвращая карточку.

Кейт удивленно моргнула. Ну конечно, Эби ничего не знает.

– Шесть лет назад мамы не стало.

Эби поднесла ладонь к груди и слегка похлопала, словно успокаивая себя.

– Мне очень жаль, – вздохнула она. – Я… я не знаю, что сказать. А отец?

– Он тоже умер. Лет на десять раньше мамы.

– И мой папа умер, – сказала Девин. – В прошлом году.

Эби перевела взгляд на Девин, в ее карих глазах читалось сочувствие. Она прикоснулась к плечу девочки:

– Наверное, нелегко тебе пришлось. – Взгляд Эби скользнул по хрупкой фигуре Кейт с участием, будто та была собрана из мелких кусочков, а клей еще не вполне схватился, и она в любую минуту могла рассыпаться.

– У нас все хорошо, – произнесла Кейт. – Год был трудный, что и говорить, но сейчас все позади. – Ей стало немного не по себе, будто они только что поведали о своем горе совершенно незнакомому человеку. – Я не хотела грузить вас своими неприятностями. Мы тут ненадолго. Мне просто захотелось еще раз повидаться с вами.

– Ненадолго? Нет уж, мы вас так легко не отпустим! Сейчас скажем Лизетте, что вы приехали. Она очень обрадуется гостям, будет для кого готовить. Я вижу, она уже кое-что выставила для вас, выпечка осталась от обеда. – Эби кивнула на блюдо и направилась в сторону кухни.

Кейт послушно пошла за ней. Для Девин тоже особого приглашения не понадобилось. Девочка шагала следом как завороженная. Они прошли через дверь, открывающуюся в обе стороны, и оказались в кухне, оборудованной, на удивление, по последнему слову техники. Будто неожиданно попали в другой дом. Окон здесь не было, но света хватало благодаря зеркальным листам нержавеющей стали.

Возле холодильника обнаружился старый стул, который совсем не вписывался в обстановку. Его спинка была прислонена к стенке, и казалось, будто кто-то сидит на нем. Девин с любопытством уставилась на него.

У плиты хозяйничала маленькая женщина. Она повернулась, и Кейт увидела, что ей лет шестьдесят с небольшим. Черные волосы поварихи лоснились, как шерсть мокрой выдры, и в них ярко блестела седая прядь. Она становилась особенно заметной, когда женщина двигалась.

– Лизетта, у нас новые гости! Ты только посмотри, кто к нам приехал! Это моя племянница Кейт! Я же говорила, что она когда-нибудь вернется. И она привезла с собой дочку – знакомься, это Девин.

Лизетта бросила на Эби быстрый взгляд, значение которого Кейт не поняла, потом, не говоря ни слова, улыбнулась, подошла к гостям и расцеловала их в обе щеки.

– Кейт, не знаю, помнишь ли ты Лизетту Дюран. Мы уже пятьдесят лет с ней лучшие подруги, и почти все это время она живет с нами. В «Потерянном озере» Лизетта – незаменимый повар.

Нет, Лизетту она позабыла. Может быть, позже ее образ проступит в памяти, как фигура в тумане. К Кейт постепенно возвращались все новые подробности того незабываемого лета. Многие годы она хранила воспоминания о «Потерянном озере» – зрительные впечатления были смутны, зато чувства свежи по-прежнему. Кейт ясно помнила, что здесь она была совершенно счастлива.

– Спасибо за угощение, – сказала Кейт.

Лизетта скромно склонила голову.

– Отец Лизетты владел в Париже известным рестораном. Он так и назывался: «Дом Дюрана». Там однажды обедал Хемингуэй, – сообщила Эби. – Она у него научилась готовить. У отца, конечно, не у Хемингуэя. Ну, я сейчас принесу постельное белье, скоро вернусь.

Эби ушла, а Лизетта взяла записную книжечку, висевшую на шнурке у нее на шее, и написала: «Не верьте ни одному ее слову. Хемингуэй никогда не обедал у нас в ресторане. И мой отец ничему меня не учил. Он был сущим дерьмом. Меня научил готовить один красивый молодой человек. Его звали Робер. Он был в меня влюблен».

В кухню вошла Эби, под мышкой она несла сложенные простыни в клетку.

– Лизетта не может говорить, – пояснила она, заметив недоуменное лицо Кейт. – Она родилась без голосового аппарата.

– А что значит «голосовой аппарат»? – взволнованно спросила Девин, словно речь шла о том, что можно потрогать руками, о секретном механизме, который должен вырабатывать голос Лизетты.

– Потом объясню, – сказала Кейт.

– Ну, девочки, за мной. Сейчас я вас устрою, – позвала Эби.

Они двинулись к выходу, а Лизетта вырвала листок из блокнота и включила на плите горелку. Листочек с ее словами исчез в пламени с едва слышным шипением и искрами, превратившись в пепел как по мановению волшебной палочки.

Девин шла, пятясь, ей хотелось увидеть все до конца.

– Прихвати блюдо, и я провожу вас к домику, – сказала Эби, снимая ключ с крючка за стойкой.

Они вышли вместе, и Кейт повела их к «субару».

– А где все остальные? – спросила она, открывая одной рукой багажник, в другой держа блюдо.

Эби повернулась и оглядела поляну. Во взгляде ее сквозила тихая грусть с оттенком разочарования.

– К нам приехали всего двое, как раз перед вами. Захотели тряхнуть стариной. Совсем недавно я решила продать пансионат. Так что для «Потерянного озера» это последнее лето.

Кейт поняла, что в жизни Эби настал переломный момент. Так было и в прошлый приезд, когда они с родителями явились сюда сразу после смерти Джорджа. Словно обломки и мусор, которые волны после шторма выносят на берег.

– Извините, мы не знали. Мы у вас долго не задержимся.

Эби потрепала ее по щеке, и Кейт ощутила прохладу кольца с большим зеленым камнем. Этот жест успокаивал, словно прикосновение доброй феи.

– Живите сколько хотите… – Эби повернулась к машине. – Наверное, много багажа с собой прихватили?

Кейт заглянула в салон и оторопела. Заднее сиденье было завалено вещами.

– Девин, что это такое?

– Мой багаж, – ответила Девин. – Ты же сама сказала, я могу носить все, что захочу.

– И ты взяла с собой все?

Кроме дорожной сумки, здесь было как минимум четыре туго набитых рюкзака.

– Ну, что влезло.

– Но ты даже не знала, надолго ли мы едем!

– Почему? Знала.

– Яблоко от яблони недалеко падает, – улыбаясь, сказала Эби и вытащила один рюкзак.

Глава 4

Маленькие коттеджи стояли поодаль от берега, среди деревьев, которые укрывали их от влажного дыхания озера. Но его близость ощущалась – свежесть воды, как и жар костра, чувствуется даже на некотором расстоянии. Коттеджи были расположены, как дома в обычном поселке, в два ряда: шесть с одной стороны и шесть с другой, а между ними проходила мощенная камнем дорожка. Замыкал улочку тринадцатый домик, он стоял в самом конце, посредине, образуя тупичок.

Эби поднялась по ступенькам коттеджа под номером тринадцать, выкрашенного поблекшей от времени оранжевой краской, с черными ставнями. Угол остроконечной крыши нависал над дверью. Эби отперла ее, Кейт и Девин, нагруженные вещами, вошли следом за ней. Кейт вспомнила, что это был тот же самый домик, в котором пятнадцать лет назад она останавливалась с родителями. Она узнала и красный ворсистый диван, и дешевые пейзажи в рамках, и не сочетающиеся с ними дорогие предметы, например настольную лампу «Тиффани» с абажуром из цветного стекла и старинный библиотечный дубовый стол.

В другом конце комнаты рядом с кухонным столом виднелась дверь второго выхода. Девин побросала сумки и подбежала к ней.

– Мама, ты только посмотри! – воскликнула она.

Кейт подошла и через застекленную дверь увидела на заднем крыльце кучу сосновых иголок и веточек, словно некая гигантская тварь построила себе здесь гнездо. Она открыла дверь.

– Как ты думаешь, кто это сделал? – спросила Девин.

– Не знаю.

Послышался хруст, обе высунули головы как раз вовремя, чтобы увидеть нечто похожее на кончик хвоста, медленно прошуршавшего прочь и исчезнувшего за углом домика.

– На закате выходите на лужайку, – послышалось сзади.

Они вздрогнули и обернулись к Эби.

– По вечерам мы жарим мясо на огне. Уверена, что другим гостьям будет очень приятно познакомиться с вами.

– А здесь аллигаторы не водятся? – спросила Кейт, обнимая Девин.

– В Потерянном озере? – Эби засмеялась и помотала головой. – Нет, что вы. Все почему-то думают, что здесь должны водиться аллигаторы. Если честно, живи они здесь, дела мои в последнее время шли бы гораздо лучше. Нет, чтобы увидеть аллигатора, нужно ехать в Окефеноки. Ну что, придете ужинать на лужайку?

– Да. Да, конечно, – сказала Кейт. – С большим удовольствием.

Эби помедлила, глядя на них, словно на посланников, принесших неведомую весть. Наконец она повернулась и вышла, прикрыв за собой дверь. Кейт и Девин остались одни. Они молча оглядывали помещение.

Замечательно, добрались куда хотели.

И что теперь?

– Ну и чего мы ждем, малышка? – Кейт двинулась вперед. – Давай распаковываться.

Разложив вещи, они перекусили Лизеттиными пирожками и кексом перед открытой дверью. Кейт как зачарованная смотрела на погруженный в тишину, запущенный, обветшалый пансионат.

Пятнадцать лет назад она с родителями прожила здесь чуть дольше двух недель. Едва Кейт увидела библиотеку в гостиной хозяйского дома, она сразу вспомнила, как брала здесь какую-нибудь книгу, а потом уходила на мостки и проводила там целый день. Гостей у Эби тогда было много, но из сверстников Кейт – никого, и поначалу она скучала.

Но потом она познакомилась с мальчиком своего возраста. Он был не из пансионата. Просто жил где-то поблизости, в лесу. Она успела забыть, как его звали, имя затерялось в закоулках памяти.

Между Куинн и Эби вышло какое-то недоразумение, но Кейт было не до того – они с мальчишкой с утра до ночи дикарями скитались по лесу вокруг озера, выдумывая всякие истории и наблюдая, как воображаемое становилось реальностью. Туман над водой по вечерам превращался в призрачных дев. У каждой было свое имя и свой характер, хотя Кейт толком этого не помнила. Торчащие из воды кипарисовые корни оказывались забытыми пиратскими метками, оставленными когда-то давным-давно, и под ними наверняка таились клады. В поисках сокровищ дети каждый день ныряли, задерживая дыхание все дольше и дольше, пока… пока у них за ушами не выросли жабры. В то время Кейт было двенадцать лет, она никак не хотела взрослеть, и ей все казалось возможным. Потом они с родителями уехали – Кейт помнила, что это случилось внезапно, – а дома у нее начались трудности, которые принято называть проблемами пубертатного периода. А на следующий год умер отец.

Почему ей было так хорошо здесь?

Ответ довольно прост, он напрашивался сам собой.

Здесь она оставила свое детство.

Кейт отнесла пустое блюдо в кухонную раковину, а Девин отправилась в свою комнату, чтобы выбрать наряд к ужину. Кейт тоже пошла в свою спальню, собираясь застелить кровать, но вместо этого плюхнулась на голый матрас. Через несколько минут явилась Девин, увидела, что мать разлеглась на матрасе, и, ни слова не говоря, пристроилась рядышком.

Кейт обняла дочь, потом полезла в карман за телефоном. Ей предстояло совершить серьезный поступок, и она трепетала от страха.

Одной рукой она напечатала:

Нас с Девин нет дома. Не беспокойтесь. Я взяла ее с собой отдохнуть и заодно повидать пожилую родственницу. Вернемся через несколько дней.

Она отослала сообщение Крикет и немедленно получила ответ:

Какую еще родственницу? Разве ты не читала мою записку? Где вы???

Кейт вздохнула и ответила:

Вашей записки я не читала. Простите. Утром на чердаке мы с Девин обнаружили старую почтовую открытку от моей двоюродной бабушки Эби. Мы решили посетить ее пансионат «Потерянное озеро» в Сулее, неподалеку от границы с Флоридой. Не беспокойтесь. С нами ничего не случится. Мы скоро приедем. До встречи.

Она выключила телефон, пресекая поток новых сообщений от Крикет, и уставилась в потолок. Воздух был совершенно неподвижен, хотя покрытый пылью вентилятор на потолке медленно вращал лопасти то в одну, то в другую сторону. От напряжения у Кейт по коже бежали мурашки.

– Мне здесь очень понравилось, – прошептала Девин. – Поживем тут немного?

Кейт наклонилась и прижалась щекой к макушке дочери:

– Немного поживем.

– Как думаешь, папе понравилось бы здесь?

У Кейт перехватило дыхание, но она надеялась, что дочь этого не заметит. Когда-то Кейт делала все, что в ее силах, лишь бы Мэтт ни в чем не испытывал неудобства. Она всегда старалась прислушиваться к каждому его слову, угадывать и исполнять любое желание мужа. Мэтт не умел быть счастливым, но что-то в нем побуждало всех вокруг искать способы его осчастливить.

– Не знаю, – ответила она, хотя на самом деле знала.

Мэтту бы здесь категорически не понравилось. Он терпеть не мог отпусков, всегда держался поближе к дому, любил ездить по знакомым улицам и тропинкам на велосипеде и в наушниках.

– Здесь ему на велосипеде ездить негде, – сказала Девин.

– Да.

Девин минутку подумала.

– А мне все равно здесь нравится, даже если папе не понравилось бы. Это плохо?

– Нет, солнышко, – ответила Кейт. – Это вовсе не плохо. Твоему папе всегда хотелось, чтобы ты была счастлива.

– Я счастлива, когда вижу аллигатора, – тут же отозвалась Девин.

Это что-то новенькое.

– Правда? Почему?

– Потому что они здесь водятся.

– Здесь нет никаких аллигаторов, милая. Ты же слышала, что сказала Эби.

– А я думаю, что есть.

– Ладно. Тогда береги свои ножки, – усмехнулась Кейт.

Она наклонилась и сделала вид, будто хочет цапнуть ее за ногу. Девин засмеялась и увернулась. Но потом, словно под действием силы притяжения, снова перекатилась в объятия матери, где ей и полагалось быть.

Так они и уснули в свой первый день в пансионате «Потерянное озеро».

Уже смеркалось, когда Эби, Буладина и Селма вышли на лужайку, украдкой поглядывая на дорожку, ведущую к коттеджам. Они молча ждали чего-то – так ждут свежего ветра в душный день. Буладина и Селма встретили новость с энтузиазмом, хотя, само собой, демонстрировали полное равнодушие, когда Эби сообщила о приезде Кейт и Девин. Хозяйка пансионата прекрасно видела: старожилки несколько озадачены. Они не представляли, что им сулит визит новых гостей. Впрочем, и она сама не представляла. Все произошло так неожиданно, что Эби сомневалась: а было ли это на самом деле? Действительно ли она разговаривала сегодня в столовой с Кейт и Девин, а потом отвела их в домик? Или ей все это привиделось, когда она задремала за стойкой регистрации?

– Идут, – пробормотала Буладина.

Перед ней на столе стояла наполненная вином банка из-под варенья.

Эби оторвалась от гриля, подняла голову и увидела, как в полумраке на дорожке возникли две женские фигуры. Кейт не стала переодеваться, на ней были те же спортивные штаны и футболка, такая большая, что съехала с плеча, открывая бретельку бюстгальтера. А вот Девин принарядилась: надела «вареное» платье-майку, красные ковбойские сапожки, ковбойскую шляпу в тон и жилетку с бахромой.

– А она на тебя похожа, Эби, – продолжила Буладина.

– Кто, Кейт или Девин?

– Кейт, конечно.

– А с девочкой у вас, кажется, общее понимание стиля, – сухо прокомментировала Селма.

– Приму ваши слова за комплимент, – отозвалась Эби, глядя, как приближаются мать и дочь.

Втайне она была согласна с Буладиной. Кейт действительно на нее похожа. Зеленые глаза она унаследовала от сестры Эби, Мэрили. Зато нос, который был бы красивым, не будь он таким длинным, «жеребячьи» руки и ноги – это все как у Эби. Даже короткие, неровно подстриженные волосы, торчащие во влажном воздухе во все стороны, были точно такого же каштанового оттенка, как когда-то у Эби. В Кейт она много лет назад увидела себя, с одной лишь разницей: такой она представляла себя в мечтах или воображала, читая книжки, и ей захотелось поближе познакомиться с девочкой, узнать о ней как можно больше. Но Куинн, ее мать, тем летом разозлилась на Эби, забрала семью и уехала. И жизненный опыт подсказал Эби, что ей остается только ждать, держать, как говорится, дверь открытой и надеяться, что когда-нибудь Кейт переступит порог ее дома.

– Значит, говоришь, она появилась совсем недавно? – спросила Буладина.

– Я пыталась связаться с ней раньше, но мать ее помешала. А сегодня Кейт случайно обнаружила почтовую карточку, которую я послала пятнадцать лет назад. И сразу решила меня навестить.

– Из Атланты путь неблизкий. Стоит ли так далеко ехать, чтобы переночевать и сразу назад? – заметила Селма, задумчиво глядя, как над озером сгущается тьма.

– И что? – спросила Буладина.

– А то, что примчалась она неспроста. Ей что-то здесь нужно.

– Да помолчи уж, – буркнула Буладина. – Не слушай ее, Эби.

Кейт и Девин подошли, и Эби стала разгонять дым, густо клубившийся вокруг.

– Еще чуть-чуть, и сосиски готовы. Надеюсь, не подгорят. На таком гриле за ними нужен глаз да глаз, – сказала она. – Кейт, Девин, познакомьтесь, пожалуйста, это Буладина, а это Селма. Дамы, перед вами мои племянницы.

– Иди сюда, детка. Посиди со мной, – сказала Буладина Девин и похлопала по скамейке рядом. – Хочешь конфетку?

Она вынула из кармана штанов теплый, облепленный крошками мятный леденец.

Селма не торопилась знакомиться с новыми гостями, она все еще задумчиво смотрела на озеро. Селма сидела за соседним столиком одна, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, и платье ее ниспадало складками, как театральный занавес. Она обмахивалась, словно веером, старой поздравительной открыткой с изображением венчания в церкви Лас-Вегаса. При последних словах Буладины Селма фыркнула и опустила веер. Эби поняла, что хитрая старуха все подмечает.

– И это ты называешь конфеткой? Какая же это конфетка? Пойдем со мной… деточка, – сказала Селма, сделав вид, что забыла, как зовут Девин. – Я угощу тебя настоящими конфетами.

– Мама, можно? – спросила Девин.

Кейт обернулась к Эби, и та не удержалась от улыбки. Давненько никто не смотрел на нее такими глазами, ожидая указаний. Было время, так глядели на нее жители города. Именно за этим большинство местных жителей приезжали сюда. Эби всегда знала, что сказать и что сделать. Но постепенно и незаметно общение с ними шло на убыль – она сама не знала, почему вдруг перестала им помогать. Потому ли, что они редко наведывались, или наоборот? Эби кивнула: мол, ничего страшного, пусть девочка идет. Первое впечатление, которое Селма производила на женщин, всегда было ужасным.

– Хорошо, – сказала Кейт дочери. – Но съешь только после ужина.

– Селма, ты что, собираешься повести ребенка в свою хибару? – возмутилась Буладина. – Там же у тебя, как в борделе.

– А что такое бордель? – спросила Девин.

– Место, где можно увидеть только красивых женщин, – ответила Селма и прошествовала мимо.

Девин торопливо засеменила за ней, как собачка на поводке.

– Не беспокойтесь, – усмехнулась Буладина, заметив, что Кейт с некоторым беспокойством смотрит им вслед. – У Селмы действительно превосходные конфеты. Но не подумайте, что она угощает от чистого сердца. Нет! Она во всеуслышание заявляет, что у нее здесь самые лучшие конфеты, причем с подтекстом. Помяните мои слова.

– Мне кажется, Селма чем-то недовольна… Ей здесь не нравится? – спросила Кейт.

Буладина покачала головой:

– О нет, но ей больше нравится притворяться. Она приезжает сюда вот уже тридцать лет. Думаю, прежде всего – просто отдохнуть. Ведь она семь раз была замужем. Мне на ее месте хотелось бы хорошего отдыха. Однако в результате она получит еще одного.

– Еще одного? – не поняла Кейт.

Буладина наклонилась к ней поближе:

– Мужа, конечно. У Селмы есть восемь амулетов. Восемь надежных средств, чтобы заполучить мужчину, которого она выберет. Семь амулетов она уже использовала. И я с нетерпением хочу увидеть, на кого она потратит восьмой. Это должен быть кто-то очень крутой, поскольку он последний и все такое. Во-первых, человек с большими деньгами. А во-вторых, скорее всего, старикашка.

Кейт снова заглянула в лицо Эби. Та улыбнулась. Кейт нерешительно помолчала.

– Вы хотите сказать, у нее восемь настоящих амулетов? – наконец спросила она.

– Это она так говорит.

– Значит, она считает, что владеет магией, – произнесла Кейт и посмотрела туда, где скрылись Селма и Девин, вероятно жалея, что позволила дочери уйти со странной женщиной.

Заметив это, Буладина рассмеялась и похлопала Кейт по руке:

– Магию мы приплетаем, когда хотим получить нечто запретное. Селма думает, что она роковая женщина, и тем счастлива. А мы ей поддакиваем.

Через минуту бегом вернулась радостная Девин, в руке она сжимала кусочек шоколадки, завернутый в золотистую фольгу. Вслед за ней не торопясь пришла и Селма.

– У меня здесь самые лучшие сладости, – сказала она, снова садясь за свой столик, отдельно от всех.

– А что я вам говорила? – Буладина подмигнула Кейт. – Послушай, Селма, здесь в двадцати милях вокруг не сыщешь ни одного мужчины. Может, успокоишься?

– Ни за что, – отозвалась Селма.

– У Селмы правда лучшие сладости, – вставила Девин. – И я не хочу, чтобы она успокаивалась.

– Устами младенца… – промолвила Селма.

Уже совсем стемнело, и единственным источником света были гирлянды с лампочками, намотанные на шесты зонтов. Эби нашла эти рождественские украшения в кладовке и решила пожертвовать ими ради последнего лета. На поляне празднично сияли круглые пятна света; гости лакомились сосисками с китайской горчицей, подкладывали себе на картонные тарелки картошку с укропом; старожилы рассказывали, как весело здесь было в прежние годы. Припомнили лето, когда каждый день поливал дождик, и стало так сыро, что обои отклеивались от стен, а по поляне нельзя было пройти, не наступив на лягушку. И лето, когда было так жарко, что озеро почти полностью высохло, и гости переходили его вброд, отыскивая на дне безделушки, которые, должно быть, давно потерялись: монеты с добрыми пожеланиями, заколки для волос, солдатиков. Кейт по большей части молчала, но слушала с удовольствием. Эти рассказы ее успокаивали.

Эби то и дело поглядывала на нее. Кейт говорила, что после смерти мужа она пережила тяжелый год. С одной стороны, нет ничего необычного в том, что у вдовы нелегкая жизнь, особенно если она из рода Моррис. Но ее приезд говорил о многом. У нее имелся некий интерес, какая-то цель, что для убитой горем женщины из семейства Моррис довольно странно. Кейт производила впечатление человека, который в первый раз за долгое время вышел на воздух.

Наконец все насытились, и наступила тишина, если не считать ночных звуков живой природы – хоры лягушек, казалось, перекликались между собой с разных концов озера.

Девин достала полученную от Селмы шоколадку, и Кейт кивнула: можно. Шуршание обертки привлекло внимание Селмы. Как только Девин сунула шоколадку в рот и на лице у нее расплылась блаженная улыбка, губы Селмы тоже сложились в улыбку, но она сразу завяла, не успев распуститься.

– Хорошо сидим, как в прежние времена, когда были моложе. Я буду очень скучать по этому месту, – сказала Буладина, подливая в свою банку вина.

По вечерам она всегда была подшофе. Эби порой приходило в голову, что Буладина и приезжает сюда только потому, что здесь можно пить в свое удовольствие и никакие дети ей не указ.

– А знаете, что я придумала? Давайте устроим вечеринку. Прямо здесь. С декорациями, напитками, музыкой. Да! Надо же отметить прощание с «Потерянным озером»! В следующую субботу. Будет у этой истории хорошая концовка. Не самая лучшая, но все-таки.

Буладина порылась в сумочке, достала блокнот и ручку и стала что-то писать.

– А танцы будут? – поинтересовалась со своего места Селма.

– Если не против сплясать со мной, то да! – ответила Буладина.

– Нет уж, спасибо, – вздохнула Селма.

Прощальная вечеринка, значит. Смутившись, Эби встала и принялась собирать картонные тарелки и чашки. Кейт вызвалась ей помогать. Девин вытерла пальцы о платье и решила понаблюдать за лягушкой, желающей полакомиться привлеченными светом гирлянд насекомыми. Девин проскользнула мимо Селмы, и та демонстративно отпрянула, будто боясь, что девочка коснется ее измазанными в шоколаде руками.

– У тебя сохранился танцпол, который вы с Джорджем собирали для вечеринок? – спросила Буладина. – Помнишь, огромные деревянные квадраты, которые соединялись вместе?

– Да, видела недавно в кладовке, когда ходила за гирляндами, – ответила Эби. – Я про него совсем забыла.

– Хорошие были времена… Танцы летними ночами. – Буладина закачалась под воображаемую музыку. – По выходным Джордж даже оркестр нанимал. Помнишь? Кейт, а вы с Девин придете?

Кейт пошла к деревянной урне для мусора, стоящей возле гриля, и сунула в пластиковый мешок остатки ужина.

– Не знаю, будем ли мы еще здесь, – ответила она.

– О, а я-то думала, вы останетесь, – сказала Буладина. – Да и Эби надо помочь.

Кейт повернулась к Эби:

– Вам нужна помощь?

– В общем-то, переезд намечается большой, – проговорила Эби, сгружая остальные тарелки и чашки на поднос. «Да, переезд будет большой, даже очень, – подумала она. – Просто выше крыши».

– Буду рада помочь, чем могу.

Эби помолчала, не зная, что ответить. Лизетта, похоже, помогать не собирается. Правда, благодаря ей у Эби остается предлог не переезжать вовсе.

– Ты уверена?

– У Девин сейчас каникулы. Все наши вещи уже на новом месте. Я скоро должна выйти на работу в агентство недвижимости, которым владеет моя свекровь, но когда именно, еще не решено.

– А вы, значит, агент по недвижимости? – спросила Буладина.

– Нет, у нас с мужем был велосипедный магазин… – Кейт помолчала. – В прошлом году мужа не стало, и я продала бизнес.

Эти слова слегка отрезвили Буладину.

– Простите, – пробормотала она.

– Что ж, если вы действительно намерены немного здесь пожить, я от помощи не откажусь, – смиренно сказала Эби.

Прощальная вечеринка. Помощь в переезде. Все становится на свои места. Она до сих пор гнала от себя мысль, будто появление Кейт и Девин – это знак, и ничего продавать не нужно, потому что найдется способ спасти пансионат. Глупо, конечно, ведь ее родственники никогда не приносили хороших вестей.

Буладина в честь принятого решения отхлебнула полбанки вина и со стуком поставила ее на стол.

– Отлично! Значит, на вечеринке будет уже пятеро, – провозгласила она. – Нет, шестеро! Мы устроим праздничек днем, так что Лизетта тоже приглашена.

Кейт ничего не поняла:

– А Лизетта вечером не может?

– Лизетта считает, что есть вечером – не к добру, поэтому после захода солнца ничего не готовит. Вот почему у нас в столовой только завтрак и обед, а ужина нет. Джордж специально соорудил эти жаровни, чтобы гости сами готовили по вечерам.

Эби улыбнулась, увидев, что Кейт смотрит в сторону дома, где на втором этаже горит одно окно – в комнате Лизетты. По стеклу скользнула тень, словно Лизетта подошла к окну и наблюдала за ними.

– Наверное, мы вам кажемся странными, – сказала Эби.

– Вовсе нет. – Кейт покачала головой. – Именно это мне больше всего и запомнилось, когда я сюда приезжала.

Вдруг в отдалении послышался звук, который трудно с чем-либо спутать, – звук хрустящих по гравию автомобильных шин. Все как по команде повернули голову. Вскоре сквозь деревья прорезались лучи автомобильных фар. Кейт оглянулась, ища глазами Девин, испуганно позвала ее. Девин уже успела потерять интерес к лягушке и носилась по лужайке от одного освещенного места к другому. Она тут же прибежала к матери.

«Странно, – подумала Эби, – кто бы это мог приехать?»

Из темноты показалась темно-синяя «тойота», сделала круг и остановилась возле главного здания. Из нее вышел сухощавый человек лет шестидесяти с небольшим. Он застенчиво улыбнулся, поднял руку и помахал.

– Ага, теперь нас семеро! – радостно воскликнула Буладина, записывая его имя в блокнотик.

– Если он останется, я, так и быть, приду на вашу вечеринку, – изрекла Селма.

Буладина неодобрительно цыкнула:

– Ты же знаешь, он приехал не ради тебя.

– Это не значит, что я не могу с ним танцевать.

– Кто это? – спросила Кейт.

– Джек Хамфри, – сообщила Эби. – Тоже приезжает сюда каждое лето. Влюблен в Лизетту уже целую вечность. И знает, что сейчас у него есть последняя возможность. Посмотрите на Джека внимательно. У него лицо человека, который наконец очнулся.

– Мне это чувство знакомо, – отозвалась Кейт.

Как много Эби хотелось сейчас ей сказать! Хотелось объяснить, что пробуждение интереса к жизни после долгой скорби исключительно важно, что многим женщинам у них в роду так и не удалось справиться с собой, что она гордится Кейт, которая борется до конца, стремясь вернуться к нормальному существованию. Но она ничего говорить не стала. Она была способна уладить многое, но только не в семейных делах. В этой области все настолько сложно, что оставалось лишь смириться. Именно поэтому Эби и уехала из Атланты. Она сжала руку Кейт, а потом вытащила из мусорного бака пластиковый пакет и пошла к дому, чтобы поприветствовать Джека.

Потому что Лизетте давно пришла пора тоже проснуться.

Глава 5

Когда было еще совсем тихо и темно, хоть глаз выколи, Лизетта проснулась. Она поднялась и стала тихонько одеваться. Натянула шелковое белье – такие вещички до сих пор посылала ей из Парижа престарелая мать. Прохладное и скользкое, оно облекало тело, будто окутывая волной свежего воздуха. Покинув Париж, Лизетта поначалу мамины посылочки выбрасывала – из принципа. Она уже не была той тщеславной смазливой девчонкой, которую когда-то знала ее мать. Но прошло время, и для белья Лизетта стала делать исключение. Какое тут тщеславие, если, кроме тебя самой, твое красивое белье никто не видит? Потом она надела синее платье и свежевыстиранный фартук, пахнущий лимонным мылом, которое Эби использовала для стирки простыней и полотенец. Единственное мыло, побеждающее запах плесени – а от него не так-то просто избавиться в вечной сырости.

Лизетта беззвучно сошла вниз, чтобы приготовить завтрак, но сначала слегка приоткрыла скрипучую дверь в спальню Эби и убедилась, что та дышит. С тех пор как умер Джордж, она каждое утро заглядывала к подруге. Эби не знала об этом. Ей очень не нравилось, когда Лизетта слишком о чем-то беспокоилась. В этом смысле они были не равны. Одной только Эби, все умеющей и уверенной в себе, было позволено беспокоиться, в том числе о чувствительной и капризной Лизетте.

Она включила в кухне свет и принялась за работу. Стояла тишина, ни шороха, ни стука. С годами Лизетта заставила себя привыкнуть к утреннему затишью, несмотря на то что когда-то больше всего любила вечернее время, с его искрящимся весельем и атмосферой всеобщего возбуждения. Эту черту Лизетта точно унаследовала от отца и не отрицала этого. Его ресторан не закрывался до утра, работал дольше всех прочих в Париже, что притягивало натуры творческие и беспокойные.

На стул, стоящий в уголке возле синего холодильника, тихонько сел призрак Люка – он проделывал это каждое утро. Люк выглядел так же, как и в последний день, когда они сидели вместе за ужином и им обоим было по шестнадцать лет; добротная белая рубашка под мышками пожелтела от пота, вызванного волнением, глаза на юном лице жадно ловили каждое движение Лизетты. Именно таким он был за минуту до того, как она вручила ему роковую записку, подобную многим другим, что писала и раньше. Тогда Лизетта не понимала, каково быть отвергнутым, ведь ее еще никто не отвергал. И, узнав, что на следующий день он покончил с собой, она ужаснулась. Неужели она такое чудовище? Разве может человек заставлять другого страдать столь отчаянно, столь безнадежно? Она тоже заслуживает смерти, ведь изменить ничего нельзя.

Спасла ее Эби, великодушная, благородная Эби. И Лизетта решила следовать за ней повсюду. Так она в конце концов оказалась в пансионате «Потерянное озеро». Благодаря Эби характер Лизетты изменился к лучшему. Она понятия не имела, что делала бы без Эби. Сама эта мысль так пугала Лизетту, что она старалась отогнать ее подальше. Она не знала, как можно жить где-нибудь в другом месте. Нет, она никогда не вернется в Париж! Как Эби себе это представляет? Думает, Лизетта увидит мать и сразу захочет снова поселиться с ней под одной крышей?

Нет и нет. Никогда.

Без Эби, без пансиона, что останется у Лизетты? Один Люк? Но ее это никак не устраивало, ведь ему только шестнадцать лет, к тому же он призрак, а значит, мало что знает о реальной жизни.

Она на минутку оторвалась от дела, включила маленькую кофеварку, чтобы сварить кофе для себя и для Эби, и опять занялась луковым печеньем и фруктовыми ватрушками – такими она в детстве лакомилась в одной кондитерской. Лизетта была красивой девочкой, и там ее любили, всегда угощали сладким. Этой девчушке, Девин, ватрушки должны понравиться. Здесь так давно не было детей. Лизетта всегда очень им радовалась. А уж Эби тем более. Лизетта знала, что Эби, оборвав все узы с родственниками, жалела только об одном – что ей не пришлось видеть, как растет маленькая племянница. Но потом умер Джордж, а летом явилась повзрослевшая Куинн и Эби познакомилась со своей внучатой племянницей Кейт. Лизетта думала, что у Эби будут дети, она ведь всегда хотела детей… но не получилось. Может быть, сейчас, в третьем поколении, все сложится на славу.

А вдруг эти девочки, мать и дочь, сделают так, что Эби захочет остаться здесь! Или хотя бы не уедет за тридевять земель…

Лизетта знала, что Эби давно мечтала съездить в Европу. Они с Джорджем нередко обсуждали это. Эби часто снился Париж, и она всегда наутро делилась этим с Лизеттой. Лизетта слушала, и на душе у нее становилось тревожно, в чем она никогда не признавалась. В конце концов это всего лишь сон… Лизетте и в голову не приходило, как много значат для Эби такие сны. Она и не подозревала, что Эби решится принести «Потерянное озеро» в жертву, лишь бы воплотить сны в реальность.

Закончив с выпечкой, Лизетта включила в столовой большую кофеварку из нержавеющей сталидля гостей, сняла стулья со столов и подошла к окну – посмотреть, что там делается. Туман над озером казался живым и словно светился собственным странным светом.

Что-то привлекло ее внимание, и она наклонилась, прижавшись лбом к стеклу. По дорожке вокруг лужайки бежал трусцой мужчина в спортивной куртке с капюшоном, шортах и теннисных туфлях. Сначала она вздрогнула от неожиданности, ведь других гостей в этом сезоне не предвиделось. Но ей не нужно было заглядывать в лицо этому человеку, она и так его узнала.

Когда же он приехал? Скорее всего, ночью. А Эби ей ничего не сказала.

Лизетта отскочила от окна, поспешила в кухню и заперла за собой дверь. Но это же глупо. Зачем запираться? Не станет ведь Джек ломиться сюда. На такое способен человек решительный, а у Джека характер робкий.

Однако и застенчивость может быть по-своему решительна. Лизетта безоружна против чувств, которые упорно, исподтишка брали свое. Через какие щели они просочились к ней в душу? Джек настойчиво, искренне, с верой в победу годами прокладывал себе путь к ее сердцу. И в этом он был похож на Люка.

Она повернулась к Люку и увидела, что он улыбается ей из своего угла. Боже упаси, уж не одобряет ли он это безумие?

За спиной зашаркали. Лизетта оглянулась и увидела Эби – она вошла в кухню и стала наливать себе кофе. На ней была мешковатая розовая пижама, в которой она выглядела еще выше ростом и худощавее.

– Я так понимаю, Джек уже на ногах, – сказала Эби.

Лизетта закатила глаза и отступила от двери, к которой привалилась всем телом, словно не желая никого пускать на порог. После чего подскочила к духовке и стала доставать выпечку.

– Он прикатил ночью. Я собиралась взять тебя сегодня с собой в город, надо закупить продукты, но мне нужно составлять опись имущества. Ты же отказываешься помогать мне. Так что поедешь с Джеком, он согласился тебя отвезти.

Лизетта поставила на стол противень с выпечкой и быстренько черкнула в блокноте: «Не к спеху».

– Не думаю. Буладина решила устроить прощальную вечеринку. У тебя есть возможность помочь, иначе будет много выпивки без закуски.

Лизетта сощурилась, метнула взгляд на Эби, потом написала: «Я знаю, чем ты занимаешься».

Эби прочитала.

– Я? – Она улыбнулась, затем повернулась, собираясь идти к себе наверх с чашкой кофе. – Составлением описи, больше ничем.

Кейт услышала стук в дверь и открыла глаза. Она быстро села в кровати из кованого чугуна, огляделась и, вспомнив, где находится, пришла в себя. На заплетающихся ногах вышла в гостиную. Увидела, что дверь в комнату Девин все еще закрыта… и вдруг ее охватил необъяснимый страх: а если дочери там нет? Кейт открыла дверь – Девин спала на спине, раскинув руки и ноги. Ну просто морская звезда. Очки лежали на прикроватном столике; казалось, они смотрят на свою хозяйку с укоризной, словно без нее им очень одиноко.

В дверь снова постучали. Кейт подошла и отперла. В утреннем свете перед ней стояла Лизетта, держа поднос с завтраком – две тарелки, накрытые салфетками, две чашки и термос.

Ноздри защекотал запах чего-то соленого и печеного. У Кейт сразу потекли слюнки.

– Лизетта, – удивленно проговорила она, – что это?

Лизетта кивнула, желая пройти внутрь, и Кейт отстранилась. Лизетта вошла и поставила поднос на старый обшарпанный круглый столик, стоявший в углу, неподалеку от входа в кухню. Кейт смотрела, как Лизетта снимает салфетки с тарелок, на которых лежали фруктовые ватрушки, печенье и ветчина.

Она достала из кармана передника заранее приготовленную записку и конверт.

«Я хочу попросить вас об одолжении. Вы не съездите сегодня в город закупить для меня кое-какие продукты? Отвезти меня должна была Эби, но ей нужно составлять опись имущества. Деньги и список продуктов в конверте. Просто отдайте их девушке за прилавком. Она подберет все необходимое. Гостей приехало больше, чем я ждала, а Эби сказала, что Буладина устраивает вечеринку. Я приготовлю красивый торт».

– Конечно съезжу, – ответила Кейт. – Буду рада помочь.

На обратной стороне записки Лизетта написала: «Спасибо. Фруктовые ватрушки – специально для Девин. Они похожи на маленькие яркие драгоценности. Мне Девин очень нравится».

– Спасибо. Ей наверняка понравятся ваши ватрушки.

Лизетта улыбнулась, забрала бумажку, оставив только конверт. И вышла. Кейт проводила ее и уже собралась закрыть дверь, как вдруг, случайно бросив взгляд вниз, на верхней ступеньке крыльца увидела небольшую изогнутую кость. Заинтересовавшись, она подняла ее и поднесла к свету. Это был зуб животного, и ей показалось, что она такой уже видела, но никак не могла вспомнить где.

Кейт положила зуб на стол и села. Запустила пальцы в свои короткие волосы, потерла щеки и посмотрела на аппетитную снедь, разложенную на тарелках с цветочками.

Кейт налила себе в чашку кофе из термоса. Добавила сахар и сливки, сделав кофе цвета жженого сахара. Когда-то мама готовила ей такой же. «Такой сладкий, хоть целуй его», – приговаривала она. Мать была немного не в себе после гибели мужа, но иногда казалась почти нормальной. Кейт с матерью, когда могли позволить себе лишние траты, ходили в кино, тайком прихватив из дома сладости и напитки, чтобы не покупать в кинотеатре втридорога. По пятницам каждый вечер вместе смотрели телевизор, держа на коленях подносы с ужином. Иногда в будние дни по вечерам мать заплетала волосы Кейт в косы, надевала на нее ночной колпак и разрешала спать на своих любимых сатиновых наволочках, и косички оставались аккуратными до утра, когда нужно было идти в школу.

Жаль, что добрых воспоминаний так мало. Иначе возвращаться было бы гораздо легче.

Она откинулась на спинку стула и стала думать. А если вообще не возвращаться в Атланту? Спрятаться здесь навсегда. Глупые мечты, конечно. Так не получится. Эби продает пансионат. Факт остается фактом, и с этим придется смириться. Кейт согласилась жить со свекровью – несмотря на то что Мэтт этого не хотел и вопреки собственному желанию. Ведь она вовсе не хочет, чтобы Крикет заботилась о них с Девин. А причина слабоволия Кейт – это страх. Сейчас у нее много денег – от продажи дома и магазина. Она может делать что захочет. Уехать куда вздумается. Но она никогда не жила самостоятельно. Сначала подчинялась матери, потом мужу. Когда Мэтт умер, в жизни ее возникла пустота, которой прежде она не знала. Ей очень не хватало мамы и папы, но, только потеряв Мэтта, Кейт поняла, насколько она одинока… как собака, лишившаяся хозяина. Потом вмешалась Крикет и весь последний год заполняла пустоту ежедневного существования, однако ни свекровь, ни невестка не могли получить друг от друга того, что хотели. И все же это было лучше, чем ничего. Если Кейт не справлялась, если что-то забывала, всегда было кому ее поддержать. А что, если она снова на целый год впадет в состояние спячки? Если не сумеет быть такой матерью, в которой нуждается Девин? Если одна не сможет?..

Она протянула руку к печенью. Лучше сейчас не думать о грустном. Они с дочерью будут наслаждаться жизнью в этом пансионате с его сентиментальной мечтательницей-хозяйкой и немой француженкой-поварихой, с гостями, обладающими сверхъестественными способностями выскакивать замуж и горящими желанием устроить прощальную вечеринку.

Будут жить в свое удовольствие, наслаждаясь последним лучшим летом, прощаясь не с озером, но с чем-то гораздо более важным в жизни.

Джек Хамфри одиноко сидел в столовой главного здания. Перед ним на столе лежала сложенная местная газета. Он дважды прочитал ее от первой и до последней страницы.

Уже давно наступило утро, и он знал, что Лизетта в кухне готовит обед – что-то с корицей. Этот аромат успокаивал Джека, пробуждая воспоминания о глинтвейне, печеных яблоках и долгих зимних вечерах.

За окном послышались незнакомые голоса.

Ему стало любопытно, он подошел к окну.

Буладина сидела за столиком и делала записи в своем блокноте. Утром, за завтраком, она что-то говорила о прощальной вечеринке, в которой будут участвовать гости пансионата, и идея Джеку, в общем, понравилась. Буладина – милая женщина. Когда-то давно она преподавала литературу в колледже. Джек всегда считал, что люди, читающие книжки, не могут быть законченными мерзавцами. Поначалу ему казалось, что она предпочтет чтиво пустым разговорам, но он ошибся. Иногда, когда он сидел один в столовой, она подходила и подолгу с ним беседовала.

– Разве вы не хотите что-нибудь почитать? – спросил он ее однажды. – В гостиной полно книжек, сотни.

– Я все их читала, – засмеялась Буладина в ответ. – И хочу сохранить впечатление, какое они произвели на меня тогда. Сейчас я бы читала их совсем другими глазами.

Джек ничего не понял, но английский в школе никогда не был его любимым предметом.

За другим столиком, за спиной Буладины, восседала Селма. Она занималась отделкой ногтей. Джек сделал шажок назад, чтобы она его не увидела. Он знал Селму уже тридцать лет и до сих пор не мог понять, почему она всегда со всеми заигрывает, серьезно это у нее или нет. А ее, похоже, его недоумение очень забавляло. Он всегда старался ее избегать. Но это удавалось гораздо легче в компании других мужчин.

Дамы молчали, поэтому непонятно было, откуда слышны голоса. Потом он увидел высокую молодую женщину в коротком сарафане в цветочек и шлепанцах на босу ногу. С ней была девочка в смешной юбочке и велосипедном шлеме на голове. Она носилась вокруг матери, тараторя без умолку. Потом девочка бросила взгляд на Буладину, на Селму и о чем-то спросила мать. Та кивнула, и девчушка подбежала к Буладине и уселась рядышком.

Джек не сразу понял, куда направляется женщина, но через пару секунд ему стало ясно, что она идет к дому.

Он подбежал к своему столику и сел.

Джек никогда не был человеком светским.

И это странно, потому что происходил он из старинного рода энергичных южан города Ричмонда. У него было трое братьев, все старше его, один стал адвокатом, другой – диктором на телевидении, третий – коннозаводчиком. Джек рос в атмосфере, где оглушительно гремели только их голоса, заглушая его собственный. Иногда ему хотелось заткнуть уши, чтобы вообще ничего не слышать. Он вечно скитался в поисках тихого уголка. Родители только качали головой, считая, что трех уверенных в себе, пробивных молодых людей в семье вполне достаточно. Джек, конечно, знал, что родители страстно любили его, да и братья нередко зарабатывали синяки в драках со школьными забияками, которые дразнили младшего. Но в будущем никто не ждал от него многого. Он и сам не знал, на что способен. Учился он прекрасно, но когда настало время поступать в колледж, неуверенность в своих силах парализовала его волю. Он понятия не имел, на что годен в этой жизни. Став студентом, он в первый же день поделился своими страхами с матерью, которая пришла к нему в кампус.

– Что ж, сынок, раз уж ты не любишь смотреть людям в глаза, смотри на их ноги, – засмеялась она и поцеловала сына в щеку.

Так он и стал ортопедом.

Впрочем, когда он делился воспоминанием с кем-либо, все смеялись. Эта история стала для него палочкой-выручалочкой на случаи, если не удавалось отвертеться от очередной вечеринки или приема.

В первый раз он попал в пансион «Потерянное озеро», когда старший коллега по работе в Ричмонде пригласил его провести летний отпуск с ним и с его женой. Скорее всего, он пожалел Джека, ведь тот из-за собственной замкнутости и необщительности сторонился даже сиделок, не говоря о коллегах. Правда, с годами он кое-как преодолел этот барьер. Старый доктор скоро вышел на пенсию, куда-то уехал, однако Джек каждое лето возвращался в «Потерянное озеро». Здесь всегда было тихо, и это ему очень нравилось. Ему нравилась удаленность этого места от шумных городов. Нравилось, что завсегдатаи, узнав его поближе, перестали осуждать за крайнюю застенчивость, которая мешала ему смотреть собеседнику в глаза. Но больше всех Джеку нравилась молчаливая женщина, работающая в кухне.

Прежде он и не знал, что человек может быть таким тихим. Присутствие Лизетты действовало на него умиротворяюще, рядом с ней Джек отдыхал душой и в итоге бо́льшую часть времени стал проводить в столовой, рядом с кухней, поближе к Лизетте. Иногда она выносила ему на дегустацию борщ или сэндвич с копченым лососем. Улыбаясь, она ставила перед ним тарелку с едой и возвращалась в кухню. Один раз Лизетта даже протянула руку и коснулась его волос, но, кажется, сама была потрясена своим порывом и больше никогда так не делала.

Быть рядом с ней – ни с чем не сравнимое удовольствие. Прежде, где бы он ни оказался, вокруг всегда разговаривали. От людского гомона было некуда деться даже во время балетного спектакля. Джек ходил на балет нарочно, чтобы побыть на людях и вместе с тем не слушать их, но со всех сторон доносились реплики, произносимые, правда, шепотом. А Лизетта не только молчала, она и двигалась почти бесшумно. «Почему весь мир не такой, как Лизетта?» – думал порой Джек. Мир совсем другой. Об этом ему частенько говорила мать. Мир не похож на него и не собирается ради него меняться. Уверенно идти по жизни, объясняла она ему, означает не возмущаться при мысли, что мир не таков, каким тебе хочется его видеть.

Когда Эби позвонила Джеку и сообщила о продаже «Потерянного озера» и отмене брони, она добавила кое-что еще.

– Лизетта, – сказала она, – пока еще здесь, и останется на все лето… я говорю это на случай, если вы захотите ей что-нибудь сказать.

Сначала эта новость его никак не тронула. Прежде всего, он подумал, что его планы на лето изменились. И что теперь делать? Где отдыхать? В ту ночь ему приснилась девушка, стоящая на мосту. Джек проснулся и понял: это была Лизетта, и если бы она прыгнула, он бы никогда больше не увидел ее. Раньше он знал, что она в пансионате, ну а теперь, когда закончится лето, где ее искать? Эби хочет, чтобы он с Лизеттой о чем-то поговорил. А о чем именно? Сказал нечто такое, чтобы она осталась? Он терпеть не мог действовать без подготовки, однако быстро собрал вещи и на следующий день двинулся в путь.

Наутро – первое его утро на озере в этом сезоне – Джек проснулся и решил, как всегда, отправиться на пробежку. Затем, увидев, что в столовой горит свет, зашел в дом. Уселся поближе к кухонной двери и стал ждать, когда выйдет Лизетта. Она не показывалась. Странно, Лизетта всегда чувствовала его присутствие. Не дождавшись, Джек побрел к себе, чтобы принять душ и переодеться. Когда вернулся, завтрак для гостей уже подали, но Лизетты нигде не было.

Накануне вечером Эби попросила Джека отвезти Лизетту в город за продуктами, и он с радостью согласился. Интересно, как пройдет их поездка? Они будут рядом, окруженные тишиной, словно в стеклянном шаре, и шум мира останется «за бортом»? Он не сомневался, ему это очень понравится. Утром он спросил Эби, готова ли Лизетта ехать, но хозяйка пожала плечами. Потом она ушла, объяснив, что ей надо заниматься описью имущества в домиках. Джек уселся в столовой и прождал Лизетту добрую половину утра.

Открылась входная дверь, и молодая женщина, которую он видел из окна, вошла с полным подносом пустых тарелок. Она улыбнулась ему и направилась в кухню. Джек заметил, что у нее приятное, открытое лицо и манера неслышно передвигаться. Незнакомка, право, вызывала симпатию. Она постучала в кухонную дверь, потом дернула за ручку. Дверь была заперта на ключ.

Джеку это показалось странным. Лизетта никогда не запиралась в кухне. Может, что-то случилось?

– Лизетта, это я, Кейт. Я уже ухожу. Принесла пустые тарелки после завтрака, – позвала женщина.

Ожидая Лизетту, она обернулась к Джеку:

– Вы, наверное, Джек. Меня зовут Кейт. Я внучатая племянница Эби.

– Приятно познакомиться, – пробормотал он, кивнул и уставился в пол.

В эту минуту в щель под дверью просунулась записка.

Кейт удивленно посмотрела на нее. Записка лежала, касаясь ее ноги. Стараясь удержать поднос, молодая женщина наклонилась и подняла ее.

– Гм, – хмыкнула Кейт, прочитав.

Джеку хотелось спросить, о чем же там говорится, но он промолчал.

Кейт подошла к буфетной стойке и поставила на нее поднос. Листок положила рядом.

– Я тоже рада познакомиться с вами, Джек, – сказала она и направилась к выходу.

Едва за ней закрылась дверь, Джек вскочил и бросился к стойке. На листке из блокнота красивым легким почерком Лизетты было написано: «Оставьте, пожалуйста, тарелки на стойке. Потом заберу».

Наверное, она очень занята там, на кухне. Лучше ей не мешать. Но может быть, она не знает, что он здесь. Может, ждет, когда он постучит и окликнет ее, как только что сделала Кейт. Для большинства людей это совершенно естественно.

Джек подошел к двери и постучал:

– Лизетта! Это я, Джек! Джек Хамфри. Я приехал вчера вечером. Эби попросила отвезти вас в магазин за продуктами. Я лишь хочу сказать, что буду ждать вас здесь, пока вы не будете готовы ехать.

Через несколько секунд из-под двери вылетела записка: «Я уже попросила Кейт привезти мне все необходимое. Ждать не нужно. Простите, что Эби заставила вас потратить время».

– Да ничего страшного, у меня полно времени. Я тут сижу, газету читаю. Я буду ждать здесь.

Джек знал, что Лизетта все еще стоит за дверью. Он словно наяву видел, как сквозь дверное полотно проступает ее силуэт. Прошло еще несколько секунд. Он ждал новой записки. Но ничего больше не появилось. Наверное, пора уходить. Но он никак не мог заставить себя двинуться с места.

Вдруг заскрипела задвижка, он отступил, и дверь распахнулась.

На пороге стояла Лизетта. Она вздохнула, забрала свою записку, которую Джек все еще держал в руке, и нетерпеливым жестом велела ему войти в кухню. Оглядела столовую, убедилась, что там никого больше нет, быстро прошла к буфетной стойке, взяла поднос с запиской, которую написала для Кейт, вернулась, поставила все на стол и потом снова заперла дверь.

Она написала в блокноте: «Можете побыть со мной здесь. Но не говорите Эби. Ведите себя тихо».

– Конечно, – сказал он. – Я бы очень хотел побыть с вами. Мне приятно смотреть, как вы работаете.

Он двинулся к единственному в кухне стулу, но Лизетта схватила его за руку, помотала головой и подняла палец, приказывая ему подождать.

Лизетта вышла в коридор и вскоре вернулась со старым скрипучим офисным креслом. Поставила его у стены напротив холодильника и указала на кресло пальцем. Джек послушно сел.

Она постояла минутку, глядя то на стул у холодильника, то на гостя. Наконец всплеснула руками, словно в беззвучном споре с неизвестным оппонентом она так и не одержала верх.

Потом Лизетта собрала свои записки, отнесла к плите и одну за другой сожгла.

Он с изумлением наблюдал, как ее слова превращаются в пепел.

Разве можно где-нибудь еще отыскать столь удивительное создание? Джек вдруг перестал беспокоиться о том, куда ему податься после продажи «Потерянного озера». Теперь его больше волновало, куда поедет Лизетта. Джек все-таки научился жить среди людей в этом странном шумном мире.

Он догадывался, что Лизетта может жить только здесь.

– Девин, давай скорее, поехали! – позвала Кейт, выходя из дома.

«Так вот он какой, человек, влюбленный в Лизетту», – думала она.

Интересно было бы понаблюдать за Джеком, если, конечно, они с дочерью поживут здесь подольше. Кажется, он человек хороший, добрый. Видно, что сильный – крепкий, мускулистый. Вокруг рта – скобочки морщин, словно все, что он хотел сказать, уже сказано.

– Девочки, куда направляемся? – спросила Буладина, отвлекаясь от своих заметок и глядя на бегущую к машине Девин.

– В магазин, Лизетта попросила.

– Не против, если я с вами? Нужно кое-что прикупить для вечеринки.

– Нисколечко.

Буладина сунула блокнот в сумочку, с некоторым трудом встала:

– Селма! Мы едем в магазин. Надо купить еще вина.

Селма сидела за соседним столиком и подпиливала ногти:

– Зачем тебе столько вина? Разве алкоголь полезно пить вместе с лекарствами?

– Я не принимаю лекарств.

– А-а-а, тогда все ясно, – протянула Селма и подула на кончики пальцев.

– Поехали с нами, – сказала Буладина и, шаркая, подошла к ней. – Это же для вечеринки.

– Для вечеринки, на которой меня не будет?

– Ты же говорила, что забыла взять лосьон для рук. Вот заодно и купишь.

– В отличие от тебя, у меня есть своя машина. И за лосьоном я могу съездить в любое время. Может, мне он вообще не нужен.

Селма вытянула перед собой руки, оглядела.

– Для моей кожи полезен этот влажный воздух.

Буладина пожала плечами:

– Что ж, как тебе будет угодно.

Селма проводила ковыляющую к машине Буладину долгим взглядом. Как только Кейт помогла старушке устроиться на переднем сиденье, Селма вздохнула и встала.

– И почему я вечно тебя слушаюсь? – произнесла она с таким видом, будто ее силком тащили за собой.

Она подошла к машине:

– Может, я хотя бы сяду на переднее сиденье?

– Нет, – отрезала Буладина и захлопнула дверь.

Селма открыла заднюю дверь и со значением посмотрела на Девин:

– Ну-ка, подвинься… девочка. Я не хочу помять платье.

– Мне оно очень нравится.

– Спасибо. На тебе тоже… ансамбль ничего себе.

– Спасибо, – кивнула Девин.

Она гордилась своим нарядом – балетную пачку дополняли ковбойские сапожки и ярко-розовый велосипедный шлем с логотипом «Ферис уилз». Его незадолго до смерти подарил ей отец. На велосипеде она не ездила, говорила: мир слишком быстро летит мимо, ничего толком не разобрать. Однако ей казалось, что, когда на голове шлем, – папа рядом. Мэтт этого так и не понял. Он подарил дочери шлем, потому что видел: ей нравится такой «головной убор». Но так и не успел узнать, что это значило для нее.

Кейт посмотрела на дочь в зеркало заднего вида и улыбнулась.

– Ремни пристегнули? – спросила она разношерстную компанию. – Тогда поехали.

Ряд обшитых вагонкой домов, выкрашенных голубой краской, остался позади. Кейт подрулила к кольцевой развязке посредине города и снизила скорость. Она не помнила, заезжала ли сюда в прошлый раз, а потому несколько растерялась. В центре Сулея красовалась старая и проржавевшая от времени башня, похожая на силосную, возвышавшаяся над магазинами, которые выстроились вдоль кольца. Кейт удивленно разглядывала эту башню – уж очень нелепо она здесь смотрелась. Вокруг нее были припаркованы автомобили. Рядом была вывеска: «Сулей. Зернохранилище. Построено в 1801 году». Неподалеку висела другая, гласившая: «Встречайте Сью, муниципальную корову, по субботам с девяти до часу».

Кейт отыскала вывеску «Свежие продукты» и остановила перед ней машину. Все вышли и двинулись в магазин. Здесь было все для нужд путешествующих, а кроме того, имелись отдел кулинарии и кафе. Деревянные полы приветливо поскрипывали, пахло вафельными стаканчиками. Буладина прямиком направилась к винным полкам. Селма со скучающим видом подплыла к овощному прилавку, выбрала один стручок сладкого перца, рассмотрела его со всех сторон и со вздохом положила на место. Кейт и Девин подошли к кассе и стали ждать, пока блондинка с хвостом на затылке не наговорится по телефону.

– Ты бы лучше помогла Буладине, – сказала Кейт дочери. – А то еще уронит.

Через несколько минут блондинка закончила разговор и обратилась к покупателям:

– Простите, что заставила вас ждать.

– Ничего страшного, – ответила Кейт и протянула ей конверт от Лизетты.

Девица прочитала список, посмотрела на Кейт:

– Вы остановились на озере?

– Да. Приехали повидаться с Эби. Она моя двоюродная бабушка.

Девица подняла обе руки и потуже затянула хвост. Ей было не больше двадцати одного.

– Что-то раньше я здесь родственников Эби не встречала.

– В последний раз мы приезжали давно, пятнадцать лет назад.

– А-а-а… Понятно. Сейчас подберу все, что в списке, и сложу в коробку. Подождите минутку, – сказала блондинка. – Лизетта любит заказывать странные продукты из Франции, но покупательница она хорошая. Не то что некоторые из вашего «Потерянного озера». Там есть одна старуха, она каждое лето отдыхает. Когда приезжает к нам, все женщины убить ее готовы. А мужики как увидят, так давай хвостом вилять. Мой папа, например, дурак дураком становится. Не знаю, что он в ней нашел. У нее еще такие ужасные рыжие волосы.

– Селма, что ли? – Кейт кивнула в сторону Селмы, которая, смеясь, слушала человека, раскладывающего на прилавке груши.

Девица скорчила гримасу:

– Да, она.

– Она приехала с нами.

– Я вам не завидую. А вот та маленькая старушка мне очень нравится. Она всегда покупает вино, девушки на кассе спрашивают, когда она родилась, чтобы записать в журнал, а она вечно что-нибудь выдумает. То скажет – двенадцатого октября тысяча четыреста девяносто второго года, а то – четвертого июля тысяча семьсот семьдесят шестого[7].

Они разом повернулись в сторону Буладины, пристроившейся к очереди в кассу. Она набрала кучу бутылок, ей даже пришлось разогнуться, чтобы их поднять. Девин стояла у нее за спиной: если старушка начнет падать, ее успеют подхватить.

– Глазам своим не верю, – продолжала девушка. – Куда ей столько вина? Она же вчера уже накупила.

Кейт улыбнулась и пояснила:

– Буладина устраивает для Эби прощальную вечеринку.

– Так значит, это правда? Эби продает «Потерянное озеро»? Вчера Буладина заикнулась об этом, но сами понимаете, это же Буладина… Она может наговорить все что угодно.

– Правда. По крайней мере, так сказала сама Эби.

– Очень жаль. Я давненько не видела Эби, но она всегда ко мне хорошо относилась. Когда я училась в школе, Эби разрешала приходить с парнем на озеро, и мы брали у нее лодку. Она говорила, что влюбляться лучше всего на середине озера.

Девушка рассеянно принялась теребить густо намазанные тушью ресницы:

– А когда вечеринка?

– Кажется, в субботу, после полудня.

Девушка кивнула, сняла картонную коробку со штабеля за спиной и отправилась за продуктами для Лизетты.

– Кажется, я нечаянно пригласила эту девицу к нам на вечеринку, – сказала Кейт, становясь в очередь позади Буладины и Девин.

Заодно она взяла у старушки несколько бутылок, облегчая ее ношу.

– О, ничего страшного, – отозвалась Буладина. – Больше народу – веселее будет.

– Веселее? Ты о чем? – спросила подошедшая к ним Селма.

Все четверо уже привлекали к себе всеобщее внимание. Они не были похожи на обычных туристов – немолодая женщина в облегающем красном платье и на каблуках; старушка с двумя корзинами, из которых торчали горлышки винных бутылок; бойкая девчонка в очках, в балетной пачке и с нелепым велосипедным шлемом на голове, и Кейт в придачу. А ведь еще нет и двенадцати дня.

– Не о чем, а о ком. О дочке хозяина. Бриттани. Она тоже придет на вечеринку, – ответила Буладина.

– Эта девица терпеть меня не может.

– Сможет, если перестанешь заигрывать с ее папочкой. Впрочем, ты все равно не придешь. Тебе-то что?

– Ничего, – отрезала Селма и отошла в сторону.

Глава 6

Уэс Паттерсон сидел в ресторане напротив магазина «Свежие продукты» и наблюдал за высокой молодой женщиной, которая вышла оттуда. У нее была копна каштановых волос, которые разлетались от быстрой ходьбы и падали на глаза неровной бахромой. Она остановилась и, убрав непослушные пряди, осмотрелась. Вглядываясь куда-то из-под руки, на секунду замерла – так, бывает, на пляже человек всматривается в необъятный простор океана. Она словно не ожидала увидеть здесь столько перемен! Казалось, даже растерялась немного. Из супермаркета выбежал мальчишка и что-то ей сказал, она повернулась к нему и улыбнулась. Затем открыла багажник зеленой «субару», мальчишка принес и поставил туда коробку с продуктами. Женщина дала ему на чай. Потом помогла немолодой даме дотащить до машины несколько бутылок вина и сесть на переднее сиденье.

Тем летом, пятнадцать лет назад, волосы ее были гораздо длиннее. Темные, они поразительно контрастировали с глазами – зелеными, как летняя трава по утрам. Уэс не мог оторвать от нее взгляда. Он частенько гадал, узнает ли он ее при встрече. И вот – узнал сразу. Она, конечно, повзрослела. Плавные изгибы ее фигуры восхитили его. Да, сердце подсказало бы, что перед ним Кейт, где бы он ее ни увидел. Ведь она подарила ему лучшее лето в жизни. Однако воспоминания об этом неизменно возрождали в памяти самый худший период, который наступил следом.

С ней была какая-то девочка. Не очень похожа на Кейт. Дочь? Скорее всего. В ней было нечто, неуловимо напоминающее мать. Почему-то он представлял, что именно такой ребенок должен быть у Кейт.

Что она здесь делает после стольких лет? Его охватило смутное чувство тревоги, как бывает в первые секунды, когда вдруг понимаешь, что потерял бумажник. Он даже протянул руку к заднему карману, нащупал бумажник, а заодно проверил и ключи в переднем кармане.

С Кейт было еще двое гостей из пансионата, которых он запомнил с тех давних пор, когда жил возле озера. Значит, она приехала навестить Эби, и ее визит не имеет отношения ни к нему, ни к его письму. Эта мысль, казалось бы, должна была поднять Уэсу настроение, но беспокойство охватило его еще сильнее.

– Ух, какая! – проговорил пожилой мужчина, который сидел рядом с Уэсом за стойкой. Он не отрываясь смотрел сквозь стекло витрины в сторону магазина.

– Дядя Ласло, тебе не кажется, что ты слегка староват для нее? – усмехнулся Уэс.

– Я не про мамочку. Я про ту, рыжую, – сказал пожилой мужчина, наблюдая, как Селма открывает заднюю дверь машины и ждет, когда усядется девочка.

Селма садиться не торопилась, словно знала, что на нее смотрят. Она едва заметно улыбнулась, высоко задрала юбку и нырнула в салон, устроив настоящее шоу.

– У меня всегда была слабость к рыженьким, – вздохнул дядя Ласло.

– А что, Делорис твоя перекрасилась? – спросил Уэс.

– Нет, все еще брюнетка, – ответил тот и положил в рот последний кусок пиццы с ветчиной и ананасом.

Он вытер губы жирной от масла бумажной салфеткой и бросил ее на стойку:

– Несколько дней пробуду в гостинице «Аквапарк», с Делорис и девочками. В выходные приезжает поверенный с документами. Я рад, что мы проворачиваем с тобой это дельце, сынок. С такой недвижимостью нас ждут великие дела.

Он протянул руку.

Уэс секунду смотрел на его пухлую ладонь.

– Руки будем пожимать, когда Эби продаст, – заметил он.

– Что ж, пожалуй, – сказал пожилой и направился к выходу.

– Может, как-нибудь соберемся все вместе? – крикнул ему в спину Уэс. – Мы с тобой, девочки, Делорис. Посидим, поболтаем…

– Хорошо, хорошо, – ответил дядя Ласло, не оборачиваясь, – там видно будет.

Уэс смотрел, как его дядя вышел на улицу, замахал руками над головой, словно на него набросились полчища невидимых насекомых. Усевшись в стоящий у тротуара «мерседес», он достал из кармана штанов платок и вытер неестественно гладкое лицо и шею.

Зеленая «субару», стоявшая на другой стороне площади, уже уехала.

– Ты заключаешь сделку с дьяволом, – сказал бородач с проседью, высунув голову из кухни.

Это был его повар, Грэди. Разумеется, он подслушивал. Да и все остальные в маленьком ресторанчике, декорированном в стиле начала восьмидесятых «пицца-шик» – в прежнем воплощении она существовала как «пиццерия-пассаж», – все поголовно внимательно слушали, подавшись вперед, а если разговаривали, то шепотом, навострив уши. И разговор наверняка скоро дойдет до Эби.

– Знаю, – отозвался Уэс и начал собирать с витринной стойки тарелки с салфетками – свои и дяди Ласло, не дожидаясь официантки. – Мне-то зачем цепляться за эту землю, если Эби продает свою? Мой участок со всех сторон окружен ее владениями. Что он может стоить сам по себе?

– Все еще не могу поверить, что она продает свою недвижимость, – сказал Грэди, качая головой. – Ее пансионат – целая структура.

– За все эти годы Эби помогала многим горожанам. Если она действительно хочет уехать, мы должны ее поддержать. «Потерянное озеро» больше не дает дохода.

– Если уж начистоту, помочь ей надо было давно. – Грэди сощурил крохотные коричневые, словно мраморные шарики, глазки. – Ты только представь, что там будет, когда все застроят? Вспомни пейзаж к северу от автострады. Он совершенно изменился, когда твой дядя построил аквапарк и торговый центр. Ты уж повлияй на него, пусть хоть на этот раз не очень портит природу, слышишь?

– Перемены всегда к лучшему, Грэди, – сказал Уэс и вручил ему тарелки.

Открылась дверь, и в ресторанчик вошла блондинка с хвостом на затылке.

– Ну что? Это уже решено! – драматическим голосом возвестила Бриттани. – Я своими ушами только что слышала от ее племянницы: Эби продает «Потерянное озеро».

– Знаем, – сказал Грэди. – Мы тоже только что слышали об этом. Уэс тоже продает свою землю, и тому же застройщику.

– Я в отпаде, – заявила Бритт и плюхнулась за ближайший столик. – Больше никто не покатает меня на лодке. А это значит, я никогда не выйду замуж! Уэс, давай заключим договор. Если к тридцати годам ты не женишься, а я не выйду замуж, мы поженимся с тобой.

Уэс засмеялся. Когда рядом были другие парни, Бритт всегда с ним заигрывала. Похоже, смотрела на него вроде как на запасной вариант. Может, потому, что он всегда рядом? Их всего несколько осталось – парней ее возраста, которые не работают в аквапарке или в торговом центре или вообще не уехали из города.

– Мне тридцать исполнится гораздо раньше.

– Я буду готова.

– Да чего тебе ждать, Бритт? Кругом столько парней, бери любого.

– А я что делаю? Я ж и говорю: женись на мне.

– Я не тот, кто тебе нужен, – сказал Уэс, похлопал ее по плечу и направился к двери в гараж под рестораном. – Если кто спросит, я в «Потерянном озере».

– Мне нужен сыр, – услышал он голос Бритт за спиной, – Эби в субботу устраивает на озере прощальную вечеринку. Я тоже, наверное, пойду, попрощаюсь с молодостью.

– Прощальную вечеринку? – переспросил Грэди. – Слушай, отличная идея. Я захвачу куриные крылышки и тоже приду.

Уэс так резко свернул с шоссе на дорогу из гравия, ведущую в «Потерянное озеро», что из-под колес брызнули камешки. Он боялся опоздать. Ему непременно нужно было объяснить Эби, что происходит, пока не объяснил кто-нибудь другой. Он был обязан это сделать.

Уэс хотел, чтобы она знала: все, что сейчас происходит, началось и закончилось с ее подачи. Да, конечно, дядя Ласло – его родственник. Кровные связи кое-что значат и для Уэса. Даже больше, чем следовало бы, поскольку дядя ни разу не появлялся, пока Уэс не вырос. Но Эби, и если брать шире, озеро – это единственные друзья детства, которых он будет вспоминать с благодарностью. Уэс и его брат Билли приходили сюда каждый день, добираясь пешком от своего домишки в лесу. Когда мать от них ушла, отец клокотал от гнева, проклинал судьбу и всякого, кто ему перечил, и в итоге вся его жизнь свелась к обидам и проклятиям. Душа его выгорела и превратилась в пепел. Он стал пить, избивать детей – это было неизбежно. Одна только Эби латала одежду Уэса и Билли, кормила их завтраками перед школой и устраивала праздники на дни рождения, приглашая на озеро их одноклассников. Лизетта угощала детей фисташками, мороженым и темными шоколадными пирожными.

После пожара, забравшего отца и брата, Уэс переехал, махнув рукой на семейную собственность. Затем у него появилась приемная мать Дафна, от которой он видел одно добро.

Если бы не эти две немолодые женщины, Уэс бы, без сомнений, либо погиб, либо спился, либо попал в тюрьму.

С Эби он виделся по-прежнему. Иногда встречал ее в городе. Она нередко останавливала машину у ресторана, чтобы перекусить и поболтать. Но сам он в пансионат «Потерянное озеро» отправился впервые за много лет. Выехав к озеру, Уэс сразу заметил, как здесь все разительно изменилось, обветшало и словно уменьшилось в размерах. Казалось, одна хорошая гроза с ливнем смоет пансионат навсегда.

Уэс остановил машину возле главного здания и зашел внутрь. Эби сидела за столом у стойки регистрации. Она не видела его, отвернулась, протянув руку к щитку с ключами. Уэс с удивлением заметил, что затылок и спина у нее припудрены пылью, словно она только что лежала на ковре, давно не видавшем пылесоса.

У него подкатил комок к горлу. Эби всегда была сухощавой, но сейчас казалась тоненькой и хрупкой, как тростинка, как сухой колосок. Четыре года назад ушла из жизни приемная мать Уэса, и он чуть не умер от горя. Очень не хотелось потерять еще и Эби. Уэс понимал, что конец «Потерянного озера» не означает конец Эби, но они расстанутся, и он не будет знать, где искать ее. Почему он не звонил ей, хотя бы просто узнать, как дела? Раньше надо было приехать. Если бы наведался раньше, увидел бы, как много здесь работы, сколько надо отремонтировать, он бы обязательно помог. Существует точка невозврата, до этого момента еще можно повернуть назад. Фокус в том, чтобы не прозевать эту точку. А он, кажется, прозевал.

Но если уж Эби что-то решила, значит она права. Эби всегда принимала правильные решения. Это все знали. В городе не найдется человека, который не приезжал бы на озеро за советом и помощью: у одного большая семья, у второго, наоборот, семейная жизнь разрушилась, у третьего начальник негодяй. И все бежали за советом к Эби. Сидели у нее в столовой, пили кофе, угощались наколдованными Лизеттой лимонным кремом, йогуртовым шербетом, кукурузной похлебкой. Частенько можно было наблюдать обычную картину: Эби прогуливается по лесной тропинке вокруг озера с кем-то из города, что-то увлеченно обсуждая, голова к голове. В «Потерянном озере» был даже особый домик, под номером два, где в блаженной тишине проводили ночку-другую замотанные, затюканные матери семейства и где никто не задавал им вопросов. Эби славилась талантом устраивать чужие дела. Если кто-то хотел перемен в жизни, она всегда знала, что посоветовать. Словом, Эби была готова прыгнуть за тобой с моста, если был хоть малейший шанс помочь.

Но шло время, постепенно все стали забывать, насколько она им нужна. Ей все же надо было оповестить горожан о своих проблемах. И прежде всего о них должен был узнать Уэс.

Эби повернулась с ключом в руке и увидела Уэса в дверях.

– А-а-а! Уэсли! Ну здравствуй! Я тут… мм… в общем, хожу по домикам, составляю опись имущества.

Она помолчала, с любопытством глядя на него.

– А ты с чем приехал?

– Дядя Ласло хочет забрать и мою землю тоже, – быстро проговорил Уэс, не тратя лишних слов. – Чтобы я вложился в строительство. Это решилось сегодня утром. И я хочу сначала сообщить об этом вам. До сих пор моя земля дядю совсем не интересовала. Но я еще не ударил по рукам. Я решил подождать, пусть сначала завершится ваша сделка, мало ли, вдруг вы передумаете продавать.

Выслушав его горячую тираду, Эби улыбнулась:

– Это очень мило с твоей стороны, Уэсли. Но ждать не обязательно. Я не передумаю.

– Дядя тоже так считает.

Эби внимательно всмотрелась в его лицо:

– А ты, значит, сомневаешься?

– Для меня главное, чтобы вам было хорошо, Эби.

– Взаимно, – сказала она, выходя из-за стола.

Эби подошла к нему, обняла и крепко прижала к себе. Он тоже обнял ее, но легонько, боялся сломать хрупкие кости. Она отстранилась и увидела, что руки его запачкались пылью от ее одежды.

– В домиках давно не было уборки, – вздохнула она и принялась отряхивать его руки. – А теперь скажи, ты сам-то уверен, что хочешь отказаться от земли, которая принадлежала твоей семье?

– Меня с ней ничего не связывает, кроме дурных воспоминаний и сгоревшей лачуги, – ответил Уэс, качая головой. – Я только рад от нее избавиться.

– А как насчет хороших воспоминаний? – спросила она, коснувшись прохладной ладонью его щеки.

– Хорошие воспоминания живут здесь. – И он смущенно отвернулся.

Дверь распахнулась, и он отступил к стене, чтобы его не задело. Кейт с дочкой вошли, громко болтая, окутанные облаком ароматов шампуня, солнцезащитного лосьона, малины и лука. У Кейт в руках была большая открытая картонная коробка с продуктами из супермаркета. Уэс удивился, что сумел добраться раньше их.

– Кейт! – воскликнула Эби. – Чем ты занимаешься? Что это?

– Лизетта попросила съездить за продуктами, – ответила Кейт, кивая на коробку. – Мы бы раньше приехали, но пришлось возвращаться с полпути… Селма забыла купить лосьон для рук.

– Лизетта попросила? А я думала, ее отвезет Джек. Так она все время была здесь? Вот проказница! Должно быть, ходила на цыпочках, чтобы я не услышала.

Эби повернулась на каблуках, решительно устремилась в столовую, и оттуда донесся громкий стук с требованием немедленно отпереть кухонную дверь.

– Давайте помогу, – сказал Уэс, выходя из-за двери. – Наверное, вам тяжело.

Кейт взвизгнула и чуть не уронила коробку. Уэс едва успел подхватить ее.

– Что, испугалась? – засмеялась девочка.

– Да-да, – смущенно ответила Кейт. – Очень смешно.

– Видела бы ты сейчас свое лицо!

– Я отнесу продукты Лизетте, – предложил Уэс.

– Спасибо, – промямлила Кейт.

Она нахмурилась и посмотрела на него изучающе. Вблизи стало видно, что она бледна, детский румянец исчез. Должно быть, мало бывает на солнце. На носу и щеках – веснушки, которых прежде он не замечал. Видно было, что лицо Уэса показалось ей знакомым, но она не смогла припомнить, где его видела. Тем лучше. Он отвернулся и услышал за спиной:

– Давай бегом! Помоги Буладине с бутылками. – Эти слова были обращены к дочке.

Они ушли, разговор их стих, и в доме повисла полная тишина. Эби больше не стучала, и несколько секунд в воздухе витало нечто неуловимое. Потом Лизетта открыла дверь.

– Тебе давно уже не шестнадцать лет, – сказала Эби.

Вошла Буладина, она несла несколько бутылок вина.

– Уэс! Тыщу лет тебя не видела! Приходи к нам на вечеринку, обязательно!

Нечто неуловимое казалось надеждой.

– Что там за грохот? – спросила Селма, когда гости уже собирались на лужайке к ужину. – Хоть уши затыкай…

Днем все разошлись по домикам, спасаясь от жары, а теперь один за другим появлялись, словно ночные обитатели прохладных нор, которые принюхиваются, чем бы поживиться.

Кейт стояла рядом и шелушила кукурузу, чтобы поджарить ее с сосисками; она тоже обратила внимание на размеренные удары, эхом отражающиеся от водной глади озера. Она посмотрела на фургон, стоящий перед главным зданием. Тот был белого цвета, с надписью «Пицца на все руки» на стенке и логотипом в виде улыбающегося крепыша. На нем красовался пояс с инструментами, над головой облачком витало пухлое тесто для пиццы.

У Эби либо много работы для «мастера на все руки», либо она заказывает много пиццы.

– Уэс решил заменить сгнившие доски на мостках, раз уж он тут, – пояснила Эби. – Сказал, там ходить опасно, можно провалиться в воду. Я говорила, что это не обязательно. Толку-то чинить, если все равно пансионат продается.

Такое сожаление прозвучало в ее голосе, что Кейт засомневалась, хочет ли она продавать свое «Потерянное озеро». Кейт с ног сбилась, всю сиесту искала Эби, хотела помочь с описью имущества, ведь видно было, что задача эта не из легких. Но нигде не нашла. Уж не нарочно ли она пряталась? Хотя… Буладина с энтузиазмом готовилась к прощальной вечеринке, может, поэтому Эби не занималась делами и старалась меньше говорить о них?

– Наверное, для вечеринки старается, – сказала Буладина.

Она сидела за своим столиком, рядом с ней – Девин. Потихоньку к ним подсел и Джек, стал показывать девочке фокус с монетой.

– Это я пригласила его, – добавила Буладина.

– Серьезно? – спросила Селма, шествуя мимо. – В таком случае, возможно, и я приду, раз уж у вас появятся мужчины. Джек, вы танцуете?

Она мимоходом провела кончиками пальцев по его плечу.

– Нет, – ответил он, стараясь увернуться от ее руки.

– Это вы о человеке, который недавно был у вас в доме? – спросила Кейт у Эби. – В желтой рубашке?

– Да.

– Мне кажется, где-то я его уже видела.

Эби засмеялась:

– Еще бы. Когда ты приезжала в прошлый раз, вы с ним были друзьями неразлейвода.

Кейт резко обернулась в сторону пристани:

– Так это он?

– Ты знаешь, когда вы с родителями уехали, Уэс спрашивал твой адрес. Думаю, скучал по тебе.

Эби взяла кукурузный початок из рук Кейт:

– Хочешь, пойди и предложи ему остаться на ужин.

Кейт кивнула, вытерла руки о платье. Но не слишком ли она горячо согласилась? Она спустилась к причалу. Работа кипела, Уэс стоял на коленях и вколачивал гвозди в новенькую белую доску. Он не стал закреплять старые разболтавшиеся доски, почти все заменил на новые.

В памяти ее вдруг все ожило. В последний раз они виделись как раз на этих мостках. Сидели рядышком, опустив ноги в воду. В их отношениях что-то неуловимо менялось, и это могло прояснить только время. Она знала с самого начала, что нравится Уэсу – в том смысле, в каком девочки нравятся мальчикам. Она ничего не имела против, ведь это нисколько не мешало их играм. Но дни шли за днями, и постепенно душой ее овладевало странное чувство, словно летняя лихорадка, словно болезнь. Когда он был рядом, у нее мурашки бежали по коже. В тот день они сидели рядом на мостках, Уэс пошевелился, и его голая нога случайно коснулась ее ноги. У нее перехватило дыхание. «Да что же это? – подумала она в страхе (Кейт хорошо помнила свое состояние). – Что со мной?» Она старалась не подавать виду, чтобы он не заметил этой болезни, чтобы все оставалось как раньше. Ей всегда было интересно, весело с ним. Ничего не замечая, Уэс повернулся к ней, желая спросить о чем-то, но не спросил, молча глядел на нее с любопытством. И она, затаив дыхание, тоже смотрела на него во все глаза: на отблески солнца в рыжих волосах, на шрам над правой бровью, на светлые, почти желтые ресницы.

И тогда он все понял. Он увидел в ней перемену, увидел, что странный недуг перекинулся на нее. Он чуть ли не вздохнул с облегчением. У него на лице появилось то же выражение, как и в тот миг, когда он в первый раз наткнулся на нее, читающую на мостках книжку. Казалось, теперь он может раскрыть душу и сказать ей все, что до сих пор хранилось в душе. Наконец хоть кто-то все понял.

Он перевел взгляд на ее губы. «Чего это он? – подумала она. – Что собирается делать? Почему так трудно дышать?»

Он медленно наклонился к ней.

И тут ее позвала с лужайки мать: оба вздрогнули и отпрянули друг от друга. Кейт вскочила и пообещала скоро вернуться. Она еще не знала, что мать уже собрала вещи и они уезжают.

Больше этого мальчика она не видела.

Теперь он взрослый, большой мужчина, широкоплечий, с длинными руками и ногами. Она улыбнулась, вспомнив о том, как быстро они, двенадцатилетние, росли в то лето. У него и тогда были длинные руки и ноги, казалось, они вытягиваются не по дням, а по часам, словно пластилиновые.

– Простите, пожалуйста, – сказала Кейт. Она была совсем близко, но он не услышал. – Простите, пожалуйста! – проговорила она громче – и опять никакого ответа. Кейт шагнула вперед и остановилась в нескольких футах. – Уэс! – крикнула она.

Он прекратил работу, повернулся к ней. На нее смотрели все те же голубые глаза, невероятно знакомые, и она почувствовала, что на душе у нее сразу потеплело. Да, это он. Рыжевато-каштановые, как осенний лист, волосы, несколько прядей прилипло к потному лбу. Лицо раскраснелось от усердной работы, особенно щеки. Она снова увидела его совсем близко и поняла, как много он для нее значит. Этого она никак не ожидала. Кейт вспомнила, что тем летом он был Санчо Панса, а она – Дон Кихот. Что бы она ни сказала, что бы ни захотела сделать, он на все соглашался. Всегда был только рад играть под вторым номером, предоставляя ей командовать.

Увидев ее, он улыбнулся и положил молоток:

– Извините, я не услышал.

Уэс смотрел на нее, приподняв брови, и она не сразу поняла: он ждет ее дальнейших слов.

– Ах, простите, – сказала она, – Эби хотела бы знать, не останетесь ли вы на ужин.

– Простите, не могу. Не сегодня. Я и не знал, что уже так поздно.

Он поднял лицо к небу. Заходящее солнце было похоже на ярко-оранжевый уголь, словно в небесах кто-то зажег огромную свечку.

– А который час?

Кейт достала из кармана мобильный. Нажала на кнопку, чтобы посмотреть на часы и сразу же увидела несколько непринятых текстовых и одно голосовое сообщение от Крикет. Их было много. Придется срочно отвечать.

– Уже почти восемь, – сказала она и сунула мобильный в карман.

– Спасибо.

Он хотел повернуться и продолжить работу, но она неожиданно протянула руку:

– Я Кейт. Наверное, вы меня не помните.

Он взял ее за руку. Маленькая ладонь Кейт утонула в его большой и мозолистой руке.

– Я знаю, кто вы, – отозвался он вежливо, но довольно сухо.

Она хорошо знала этот тон, учтивый, однако отчаянно скрывающий что-то еще. Ее свекровь была настоящим экспертом по технике речи.

– Я посылал вам письмо, еще в те годы, давно. Вы получили его?

– Эби говорила недавно, что вы спрашивали мой адрес. Но письмо не дошло. – Она помолчала. – По крайней мере, я его не получила. Возможно, моя мать спрятала его от меня.

Он бросил на нее недоверчивый взгляд:

– Зачем ей было это делать?

– В то лето они с Эби поссорились. Поэтому мы так неожиданно уехали. Я только недавно нашла открытку, которую Эби послала мне много лет назад, а мама утаила ее от меня. Вернусь домой – поищу ваше письмо. Жаль, что я этого не знала. Мы с вами отлично провели здесь время.

– Если найдете, не читайте… порвите и выбросьте.

– Почему? – удивилась Кейт. – Что там такого написано?

Он покачал головой:

– Это было давно.

А он повзрослел, ведет себя с хладнокровной уверенностью, которой прежде не было. Но кое-что и утратил. Правда, не совсем понятно, что именно. В общем, сильно изменился, как, впрочем, и она, многое оставил в прошлом.

– Мама! – крикнула, подбегая к ним, Девин, громко стуча по доскам каблуками ковбойских сапожек. – Буладина попросила передать Уэсу: если он останется, будут коктейли. Это птички такие?

Да, ребенок у Кейт неспокойный. Девин способна поднять шум даже в комнате, обитой ватой.

– Коктейль – это напиток для взрослых. А птички – это кокатилы[8].

Кейт обняла девочку за плечи:

– Уэс, познакомьтесь, это моя дочь, ее зовут Девин. Девин – это Уэс. Я познакомилась с ним в то лето, когда мы здесь гостили… мне было двенадцать. Мы с ним тогда очень подружились.

– Уэс, – запыхавшись от бега, глядя на него круглыми глазами, спросила Девин, – а вы когда-нибудь видели здесь аллигаторов?

– Нет, – улыбаясь, ответил он. – Жаль, конечно.

– Девин в последнее время очень интересуется аллигаторами, – пояснила Кейт.

– Когда мой брат был примерно твоего возраста, он до безумия интересовался аллигаторами. Он придумал себе кличку Аллигатор-бой и даже на собственное имя не отзывался. У него было твердое намерение превратиться в аллигатора, когда вырастет. Он продумал все до мельчайших подробностей. Сначала проснется утром с большим хвостом аллигатора. На следующий день у него вырастут зубы аллигатора. И так далее, день за днем, пока полностью не станет аллигатором, и никто его не узнает, особенно отец.

Аллигатор-бой. Кейт совсем про него забыла. Он всюду ходил за ними, но разговаривал редко. Забыть о его существовании было легко, даже когда он стоял рядом.

– Билли, – сказала она, внезапно вспомнив имя. – Его звали Билли.

– Да. А вы придумали для него историю – о том, как он превратился в аллигатора, – сказал Уэс. – Она ему очень нравилась.

– И он что, вправду стал аллигатором? – тихим от страха и восхищения голосом спросила Девин.

– Нет. Он погиб, очень давно, сгорел вместе с нашим домом. Но он так сильно хотел перевоплотиться, что, держу пари, у него получилось бы.

– Мне очень жаль, Уэс.

От неловкости она сунула руки в карманы. Нащупала там мобильный. И еще что-то твердое и острое. Она вынула небольшую изогнутую косточку, которую нашла на крыльце.

– Что это? – спросила Девин.

– Сегодня утром обнаружила. Сначала не поняла, что это такое. Напоминает зуб какого-то зверя, Билли собирал такие же и хранил в большой коробке, помните? – спросила она Уэса. – Он всюду таскал эту коробку.

– Он называл ее Коробкой аллигатора, – ответил Уэс, разглядывая зуб у нее на ладони. – Она тоже сгорела в пожаре.

– Это что, зуб аллигатора? – спросила Девин.

Кейт покачала головой:

– Скорее всего, нет.

– Спорим, что да!

– Хочешь, подарю? – Кейт протянула зуб дочери.

Девин взволнованно раскрыла ладонь, и Кейт поняла, что она лихорадочно соображает: вот рядом стоит хороший человек, у него когда-то был брат, который собирал подобные вещи. И брат погиб. Девин шагнула назад.

– Нет, я думаю, лучше подарить его Уэсу.

Удивительный ребенок. Мэтт редко это замечал, но Кейт всегда видела. Нет, никакой больше спячки, не хватало потерять еще год. Она будет рядом с Девин каждую секунду. В первый раз после того, как она очнулась, Кейт ясно поняла это, без всякого страха. Улыбаясь дочери, она протянула зуб Уэсу.

– Спасибо, – искренне ответил он. – Это для меня много значит.

Вдруг что-то сильно стукнуло в мостки снизу. Во все стороны пошла рябь по воде. Все посмотрели вниз, словно ожидая, что кто-то сейчас появится, но вода успокоилась, и озеро снова стало непроницаемо-загадочным.

– Целый день сегодня стучит, – со смехом сказал Уэс, увидев, как Кейт застыла, расставив руки, словно боялась, что мостки сейчас развалятся у нее под ногами. – Наверное, ствол под мостками застрял и колотится о сваи.

– А можно поднырнуть туда и посмотреть? – спросила Девин.

– Нет, – отрезала Кейт. – Беги и скажи всем, что Уэс не может остаться. Я приду через минуту.

– Пока, Уэс! – крикнула Девин и побежала к поляне.

Он помахал ей рукой, и некоторое время они стояли молча, глядя на убегающую девочку.

– А ваш муж тоже приехал? – спросил Уэс и стал укладывать инструменты в чемоданчик. Он щелкнул замком, встал, держа в одной руке чемоданчик и в другой зуб.

– Нет. Он умер в прошлом году.

Кейт повернулась и пошла по мосткам, все еще опасаясь, что они сейчас рухнут.

Уэс догнал ее и зашагал рядом.

– Теперь моя очередь выражать соболезнования, – сказал он.

Они шли молча, им было не привыкать. Включилась так называемая мышечная память, пятнадцать лет назад рожденная и выкованная частыми тренировками. Снова возникло приятное чувство уюта, когда рядом есть кто-то близкий. В детстве Кейт легко заводила друзей, их притягивало к ней, будто у них внутри были магниты. Когда она повзрослела, ей стало казаться, что магниты поменяли полюса и теперь ее поле всех отталкивает.

На лужайке они остановились. Уэс положил зуб аллигатора в карман и перехватил чемоданчик с инструментами другой рукой.

– Вы надолго сюда? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Хотелось показать это место Девин. У меня о нем хорошие воспоминания. Хочется, чтобы и у нее остались такие же.

– Может быть, встретимся еще, до вашего отъезда.

– На этот раз я попрощаться не забуду, обещаю.

Уэс кивнул. Интересно, мелькнула у нее мысль, о чем он думает, помнит ли о том едва не состоявшемся поцелуе? Или она проецирует на него собственные мысли и чувства? Мальчик, который подарил ей лучшее в жизни лето, стоит перед ней, и теперь это чужой, незнакомый, красивый мужчина. И тем не менее она его знает. Знает в том смысле, в каком только и можно знать человека, которого помнишь ребенком, – словно расколол скорлупу его «взрослости» и увидел, что под ней все тот же ребенок радостно улыбается тебе.

Не говоря ни слова, Уэс помахал сидящим на поляне и зашагал к своему фургону.

– Кейт, ты не сходишь в кухню за маслом? – крикнула ей Эби. – Забыла принести.

Кейт повернулась и направилась к дому. Прошла к кухне, постучала в дверь, толкнула ее и увидела, что там никого нет. Бросила случайный взгляд на старый стул возле холодильника, открыла дверцу и достала пачку масла. Закрыла дверцу и замерла, увидев, что стул стоит на двух ножках, прислоненный спинкой к стене.

Странно… Ей казалось, что секунду назад он стоял на четырех ножках.

Слегка озадаченная, она вышла из кухни через заднюю дверь, чтобы забрать картонную коробку из супермаркета, оставленную там Лизеттой, и отнести ее в мусорный бак. Проделав все это, она повернула за угол и остановилась как вкопанная.

За фургоном стоял Уэс. Дверцы были раскрыты, он уже положил внутрь чемоданчик с инструментами, а также старые доски, которые, похоже, собрался увезти. Он успел снять желтую футболку с длинным рукавом, мокрую от пота, и теперь натягивал черную, тоже с длинным рукавом и логотипом «Пицца на все руки». Спину и плечи его покрывали многочисленные шрамы, словно от давних ожогов; кожа в этих местах блестела.

Кейт поспешила спрятаться за дом, чтобы он ее не заметил.

На секунду она прислонилась спиной к стене.

К теплым воспоминаниям о лете пятнадцатилетней давности прибавилось еще кое-что. Уэс вечно ходил в синяках. Эби всегда давала им с братом коробки с едой, и вечером мальчишки плелись домой без большой охоты.

Она отлепилась от стены и побрела на лужайку. Эби стояла возле гриля и накладывала на тарелку сосиски. Кейт подошла к ней:

– Уэс что-то рассказывал о пожаре, о том, как погиб его младший брат. Как это произошло?

Эби вскинула брови:

– Странно, что он тебе рассказал. Он никогда не говорит о брате.

Обе посмотрели в сторону фургона. Машина тронулась, разогналась и вскоре исчезла вдали. Уэс дважды просигналил на прощанье.

Кейт ждала продолжения.

– Это случилось как раз тем летом, когда вы гостили у нас, вскоре после вашего отъезда, – начала Эби. – У отца Уэса был участок в собственности недалеко от «Потерянного озера», он жил там с Уэсом и Билли. На что они жили, одному Богу известно. Отношения у них были не ахти. Мы с Джорджем старались помогать, как могли. Отвратительный был человек их папаша, злой. А потом случился пожар, и дом полностью сгорел. Спастись удалось только Уэсу. Ему досталось в этой жизни, но он вырос замечательным человеком. Я им очень горжусь.

– Вижу, – улыбнулась Кейт, глядя на дорогу, по которой уехал фургон.

Теперь она поняла причину перемен в Уэсе. Впрочем, оба они изменились.

То лето сделало их другими людьми.

Девин наконец уснула, и тогда Кейт взяла мобильный и вышла из домика. Больше откладывать нельзя. Надо звонить свекрови. С того момента, как они с Девин приехали сюда, Кейт ни разу не ответила ни на звонки, ни на сообщения Крикет.

Кейт спустилась с крыльца. В домике Буладины не горел свет. Окна Джека тоже были темны. Но Селма, видимо, еще не спала. Проходя мимо ее коттеджа, Кейт слышала звуки музыки – чарующий джаз. Кажется, Билли Холидей. Кейт ускорила шаг, и низко плывущие струи тумана завихрились вокруг нее. Она не удосужилась надеть туфли. Глубокой ночью на Потерянном озере ничто не мешает гулять босиком. Здесь все ощущается иначе, всюду мерещатся тайны, легче поверить в существование того, что нельзя увидеть глазами. Они с Уэсом часто бродили тут по ночам.

Кейт спустилась к мосткам, где всего несколько часов назад лицом к лицу встретилась с человеком, с которым связаны ее лучшие воспоминания. Она оглядела озеро и улыбнулась. Над водой клубился туман, превращаясь в разные фигуры. Она вспомнила историю о трех призрачных девах, которую тогда сочинила. Кейт придумала им имена: Урсула, Магдалена и Бетти. Она оглянулась, словно ожидая увидеть Уэса за спиной.

Опять сработала мышечная память. Кейт покачала головой и включила мобильный. За последние несколько часов пришли еще два сообщения. От Крикет и от Кент Харвуд. После смерти Мэтта Кент и ее муж Стерлинг купили у Кейт веломагазин «Ферис уилз». Они были лучшими покупателями Мэтта. Кент писала:

Сегодня показывали рекламу! Приятно было снова увидеть Мэтта. Вы с Девин смотритесь великолепно. Забегайте в гости!

Что это значило, Кейт понятия не имела. Но Кент она позвонит потом. А пока надо разобраться с Крикет.

Крикет ответила после двух гудков:

– Наконец-то, Кейт! От тебя одни неприятности, ты даже представить не можешь какие. Ты уже едешь назад или хочешь, чтобы я сама приехала и увезла вас?

Кейт ожидала услышать нечто подобное. И все равно гневный голос Крикет застал ее врасплох.

– Неприятности? – спросила она. – О чем вы?

– После переезда вас ждала съемочная группа! Ты хоть читала мою записку?

– Нет, вашей записки я не читала, – ответила Кейт, нахмурив брови. – Зачем была нужна съемочная группа?

– А затем, что для нашего агентства мы снимаем новый рекламный ролик. Первый сегодня уже показывали.

Кейт замолчала. Она присела на квадратный столбик.

– Но это еще не все. Я говорила, что у меня большие планы, и я хотела обсудить их с тобой, а ты взяла и уехала! Кто так делает, скажи на милость?

«Кто так делает? – подумала Кейт. – Тот, кто не хочет участвовать в больших планах Крикет, вот кто».

– Я наконец принимаю вызов. Я выдвигаю свою кандидатуру на выборах в конгресс. Моя команда несколько месяцев назад решила, что серия новых рекламных роликов, посвященных недвижимости, станет прекрасным способом снова появиться перед публикой. Только на этот раз с тобой и с Девин. «Вперед и дальше» вместе со мной. После смерти Мэтта я получила много отзывов с соболезнованиями от людей, которым очень нравились мои прежние ролики. Им хотелось узнать о нем больше. Как он жил, чем занимался. И мы все это покажем. Прекрасная дань памяти ему. Многие вспомнят о нем… и обо мне тоже.

Молчание.

– Кейт?..

Кейт никак не могла привыкнуть к обыденному тону Крикет, когда речь заходила о Мэтте. Ее рана давно зарубцевалась. Крикет похоронила сына, когда он женился на Кейт. Именно потому всего через несколько месяцев после его смерти Крикет спокойно избавилась от одежды сына. Не осталось ни одной вещи. Кейт не препятствовала, даже помогала свекрови, иногда только делала паузу, чтобы рассказать историю какой-нибудь рубашки или пары обуви. Крикет это не понравилось, и она сказала, что справится без ее помощи. Тогда-то у Кейт и мелькнула мысль, что Крикет ревнует ее к сыну – матери было обидно, что невестка знает о его жизни гораздо больше ее. Спасти от большой чистки Кейт удалось только одну футболку Мэтта, с изображением мотылька, – она спрятала ее среди своих вещей в сумке с шитьем.

– Так вот вы чем занимались весь этот год! Готовились баллотироваться в конгресс? – наконец проговорила Кейт.

Потрясающая новость. Кейт всегда знала, что свекровь – женщина скрытная, но она не представляла масштаба ее секретов.

– Вовсе нет. Я помогала вам с Девин пережить трудное время, – произнесла Крикет так, словно снималась в рекламном ролике.

– Но вы же об этом знали? Почему ничего не говорили? Весь год я ни в чем вам не перечила, Крикет. Зачем же вы решили взять да огорошить меня в последнюю минуту?

Крикет изумленно хмыкнула.

– Я продала твой дом за сумму, скажу тебе откровенно, гораздо бо́льшую, чем он стоит, устроила твою дочь в частную школу… еще я позволила тебе жить в моем доме, предоставила тебе работу – еще бы ты перечила!

– Ничего этого мне не нужно, – громко сказала Кейт, и призрачные девы на озере насторожились. – И я не хочу участвовать в кампании. Мэтту никогда не пришло бы в голову, что эти новые ролики станут прекрасной данью памяти о нем. Это было бы ему неприятно. Он ни за что не согласился бы, чтобы в них снималась его дочь. Вы об этом когда-нибудь думали?

– Кейт, ты серьезно хочешь поговорить начистоту? – Крикет произнесла это легко, словно одним движением вынула меч из ножен. – Мы ведь обе с тобой знаем, что счастье дочери не всегда было у тебя на первом месте.

Вот этого Кейт боялась больше всего. Крикет припомнила ей случай с ножницами. Кейт давно ждала этого. И теперь, когда слова сказаны, она вдруг перестала бояться, словно все осталось в прошлой жизни. И почему ее это так пугало? Почему она боялась признать свое горе? Крикет свое закупорила, дожидаясь минуты, чтобы выпустить его на телеэкран, но Кейт вовсе не должна делать то же самое.

– Вы знаете, мне теперь очень неловко, что я не позвонила вам сразу, ведь вы, наверное, о нас беспокоились.

– В общем-то, да, Кейт, конечно, беспокоилась, – сказала Крикет, стараясь говорить как можно мягче.

– Моя двоюродная бабушка продает пансионат «Потерянное озеро», и ей нужна моя помощь, тут очень много проблем. Я сообщу, когда мы с Девин решим вернуться. Через пару недель позвоню.

Кейт дала отбой. Крикет немедленно снова ей позвонила. Кейт отвечать не стала, вышла в Интернет и поискала новый рекламный ролик об агентстве недвижимости «Ферис реалти». Найти его было нетрудно.

Секунд тридцать Крикет рассказывала о своей фирме. Ее речь была проиллюстрирована кадрами из старых рекламных роликов с маленьким Мэттом. Кейт уже позабыла, каким одиноким, потерянным он тогда выглядел. Сразу захотелось снова спасти его. В конце ролика Крикет стояла возле дома матери Кейт рядом с вывеской агентства, вверху крепился плакатик с одним только словом: «Продано».

«В прошлом году в результате трагического случая погиб мой сын, и его вдове с моей внучкой понадобилась помощь в продаже дома, чтобы начать новую жизнь. Я, естественно, откликнулась всей душой», – проговорила Крикет в камеру.

Потом она подняла перед объективом фотографию в рамочке – наверняка вынула из их альбома. На фотографии улыбающаяся Кейт держала на руках Девин, а за спиной у них светило солнце. Мэтт сделал снимок полтора года назад, во время велосипедных соревнований, которые спонсировал его магазин.

«„Ферис реалти“, – провозгласила Крикет, – мы знаем, куда двигаться дальше».

И потом надпись: «Продолжение следует».

Кейт закрыла лицо ладонями и всхлипнула. Несколько минут ее душили рыдания, грудь бурно вздымалась, слезы брызнули и просочились между пальцами. Почему она полюбила Мэтта? Достаточно ли помогала ему? Насколько сильно хотела, чтобы он был счастлив? Все эти вопросы снова обрушились на нее. Она столько труда и так много сил вложила в жизнь, которой для себя не желала, ради мальчика с экрана телевизора. Ей хотелось, чтобы он наконец нашел свое место под солнцем. И плакала она не столько по нему, сколько по себе самой, потому что понимала всем сердцем – как бы она его ни любила, как бы ни хотела отдать ему всю свою жизнь, он никогда не испытывал к ней ответного чувства равной силы. Семь лет она была замужем за человеком, который не любил ее так, как она любила его. И теперь ее жгла обида.

Снова зазвонил мобильный. Крикет. Кейт задохнулась от горечи, злости, у которой так долго не было выхода… Сама не понимая, что делает, она размахнулась и швырнула пиликающий телефон в озеро; он с негромким плеском упал где-то у ног призрачных дев.

Кейт стояла и ошеломленно смотрела на воду. Неужели она это сделала?

Потом поправила волосы, убрала их с глаз. Что ж, видимо, придется возвращаться в Атланту. Она это знает. Там их дом. Придется снова встретиться с Крикет. Но в рекламных роликах она сниматься не станет. Она не собирается помогать Крикет строить политическую карьеру. Свекровь, оказывается, так много времени занималась закулисной политической борьбой… Кейт и в голову не приходило, что Крикет когда-нибудь выйдет из тени, хотя это было вполне логично. Странно, почему это ее так удивляет. У Крикет есть деньги, на экране она смотрится великолепно, зритель ее воспринимает как человека, во всех отношениях приятного, но с твердыми понятиями. И прическа у нее такая же жесткая. Крикет хотела, чтобы в политику шел Мэтт, но Мэтта больше нет, и, поняла Кейт, свекровь решила взять на себя этот долг. Однажды Мэтт рассказал жене, что мать заставляла его выставить кандидатуру в председатели совета класса и специализироваться в области политологии, потому что готовила его к большой карьере. Он говорил об этом, всем видом демонстрируя: «Я показал ей, кто я такой, верно?» И Кейт вдруг задумалась: уж не живет ли он с ней из желания отомстить матери?

Но Кейт уже устала жертвовать собственным счастьем ради чужих мечтаний. Подростком она делала это ради матери, потом ради Мэтта. Причем по собственной воле. Хватит! В последний год Кейт пугалась мысли, что у нее совсем нет личной жизни – попросту от природы не дано ее устроить. Стала бояться, что окажется плохой матерью. Что останется одна. Горю она тоже боялась предаться сполна. Ну нет. Больше такого не повторится.

Теперь, решила Кейт, у нее начнется настоящая жизнь. Неизвестно, к чему это приведет, но начнется она здесь, где ей когда-то было хорошо, где она жила по своим правилам, а чужие казались бессмысленными.

Она еще раз посмотрела на воду, поглотившую мобильный, и вздохнула.

Похоже, новая жизнь начинается без телефона.

Глава 7

На следующее утро Девин проснулась рано. Не сообразив спросонок, где находится, резко села в постели. И только потом вспомнила. Они с мамой поселились в гостевом домике пансионата «Потерянное озеро». Девин медленно оглядела комнату. Очень похоже на хижину, где скрывалась от злой колдуньи принцесса-изгнанница. А что, ей нравилось думать, что она тоже изгнанница. Хорошо бы вообще никогда не возвращаться домой! Кровать была старая, выкрашенная белой краской, на спинке нарисован пейзаж с озером. Туалетный столик – большой и округлый, ящики со стеклянными ручками, похожими на мутноватые бриллианты. Обои кое-где отклеились, доски пола кривые и шероховатые, вчера вечером она даже занозила ногу, но, в целом, можно только мечтать о таком жилье.

Папе здесь, конечно, не понравилось бы. Но и в бабушкин дом переезжать ему бы не захотелось. По папе она очень скучала, но совсем не так, как мама. «Может, мама сильно тоскует по нему, потому что совсем его не помнит?» – думала Девин. Она сама помнила отца очень хорошо. Время от времени даже проверяла себя и убеждалась в том, что может припомнить все-все, что касается папы, даже как он пахнет – одновременно мылом, летним потом и резиной велосипедных покрышек. У нее есть поясная сумка, доставшаяся от отца, и в ней она хранит его фотографию и браслет из паракорда, который он носил постоянно. Девин стащила браслет из родительской комнаты в день, когда бабушка Крикет решила освободить дом от папиной одежды. С тех пор хранит его на всякий случай – вдруг она начнет забывать отца.

В доме было совсем тихо. Мама, наверное, еще не встала. Девин откинула одеяло и подошла к окну. Она надела и расправила на груди футболку с Чудо-женщиной[9], поддернула пижамные шорты с земляничным узором, сбившиеся набок так, что спать было неудобно. Зевая, выглянула в окно. Густой туман поднимался от озера, струился между домиками, расстилался над лужайкой перед главным зданием.

В воздухе стоял резкий запах древесного угля, оставшегося в жаровнях, где жарили сосиски, и Девин поняла, что проголодалась. Она решила наведаться в кухню и посмотреть, не появилось ли там волшебным образом угощение, как вчера утром. Она очень даже не прочь перекусить фруктовыми ватрушками – никогда не ела такого на завтрак! Но какое-то движение за окном привлекло ее внимание, и она замерла.

К поляне приближался аллигатор.

Огромный, черно-зеленый, он неторопливо вышагивал, шурша брюхом по дорожке. Его широкий и жесткий хвост оставлял на покрытой росой земле след. Ничего более красивого она в жизни не видела. Глаз не оторвать. Он прошествовал к лужайке и остановился. Прошло несколько минут… Что ему надо?

Аллигатор медленно повернул длинную бугристую голову, слегка ощерил зубы и посмотрел на нее:

– Иди за мной.

Она затаила дыхание. Чудовище повернулось, легким шагом двинулось влево, к озеру, и вскоре пропало из виду.

Девин пулей выскочила за дверь и ворвалась в комнату матери:

– Мама!

Кейт спала, накрыв голову подушкой.

– Мм-м?.. – промычала она.

– Мама!

Мать не отвечала, и Девин больше не могла ждать. Она выбежала из спальни, скатилась с крыльца, оставив входную дверь широко открытой. Сама не своя от возбуждения, как была, босиком, рванула по дорожке. Добежав до лужайки, она повернула влево и понеслась к озеру. Домчалась до мостков, прошлепала по уложенным Уэсом новеньким доскам до самого их конца. Она так пыхтела, что слышно было, наверное, на той стороне озера. Огляделась, обернувшись вокруг, пытаясь обнаружить незваного гостя. Берега как такового у озера не было, почва просто переходила в воду, образуя илистый выступ.

Где же аллигатор?

Девин отвела от лица спутанные волосы и поняла, что в спешке забыла надеть очки. Когда-то Девин носила глазную повязку, и она ей очень нравилась. А когда подросла, надевала реже и реже, пока врач не сказал, что повязка ей больше не нужна. Но он ошибался. Иногда, когда мамы не было рядом, она доставала свою повязку. Девин верила, что своим плохо видящим глазом способна многое разглядеть лучше, чем другие люди. Прикладывала ладонь к здоровому глазу и могла найти, например, сережку, затерявшуюся в ворсистом ковре. Могла отыскать тайные запасы шоколадных конфет в офисе бабушки Крикет, а еще – папину футболку, спрятанную мамой.

Девочка прикрыла ладошкой правый глаз и снова медленно огляделась. Ей хватило всего нескольких секунд. Ага, вот и он! Аллигатор уплыл на середину озера, виднелась только его макушка, и блестели над водой маленькие черные глазки. Он не шевелился, и поверхность озера была гладкой как шелк.

– Привет, – сказала Девин, опускаясь на колени.

Аллигатор немедленно ушел на глубину.

– Не бойся! – крикнула она. – Я тебя не трону!

Она так расстроилась, что хотелось плакать. Что теперь делать? Прыгать в озеро? Но Девин понимала, что делать этого не следует. Она на животе подползла к краю мостков и опустила пальцы в воду. Поболтала рукой взад и вперед, изображая приветствие. И вдруг почувствовала, как по пальцам скользнула грубая кожа – словно кошка выгнула спину, чтобы ее погладили.

Глазки аллигатора снова показались над водой в нескольких футах от нее.

Он что-то сказал, и она удивленно заморгала.

– Какая коробка? – спросила она. – Не вижу никакой коробки.

Аллигатор нырнул и снова появился на поверхности совсем близко к мосткам.

– Коробка аллигатора, – произнес этот потомок динозавров и опять исчез.

Прошло несколько минут. Девин приподнялась и уселась. Она долго висела над водой, и у нее закружилась голова. Вдруг раздался мощный всплеск, и аллигатор выскочил из воды. Тело его изогнулось, словно в судороге, он мотнул в воздухе головой в сторону мостков. Брызги окатили Девин, и она услышала, как что-то глухо ударилось о доски.

Девин опустила голову и увидела на мостках предмет, очень похожий на мокрый узловатый корень размером с большой стаканчик мороженого. Она подняла его. Конечно, она предпочла бы зуб, такой как мама нашла и подарила Уэсу, но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. В конце концов немногие могут похвастаться тем, что получили подарок от аллигатора.

– Девин! – послышался голос матери.

Она обернулась. Ой-ой-ой… Ей хорошо знакома эта интонация.

– Я здесь! – крикнула Девин. – Все нормально.

Кейт шла по лужайке, и ноги ее скользили по мокрой траве. Короткие темные волосы после сна торчали во все стороны, словно у эльфа. Девин помнила день, когда мать обстриглась. Она потом долго не узнавала Кейт по утрам, не могла привыкнуть к ее виду. Сначала погиб отец, затем мать круто изменилась. И вдобавок в их жизнь вторглась бабушка Крикет. Когда Девин размышляла об этом, все ей казалось странным. Папа ушел в мир иной, но остальные-то были живы. Почти год мамины мысли витали непонятно где, она словно отсутствовала. Ни разу не улыбнулась. Вообще была никакая. Девин это очень не нравилось.

Но сейчас мама переменилась. Это видно. Сначала не очень-то верилось, но потом… Маме здесь лучше. Намного лучше! И ведь какой странный случай привел их сюда. Подумать только, а ведь все могло пойти совсем по-другому. Страшно представить. Что, если они не увидели бы на дороге аллигатора? Или Девин не нашла бы открытку? В сундуке со старыми платьями и всяким барахлом она рылась, сколько себя помнила, и ни разу не замечала почтовой карточки.

Это судьба.

– Что ты тут делаешь в такую рань? – спросила Кейт. Она подошла к дочери и опустилась рядом с ней на колени. – Почему ты мокрая? Да еще босиком… На кого ты похожа?

Девин потянулась к матери и приложила губы к ее уху.

– Я видела аллигатора, – прошептала она.

Кейт улыбнулась и потерла дочери руки, разогревая их:

– Милая моя, откуда здесь аллигаторы?

– А вот оттуда! – стояла на своем Девин и в доказательство протянула матери корень. – Он подарил мне это. Правда, я еще не знаю, что это значит.

– Понятно. Очень мило с его стороны.

Кейт заглянула дочери в глаза:

– Хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты дала мне Торжественное обещание Девин. Обещай, что больше никогда не выйдешь из дома одна.

Они однажды договорились, что в особых, наиболее серьезных моментах жизни дочь будет давать матери Торжественное обещание Девин, которое обязательно надо выполнять, что бы ни случилось.

– Даю, – вздохнула Девин. – Но я же пыталась тебя разбудить.

Кейт встала и взяла дочь за руку:

– Понимаю. Главное, надо было меня подождать. Мы бы вместе пошли.

– Ладно, – сказала Девин.

Они зашагали обратно, и Девин все оглядывалась через плечо.

Аллигатор смотрел ей вслед. Потом погрузился в воду и исчез.

В тот день Эби пришла в домик под номером девять, легла на кровать и стала внимательно разглядывать потолок. На нем красовалось влажное пятно, очень похожее на велосипедное колесо. Оно было здесь уже несколько лет и постепенно становилось все больше. Возникло пятно в год, когда умер Джордж, и напоминало оно тогда черного жучка. Эби частенько приходила сюда и рассматривала его, и иногда готова была поклясться, что жучок – живой, он бегает по потолку и по буквам выводит слова, например «надежда», «любовь», «настоящий». Но стоило ей моргнуть, как слова исчезали… Пятно появилось в углу, где от влаги на самом верху отклеились обои. Эби давно собиралась устранить там протечку, но всякий раз в голове мелькало: «А вдруг жучок еще мне что-нибудь скажет?» И она оставляла все как есть.

В домике стояла великолепная кровать, старинная, ручной работы. В пансионате повсюду были антикварные вещи, оставшиеся у Эби с Джорджем от прежних спокойных времен и припрятанные, словно тайное сокровище, среди предметов подешевле. Простой туалетный столик, к примеру, соседствовал с купленным на распродаже комодом с антикварной инкрустацией и слегка замутившимся, словно волшебным, зеркалом. Джордж купил его во время медового месяца. Казалось, стоит попросить, и зеркало тотчас покажет тебя, только не как в жизни, а гораздо лучше. Правда, Эби ни разу не просила. Вообще-то, самой красивой в семье считалась ее сестра Мэрили. Но, несмотря на это, Джордж, завидный жених Атланты, неожиданно получивший в наследство от дедушки кучу денег, женился на Эби. О, как Мэрили старалась завоевать его сердце! Но разве забудешь, как в школе она постоянно дразнила его из-за рыжих волос и плохих зубов? А Эби всегда относилась к нему по-доброму, тем более что с детства была влюблена в него. Еще бы, на уроках Джордж так замечательно рисовал карандашом! К тому же он был из породы мечтателей, как и она сама. Получив наследство, ко всеобщему изумлению, Джордж решил жениться именно на Эби. У него был выбор, вокруг него роем вились красавицы. Та же Мэрили, пока не влюбилась в Талберта, заправщика с бензоколонки. Но Джордж никого в упор не видел, кроме Эби.

С таким доказательством твоей красоты не нужно никакого зеркала, даже волшебного.

Раздался стук в дверь.

– Эби! – послышался голос Кейт.

Вздрогнув, Эби села на кровати. Она думала, никто не знает, где ее искать. Странно, она была уверена, что в этот чарующий летний день, которыми так славилось Потерянное озеро, Кейт, как и все остальные, падет жертвой традиционной сиесты.

Сначала Эби испугалась, но потом решила не вставать с кровати. Все равно ее уже застукали, прятаться больше не было смысла.

– Я здесь, – отозвалась она.

Кейт вошла. На ней были обрезанные, превращенные в шорты джинсы и весьма оригинальная серая футболка, на которой изображался огромный велосипед, чьи колеса одновременно являлись колесами обозрения крохотного старинного балагана. Под картинкой была надпись: «Ферис уилз[10], Атланта, Джорджия».

Эби поймала себя на том, что изучает лицо Кейт. Оно вызывало симпатию – на такое лицо приятно смотреть, в нем таится некая загадка, которую хочется разгадать. Лицо красивое, хотя и несимметричное – глаза широко расставлены, нос длинноват. Кейт худощава, но это и хорошо для такого сложения. У нее широкая кость, хорошая мускулатура. Женщины в их роду, как правило, ширококостны и крепки. Они рождены не для того, чтобы ломаться, но многие все-таки ломались, поваленные мощным ураганом под названием «любовь».

– На щите не хватало ключа номер девять, и я догадалась, что вы здесь, – сказала Кейт. – Я вспомнила, что вы собирались заняться описью имущества. Хочу вам помочь, пока мы не уехали.

– Спасибо, – отозвалась Эби.

Кейт подошла и села рядом.

– А что вы здесь обычно делаете? – спросила она, оглядывая помещение.

– Главным образом размышляю.

– О чем?

– О многом. Сегодня думала о Джордже. О том, что, купив этот пансионат, первый год мы занимались только ремонтом. Перед открытием Джордж разъезжал по стране, оставлял в магазинах, если разрешали хозяева, рекламные листовки. На первом плане – наша с ним фотография. Помню, первые гости оказались очень странными. Бездельники, вольнодумцы, хиппи… Похоже, это место показалось заманчивым всяким чудакам и оригиналам, а почему, мы и сами не знали. Только пойми меня правильно, нам с Джорджем это нравилось, даже очень. Я никогда не забуду то лето, когда явилась Буладина с мужем. Они прочитали нашу листовку и приехали. Она уверяла, что взглянула на нашу с Джорджем фотографию и подумала: «Надо же, белые вороны, как и я… Надо съездить, может, понравится».

Кейт рассмеялась:

– А что, она права. Белым воронам тоже нужно место для отдыха. Все время приспосабливаться к нормальному миру очень утомительно.

Эби пристально взглянула на внучатую племянницу. От улыбки лицо Кейт просияло, вокруг глаз заиграли лучики. Что она здесь делает, от кого прячется среди стариков и старух? Ей бы шагать и шагать по жизни вперед, исполняя свое предназначение. Все самое страшное уже позади. Счастье теперь неизбежно, если она сама не станет противиться.

– Ты говорила, вы должны переехать. Что-то ты не торопишься на новое место… Интересно почему? – спросила Эби.

Улыбка Кейт сразу увяла.

– Это сложно объяснить.

Эби ждала.

Кейт закинула ногу на ногу и принялась щипать бахрому на обрезанных джинсах:

– Понимаете, в доме, где мы жили с Мэттом, я чувствовала себя как парализованная. И свекровь помогла мне продать его. Я получила довольно много денег. Но не стала, как все нормальные люди, искать другой дом, а решила переехать к свекрови. Я позволила ей командовать собой, и это было неправильно. Теперь я это хорошо понимаю. Мне надо расставить все по своим местам.

Она глубоко вздохнула и посмотрела на Эби:

– Так что надо возвращаться. Но я не тороплюсь. Могу прожить у вас хоть все лето, если вы не против и если нужна моя помощь. Девин, думаю, тоже не станет возражать.

– Живите сколько хотите, – улыбнулась Эби.

– Девин сказала, что утром видела аллигатора. Я нашла ее на мостках, она была вся мокрая, в руке сжимала кривой корень. Говорит, аллигатор ей подарил. Если уж здесь аллигаторы дарят ей подарки, ее отсюда калачом не выманишь.

Эби сунула за спину подушку и откинулась на нее:

– Ты тоже устраивала матери сюрпризы. Исчезала на целый день, возвращалась вся пропахшая озерной водой, в одежде какие-то жуки, букашки. А то и лягушку притащите с Уэсом. Пару раз даже скорпионов ловили банкой. Твоя мать заставляла тебя спать в купальной шапочке, набив ее детской присыпкой, чтобы волосы тиной не пахли.

– Я об этом совсем забыла, – засмеялась Кейт.

Эби помолчала, не зная, стоит ли задавать следующий вопрос. Ей бы лучше этого не знать, потому что все равно уже ничего не поделаешь. Однако разрыв с матерью Кейт, когда та была еще ребенком, дался Эби слишком дорогой ценой…

– А Куинн? Я хочу спросить, как сложилась ее жизнь, хорошо?

– Она была счастлива с папой, – ответила Кейт. – А когда он умер, мама не могла оставаться одна, ей становилось очень плохо. Я была уже старшеклассницей, и мне приходилось почти все вечера сидеть дома, чтобы она не беспокоилась. В то время мама, пожалуй, была моей лучшей подругой. А потом, уже в колледже, я познакомилась с Мэттом, и когда забеременела, мы переехали жить к маме. Она любила возиться с внучкой. Мне кажется, после смерти папы это было для нее самое счастливое время.

– А дом, который ты продала, был кирпичным, розового цвета, на Дора-Коув-роуд?

– Да, он самый, – удивленно ответила Кейт. – Мамин дом. А я и не знала, что вы там были.

– Нет, не была. Этот дом мы с Джорджем купили для вашей бабушки, когда умер ее муж. Вашей маме тогда было еще года три, не больше.

– Этот дом купили вы?

– Да, – кивнула Эби, – как раз перед отъездом из Атланты. Мы купили моей сестре дом и машину. Оставили немного денег. Положили в банк на имя Куинн. Остальные деньги отдали в фонд благотворительной организации и уехали в «Потерянное озеро».

Кейт тоже пристроила под спину подушку, облако пыли окутало обеих и засверкало в воздухе.

– А почему вы отдали все свои деньги? Мама никогда об этом не рассказывала.

– Вряд ли она по-настоящему понимала это. Да и вообще, нас никто не понял. Родственники всегда мечтали разбогатеть. Мечтать-то мечтали, только денег у них никогда не водилось, они не умели ими распоряжаться. А вот Джордж вырос в безденежье и был счастлив. Когда кончился наш медовый месяц и мы вернулись домой, все вокруг перессорились. Все хотели от нас денег. Моя мать, моя сестра… От нас многого ждали. Но есть люди, которым, сколько ни дай, все будет мало. Мы с Джорджем быстро поняли, что можем обойтись без большого состояния, а пока оно есть, родственники не отстанут. Вот мы и отдали деньги тем, кто действительно в них нуждался. И мне этого не простили.

– Нет, мама, я думаю, простила, – сказала Кейт. – Ведь мы же приехали сюда, она, наверное, хотела помириться.

Эби помолчала, не решаясь продолжить.

– Знаешь, мне не хочется плохо говорить о твоей маме, – сказала она, ласково глядя на Кейт. – Я понимаю, ей в жизни пришлось нелегко, она росла без отца, а мать ее была слишком несчастна. И я знаю, что она любила тебя. Глядя на тебя тогда, я сразу увидела, что ты растешь, окруженная любовью. Мама давала тебе свободу, необходимую для самовыражения. Так и ты поступаешь с Девин.

– Ничего страшного, рассказывайте все как есть, – произнесла Кейт. – Я хочу знать.

– Куинн с детства слышала обо мне только плохое. Мне кажется, она надеялась увидеть, как я предаюсь горю, словно ее мать когда-то. И получить от этого удовольствие. – Эби сделала паузу, чтобы у Кейт была возможность возразить, но та молчала. – Когда умер Джордж, у меня на душе стало пусто. Но со мной была Лизетта, в пансионате жили гости, из города приезжали друзья. И все эти люди не дали мне утонуть в моем горе. У меня была мощная поддержка – именно этого всегда страшно не хватало влюбленной женщине в нашем роду. Она выходила замуж, и с ней не оставалось никого, кроме мужа. Но полагаться во всем на одного человека опасно. Пары рук маловато, чтобы поддержать, когда ты падаешь. Куинн не понравилось, что я отказалась продать «Потерянное озеро» и поделиться с ней деньгами. Ей не давала покоя мысль, что у меня все хорошо. Она этого не ожидала. Прибавился еще один повод на меня обижаться.

Кейт с минуту пыталась осмыслить сказанное.

– Не могу поверить, что папа позволил ей приехать сюда только за этим.

– Я думаю, он ничего не знал. А когда все понял, заставил Куинн уехать.

Эби удивилась, увидев, как легко Кейт приняла все, что она ей рассказала. Но скоро все стало ясно.

– Когда папа умер, она очень изменилась.

Она была так же чувствительна, как и ее мать. И конечно, тяжело перенесла смерть мужа. На Кейт свалилось много горя, и Эби жалела ее.

– Это проклятие рода Моррис, – шепнула она.

– Со мной такое тоже чуть не случилось, когда погиб Мэтт, – тихо проговорила Кейт, глядя в потолок.

«Интересно, – подумала Эби, – может, и Кейт там что-то увидела?»

– Но не случилось же, – сказала она. – Если так оценивать жизнь – мол, чуть не случилось, – ничего хорошего не будет.

Какое-то время они сидели бок о бок молча. Эби решила, что и после продажи пансионата нельзя терять Кейт из виду. У нее было тепло на душе: наконец-то она сидит в одной комнате с близкой родственницей. И, несмотря на разницу в возрасте, они с ней разговаривают, как сестры, и ничего друг от друга не ждут, кроме сочувствия и поддержки. Прошло пятьдесят лет, и вот в конце концов это произошло.

Кейт встала, отряхнулась от пыли. Сунула руки в карманы и секунду рассматривала Эби.

– Но вы еще не продали «Потерянное озеро» официально? Никаких бумаг не подписано?

– Нет, не подписано.

– Значит, это тоже чуть не случилось.

Эби намек поняла.

– На данный момент, – улыбнулась она.

– И значит, пока нет никакой описи имущества.

– На бумаге нет. Сейчас я провожу ее в уме, и работы хватает.

– А что собираетесь делать после продажи?

– Путешествовать, – ответила Эби. – Мы с Джорджем всегда хотели еще раз съездить в Европу.

– А потом?

– Что «потом»?

– Ну попутешествуете, а потом где будете жить, чем заниматься?

– Так далеко я еще не заглядывала, – засмеялась Эби.

Кейт слегка нахмурилась. Кажется, собиралась что-то добавить, но передумала.

– Ладно, я пойду, – сказала она, повернулась к выходу, остановилась. – Спасибо вам, Эби.

– За что?

– За то, что вы – белая ворона. За то, что даете всем нам надежду.

Амстердам, Нидерланды

Зима 1963 года

Это была одна из самых холодных зим за всю историю метеонаблюдений; город завалило снегом. Потрясающе. Снегопадов Эби прежде в жизни не видела. Был такой мороз, что каналы покрылись толстым слоем льда, и они с Джорджем могли часами забавляться, скользя на подошвах, по пути заскакивая в уютные ресторанчики, чтобы подкрепиться рагу и бокалом вина. Их почти всегда сопровождала девушка с парижского моста, Лизетта, но холод ей быстро надоел. В отличие от Эби, в такой зиме она не видела ничего особенного. Джордж написал ее родителям в Париж сразу, как только они поняли, что Лизетта приехала в Амстердам вслед за ними. Лизетта не говорила, сколько ей лет, но вряд ли больше шестнадцати. И ее близкие наверняка беспокоились. Отец Лизетты прислал Джорджу ответ на французском – письмо им перевел человек, сидевший за стойкой администрации в гостинице. Отец Лизетты писал, что дочь его капризна и упряма и домой не вернется, пока сама не захочет. Может быть, продолжал он, это приключение поможет ей немного повзрослеть.

А Эби в душе радовалась, что Лизетта поехала с ними. Ей приятно было думать, что она понимает девушку, как никто другой. Эби чувствовала, что Лизетта в отчаянии. Ведь переходный возраст в жизни всякого человека – самое трудное время. Эби удалось выяснить, что родители, когда Лизетта достигла школьного возраста, устроили ее в школу для глухонемых, но девочка оттуда сбежала. Ей там пришлось очень тяжко, она не смогла ужиться с теми, для кого эта школа предназначалась. Языку глухонемых она так и не научилась, и общаться с другими людьми могла только письменно. В ее карманах всегда было много листочков бумаги. Каждый вечер она выходила на балкон и жгла свои записки, на каждую тратила отдельную спичку и смотрела, как бумажные клочки, сгорая, падают на снег, заваливший улицу. Лизетта стала худеть, потому что питалась только тем, что ей самой позволяли готовить. К тому же она ничего не ела по вечерам. Как узнала Эби, сердце юноши, который любил Лизетту, разбилось именно за ужином, и теперь от одной только мысли о вечерней трапезе ей становилось дурно.

Однако были кое-какие признаки, говорившие о том, что Лизетте становится лучше. Когда Эби с Джорджем скользили на подошвах по льду каналов, Лизетта неизменно сопровождала их на расстоянии. Она шла по тротуару набережной и внимательно следила, чтобы с ее друзьями ничего не случилось, и если они оказывались в опасной близости от детишек, катавшихся с горки на санках, Лизетта громко хлопала обветренными ладонями.

Однажды Джордж и Эби пустились в пляс на льду канала. Началось с того, что Эби шагнула назад, продолжая держаться за руку Джорджа, и сделала разворот. У нее вышло так ловко и ей самой это так понравилось, что она сделала еще один разворот и еще. Она продолжала быстро кружиться, и Джордж невольно отпустил ее руку. Эби завертелась, словно дервиш, скользя вдоль берега, а Джордж рысью помчался за ней. В конце концов ему удалось схватить ее за пояс, и он закружился вместе с ней, как вихрь. Они потеряли равновесие, и Джордж, увлекая за собой Эби, упал на спину, задрав ноги. Эби перевернулась и заглянула Джорджу в глаза. Взгляды их встретились, и они принялись хохотать как безумные. Несколько раз пытались подняться, но ничего не получалось. На помощь пришли местные жители, все как один в бежевой обуви, бежевых штанах и в ярких шарфах. Наконец, поддерживаемая со всех сторон, пара встала на ноги. Народ вокруг ликовал. Эби обернулась, желая посмотреть, где Лизетта, и увидела, что, содрогаясь от смеха, она согнулась пополам. Хохотала без единого звука, но видно было, что у нее с души камень свалился и она ликует вместе со всеми. Эби и Джордж поднялись к ней. Лизетта стояла на коленях, выступившие от смеха слезы примерзли к ее щекам. Совершенно изнемогшая от хохота, она посмотрела на Эби. Впервые за несколько месяцев во взгляде ее не чувствовалось вины. Казалось, Лизетта пережила катарсис.

В эту минуту Эби поняла, что с Лизеттой все будет хорошо. Девушка увязалась за ними неспроста – она увидела, что такое настоящее счастье. Она перенимала у Эби искусство быть счастливой, которому ее никто и никогда не учил. И для Эби эта мысль была поразительна: человек есть то, чему его научили. Вот почему все женщины из рода Моррис таковы! Что они, собственно, видели вокруг? А Эби словно пересадили на другую почву, и в результате она почувствовала себя сильной и полезной людям. Это чувство всю жизнь питало ее потребность поступать, как полагается. Хотя ей не была чужда и гордыня. И очень скоро Эби получила урок. Настроение Лизетты менялось к лучшему потому, что она сама хотела этого. Но с родственниками Эби все обстояло совсем иначе: никакая любовь, никакие деньги не переделают человека, если он сам не хочет перемениться.

Они вернулись в гостиницу. Щеки горели с мороза, глаза слезились. Немного позже Эби с Джорджем решили пойти поужинать куда-нибудь. Потеряться в каменных джунглях Амстердама, да еще и во время метели, было жуть как интересно – интересно именно потому, что жуть. Здания похожи одно на другое, фасады магазинов, а иногда и полностью улицы завалены сугробами. Однажды они с Джорджем даже просили убежища на ночь. В приютившем их семействе никто не говорил по-английски, они с Джорджем голландского толком не знали. Весь вечер играли с детьми в разные игры и спали на кухонном полу. Потрясающее приключение. Но когда добрались до гостиницы наутро, узнали, что Лизетта всю ночь места себе не находила.

В тот день Эби и Джордж задержались у стойки администрации, чтобы посмотреть почту, а Лизетта поднялась к себе в номер. В Амстердаме они уже прожили достаточно долго, чтобы их настигли письма, посланные на парижский адрес, и вечер стал для Эби самым нелюбимым временем суток. Взяв пачку писем, она уселась на кушетку в вестибюле, а Джордж пошел заказывать для Лизетты ужин в номер, несмотря на то что она никогда его не съедала. Проголодавшись, Лизетта рано утром украдкой пробиралась в кухню и готовила себе что-нибудь, оставляя покрытое сахарной корочкой печенье «ушки» и ломти хлеба специально для работников, чтобы они подумали, будто тут пировали эльфы.

На самом верху пачки лежало письмо от сестры, Мэрили.

Покорно вздохнув, Эби вскрыла конверт.

Эби!

Наверняка ты об этом уже слышала. Мама говорила, что писала тебе. Все писали. Уже две недели, как умер Талберт. Где ты сейчас? Почему ты такая эгоистка? Мама пыталась до тебя дозвониться, но в этой глупой гостинице, где вы остановились, все делают вид, будто понятия не имеют, кто вы такие. Теперь ты вынуждаешь меня писать тебе, когда я не в силах в пальцах ручку удержать. Ты, наверное, хочешь, чтобы я встала перед тобой на колени? Эби, ты мне очень нужна. Умер мой муж, и я не знаю, что делать. Куинн плачет не переставая. Не понимает, почему ее тетя Эби куда-то уехала, когда все летит в тартарары. Ты должна быть сейчас здесь. Талберт умер в твоем доме. Это все ты виновата. Приезжай скорее домой, без тебя ничего не уладить.

Мэрили

Эби положила письмо на колени. Новость ее ошеломила. Неужели Талберт умер? Этого быть не может. Такой молодой, он всегда был полон жизни. Эби помнила его на своей свадьбе: он все время смешил сестру, тащил ее танцевать, а танцуя, крепко прижимал к себе, и Мэрили забывала, что она должна ревновать к счастью сестры. Он умел направить ее тщеславие и капризы в нужное русло. Мэрили выросла девушкой чувствительной и нервозной. А Талберт всегда был снисходителен к жене. Его любовь к ней стала бальзамом на душу для матери Мэрили, разочарованной выбором дочки.

Эби перебрала остальные письма. Их переслали из Парижа сразу пачкой. Сквозь конверты просвечивала зеленая бумага, и в каждом письме, как пауки, шевелились плохие новости. Хотелось сбросить конверты с колен.

– Эби, что-то случилось? – спросил Джордж.

Он подошел, Эби молча протянула ему письмо и встала – остальные послания соскользнули на пол. Домой. Надо ехать домой. В истеричном письме Мэрили звучало отчаяние. Но про Куинн она упомянула неспроста. Эби любила девочку. Эби всегда старалась быть для племянницы опорой, хотела дать ей понять, что не обязательно становиться такой же сумасбродной, как родственники. Объяснить, что она может стать, какой сама захочет, было бы желание.

Джордж прочитал письмо, потер лицо ладонью:

– Доберемся за несколько дней, не раньше. Из-за снега дороги перекрыты.

Он повернулся и пошел к конторке. Письмо взял с собой. Эби так и не узнала, что он с ним сделал. Но этого письма она больше не видела.

Переживая по поводу сестринской утраты, Эби вдруг осознала, что печальная новость касается ее лично… Вот и все. Конец миру грез и иллюзий. Она понимала: рано или поздно это произойдет, хотя и не думала, что так быстро. Надеялась, что они сами решат, когда возвращаться, что у них впереди еще месяцы, что они еще не раз побывают там, где хотелось бы, пока Джордж не заглянет ей в глаза и не скажет: «Поехали домой». И это прозвучит так, будто дом – тихая гавань, место, где им захочется остаться навсегда.

Они уехали через два дня. Лизетта хотела отправиться с ними, но Эби запретила. Сказала, чтобы та сначала загладила вину перед родителями и помирилась с ними, а потом видно будет. Они оставили Лизетту в слезах; она плакала беззвучно, но накал ее чувств был столь силен, что казалось, сотрясаются абажуры и падают свисающие с карнизов сосульки. Уходя, Эби оглянулась, подбежала к ней и обняла напоследок.

– Каждый из нас – проводник счастья, помни об этом, – прошептала она.

Дорога обратно была не из приятных, казалось, все раздражает: так бывает, когда проснешься, смотришь по сторонам и не понимаешь, где ты, во сне или наяву. Самолет приземлился в Атланте, их встретила влажная жара. Они ехали в такси, на розовом шелковом платье Эби проступали темные пятна пота, а она все оглядывалась, будто зима осталась у них за спиной и еще можно увидеть, как вьются вихри амстердамской метели.

В свой дом они ехать не торопились. Этот особняк в неоклассическом стиле, поколения назад принадлежавший мэру Атланты, Джордж купил за несколько месяцев до свадьбы, но пожить в нем молодожены не успели. Провели в совершенно пустом, глухом, как пещера, доме лишь первую брачную ночь, устроившись на толстой стопке одеял в столовой. Всякий раз услышав эхо, хохотали и в шутку призывали привидения. А на следующий день улетели в Европу. За время медового месяца они часто присылали домой мебель – вполне достаточно, чтобы заполнить весь дом. И Эби уже предвкушала, как они вернутся, и несколько дней она будет ходить по дому, смотреть на упакованные вещи и с грустью и нежностью вспоминать путешествие. Для каждой вещицы она тщательнейшим образом подберет надлежащее место в доме, чтобы было о чем вспоминать в кабинете, в коридоре или в спальне. И тогда в этом доме можно будет жить.

Но вышло все не так. На случай непредвиденных обстоятельств Эби оставила ключи от дома сестрице. Мэрили сама это предложила, а в итоге воспользовалась ими, и все восемь месяцев, пока Эби с Джорджем путешествовали, жила в их доме. Дело в том, что, как только молодожены уехали, Мэрили с Талбертом стало нечем платить за жилье, и хозяева вышвырнули их на улицу. И Мэрили решила, что ничего страшного не случится, если они немножко поживут у Эби и Джорджа. Сначала считалось, что это временно, но чем дольше Джордж и Эби отсутствовали, тем больше Мэрили входила во вкус, чувствуя себя полноправной хозяйкой в доме.

Читая письма, которые приходили в Европу от друзей, Эби удивилась, что все наперебой хвалили ее прекрасный дом. Но она подумала, что имелся в виду его внешний вид. На самом же деле друзья не раз бывали в самом доме. Чуть ли не каждый месяц Мэрили устраивала вечеринки. Она распорядилась сделать косметический ремонт и распаковать доставленную из Европы мебель.

В числе последних вещей, купленных Джорджем за границей, а затем перевезенных через океан, был туалетный столик, очень тяжелый, с мраморной столешницей. Мэрили он очень понравился, и она тут же решила, что эта прелесть будет стоять у них с Талбертом в спальне. Они самостоятельно попытались втащить столик по главной лестнице наверх, но Талберт не удержал его, не устоял на ногах, свалился с лестницы, а туалетный столик упал сверху. Не успела Мэрили позвать на помощь соседей, как на глазах у трехлетней Куинн Талберт испустил дух.

Эти подробности Эби узнала, когда дозвонилась домой из Лондона, куда они прибыли накануне.

– Но как ты могла оставить Куинн с ним одну? – выдохнула Эби: она ужаснулась, представив, что пришлось пережить бедному ребенку.

Лучше бы она об этом не спрашивала.

– Она все забудет! – кричала сестра. – Подумай обо мне! Я потеряла мужа! Он погиб на моих глазах!

Эби услышала, как где-то рядом плачет Куинн. Сейчас они временно жили у матери в крохотном синем доме. Закладную на него перед свадьбой выкупил Джордж. Его первый подарок для тещи.

– Это ты во всем виновата, – заявила Мэрили. – У тебя теперь есть все. Если бы дала мне денег перед отъездом, как маме, ничего бы такого не случилось! И если бы вернулась, как договаривались! И зачем ты только прислала этот проклятый туалетный столик?

Такси, в котором ехали Эби и Джордж из аэропорта, остановилось перед домом матери Эби.

– Почему ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спросил Джордж и взял Эби за руку.

– Потому, что будет только хуже.

Появиться с мужем после того, как Мэрили потеряла своего, – только подлить масла в огонь ее безумия. Всю свою жизнь Эби ходила перед капризными и ветреными родственниками на цыпочках; своим спокойным характером она разительно отличалась от остальных. Ей очень хотелось, чтобы все они были довольны и счастливы. Она желала утешить их. За время медового месяца Эби обрела уверенность в себе и надеялась, что они с ее помощью переменятся, ведь никогда не поздно встать на путь исправления. Она не сомневалась, что у нее получится.

– Я сделаю для них все, что потребуется, – сказал Джордж.

– Знаю. Спасибо тебе.

Джордж глубоко вздохнул и понял: он здесь чужой. Это витало в воздухе.

– Не могу поверить, что мы уже дома.

– Я тоже, – отозвалась Эби.

Пожав его большие ладони, она поскорее вышла из автомобиля, чтобы не передумать:

– Я позвоню, когда надо будет за мной заехать.

Эби поднялась на крыльцо, подождала, пока не отъедет такси. Они впервые за год расстались с Джорджем, и чем дальше уезжал муж, тем беспокойнее становилось у нее на сердце, словно их связывала резиновая лента, которая натягивалась все сильнее и в любой миг была готова порваться. Ей уже хотелось бежать вслед за такси. Утонуть в объятиях Джорджа, чтобы кошмар развеялся и исчез. Но она повернулась и в окно увидела мать, Мэрили и Куинн; они сидели неподвижно, стоически уставившись в экран телевизора. Эби глубоко вздохнула, постучала в дверь и вошла.

И в ту же секунду в доме началась истерика. Вернувшись из путешествия, Эби хорошо выглядела, и ненависть Мэрили разгорелась с новой силой. Едва малышка Куинн робко, хотя глаза ее при виде тетки светились от радости, подошла к Эби, Мэрили оттащила ее и сообщила, что, если бы не тетя Эби, папа был бы сейчас жив. И целых три дня, вернее, три ночи, когда Эби, не раздеваясь, спала на кушетке, ушло на то, чтобы выглядеть в глазах Мэрили достаточно плохо и тем хоть немного ее успокоить.

За дни, которые супруги Ферис провели не вместе, Джордж успел заказать каменное надгробие на могилу Талберта. Его уже похоронили, но поминальной службы не было, поэтому Джордж организовал и это. Еще он встретился с риелтором, договорился, чтобы тот подыскал для Мэрили жилье. И наконец, разбил вдребезги злосчастный туалетный столик и сжег его возле дома, а мраморную столешницу закопал на заднем дворе под магнолией.

Вечером во время поминальной службы Джордж был совершенно потрясен, когда увидел измученную Эби. Мэрили настояла на том, чтобы сестра надела черное платье матери, которое было Эби совершенно не по фигуре. Мэрили и тут хотелось блистать, чтобы все видели, какая она очаровательная вдовушка. И еще она не желала, чтобы знакомые расспрашивали Эби, как прошел ее медовый месяц. Едва кто-нибудь в часовне, радуясь возвращению Эби, подходил к ней, Мэрили принималась стенать от горя, привлекая внимание к себе. Один раз даже сделала вид, будто падает в обморок.

Несмотря на протесты Мэрили, сразу после службы Джордж отвез Эби домой. Эби слишком устала, чтобы с ним спорить. Решила, что навестит сестру на следующий день.

Специально ради Эби Джордж оставил в доме включенными все торшеры и люстры, чтобы не так грустно было там находиться. Но едва они вошли, обоим все стало ясно.

– Здесь жить нельзя. Дом надо продавать, – сказала Эби, когда Джордж закрыл дверь.

– Знаю.

– Думаю, это к лучшему, – вздохнула Эби. – Тут пахнет смертью.

– У нас будет свой дом, Эби. Я тебе обещаю. Ну-ка посмотри на это.

Он протянул руку к корзинке возле двери, где лежала стопка писем, и достал почтовую открытку.

– Один мой друг сообщил, что на юге есть любопытное место, инвестиционная собственность, там озеро и несколько домиков. Хочу с тобой прокатиться – отдохнуть и посмотреть заодно.

На открытке была фотография: на берегу заболоченного озера женщина с белоснежным зонтиком в руке и двое детей, мальчик в комбинезоне и девочка в розовом купальнике, наслаждаются прекрасным солнечным днем. И надпись: «Добро пожаловать в „Потерянное озеро“, штат Джорджия». Фотография была старая, но Эби охватило странное чувство. Глупо, конечно, но ей показалось, что она видит свое будущее. Нет, ей нельзя туда ехать, зная, что придется возвращаться.

– Лизетте бы очень понравилось, – грустно сказала она. – Там, наверное, очень тепло.

Он нежно поцеловал ее в шею, осторожно, словно боялся сломать. Никто прежде и подумать не мог, что Эби – хрупкое, деликатное создание. Знал один только Джордж.

– Тебе надо выпить.

Он пошел в столовую. Эби осталась в прихожей, оглядываясь по сторонам. В доме было чисто, ни единой пылинки, но отделка – ужасная. Совсем не таким Эби представляла себе свой дом. Таким его хотела видеть Мэрили. Тот проклятый туалетный столик совсем не нужен был наверху, в спальне. Эби собиралась поставить его здесь, в прихожей, а над ним повесить красивое зеркало. Как приятно было бы слышать бряцанье ключей, когда она, по возвращении домой, положила бы их на мраморную поверхность.

Едва волоча ноги, Эби подошла к лестнице и села на ступеньки. Положила голову на колени. Она совсем выбилась из сил. Последние несколько суток, просыпаясь ночью, она никак не могла понять, где она? В Париже? Или в Амстердаме? А где же Джордж? Ей казалось, что в эти страшные секунды она страдает почти как Мэрили, и эта мысль облегчала ей общение с сестрой в ее нынешнем состоянии.

Эби сидела, клевала носом и думала, существует ли форма не врожденного, а приобретенного душевного расстройства. Она вспомнила собственную мать, вспомнила, как та после смерти мужа катилась по наклонной плоскости. Даже сейчас мать подпитывает прекрасную скорбь Мэрили собственным недовольством второй дочерью, которая так долго не возвращалась. Они же тут так страдали, жертвы несчастных обстоятельств! Вот получи они все, что им хочется, им стало бы хорошо. Но им ничего не досталось, следовательно, все вокруг виноваты.

Внезапная мысль ошеломила Эби: что именно потребуется, чтобы осчастливить ее близких? Она так любила маленькую Куинн, но теперь девочка смотрела на нее со страхом. Кто так напугал бедного ребенка? Разве можно жить вот так, совсем отказываясь от счастья? Эби уже соскучилась по Европе. В Европе будущее казалось светлым, полным надежд. Соскучилась по Лизетте, присутствие которой всегда успокаивало, поднимало настроение. А здесь слишком уж тяжело. Родственники чуть ли не все прибрали к рукам и напропалую тратили денежки Джорджа.

В дверь постучали, и Эби вскинула голову.

В прихожей появился Джордж. Он принес высокий стакан, наполненный янтарной жидкостью.

– Кто бы это мог быть, черт возьми? – сказал он, подошел к двери, открыл. – Глазам своим не верю, – проговорил он после паузы.

– Кто там? – спросила Эби.

Она боялась, что это Мэрили или мать, которые могут вылить ей на голову очередной ушат обид и несчастий с такой же легкостью, как вернули бы случайно забытую вещь вроде шарфа.

Джордж улыбнулся, сделал шаг в сторону, и Эби увидела Лизетту. На ней было зеленое платье, волосы зачесаны назад и подхвачены белой ленточкой.

Девушка бросила взгляд на Эби, подбежала к ней и обняла тоненькими руками, крепко-крепко, изо всех сил.

Несколько месяцев назад Эби спасла Лизетте жизнь.

И Эби всегда утверждала, что в эту минуту Лизетта вернула ей долг.

Часть вторая

Глава 8

«Потерянное озеро»,

Сулей, Джорджия

Настоящее время

Кобеду Эби не вышла. Гости ели без хозяйки, полагая, что у нее слишком много работы с описью имущества. Лизетта подала жареную курицу, салат с орехами, картофель и хлеб с ежевикой, покрытый сахарной корочкой, похожей на кристаллики льда.

В фойе зазвонил телефон, и все застыли, кто-то даже вилку до рта не донес. Слегка напуганные, гости сидели неподвижно, и не только потому, что телефон ожил впервые с тех пор, как они приехали в пансионат, но и по той причине, что в отсутствие хозяйки никто не знал, кому снимать трубку. Когда снова раздался звонок, все с любопытством переглянулись, словно дикари, никогда не видевшие современной техники. Даже Лизетта, которая вышла из кухни, стояла столбом и, похоже, не знала, что делать.

– Я отвечу, – сказала Кейт, снимая с колен салфетку.

Она встала и направилась в фойе. Подошла к стойке и подняла трубку.

– Алло! – услышала Кейт женский голос. – Это «Потерянное озеро»?

– Да.

– Но… я говорю не с Эби.

– Нет. Меня зовут Кейт. Я ее племянница.

– А-а-а! Прекрасно! Наверное, вы сможете нам помочь. Меня зовут Лара Ларкуорти, я из Женской лиги. Мы узнали, что Эби устраивает прощальную вечеринку, и хотели спросить, что принести с собой. Я знаю, что Грэди готовит куриные крылышки. А Мэвис Бейкер – свои знаменитые пикули.

Кейт не сразу нашлась с ответом:

– Я знаю только, что Лизетта сделает торт.

– Значит, десерт не нужен. Отлично. Я передам нашим дамам. И еще мой муж спрашивает: можно его небольшой оркестр поиграет на вечеринке кантри? В молодости Эби всегда приглашала ребят по выходным, и им очень хочется в последний раз сыграть для нее и гостей.

– Да, конечно, – ответила Кейт, хотя совсем не была в этом уверена. – Думаю, это будет неплохо.

– Муж очень обрадуется! Спасибо вам, простите, что отвлекла вас. Надеюсь, до встречи в субботу!

И Лара Ларкуорти из Женской лиги дала отбой.

Кейт повесила трубку и вернулась в столовую.

– Мне кажется, у нас проблема, – сообщила она.

– Кто звонил? – спросила Буладина.

– Какая-то женщина из города. Спрашивала, что принести к столу на прощальную вечеринку. Их там целая Женская лига. И еще интересовалась, можно ли привезти сюда оркестр ее мужа – поиграть напоследок. Мне кажется, гостей у нас будет гораздо больше, чем мы рассчитывали.

Лизетта немедленно что-то написала в блокнотике и показала Джеку.

– Лизетта говорит, ей нужен человек, чтобы еще раз съездить в магазин, – сказал Джек. – И еще нужен кто-нибудь, чтобы помочь с тортом, она собирается сделать его побольше.

– Я могу съездить в магазин, – предложила Кейт.

– А я могу помочь с тортом, – вызвался Джек.

Он даже встал, как солдат, готовый немедленно исполнить приказ.

– Я так и знала! – довольно захихикала Буладина и с такой силой шлепнула ладонью по столу, что тарелки подпрыгнули. – Стоит только подумать, что знаешь концовку, она бац! – и меняется.

Селма вытерла салфеткой губы, оставив на ней след от помады.

– Лучше подумай, не купить ли тебе лекарство, – буркнула она.

Буладина не обратила на нее никакого внимания.

– Почти сорок лет я преподавала литературу. Книги, которые я читала в двадцатилетнем возрасте, показались мне совсем другими, когда я прочла их в шестьдесят. А знаете почему? Потому что конец изменился. Закончишь читать книгу, а история все вертится у тебя в голове, раскручивается дальше. Начало изменить невозможно, но концовку – пожалуйста! Вот и здесь то же самое.

Никто не отозвался, все молчали. Буладина, кажется, даже расстроилась, что ее никто не понял.

– Кейт, – сказала она, – Эби совсем не занимается описью имущества, это правда?

Кейт потерла шею.

– Правда, – призналась она. – Не занимается.

– Эби не хочет уезжать отсюда. Мы все это знаем.

– Не думаю, что мы в силах остановить ее, – подал голос Джек. – Или вы не согласны?

– Нет, не согласна! – воскликнула Буладина. – Мы приезжаем сюда не один десяток лет, но хоть раз говорили Эби, как много для нас значит это место? Разве она знает, как мы все ее любим и ценим? Что мы для этого сделали? Просто отдыхали, бездельничали, словно ждали, когда же случится неизбежное и Эби в конце концов возьмет да и откажется нас обслуживать. И ничего больше! Клянусь, весь город съедется сюда, чтобы Эби поняла, как все ее любят. Весь город! И вечеринка у нас будет не прощальной. Она пройдет под лозунгом: «Эби, оставайся с нами!»

Встала Селма.

– Надень на козла фрак, он все равно останется козлом, – заявила она.

– А вот и нет, – возразила Буладина. – Если надеть на козла фрак, это будет совсем другой козел.

– Тебя сегодня что-то тянет на подвиги, – хмыкнула Селма и вышла.

– Еще как тянет. Это будет грандиозно. У нас прибавилась куча работы. Надо срочно составлять новый список.

Буладина принялась рыться в сумочке, что-то бормоча себе под нос.

Девин повернулась к матери.

– А разве на вечеринке будет козел? – смущенно поинтересовалась она.

Эби все утро провела в домике под номером два, который она всегда оставляла в резерве для юных мамочек, желающих немного отдохнуть от вечно орущих детей. Она прилегла на выцветший диван в гостиной и уснула, а когда проснулась, небо показалось ей низким и мрачным. Неужели она проспала до вечера? Эби посмотрела на ручные часы. Всего лишь час пополудни. Но она пропустила обед, и в животе у нее заурчало.

Эби медленно поднялась. В коленях захрустело, она потерла их и только потом выпрямилась, подошла к окну. Зонтики над столиками качались от ветра, который гнал по поляне опавшие листья. Они шустро летели наперегонки, будто торопясь спрятаться в безопасное место. Небо и впрямь налилось свинцом. Вспышка молнии осветила верхушки деревьев за озером. Сухие грозы – не редкость в этом районе. Без дождя, зато эффект потрясающий. Прошло несколько лет, пока Эби и ее близкие это поняли. Небо, бывало, потемнеет, поднимется ветер, и они носятся по лужайке, спасая от дождя вещи, убирая скатерти и еду. Не сразу до них дошло, что ничего страшного не случится. Если над «Потерянным озером» и шел когда-нибудь дождь, то реденький – будто старушка поливала цветочки из старой лейки. Он никогда не начинался внезапно, о его приближении можно было узнать заранее. Всегда спокойный, моросящий, почти бесшумный. Джордж, помнится, смеялся, мол, когда в грозу над «Потерянным озером» разразится ливень, тогда и придет время беспокоиться.

Эби вышла из домика и направилась на лужайку; ветер играл ее волосами, воздух наэлектризовался. Она вытянула руки вперед и подняла лицо к небу. Закрыла глаза и стала ждать. Сердце стучало часто, словно напоминало, что она жива. Пальцы покалывало, они накапливали энергию, в них будто формировалась некая твердая субстанция, которую она скатает в шар и зашвырнет подальше.

Она все ждала и ждала.

Прошло несколько минут, ветер стих, и небо просветлело. Гроза миновала, не уронив ни капли.

Эби опустила руки и открыла глаза.

Хорошо.

Значит, еще не время для беспокойства.

Она пошла к главному зданию. В столовой уже убрали после обеда, и она заглянула в кухню. Там Лизетта вынимала разные формы для выпекания торта и прочие замысловатые приспособления для выпечки. Может, ее отец и был знаменитым поваром, но что касается выпечки, тут Лизетта всему научилась сама и очень этим гордилась.

– Занималась описью и нечаянно уснула, обед пропустила, – сказала Эби, подходя к холодильнику и доставая гроздь винограда. – А где все?

«Скоро придет Джек. Поможет мне с тортом», – написала Лизетта.

– Джек? Придет в кухню, сюда? – Эби удивленно вскинула брови. – А что подумает Люк? – Эби показала рукой на пустой стул в углу.

Когда Эби заговаривала о Люке, Лизетте всегда становилось неловко.

Эби слишком хорошо знала: если на порог приходит горе, нельзя переступать некие границы. Отмахнешься, и горе уйдет, но потом нахлынет с новой силой, когда ждешь его меньше всего. Позволишь ему остаться, дашь постоянное место в своей жизни, горю станет в ней очень уютно, оно приживется и никогда больше не покинет тебя. Лучше всего относиться к горю как к гостю. Ты принимаешь и ублажаешь его, а потом провожаешь: пусть идет своей дорогой.

Лизетта слишком долго позволяла Люку оставаться рядом.

«Я с Люком не разговариваю», – написала она.

– Он согласен со мной, это правда? Насчет вас с Джеком.

«Вы с Люком все время пытаетесь сделать меня счастливой без тебя. А что толку? Разве я могу быть без тебя счастлива?»

Эби прочитала и помотала головой.

– Мало ли что может сделать тебя счастливой. Не только Люк или я. Готова поспорить, что Люк бы со мной согласился.

Лизетта подняла глаза к небу и написала: «Зачем мне вас слушать? Люк еще ребенок, а ты уже старая».

Эби не удержалась и рассмеялась:

– Это я старая? На себя посмотрите, мисс! Тоже мне, молодая.

Лизетта только руками взмахнула – так европейцы выражают свое раздражение даже спустя пятьдесят лет пребывания на американском Юге. Как Лизетта ни старалась, а она действительно старалась, ей не удавалось выглядеть как местные женщины. Чтобы понять это, вовсе не обязательно слышать голос или акцент.

– И где же все остальные? – повторила Эби вопрос, отрезая краюху ежевичного хлеба, пока Лизетта не убрала его.

Лизетта вздохнула и написала: «Разрабатывают план твоей вечеринки».

Эби отвернулась, чтобы Лизетта не видела, как она приложила руку к груди, где отчаянно забилось сердце. Гости устраивают прощальную вечеринку. Джек приехал за Лизеттой. Уэс продает свою собственность. Это она привела механизм в движение. Эби понимала, что так будет лучше. Она не смогла сохранить это замечательное место.

Эби пошла к конторке, села на стул, откинулась на спинку, чтобы посмотреть в окно и еще раз проверить, нет ли дождя. Нет, никакого дождя, светит солнце. И озеро словно хочет сказать, мол, не беспокойся, все будет хорошо. Но у Эби все равно на душе кошки скребут.

Зачем еще искать какие-то знаки, которые говорили бы ей, что она должна остаться?

Приехав в центр Сулея, Кейт отдала девушке-продавщице новый список продуктов, составленный Лизеттой. Бриттани сказала, что минут за тридцать соберет все необходимое, и Кейт с дочерью решили прогуляться по площади, разглядывая витрины антикварной лавки, галереи, чайного и книжного магазинов. Следующие несколько зданий занимали учреждения – юридическая контора, типография, офис агентства недвижимости, над которым располагалась школа танцев. Кейт собралась уже поворачивать обратно, но Девин захотела пойти дальше.

Тогда-то они и увидели заведение под названием «Пицца на все руки», которое находилось на другой стороне площади.

Кейт остановилась перед витриной. Как и на фургоне Уэса, название «Пицца на все руки» было выведено по трафарету на стекле, рядом – карикатурное изображение улыбающегося толстяка с поясом для инструментов. Солнце светило со спины, и стекло витрины превратилось в отличное зеркало.

– А пахнет ничего себе, – сказала Девин.

Она наклонилась к витрине и приложила ладошку к стеклу, стараясь заглянуть внутрь.

– Мы ведь недавно пообедали.

– Не хочется говорить тебе, мамочка, но, видишь ли, я не люблю пюре из тыквы. Мне ведь всего восемь лет, – протянула Девин, словно ее попросили ни много ни мало повести машину.

Кейт засмеялась и открыла дверь.

Они вошли и неожиданно оказались в странном интерьере – за исключением черно-белой плитки на полу, здесь царило буйство красок. Стены были оклеены рекламными плакатами кинофильмов и обложками музыкальных альбомов восьмидесятых годов. У дальней стены в глубине помещения стоял агрегат со старыми добрыми видеоиграми: «Пэкмен», «Данки Конг», «Фроггер».

Мать с дочерью уселись за стойкой. Народу было полно, по-видимому, здесь собирались местные завсегдатаи. Подошла официантка в голубых джинсах и футболке с фирменной надписью: «Пицца на все руки». Кейт быстренько пробежала глазами меню, написанное мелом на доске, что висела на стене. Заказала пиццу с сыром для Девин и два стакана чая со льдом.

– Что-то я вас здесь раньше не видела, – сказала официантка, разливая холодный чай по пластиковым стаканчикам. – Вы, наверное, приехали в наш аквапарк?

– Нет, в пансионат «Потерянное озеро».

У официантки округлились глаза.

– А-а-а, так вы племянница Эби Пим! Я слышала, что вы приехали к ней в гости.

– Вот как? – удивилась Кейт.

– Городок у нас маленький. Я тоже приду на вечеринку. Минутку, сейчас принесу пиццу.

Через несколько минут пицца стояла на стойке, и Девин впилась в нее зубами.

Кейт отпила чай, краем глаза отмечая, что люди с любопытством их разглядывают. В кухне послышался шум, дверь распахнулась, и появился Уэс. Он обвел взглядом зал и быстро обнаружил новых гостей.

– Я же говорил, что она здесь, – донесся из недр кухни мужской голос.

– Привет, Уэс! – прошамкала Девин, не замечая, что между ее зубами и пиццей натянулись тонкие нити сыра.

– Милое у вас местечко, – сказала Кейт.

На хозяине пиццерии были мягкие изношенные джинсы и футболка с длинным рукавом. Рыжие волосы выглядели светлее, чем два дня назад, когда они были мокры от пота. Теперь Уэс казался куда более реальным, чем там, на озере. В первый раз она видела его в непривычной обстановке, и, как ни странно, поняла, что теплое чувство к нему нисколько не изменилось. Окружение ни при чем. Уэс оставался все тем же.

– Спасибо, – ответил он и подошел, немного смущенный собственным неожиданным появлением.

– Можно задать один вопрос?

– Конечно. – Он кивнул, поставив локоть на стойку.

– Почему вы назвали кафе «Пицца на все руки», а весь интерьер – из восьмидесятых?

Он улыбнулся. Его улыбка была такой же обезоруживающей, как и в детстве.

– Да, многих это сбивает с толку, особенно в первый раз. Когда это здание выставили на продажу, мне очень захотелось купить его. Внизу был гараж с широким въездом, а для меня это идеальный вариант! Я хотел открыть нормальную мастерскую, получше той, что была в доме приемной матери, да и деньги у меня имелись, успел накопить. Здесь три этажа. На третьем моя квартира. – Большим пальцем он указал в потолок. – Прежний владелец держал ресторан «Пицца флешбэк», вход был с улицы. Возиться с рестораном большой охоты у меня не было, вот я и подумал, почему бы не сдать помещение в аренду. Но местные любили это местечко, и они затеяли кампанию против закрытия заведения. Его владелец неожиданно умер, но по ночам кто-то стал подкладывать на лестницу у квартиры его старомодные зеленые кеды. А иногда я находил их внизу перед гаражом. Пару раз даже здесь, в зале, – спускаюсь утром, а они стоят на полу вон перед тем столиком. – Уэс махнул в сторону ярко-оранжевого столика в углу. – Якобы хозяин только что там сидел и на минутку вышел.

В дверях кухни возник человек с бакенбардами, почти закрывающими щеки.

– Сколько раз тебе говорить, мы этого не делали, – заявил он. – Это был его призрак. Бедняга не хотел, чтобы заведение закрылось. В этих кедах его похоронили! Привет, Кейт, меня зовут Грэди. Передай Эби, что я привезу на вечеринку куриных крылышек, хорошо?

Кейт улыбнулась и кивнула, но Уэс не обратил на Грэди внимания.

– Вот и пришлось открыть ресторан «Пицца на все руки». Бизнес «два в одном». Внизу, в мастерской, у меня один рабочий и один диспетчер. А в ресторане я оставил всех, кто раньше работал, а главный у них – Грэди. – Он кивнул в сторону кухни, за дверью которой исчез повар. – Но бывают всякие чудны́е ситуации, например, приходит человек в мастерскую и просит, чтобы ему еще и пиццу принесли. Или приходит в ресторан перекусить и тащит с собой сломанную настольную лампу, сдает ее в ремонт, а сам, пока ее внизу ремонтируют, сидит, перекусывает.

– Умно придумано, – сказала Кейт.

– Я старался.

– Ты всегда был легок на подъем.

– Хочешь сказать, ты всегда вертела мной как хотела? – хмыкнул Уэс.

Девин доела пиццу.

– Уэс, – сказала она, – смотри, что мне аллигатор подарил. – Она взяла узловатый кусок дерева, который заранее положила перед собой на стойку. Она всюду таскала его с собой, как фонарик. – Мне кажется, это ключ к тайне, – добавила она.

Уэс взял деревяшку и стал внимательно ее разглядывать.

– К какой тайне? – спросил он.

– Ну, – пожала плечами Девин, – думаю, аллигатор хочет, чтобы я что-то нашла.

– Похоже на кипарисово коленце, – сказал Уэс, возвращая вещицу.

– Да… пожалуй, – согласилась Кейт.

– А что такое «кипарисово коленце»? – взволнованно спросила Девин.

– Это часть корня, который торчит из земли или из воды. Мы с твоей мамой когда-то ныряли возле таких корней на той стороне озера, сокровища искали.

– Только ты не вздумай этого делать, – быстро вставила Кейт. – Это опасно. С моей мамой удар случился бы, если бы она узнала, чем я там занималась. Помню, под водой эти корни так переплелись, жуть. И как мы ни разу не застряли?

– Да у нас же были жабры, не помнишь? – сказал Уэс.

Кейт потрогала место за ухом:

– Как же, помню.

Она помнила и историю, которую сочинила, про трех девочек – они решили поплавать, запутались в корнях кипариса и остались там навсегда, росли под водой и смотрели, как родители каждый день приходят на берег и ищут их. Волосы пропавших девочек колыхались в воде, словно водоросли. Потом девочки выросли и стали появляться над водой в виде тумана. Их звали Урсула, Магдалена и Бетти. Призрачные девы.

Девин спрыгнула с табуретки.

– Поехали поскорее на озеро! – сказала она. – Ужасно хочется посмотреть, что там, где эти колена!

– Ты приедешь к Эби на вечеринку? – спросила Кейт и поднялась.

Она крикнула Девин, чтобы подождала у выхода.

– Да, приеду, – ответил Уэс.

– Похоже, туда съедется весь город. Буладина сама не ожидала такого ажиотажа.

– Если хочешь, я и сегодня приеду, попозже. Могу помочь подготовиться.

– Думаю, все будут только рады, – просияла Кейт.

– Мама, пошли же!

Кейт улыбнулась.

– Тогда до встречи, – сказала она.

Кейт и Девин уехали. Из кухни сразу же высунул голову Грэди.

– А она знает, что ты тоже участвуешь в этой сделке, ну, в купле-продаже пансионата?

– Если Эби не сказала, то не знает, – пожал плечами Уэс.

Грэди даже присвистнул:

– Смотри, попадешь в переплет.

– Это еще почему?

– Неужели ты так долго раскачиваешься? – покачал головой Грэди. – Сколько раз тебе говорить – надо чаще ходить на свидания, сынок.

– А я что, не хожу?

– Ты вместо этого в боулинг со мной играешь, разве это свидания? Ни разу даже ужином не угостил.

Уэс достал из-под стойки салфетку.

– С чего ты взял, что я интересуюсь Кейт? – спросил он, помолчав.

– То, что я только что наблюдал, называется «влечение». Вле-че-ни-е, понял? Загляни в словарь, проверь.

Уэс улыбнулся и, отвернувшись, принялся драить стойку.

Грэди знал, что прежде у Уэса были разные девушки. Правда, всегда ненадолго. Ровесницы почему-то быстро бросали его. Самая стойкая продержалась два года. Они с Аникой полюбили друг друга в выпускном классе. Но совсем скоро после окончания школы Аника стала заводить разговоры о том, чтобы уехать. Дескать, работу они себе найдут везде. Он будет заниматься ремонтом, она пойдет в официантки. Но приемная мать Уэса Дафна дала такой совет: «Послушай, что скажет сердце, так и поступай». Проблема была в том, что сердце Уэса не принадлежало Анике. Во всяком случае, не полностью. Хотя довольно большая часть. Как-никак, он ее любил. Но и Дафну он любил тоже, и Эби, и родной город. И Билли, конечно.

Все в конце концов сводилось к Билли.

Если бы он уехал, брат остался бы здесь один. Этого Уэс допустить не мог. Они с Билли всегда были неразлучны. Уэс никогда не отказывался менять ему подгузники, он учил его плавать и каждое утро брал с собой на озеро, куда нужно было пробираться через лес. Что делал Уэс, то делал и Билли. Что любил Уэс, то и Билли любил. Уэс чуть не погиб, пытаясь его отыскать в горящем доме. Но не удалось. Не нашел. Может быть, он до сих пор его ищет. И всегда будет искать.

Рана в сердце не заживала. Никто не смог бы заставить его забыть брата, уехать отсюда. Кроме Кейт. Много лет назад она пробудила в нем желание покинуть родной город. Но и тогда он собирался взять Билли с собой. Теперь даже она не в силах заставить его уехать. Конечно, этого и не случится. Что бы там ни болтал Грэди, какие бы воспоминания ни связывали Уэса и Кейт.

Все это скоро пройдет, она уедет, и он даже не узнает об этом.

Глава 9

Когда Кейт и Девин вернулись в магазин, продукты уже ждали их. Мальчишка помог погрузить коробки в машину, и Кейт дала ему на чай. Девин успела залезть на свое место и пристегнуться, Кейт села за руль, и вдруг из магазина послышались крики. Двери были раскрыты – мойщик окон оставил их нараспашку, а сам стоял на стремянке и тер стекло над дверью скребком.

– Чего ты сюда таскаешься? Он ведь женатый!

Кейт сразу узнала голос. Кричала девушка с конским хвостом, собиравшая им продукты, Бриттани.

– Что-то я не замечала, чтобы твой папаша жаловался, – отвечала Селма, выходя на улицу.

Кейт она не видела. Юбка Селмы энергично шуршала при ходьбе, а каблуки так сильно цокали, что искры летели из-под них, оставляя на бетонном тротуаре черные точки. Вокруг нее сверкали алые молнии, видимые каждой женщине. Впрочем, и каждому мужчине тоже, но по другой причине.

– Что это с Селмой? – удивилась Девин.

– Ничего, – ответила Кейт, – плохое настроение.

– Аллигатору она нравится.

– Правда? – рассеянно спросила Кейт, заводя мотор.

– Ему все нравятся. Думаю, он расстроится, если никого больше не увидит. Он не хочет, чтобы все разъехались.

– Даже Селма?

– Он считает ее симпатичной женщиной.

Кейт развернула машину.

– Тогда это точно самец, – сказала она.

В пансионат они вернулись на несколько минут раньше Селмы. Та вышла из красного «седана» и, ни слова не говоря, направилась к своему домику.

Кейт и Девин только начали разгружать продукты, как послышались крики.

– Кейт! – кричала Селма. – Вы слышите, Ке-ейт!

С коробкой, набитой овощами, Кейт обернулась и увидела Селму на крыльце:

– Да?

– Я хочу принять ванну, а у меня нет чистых полотенец.

Кейт кивнула в сторону главного здания:

– У Эби в постирочной наверняка что-нибудь найдется.

– Я подожду вас здесь, – процедила Селма. – Вы, кажется, говорили, что помогаете Эби? Так вот и помогите, это же ее работа.

Кейт и Девин отнесли в кухню две коробки с продуктами.

– Сейчас принесу остальное, – сказала Кейт Лизетте. – Надо сбегать за полотенцами для Селмы. С такими, как она, ничего не поделаешь.

Лизетта медленно покачала головой и что-то написала в блокнотике.

«Она очень одинока», – прочитала Кейт.

– А по ней и не скажешь.

Лизетта улыбнулась и написала: «Все мы ведем себя не так, как чувствуем. Даже вы».

Через несколько минут Кейт постучала в дверь к Селме.

– Войдите! – послышался ее голос.

Кейт вошла и увидела, что Селма уже успела переодеться в китайский халат и теперь лежит на диване, листая журнал. В воздухе плавал дым, но не табака, а какого-то благовония.

Абажуры на лампах были закрыты косыночками. Перед камином в ряд выстроились туфли на высоком каблуке. По всей комнате валялись открытые шляпные коробки, но шляп там не было. В одной – конфеты, в другой – гора косметики, в третьей, непонятно зачем, – бутылочные пробки. Кейт остановилась у двери с полотенцами в руках.

С выражением отчаянной скуки на лице Селма отшвырнула журнал:

– Отнесите в ванную комнату. И заберите старые.

Кейт прошла в ванную, положила чистые полотенца на раковину, взяла использованные, в пятнах от макияжа, и вернулась в гостиную. Шагнула к двери, собираясь уходить, но остановилась и обернулась:

– Я видела вас сегодня возле супермаркета. Вы ссорились с девушкой, которая там работает.

– Она меня за что-то не очень любит, – вздохнула Селма.

– За что же именно?

– За то, что я флиртую с ее отцом. С владельцем магазина. А он женат. Такая уж я уродилась. Все мои мужья, когда я с ними знакомилась, были женаты.

Она смущенно потерла безымянный палец, на котором не было обручального кольца.

– Но ей не о чем беспокоиться. Будь он мне нужен, давно бы потратила на него последний амулет.

Кейт открыла рот и тут же закрыла его.

– Неужели все ваши мужья были раньше женаты? – наконец спросила она.

– Странно, не правда ли? Но таковы правила, – пояснила Селма.

– У вас есть правила?

– Не я их придумала. Они существуют испокон веков.

– Но почему же вы с ними потом разводились? Ведь заполучить мужа не так-то просто.

Селма нахмурилась и встала:

– Потому что всегда ждешь одного, а получаешь совсем другое.

Она протянула руку, указывая на фотографии в рамках на каминной полке, маленькие и большие, всего семь штук, и на каждой – широко улыбающийся мужчина. На самой старой фотографии был снят молодой человек, чуть за двадцать, а на последней, сделанной совсем недавно, пожилой мужчина.

– Вот они, мои муженьки, – вздохнула Селма. – Всегда со мной, чтобы напоминать, кого не надо искать в следующий раз.

Селма подошла к камину. Достала с полки шкатулку каштанового оттенка, с инкрустацией из слоновой кости на крышке. Шкатулка как шкатулка, ничего особенного, Кейт даже внимания на нее не обратила бы. Но Селма взяла ее так бережно, так осторожно, что можно было подумать, она держит в руке живое существо. Кейт смотрела на нее как зачарованная. Казалось, неведомая сила тянет ее к этой вещице.

– Знаете, что это такое?

– Нет, – ответила Кейт, переступила с ноги на ногу и сглотнула слюну.

– В ней секрет моего успеха.

Селма протянула шкатулку и медленно раскрыла ее перед Кейт.

Кейт наклонилась и заглянула внутрь. Увидев, что в коробочке ничего нет, кроме амулета в виде сердечка, лежащего на черном бархате, она нахмурилась:

– И что же это?

– Ха! – воскликнула Селма и захлопнула крышку так резко, что Кейт отскочила. – Я так и знала. Только такие женщины, как я, понимают, для чего нужны подобные вещи.

– Что вы хотите сказать?

У Кейт слегка закружилась голова, словно она долго сидела, а потом быстро встала.

– Это амулет. Мой последний. Храню для очередного муженька. Старого и богатого, последнего, больше мне не понадобится.

«Уж не держится ли Селма за свои амулеты, – подумала Кейт, – как я сама держусь за Крикет, ведь если нет веревки, утопающий хватается за первое, что попадется под руку». Когда Селма развелась в первый раз, амулеты, наверное, служили ей утешением, и она дала себе обещание, что одиночество не продлится долго и скоро у нее появится новый муж.

Кейт постояла пару секунд, переступая с ноги на ногу и смущенно наблюдая, как Селма улыбается и нежно, словно котенка, поглаживает шкатулку. Затем, держа перед собой грязные полотенца, Кейт повернулась и вышла из домика. Закрыв за собой дверь, она остановилась на крыльце. Глубоко вздохнула, набрав полные легкие свежего озерного воздуха, и голова ее прояснилась. Кейт оглянулась на закрытую дверь. Кто поймет, что творится у Селмы в голове?

Может, она и в самом деле колдунья.

Селма поставила шкатулку на каминную полку. Она сама не понимала, зачем все эти выкрутасы. Ну не могла она с собой справиться! Слишком долго Селма вела такую жизнь и вряд ли сумеет измениться. Да и не захочет. Мать за это терпеть ее не могла, ей было противно смотреть, кем стала ее дочь, но Селме было плевать. Она не чета своей матери. А все остальное не важно.

О матери Селма старалась не думать, но если все-таки вспоминала ее, то с жалостью. У нее хранилась старая выцветшая фотография – тоненькая женщина, почти прозрачная, сливающаяся с оконным стеклом возле кухонной раковины. Именно там мать вечно поджидала муженька с работы.

При мысли об отце Селму всякий раз охватывала злость, а иногда почему-то тоска. Приятного мало. Но она и его почти не помнила – мелькала в памяти какая-то тень, пахнущая типографской краской.

Но вот о чем любила она вспоминать из своего детства, что сберегла ее память до мельчайших подробностей, так это бесконечную вереницу женщин, с которыми отец изменял матери. Помнила их подрубленные подолы, локоны, цвет теней для век, украшения и отметины, оставленные ими на коже. Маленькая Селма понятия не имела, кто они, эти незнакомки, которые вдруг являлись на пороге в поисках ее отца. Мать громко хлопала дверью у них перед носом, но Селма украдкой выскальзывала на улицу и шла за ними, зачарованно глядя на странных созданий. Их лица были ярко размалеваны. Бряцанье браслетов – о, эти женщины всегда носили браслеты! – казалось Селме волшебной музыкой.

Потом она подросла, но была еще недостаточно взрослой, чтобы оставаться дома одной, и по вечерам, когда мать накачивалась снотворным, отец брал ее с собой в бар. Сидя в темном уголке и потягивая коктейль «Виргин Мэри», Селма наблюдала, как отец общается с этими женщинами. Впрочем, командовал парадом тут отнюдь не ее папочка. Женщины имели над ним полную власть. Боже, как они были очаровательны. Какими мощными чарами они обладали, подчиняя своей воле всех мужчин вокруг.

И вот одна раскрасавица по имени Руби, с крашеными черными волосами и пышной грудью, поразившей Селму своей величиной, заставила-таки отца уйти от матери. Сейчас Селма понимала, что другие красотки с ним только играли, развлекались, как кошка с полудохлой мышкой. Они не собирались за него выходить, иначе одна из них давно бы это сделала. Когда родители разошлись, Селме было тринадцать лет, и ей очень нравилось ходить в гости к отцу и его новой жене. Они жили в центре Джексона. Селма из подростка превращалась в девушку, и ей хотелось быть похожей на Руби. И та, когда у нее было настроение, учила девочку пользоваться косметикой, красила ей губы таким слоем помады, что Селме казалось, будто она только что откусила пирожное с кремом. Губы становились пухлыми и липкими. И вот во время очередного сеанса обучения Селма спросила Руби о ее браслете.

Руби сделала шаг назад, подняла руку, и четыре брелока в виде сердечек звякнули.

– Такие женщины, как я, способны ровно восемь раз в течение жизни заполучить мужчину, которого они хотят.

Она еще раз позвенела браслетом:

– У меня было восемь амулетов. Осталось четыре.

– А с амулетами что происходит?

– В решительную минуту, когда ты уверена, что тебе нужен именно этот мужчина, амулет исчезает. Как правило, первые четыре раза ты делаешь это назло. Например, хочешь отбить мужчину у женщины, которая тебе не нравится. А последние четыре амулета надо использовать ради денег. Восьмой – это последняя возможность получить то, что хочешь. Чего ты желаешь? Денег? Или мести? Может, тобой движет любовь? Или мечта завести семью? Этот амулет самый для тебя важный.

Селма слушала ее с восторженным вниманием.

– И ты должна использовать все амулеты?

Руби рассмеялась отрывистым, как собачий лай, смехом:

– Милая, а зачем же терять их зря?

Селма отчаянно попыталась осмыслить услышанное. Ей хотелось побольше узнать о волшебных амулетах, но она боялась, что окажется неспособна постигнуть все это. Она уже интересовалась мальчиками и стала робко подумывать о большем, чем прогулки под ручку. Но только с одним. Это все, чего она хотела.

– А если влюбишься, можно пользоваться амулетами для одного и того же человека?

– Конечно нет, – ответила Руби, и ее снисходительно-пренебрежительный тон больно ужалил Селму. – Как можно любить одного и того же так долго?

– Значит, ты не собираешься оставаться с моим папой? – спросила Селма.

– Нет. Сиди тихо, не шевелись, – сказала Руби, накладывая ей искусственные ресницы. – Когда-то давно мы с твоей мамой учились в одной школе. Она постоянно смеялась надо мной, дразнила меня со своими подружками. Воображала, что лучше меня. А теперь посмотри на нее. Жалкая и ничтожная женщина. А я могу женить на себе любого женатого мужика. Разве ты сама в этом не убедилась?

Дрожь прошла по телу Селмы. Она поняла, насколько опасна эта женщина. Селма терпеть не могла беспомощности своей матери. И ей ужасно не нравилось, что отец пускался во все тяжкие безнаказанно. Руби лучше, сильнее их обоих. Она всегда будет побеждать.

– Я очень хочу быть похожей на тебя, – прошептала Селма дрожащим голосом.

Пусть ей не до конца все ясно, и это ужасно ее смущает, но она уже знает, чего хочет в жизни.

Руби двумя пальцами приподняла подбородок Селмы, приблизила ее лицо к своему – между ними оставалось всего несколько дюймов:

– Ты уже похожа на меня, дорогая, если говоришь это.

Она дунула в лицо Селмы теплой струйкой воздуха. И что-то с Селмой случилось. Она стала совсем другой. И почувствовала это.

– Восемь амулетов. Это все, что ты получишь. Поначалу кажется, много. Но скоро поймешь, что торопиться нельзя. Женщины станут тебе завидовать. Любой женатый мужчина, который хоть чуть-чуть почувствует к тебе влечение, станет твоим. Ты же будешь неуязвима.

Через четыре месяца Руби ушла от отца. А еще через две недели Селма получила по почте посылку, а в ней – браслет с восемью амулетами.

Отец Селмы вернулся к ее матери. Она была все так же несчастна, влачила жалкое существование. Он продолжал изменять ей. Но они поняли, что уже не в состоянии избавиться друг от друга. Они ненавидели друг друга, и это чувство так поглощало их, что Селму они не замечали.

Свой первый амулет Селма использовала в восемнадцать лет, окольцевала сержанта, который за год до того женился на ее однокласснице. Они приехали домой в отпуск, а Селма всегда терпеть не могла эту девицу, та вечно хвасталась, что свободна и всегда может уехать из города – остальные девушки здесь прозябают, а она уже успела повидать мир. И Селма ей показала, кто она такая. Первый амулет пропал, зато Селма увидела: она может получить все, что захочет, убедилась воочию, что обладает чудесным даром.

Поначалу Селма легкомысленно относилась к своей силе и выскакивала замуж по глупости, как и предсказывала Руби. Третьего мужа, например, она похитила у официантки, которая подавала коктейли, – та случайно пролила на нее напиток. Но потом Селма стала гораздо практичнее.

Однако Руби забыла сообщить ей две важные вещи. Первая: действие амулета длится недолго. Да, она могла заставить любого мужчину бросить жену и уйти к ней, но удержать его при себе навсегда не умела. Лет на пять, не дольше, – это крайний срок. Однако между такими женщинами, как Селма, ходил темный слух, что кому-то удалось на одном амулете протянуть целых семнадцать лет. Точную информацию получить было нелегко. Красавицы с амулетами инстинктивно узнают себе подобных при встрече, но секретами не делятся.

Селма подошла к окну и увидела, как уходит Кейт. Она словно почувствовала, что ей смотрят вслед, и оглянулась через плечо. Селма прекрасно знала, что это означает. За много лет сотни женщин одаривали ее подобными взорами. И она была перед ними беззащитна.

Об этом Руби тоже забыла ей сообщить. Такие взгляды всегда очень болезненны.

Было и еще одно «но»: принимая решение стать такой, как Руби, стоило понимать, что у тебя никогда не будет подруг.

Глава 10

Мы с Лизеттой перетаскали продукты. Можно теперь я пойду на озеро? – спросила Девин у матери.

Девочка прибежала, как только Кейт вышла из домика Селмы и зашагала по дорожке.

Вокруг Кейт все еще витал душноватый аромат благовоний, аромат прекрасной дамы. Он окружал домик Селмы, как силовое поле – магнит. Если бросить туда камень, он наверняка отскочит – так думала Девин.

– Нет, – ответила Кейт, перебирая в руках полотенца. – Побудь немножко со мной. Вряд ли Эби устраивала недавно стирку. Может, ей понадобится помощь.

– Я за ней пригляжу, – раздался голос у них за спиной.

К ним подошла Буладина. Девин очень нравилась эта старушка. Ростом она была чуть-чуть повыше Девин, и у той сложилось странное впечатление, что Буладина – не бабушка, а всего лишь старая девочка. На носу у нее были темные очки, которые почти полностью закрывали милое сморщенное личико.

– О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – запрыгала Девин на месте.

– Ладно, – улыбнулась Кейт. – Только смотрите, не спускайте друг с друга глаз. Спасибо вам, Буладина.

Кейт направилась к главному зданию, а Девин повернулась к Буладине и подняла вверх корень, подаренный аллигатором.

– К кипарисовым коленцам! – воскликнула она.

– Ты хочешь посмотреть на кипарисовы коленца? Ладно, пошли, нам сюда, – сказала Буладина.

Она повела Девин вокруг озера по тропинке, которая проходила так близко к воде, что кое-где озеро грозило ее затопить. Над водой склонились кипарисы, с их веток в воду плотным занавесом свисал испанский мох.

Девин скакала перед Буладиной спиной вперед, а старушка засыпа́ла ее вопросами о школе, о семье, отвечать на которые Девин не очень-то хотелось – ведь это уже в прошлом, впереди новая жизнь, и теперь, когда они уехали из Атланты, все будет по-другому. Жизнь ее в последнее время сильно изменилась, почти год прошел в постоянной суете – с ощущением, будто вертишься на месте с закрытыми глазами. Остановишься, а мир вокруг все равно вращается. И только через минуту понимаешь, что никакого кружения нет, что все застыло на месте.

Как в «Потерянном озере».

Буладина часто останавливалась, отшвыривала с дороги упавшие ветки, показывала Девин то гриб, то птичье гнездо. Словно сорока, внимание которой привлекало все, что блестит. С такой скоростью озеро и за сутки не обойдешь. Девин хотелось как можно быстрее добраться до кипарисовых коленец, и она побежала вперед. Тоном, не допускавшим возражений, Буладина потребовала, чтобы она немедленно вернулась. Девин притормозила и зашагала спокойнее, словно училась ходить неторопливо, вспоминая, как это делается.

– Вон они! – крикнула Буладина. – Единственное место на озере, где их видно.

Девин посмотрела на воду. И вовсе они не похожи на коленца. Да и на корни мало похожи. Скорее – на торчащие из воды шпили старинных зданий в готическом стиле, словно на дне стоит церковь и видна только маковка. И все это – в одном месте, довольно близко от берега. Коленца поднимаются над поверхностью примерно на фут. Девочка подошла как можно ближе к озеру и глянула вниз. Вода едва заметно колыхнулась, и Девин показалось, что она увидела на дне вспышку, словно сверкнул голубой электрический разряд. И тотчас вода опять стала темной, непрозрачной. Ничто не говорило об аллигаторе, таящемся внизу и желающем, чтобы она нашла сокровище, спрятанное в глубине. Девин даже закрыла здоровый глаз рукой и огляделась снова.

М-да, она надеялась на лучший результат.

Плечи ее поникли. Она очень устала. Ее вдруг охватила апатия, словно кто-то опутал ее паутиной.

Аллигатор всю ночь не давал ей спать – кидал в окно разные предметы. Они стукались о стекло, тук-тук-тук – она чуть с ума не сошла. В конце концов Девин нашарила выключатель и подошла к окну. Открыла его, вдохнула густой, как кисель, ночной воздух. Свет из комнаты выхватил квадрат земли за окном, и Девин увидела: вот он! Заметив ее, аллигатор раскрыл пасть, наклонил голову и бросил на Девин озорной взгляд.

– Ты разве не спишь? – спросила она.

В ответ он зашипел и снова мотнул головой.

– Мне нельзя выходить. Я обещала маме.

Он сделал несколько шагов прочь. Поскреб грязную землю удивительными, покрытыми чешуей лапами с длинными когтями.

– Не понимаю, чего ты расстраиваешься. Это ведь ты не хочешь объяснить, где лежит коробка. Если у тебя проблема, так и скажи.

Аллигатор вышел из светового пятна и скрылся во мраке. Он выглядел откровенно разочарованным.

Девин закрыла окно и снова забралась в постель. Но как только выключила свет, стук возобновился. Она положила подушку на голову, но ночной гость буянил до тех пор, пока яркий солнечный свет не пробился сквозь ветки деревьев; только тогда Девин наконец задремала.

– О чем задумалась, детка? – спросила Буладина за ее спиной.

– Никто не верит, что я видела аллигатора, – ответила Девин, отвернувшись от озера. – А мама даже на дороге его видела, когда мы сюда ехали! Я ничего не выдумываю. Вы мне верите?

– Конечно верю, – улыбнулась Буладина. – Один человек ничего не может доказать. Уж я это знаю. Но если двое… Тогда дело в шляпе. Если двое верят в одно и то же, это становится правдой.

Девин сразу повеселела:

– Он хочет мне что-то сказать, а говорить не может. Вот что досадно.

– Он же аллигатор. А эти аллигаторы все такие упертые. Видят только то, что у них под носом.

– Вы правы, – сказала Девин. – Ему нужна моя помощь.

– А теперь куда пойдем? – Буладина хлопнула в ладоши. – Еще что-нибудь хочешь посмотреть? – спросила она, потирая руки.

– Нет, лучше вернемся. Мне кажется, я слышала, как приехал фургон Уэса. Он обещал помочь с подготовкой к вечеринке.

– Отличная новость! Вот это да! Пошли скорее, мне надо с ним поговорить.

Буладина стремглав помчалась по тропинке, быстро перебирая ножками и размахивая руками, словно сдавала норматив по спортивной ходьбе.

Девин постояла немного, еще раз посмотрела на кипарисовы коленца и побежала за старушкой.

Эту коробку надо найти как можно скорее. У Девин было странное чувство, что еще немного – и будет поздно.

Едва Уэс вылез из машины, как на него насела примчавшаяся с озера Буладина, умоляя как можно скорее установить танцпол. Разумеется, он согласился.

Уэс с детства помнил, что каждое лето по выходным Джордж выносил большие квадраты, устанавливал их на поляне, скрепляя, как детали головоломки. Несколько раз Уэс даже помогал ему. По вечерам здесь играла живая музыка, и они с братом Билли подолгу задерживались, сидя в кустах и слушая эти мелодии. Эби развешивала на деревьях разноцветные китайские фонарики и пускала по озерной воде лодочки с зажженными свечками. В такие ночи меньше всего хотелось возвращаться домой. Хотелось слушать музыку, смотреть на танцующих в мерцающем свете людей и воображать, что они здесь тоже живут, что это в действительности их дом.

Призвав на помощь Джека, Уэс вытащил из кладовки деревянные квадраты, и весь день они устанавливали их и скрепляли между собой. Местами квадраты успели отсыреть и покоробиться.

Несколько раз Уэс издали видел Кейт. На ней были те же шорты и ярко-зеленая маечка, в которых она приезжала в ресторан. Влажные от пота волосы вились кольцами. Похоже, она помогала по хозяйству, разносила по домикам полотенца и простыни. Он так усердно за ней наблюдал, что один раз больно ударил колотушкой себе по большому пальцу. Джек посмотрел на него с сочувствием. Да, есть женщины, глядя на которых забываешь обо всем на свете.

Когда они закончили, Кейт вышла на поляну – проинспектировать, насколько у них умелые руки. Осмотрела площадку, уперев руки в бедра, и одобрительно кивнула.

– Неплохо, очень даже, – сказала она, и Уэс, как ни странно, просиял от гордости.

Если серьезно, танцпол получился так себе.

– Мы собирались поставить тент, но его будто моль проела, – сказал Уэс, махнув в сторону лежащей на земле конструкции.

– Завтра я его починю, – отозвалась Кейт. – У вас будет время приехать и помочь с установкой?

– Конечно, – ответил он.

Но мысль о том, что спустя сутки он увидится с нею снова, растянула этот краткий промежуток времени на годы. Как и пятнадцать лет назад, когда он не мог дождаться утра, чтобы снова увидеть Кейт. Ночи не спал, считая часы до того момента, когда они снова будут вместе. Прошлое и настоящее. Граница между ними казалась совсем размытой.

– Заодно подремонтирую жаровни, а будет время, отшлифую столы со скамейками, чтобы никто не занозился.

Кейт улыбнулась, глядя ему в лицо, и перевела взгляд на шрам над бровью – отец однажды ударил его, Уэс упал и поранился об угол печки. Когда они были детьми, он соврал Кейт, сказав, что заработал шрам, спасая цаплю, завязшую в болоте.

Уже опускался вечер, и Эби вышла на лужайку с сосисками и гамбургерами, собираясь готовить ужин. Увидев танцпол, она покачала головой:

– Поверить не могу, что Буладина уговорила тебя это сделать.

– А что, я с удовольствием, – усмехнулся Уэс. Только сейчас до него дошло, что он все еще стоит на площадке, словно артист перед поклонниками. – В детстве я очень любил смотреть, как танцуют здесь взрослые, – добавил он. – Может, на этот раз и сам потанцую. Всегда хотелось.

– И я люблю танцевать, – сказала Девин.

Она весь день просидела с Буладиной, рассеянно постукивая кипарисовым коленцем по столу и глядя на воду. Ее что-то беспокоило. Кейт была знакома эта тревога – в дождливые дни она сковывала по рукам и ногам.

Уэс протянул девочке руку.

– Давай станцуем, – пригласил он ее.

Девин прыгнула на площадку, и они с Уэсом сделали несколько нарочито неуклюжих па, двигаясь, словно роботы. Кейт не выдержала и засмеялась.

За отдельным столиком сидела Селма, наблюдая за ними с отрешенным видом.

– Второй мой муж был учителем танцев. Я вам когда-нибудь рассказывала? – проговорила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Она вдруг встала и взяла за руку Джека:

– Потанцуйте со мной.

– Селма, я совсем не умею танцевать, – испугался Джек.

– А они умеют? – спросила она, махнув в сторону Уэса и Девин.

– Но-но, поосторожнее, – сказал Уэс с притворной угрозой.

Селма потащила Джека на танцпол и начала исполнять невероятно сложный танец. Джек должен был просунуть ногу между ее бедрами и крутануть вокруг себя. В результате он рухнул на площадку и вывихнул лодыжку.

Селма постояла, глядя на него, потом вздохнула, словно жалуясь на несправедливость судьбы, и отправилась на свое место. Остальные столпились вокруг Джека.

– Сейчас принесу лед, – сказала Эби и побежала в дом.

Она вернулась, но не одна, а в сопровождении Лизетты. Повариха примчалась босиком, и все с удивлением увидели, что ногти у нее на ногах покрыты оранжевым лаком. Похоже, одевалась она в спешке, темный халатик был застегнут кое-как, и из-под него выглядывало ярко-желтое белье. Влажные волосы были прихвачены сзади лентой. Судя по всему, Лизетта только что умывалась и выскочила из ванной впопыхах. Все застыли на месте. Она напоминала заблудившееся дикое животное, и друзья боялись ненароком спугнуть ее. Ведь по вечерам Лизетта никогда не выходила на лужайку.

С Джека уже успели снять ботинок. Лизетта выхватила из пакета кусок льда и приложила к ноге Джека. Она с беспокойством глядела на него. Но, похоже, неменьшую тревогу вызывали у нее шипящие на решетках сосиски и прочая снедь. Лизетта нет-нет да и оборачивалась к жаровням.

– Ничего страшного, – говорил Джек. – Перелома нет. Ты можешь идти, со мной все в порядке.

Лицо ее постепенно разгладилось. Она выпрямилась и бросилась обратно к дому, словно дым жаровен был для нее смертельно опасен.

Остальные помогли Джеку добраться до его коттеджа и поужинали там все вместе. Присоединилась даже Селма. Она так и не извинилась, но один раз все-таки встала и наполнила опустевший стакан Джека. Все расценили это как добрый знак – Селма очевидно раскаивалась в своем легкомысленном поступке.

Ужин подошел к концу, все пожелали друг другу доброй ночи, раскрасневшись от непрерывного хохота. Уэс помог Эби и Кейт собрать тарелки и мусор и донести до главного здания. Лампочки под зонтами сейчас не горели, и Девин ловила в темноте светлячков.

Уэс и Кейт стояли рядышком и наблюдали за ней. Рука Кейт слегка касалась его руки. Двенадцатилетний Уэс жил ради таких мгновений, ради секундного прикосновения ноги, когда они сидели рядом на мостках, ладони, когда одновременно протягивали руку, чтобы взять что-то. Он понимал: Кейт этого не замечала, не чувствовала, до той самой минуты перед ее отъездом. Страстное, томительное желание, которое они оставили здесь, до сих пор витает над водами озера. Но и оно успело возмужать. Теперь оно звучит иначе, наполнилось иным содержанием, стало более смелым, чувственным и плотным. Что и говорить, сегодня, когда Кейт ходила туда и сюда по делам, он не мог оторвать взгляд от ее ног, жадно следил за ней. Грудь у нее небольшая, и после долгого созерцания он уже не сомневался, что лифчика она не носит. Интересно, думал он, что чувствуешь, когда целуешь ее, каковы ее губы на вкус после выпитого вина, принесенного Буладиной. Да, теперь все не так просто, как когда-то. И все же… она здесь, совсем рядом, они снова касались друг друга… Уэс не мог отделаться от мысли, что был бы совершенно счастлив, если бы ему довелось остаться в пансионате на всю ночь, чтобы только иметь возможность притронуться к ее руке.

– Что ж, доброй ночи, Уэс, – сказала Кейт хрипловатым голосом. – До завтра.

Он молча кивнул.

Кейт позвала дочь.

– Уэс, аллигатор тоже желает тебе доброй ночи! – сказала Девин на прощанье.

Забравшись в кабину фургона, Уэс с минуту сидел не двигаясь.

Давно он так хорошо не проводил вечер… Ему вдруг стало страшно из-за того, что все повторяется, и он почти влюбился, и ему хочется жить так всегда, но этому не бывать, потому что счастье длится лишь краткий миг и возможно только с Кейт.

Может, и к лучшему, что Эби продает пансионат, а он избавляется от своей земли. Нельзя же всю жизнь чувствовать себя несчастным в ожидании чуда. Он и так неплохо живет и всего добился сам.

Это лишь озеро, одно из многих.

А Кейт – только девочка, которую он когда-то знал.

Пусть живут своей жизнью.

Лизетте очень нравилось, как пахнет еда, приготовленная по старым и простым рецептам. Прежде эти блюда готовили так часто, что страницы тетрадки совсем истрепались, стали мягкими, зато рецепты – проверены годами. Глядя на них, она вспоминала свою grand-mère[11], которая потеряла на войне мужа и двоих сыновей. Целый год она каждый день плакала и ходила на железнодорожную станцию, всегда одной дорогой, и там ждала, надеясь на их возвращение. Слезы ее черными острыми камешками падали на землю, и до сего дня эти камешки протыкают автомобильные шины, и воздух из них потихоньку, с причитаниями и всхлипами, выходит наружу. Эту дорогу люди назвали Дорогой печали. Лизетта плохо помнила и саму grand-mère, и ее домик в деревне. Но помнила хлеб, который та выпекала в черной от копоти печке. Однажды grand-mère протянула испещренные пятнами, пергаментные пальцы и сказала, что самую вкусную еду готовят старыми руками.

«Старые руки помнят много добра» – так она сказала.

Когда Лизетта стояла с подносом перед домиком Джека, она вдруг вспомнила эти слова и взглянула на свои руки.

Теперь и у нее руки старые. Иногда она смотрела на них и удивлялась. Общаясь с Люком, она порою забывала о возрасте и казалась себе гораздо моложе.

Джек открыл дверь. На нем были штаны цвета хаки и рубаха с коротким рукавом, на которой красовалось название какой-то симфонии. На любом другом это смотрелось бы вычурно и претенциозно. На Джеке же – бесхитростно, без всякого подтекста.

Понятно, что этим утром ему было не до пробежки вокруг поляны, и Лизетта решила сама принести ему завтрак.

– Лизетта! Ко мне? Заходи.

Она зашла в домик. Лизетта бывала здесь много раз, но только в отсутствие Джека. Когда он уезжал до следующего лета, она порой помогала Эби делать уборку и всегда смотрела, не оставил ли он случайно какую-нибудь вещь. Однако Джек был очень аккуратен и никогда ничего не забывал. Сейчас же она с любопытством оглядывала помещение, в котором он жил. Фотографию на кухонной стойке, где он запечатлен с тремя братьями, рядом – пузырьки с витаминами. Айфон на кофейном столике, тут же – дамский носовой платок.

– Это Селма оставила, – пояснил Джек, проследив за ее взглядом. – Вчера вечером все ужинали у меня.

Лизетта кивнула и поставила поднос на стол. Слегка прихрамывая, Джек подошел к ней:

– Спасибо за завтрак… хотя, в общем, это было необязательно. Я и сам бы смог дойти до столовой. А вот от утренней пробежки пришлось отказаться.

Лизетта посмотрела на его перевязанную лодыжку.

– Пустяки, – сказал он. – Небольшое растяжение. Честное слово. Я много хожу пешком и знаю, что говорю.

Лизетта смутилась, осознав, что приоткрыла перед ним свои чувства больше, чем ей хотелось бы. Как и вчера вечером, когда она убежала с лужайки. Только у себя в комнате Лизетта обнаружила, что халат застегнут не на все пуговицы и сквозь петлицы виден ее прекрасный желтый бра. Она с беспокойством потеребила петлицы: а вдруг кто-то заметил?

– Посидите со мной? – попросил Джек, выдвигая для нее стул.

Лизетта кивнула и села, сама не зная, зачем это сделала. Она ведь не собиралась задерживаться.

Джек уселся рядом и налил кофе. Как хорошо, что рядом с ней можно просто сидеть, не стараясь заполнить молчание болтовней.

Лизетте всегда передавалось его умиротворение. А вот других людей ее молчание часто нервировало. Возможно, именно поэтому Джек ей так нравился. Одной только Эби с ней было спокойно, больше никому… Да, Джек понравился ей сразу. Но все это уже в далеком прошлом.

В первый раз она обратила внимание на Джека, когда ему не было и тридцати. В то лето от гостей отбою не было, аншлаг, да и только, и Лизетта с Эби каждое утро по нескольку раз выставляли на длинный стол новые блюда для завтрака. А один раз даже пришлось нанять в помощь официантку. То утро Лизетта запомнила живо, до мельчайших подробностей. Она тогда носила длинные волосы, заплетенные в косы, и на ней было желтое платье. Она разносила по столикам луковое печенье. Вошла в столовую, направилась к столу с блюдами… и вдруг увидела его. Он сидел за обеденным столом с пожилой парой. Она вздрогнула и замерла. Мелькнула мысль, что это Люк. Те же волосы, тот же нос. Только одет иначе. Она даже улыбнулась и подумала, что Люк переоделся, вышел из кухни и решил присоединиться к живым. Но потом Джек поднял голову, посмотрел на нее, и она поняла, что перед ней вовсе не Люк. Как ни странно, удар для нее оказался сокрушительным. В ее жизни как раз наступил переломный момент – Лизетта затосковала, ей хотелось перемен, обновления. Нет, ничьих сердец она разбивать не стремилась, но ей очень не хватало мужского внимания. Не хватало любви. Ощущения сильного тела рядом, мужского запаха. И всякий раз при виде детей, гостивших в пансионате, сердце ее слегка сжималось, словно говоря, что оно живо и может полюбить.

Но должно быть, не судьба… Она вернулась в кухню и увидела сидящего на своем стуле Люка, который с сочувствием смотрел на нее. Он не собирался уходить, пока она сама его не отпустит, пока не забудет вины перед ним. А этого сделать она не могла. Если она потеряет Люка, исчезнет нить, крепко сшившая ее новую жизнь. Лизетта снова превратится в легкомысленное и жестокое существо, которым была прежде.

Желание перемен вспыхнуло ненадолго. Тогда она была еще молода. Но чем старше становилась, тем меньше ей этого хотелось.

И все же каждое лето она с нетерпением ждала, когда увидит Джека снова. Ей нравилось всякий раз подмечать, как он постарел. Она все думала: когда же он привезет с собой жену? А потом – и детей. И внуков. Но он оставался холостым и оттого становился ей все ближе. Так уж случилось, можно сказать, против ее воли. Вот если бы с Люком она была в свое время поласковее, он бы стал сейчас похожим на Джека. Был бы спокойным, добрым и успешным человеком.

– И что ты станешь делать, когда Эби продаст пансионат? – вдруг произнес Джек, словно раньше вел диалог в уме, а теперь обратился с вопросом и к ней. – Куда денешься?

Лизетта взяла блокнотик и написала: «Никуда. Я остаюсь здесь».

Джек прочитал и кивнул, словно другого ответа и не ожидал. Он откинулся на спинку стула и заглянул в чашку с кофе, будто там хранились какие-то секреты. Снова наступило молчание.

Лизетта показала на тарелку с яичницей и одними губами обозначила слово: «Ешь».

– Ах да. Конечно.

Он быстро отодвинул чашку в сторону, и кофе выплеснулся на стол.

Лизетта улыбнулась, подала ему вилку, взяла салфетку и вытерла стол.

Он ел, время от времени бросая на нее косые взгляды. Наконец он заговорил, уставившись в тарелку, и слова его звучали так задушевно, что казалось, он не говорит, а поет колыбельную.

– Ты бы не хотела как-нибудь со мной поужинать? Скажем, после вечеринки, а? Я понимаю, у тебя много работы…

Вилка его повисла в воздухе, он ждал ответа. Она подумала, потом что-то написала в блокнотике. Протянула ему. «Я принесу тебе несчастье», – прочитал Джек.

С гримасой на лице он положил вилку на стол.

– Да-да, конечно. Я совсем забыл. Ты же никогда не ужинаешь… – Он заглянул ей в лицо. – А если как-нибудь пообедать?

В комнате повисло напряженное молчание. Их тянуло друг к другу, будто магнитом. Каждый из них был переполнен этим ощущением. Словно кастрюля тестом, прилипающим к ее стенкам. Лизетта вскочила со стула.

– Лизетта! – воскликнул он.

Но она уже выбежала, понимая, что погнаться за ней он не сможет. В самом конце дорожки Лизетта споткнулась и упала вперед, успев выставить обе руки.

Она быстро поднялась, через заднюю дверь проскользнула в кухню и спряталась там, чтобы никто на свете не увидел, какой спектакль она устроила, убегая в панике от самого милого, самого доброго человека на свете. А все потому, что не сомневалась: одним своим присутствием она сломает ему жизнь. Как Люку. Когда Лизетта вошла, Люк откинулся на спинку стула и с большим интересом стал наблюдать, как она яростно моет руки под краном. Он улыбался с таким видом, будто все знал о случившемся. Кажется, он был очень доволен.

А Джек очень расстроился. Конечно, Лизетта ему отказала, и он прекрасно ее понимал. Причина не в том, что он пригласил ее на свидание. Зачем он заикнулся об ужине – вот вопрос! Джек постучал себя кулаком по лбу. «Дурак, дурак, дурак!» Она же никогда не ужинает. За все годы, что он приезжал в «Потерянное озеро», Лизетта ни разу не вышла на лужайку вечером, когда жарили сосиски и прочую вкуснятину, распивали коктейли. С заходом солнца она всегда закрывалась в своей комнате – лишь лампочка тускло мерцала в ее окне. Почти все летние завсегдатаи знали историю спасения Лизетты. Та в шестнадцать лет хотела покончить с собой, после того как за ужином разбила сердце юноши, который очень ее любил. В тайниках своей души, в глубинах, где не действовала привычная логика, он понимал, почему этот юноша покончил с собой, понимал, насколько сильным было его чувство к ней. Она очаровательна, она неотразима. Все в ней чарующе прекрасно, и почерк, которым она пишет свои записки, и запах – от нее всегда пахло апельсинами и тестом, и удивительные иссиня-черные волосы.

И вдруг его осенило.

Разве это надо было говорить? Разве об этом ему толковала Эби?

Действительно, как же все просто! Она же все знает.

Но если все-таки не знает? Вдруг она не знает, что он ее любит?

Он нахмурился. И правда, вдруг… Сердце сжалось от страха, того самого страха, который охватывал его, когда нужно было идти в незнакомое место или выступать перед людьми. Ему всегда хотелось удрать, лишь бы избежать мучительного смущения и замешательства.

А что, если она все-таки знает и ее это нисколько не трогает?

Что, если она его ни капельки не любит?

– Уэс! – крикнула Девин и побежала к нему.

Солнце уже садилось за деревья, оставляя на воде полосы света. Жгучая жара немного спала, влажный воздух стал мягче. Как только приехал Уэс, Девин уселась на столик, уткнула локти в коленки, подбородок подперла ладонями и ждала, ждала, ждала, когда же наконец он закончит работу. Сначала он поставил тент, который Кейт починила накануне вечером. Потом ремонтировал жаровни для барбекю. Кейт была уверена, что нетерпение ее дочери действует на Уэса так, словно она время от времени кидает в него камешки.

– Я хочу спросить у вас кое о чем, – нерешительно сказала Девин. – Это правда, что вы с братом жили где-то поблизости?

– Да, правда, – ответил Уэс. – В полумиле отсюда. Через лес. – Он протянул руку к востоку от озера. – Но, сейчас там ничего нет. Наш дом сгорел.

Девин повернула голову и, сощурившись, посмотрела в указанном направлении. Закрыла здоровый глаз ладонью – она частенько так делала, когда хотела что-то найти. Она почти всю свою жизнь так делала. Но, увидев, что Кейт наблюдает за ней, опустила руку.

– А туда можно пройти? Есть тропинка?

– Когда-то была. Мы с братом ее протоптали… ходили сюда каждый день.

– А вы проводите меня к этому месту? – спросила Девин, снова поворачиваясь к нему.

Он не ожидал такого вопроса.

– Проводить тебя?

– Ну да. Прогуляемся через лес.

– Девин, ты хоть подумала, о чем просишь? – Кейт нахмурилась и подошла поближе.

Руки ее были испачканы в земле: Кейт пропалывала запущенные клумбы перед главным зданием.

– Да это не я прошу, – откликнулась Девин. – Аллигатор хочет, чтобы Уэс проводил меня туда.

– Звучит жутковато, – усмехнулся Уэс, снимая пояс для инструментов.

Девин через плечо оглянулась на мать и пробормотала:

– Не поняла.

– Уэс хочет сказать, что твой аллигатор, наверное, не прочь полакомиться, – пояснила Кейт.

– Нет! – мгновенно возразила Девин. – Это вовсе не так. Он совсем не злой, даже наоборот. И вы ему очень-очень нравитесь, Уэс. Он больше всего говорит о вас.

Кейт нахмурила брови, она ничего не понимала:

– Он говорит об Уэсе?

– Все время.

– Хорошо, давай прогуляемся, – согласился Уэс.

– Правда? – обрадовалась Девин.

– Не стану же я спорить с аллигатором, – сказал Уэс.

– Еще бы, – с серьезным видом кивнула Девин.

И они втроем направились к озеру.

– Вернемся еще засветло! – крикнул Уэс остальным. – Хочу показать им дорогу к нашей хибарке.

– Будьте осторожны, – сказала Эби.

Она надеялась, что до ужина Уэс закончит возиться с жаровнями. В одной Эби уже разводила огонь.

– Телефоны взяли?

– У меня мобильный… мм… случайно упал в озеро, – сказала Кейт.

Уэс вынул свой телефон из кармана и поднял его над головой.

– У меня есть! – крикнул он.

Как только они вышли на дорожку, идущую вдоль озера, Уэс нырнул в заросли и скоро отыскал едва заметную тропинку. Через несколько минут Кейт заметила на деревьях странные метки.

– Что это? – спросила она Уэса, дотронувшись до узенькой яркой ленточки, повязанной кем-то на самые низкие ветви.

– Похоже на землемерные знаки, – ответил он. – Эби недавно заказывала землемерные работы?

– Мне об этом ничего не известно.

Чем дальше они шли, тем реже становились деревья, теперь они росли на более или менее равном расстоянии друг от друга, словно когда-то их здесь высадили ровными рядами. Сплошные сосны, и на стволе каждой, на довольно приличной высоте, – одинаковые зарубки в виде буквы V, похоже сделанные топором. Лес здесь был чудесный, просто сказочный: ровные ряды одинаковых сосен, похожих на танцоров, которые застыли на секунду перед первым па.

– А что за отметины на деревьях? – поинтересовалась Кейт.

– Они называются «кошачьи морды», – ответил Уэс, шагая быстро, словно попал в опасное место, которое надо поскорее миновать. – Похоже, мы пересекли границу владений Эби, теперь началась моя земля.

– Наверное, мы с тобой сюда не забирались, – сказала Кейт. – Мне кажется, я запомнила бы такой лес.

– Я старался не выходить за пределы территории Эби, чтобы на отца не наткнуться. Думаю, ее владения я знал лучше, чем собственные.

– А почему эти знаки называются «кошачьи морды»? – спросила Девин.

Уэс говорил на ходу, Кейт с дочерью старались не отставать. Под ноги они не смотрели и то и дело спотыкались о ветки или торчащие корни.

– Потому что похожи на кошачьи усы. У меня в роду поколениями добывали сосновую смолу, живицу. Для этого на стволе делали вот такие надрезы. Когда-то в нашем районе это занятие было поставлено на промышленную основу. А когда оно зачахло, делать на этой земле стало нечего.

Вскоре, пробравшись сквозь заросли, они вышли на старую грунтовую дорогу. Кейт совсем запыхалась.

– Эта дорога ведет к трассе, она там. – Не останавливаясь, Уэс махнул влево. – А с другой стороны стояла наша хибара – сейчас посмотрим, что от нее осталось.

Они шагали по дороге и через некоторое время увидели заросшее травой открытое место, посреди которого торчала труба каменной печи. Когда-то здесь были стены дома.

– Вот мы и пришли, – вздохнул Уэс.

Девин сразу побежала к печке. Уэс остался на краю поляны, словно в любую минуту готов был скрыться в чаще деревьев.

Кейт подошла к нему, сдвинула солнечные очки на макушку. Она тяжело дышала, но Уэс… Казалось, еще немного, и он потеряет сознание.

– Что с тобой?

Он через силу улыбнулся, хотя голубые глаза его оставались серьезными.

– Давненько я здесь не был, – отозвался он.

– О господи. Уэс, прости, я не сразу поняла. После пожара ты сюда не приходил?

– Приходил.

Уэс опустился на землю и прислонился спиной к дереву. Он был крупным мужчиной, но двигался легко, хоть и неторопливо, как бы сознавая, что может ненароком задеть тех, кто стоит близко.

– В последний раз я был здесь, когда мне исполнилось девятнадцать, – продолжал Уэс. – Приходил прощаться с дурными воспоминаниями.

Было очевидно, что ему неприятно здесь находиться. Он пришел сюда только потому, что его попросила Девин. При мысли о том, что он сделал это ради ее дочери, вопреки собственному желанию, сердце Кейт застучало быстрее, как и тогда, много лет назад, в последний день на озере. Ей казалось, она давно забыла, что такое великодушие… пока снова не оказалась в этих местах.

Кейт села рядом, вытянула ноги и оперлась о землю руками, стараясь охладить вспотевшую кожу на сгибах локтей и под коленками.

– А кому сейчас принадлежит эта земля? – спросила она.

– Мне.

– И все эти годы ты оставался владельцем? Зачем?

– Сам не знаю.

Они смотрели, как Девин бродит по несуществующему больше дому и заглядывает под камни.

– Что она там ищет? Что-то конкретное?

– Можно только гадать. Она мне об этом не рассказывала. – Кейт помолчала, глядя на дочь, потом повернулась к Уэсу. – Спасибо, что привел ее сюда.

– Оказалось, тропинку не так трудно отыскать, я даже удивился. Наверное, гости пансионата иногда ходили по ней. Правда, давно уже, она все-таки изрядно заросла.

Кейт нахмурилась:

– Послушай, а когда дела пансионата пошли наперекосяк? Почему перестали приезжать отдыхающие?

Уэс пожал плечами.

– Лет пятнадцать назад рядом с аквапарком построили гостиницу. Это во-первых. Во-вторых, там дешевле, – пояснил он. – К тому же постоянные гости Эби постарели, а в рекламу она не вкладывается – думаю, все это сказалось. Я в последнее время почти не бывал на озере и не могу сказать, насколько тут плохи дела. Если бы знал, помог бы. Отремонтировал бы все, что надо, это же моя работа. Был бы жив Джордж… Он-то за хозяйством следил.

– Расскажи, каким он был?

– Джордж? – улыбнулся Уэс. – Роста не то чтобы очень высокого, зато косая сажень в плечах. Когда смеялся, на той стороне озера было слышно. И Эби очень любил. Бывало, сидят за столиком на лужайке, он посадит ее к себе на колени и не отпускает, пока она его не поцелует. Давай, говорит, плати выкуп.

– Как ты думаешь, почему Эби сразу после его смерти не продала все? – спросила Кейт.

– Не знаю. Когда это случилось, она очень горевала. Но ее окружали люди. Она всегда была занята. Ей это нравилось. Вокруг них с Джорджем всегда было много народу.

– А когда в последний раз она уезжала отсюда – отдохнуть от дел, попутешествовать?

– Уже и не помню, давно, наверное. А что?

– Мне кажется, Эби была бы рада куда-нибудь съездить. Но чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что и продавать «Потерянное озеро» она не хочет.

Вот. Она произнесла это вслух, и слова не прозвучали дико, как ей казалось. С ее двоюродной бабушкой происходит что-то непонятное. Эби вряд ли приняла окончательное, простое и ясное решение о продаже пансионата.

Уэс покачал головой и вздохнул:

– Думаю, поздно что-то менять.

– Но бумаг же она не подписывала. Она сама мне говорила.

– Дело не в этом. Я хочу сказать, не важно, хочет она остаться или нет, тут вопрос в другом. Да и деньги нужны, – уклончиво добавил Уэс.

– А-а-а… Ясно.

Кейт села ровно, подтянула колени к груди. Ей и в голову не приходило, что Эби не может позволить себе остаться.

Несколько минут они молчали. В голове у Кейт засела одна мысль. Она гнала ее прочь, но та упорно возвращалась. Возможно ли такое? Стоит ли это делать? Справится ли она? Да и согласится ли Эби?

– Что это с тобой? – подозрительно спросил Уэс. – Вижу, в глазах пляшут знакомые чертики. Как и тогда, помнишь? Однажды ты собралась прыгнуть с дерева, а в другой раз – ткнуть палкой змею и убежать. Что теперь ты задумала?

Кейт не выдержала и засмеялась – она и не подозревала, что он так хорошо ее знает.

– Я думаю… а что, если предложить Эби… ну, выкупить пансионат или хотя бы войти в долю? Тогда Эби его не потеряет. В любую минуту сможет вернуться. Да и все остальные тоже. – Кейт повернулась к Уэсу. – Что скажешь? – серьезно спросила она. – Безумная идея?

– Да, – ответил он без колебаний.

Она снова засмеялась:

– Вот и хорошо! На другую идею Эби вряд ли согласится.

– Кейт…

– С ней я об этом еще не говорила, – быстро перебила она. – Может быть, и не стану. Еще не знаю. Но когда я об этом думаю, на душе становится радостно. Скажи, это ведь добрый знак?

– А как же Атланта? – Уэс бросил на Кейт подозрительный взгляд. – Ведь ты там живешь…

– А при чем здесь Атланта?

– При чем? У тебя там друзья. И у Девин тоже. Родственники. Работа. Ты что, собираешься все это бросить?

– Ах вот оно что, – наконец поняла она. – Ты подумал, я хочу вложиться в «Потерянное озеро» и переехать сюда?

– А ты не хочешь?

– Нет. Впрочем… – Кейт эта мысль даже понравилась. – А что, может быть. Идея не более безумная, чем просто вложить деньги и уехать.

Он отвернулся и пробормотал:

– Отказаться от всего, что дорого, не так-то просто.

– Если есть от чего отказываться. Самое главное для меня – это Девин. Мне кажется, она была бы рада остаться здесь навсегда.

– Уже поздно, – сказал Уэс и встал. – Пора возвращаться.

Кейт поднялась и позвала дочь. Девин тут же прибежала.

– И как, нашла, что искала? – спросила Кейт.

– Нет. Было бы гораздо легче, если бы мне прямо сказали, что именно надо искать, а не дарили дурацкие подсказки.

Они поспешили вслед за Уэсом, который быстро шагал по дороге, словно ему хотелось поскорее уйти подальше от призраков прошлого.

– Золотые слова, детка! – отозвалась Кейт.

После ужина расходиться никому не хотелось. Чудесный вечер успокаивал, убаюкивал, как любящая мать ненаглядную крошку. Прошло не менее получаса, а они все сидели, не проронив ни слова, завороженно глядя вдаль.

Первой вскочила Девин – она увидела лягушку. За ней поднялся Джек, захотел показать девчушке, как кормить квакушку дохлыми бабочками. Эби с Буладиной принялись складывать посуду, собирать мусор. Кейт успела рассказать Уэсу, как она, якобы случайно, бросила в озеро мобильный, и он предложил прогуляться к мосткам. Можно попытаться отыскать телефон под водой. Одна только Селма сидела неподвижно, время от времени подносила к губам бокал и, как обычно, прикидывалась, что ни на кого не обращает внимания. Но Кейт спиной чувствовала ее любопытный взгляд, несмотря на то что в темноте трудно было что-либо разглядеть.

Они с Уэсом ступили на мостки. Темная вода колыхалась, как складки черного шелка, словно в глубине кто-то шевелился.

– Вон туда зашвырнула, почти на середину, где призрачные девы, – сказала Кейт и вытянула руку. – Вряд ли уже достанешь.

– Не знаю, не знаю. Помнишь, как мы ныряли, искали сокровища? Озеро ведь не глубокое.

– Да стоит ли, вообще? Девин говорит, что видела аллигатора, вдруг они вправду тут водятся. – Кейт помолчала. – А знаешь, Девин недавно рассказывала, что ее воображаемый аллигатор говорил о тебе. Я даже немного испугалась. Понимаю, ей не хватает отца, но она справляется, даже лучше, чем кто-то другой. Похоже, эмоционально она с отцом и не расставалась, он всегда рядом с ней. Просто я… Почему этот ее аллигатор говорит не о нем, а о тебе?

Уэс тихо покачал головой:

– Не волнуйся, она отца не забудет. Если с аллигаторами у нее такой же бзик, как у моего брата, то ничего страшного. У него была такая манера решать проблемы.

– Какие проблемы?

Они пошли обратно на лужайку.

– В основном связанные с нашим папашей. Аллигаторы сильные, а Билли был слабым. В детстве мы жили в жутком хаосе, и фантазии помогали ему представить, что все под контролем.

Кейт и Уэс вернулись к столикам и увидели, что Селма удаляется по дорожке к своему дому. Свет лампочек освещал ее красное платье, при движении оно переливалось, рождая странные образы, как в слайд-шоу.

Они остановились на минутку, глядя ей вслед.

– Ну? Ты когда-нибудь скажешь, что было написано в письме, которое ты мне послал? – спросила Кейт, думая о том, какой могла бы стать жизнь, если бы не прервалась их детская дружба.

– Это было давно, – ответил он.

Кейт ждала, и тогда он тряхнул головой и улыбнулся:

– Великие проекты и планы двенадцатилетнего мальчишки. Хотел переехать в Атланту.

– Да что ты! И почему не переехал?

– Из-за пожара.

Теперь назад дороги нет. Придется дать волю словам, чтобы преодолеть годы и расстояния, перенестись из прошлого в настоящее и прочно укрепиться в нем. Стать другими, старше и мудрее.

Кейт наконец нарушила молчание:

– А ты бы не хотел всю жизнь жить детскими воспоминаниями?

Он покачал головой.

– Одними воспоминаниями не проживешь, – сказал он и пошел к фургону.

– Уэс! – крикнула она ему вслед. – Ты ничего не сказал о моем предложении помочь Эби. Что ты о нем думаешь?

– Думаю, это очень великодушно, – отозвался он, остановившись возле фургона. – Но всех не спасешь. Иногда лучше всего идти своей дорогой.

Глава 11

Буладина сидела на диване, а Кейт вытирала пыль с книжных полок. Эта мысль пришла в голову не сразу, чуть ли не в последнюю минуту: главное здание тоже должно иметь приличный вид на случай, если кому-то из гостей вечеринки вздумается зайти в дом. Столовая у Лизетты всегда была вычищена до блеска, но гостиную слегка запустили, словно Эби как-то раз вышла отсюда, чтобы выпить чашечку кофе или ответить на телефонный звонок, и больше не возвращалась. На одном стуле даже лежала открытая книга, страницы которой покрылись тонким слоем пыли, а к корешку паучок успел протянуть паутину.

Время от времени Кейт бросала взгляд в окно, желая убедиться, что Девин все еще на мостках. До вечеринки оставался один день. Уэс приводил в порядок территорию – с помощью навесного грейдера, закрепленного впереди фургона, ровнял подъездную дорожку, чтобы машины гостей завтра не буксовали. Он поднял такую пыль, что Селма, словно спасаясь от лесного пожара, убежала к себе, театрально зажав носовым платком рот.

В кухне возились с тортом Джек с Лизеттой, он помогал ей делать завершающие штрихи. Эби скрылась в домике, как она делала все последние дни, пока приготовления к вечеринке шли своим чередом. Появлялась Эби только к ужину, с запыленными волосами, словно она пробиралась сквозь тайный подземный ход, ведущий из прошлого в настоящее.

В воздухе пахло праздником. Никто в точности не мог сказать, сколько приедет гостей, но предполагалось, что немало. Кейт вдруг поняла: она очень надеется, что вечеринка удастся и все выйдет так, как хотела Буладина. Кейт ждала удобной минуты, чтобы предложить Эби финансовую помощь, но чем больше она думала об этом, тем яснее понимала: лучше всего отложить разговор до завтра.

– Эту книгу, помню, я читала здесь, на мостках, пятнадцать лет назад, – сказала Кейт, поднимая томик, оставленный Эби на стуле.

Буладина надкусила сэндвич, который принесла ей Лизетта. Повариха всегда интуитивно чувствовала, что кто-то поблизости проголодался. Не успели Кейт с Буладиной войти, она тут же явилась с блюдом, разрисованным крохотными фиалками.

– А я по этой книжке училась читать, – сказала Буладина, откусывая от сэндвича маленькие кусочки, как белочка.

– Вы учились читать по роману «Джейн Эйр»? – удивилась Кейт. – Что и говорить, вы продвинутый читатель.

Буладина тряхнула головой:

– Вообще-то, я поздно научилась читать. Мы жили очень бедно, я даже не знала, что в семь лет мне придется идти в школу. А потом от книжек меня было не оторвать. Потому я и стала преподавать литературу. Книги сделали меня легкомысленной и… скрытной. Словно я все время делаю что-то нехорошее, и мне всегда это сходит с рук. Я боялась, что в любую минуту мне могут сказать: хватит мусолить страницы, займись чем-нибудь полезным.

– Вы читали все эти книги? – спросила Кейт, показывая на книжные полки.

– Все до единой.

– Тогда Эби не мешало бы обновить библиотеку, – засмеялась Кейт.

– Нет, книгами я сыта по горло, – отозвалась Буладина, доела сэндвич и облизала пальцы. – Никогда не думала, что буду говорить такое, но это правда.

Кейт поставила «Джейн Эйр» на полку и продолжила вытирать пыль.

– Буладина, а почему вы сюда приезжаете, когда все остальные перестали?

– Да потому, что теперь вся жизнь для меня как книга. И каждое лето здесь – новая глава. Бывают истории – читаешь и не знаешь, чем все закончится. Вам попадались такие? Наверняка. Так вот, нечто подобное разворачивается здесь. Все лучшее, что происходит в нашей жизни, похоже на чью-то фантазию. У моего мужа болезнь Альцгеймера. Вы думаете, вот он, финал, верно? Прекрасный человек, блестящий ум – а становится идиотом. Все, кончено. Но всякий раз, когда я навещаю его в доме престарелых, он начинает говорить со мной о Флобере. Потом спрашивает, как поживают наши сыновья. Пока он там, и все еще беседует со мной, пока здесь стоит «Потерянное озеро», моя история продолжается.

Кейт улыбнулась и снова посмотрела в окно. Девин была по-прежнему на мостках, в одной руке она держала кипарисово коленце, другую козырьком поднесла ко лбу и смотрела на озеро. В зеленом купальнике, белых шортах и синей пелеринке в горошек, она напоминала крошечную героиню мультика, стоящую на часах.

Кейт повернулась к Буладине: та растянулась на диване и задремала, поставив тарелку на живот. Кейт опять принялась за уборку: стала вытирать столы и вычесывать пыль из бахромы подушек.

Грохот за окном умолк, внезапно стало так тихо, что зазвенело в ушах.

– Селма сейчас очень огорчится, – сказала Буладина, не открывая глаз. – Одним поводом для брюзжания меньше.

Кейт хотела ответить, но у нее вдруг закружилась голова.

Она схватилась за спинку стула. Ей показалось, что издалека послышался всплеск, и в глазах у нее потемнело. Она посмотрела на Буладину, но старушка лежала не шевелясь. Что же произошло? Привкус озерной воды появился во рту и в горле, кожа стала липкой от пота… Кейт вытерла лицо… посмотрела на влажную ладонь: та покрылась крохотными кусочками ила. Такого с ней еще никогда не было.

Она кинулась к окну. Девин нигде не было видно.

Кейт выбежала из дома на поляну, огляделась, ее охватил ничем не объяснимый страх.

Из фургона вышел Уэс. Пыль, которую он поднял, оседала вокруг, как мука.

– Ты Девин не видел? – задыхаясь, спросила она.

– Нет, – ответил он. – А в чем дело? Что-то случилось?

– Сама не знаю. Мне кажется… – И тут ее осенило. – Кипарисовы коленца!

Не успела Кейт повернуться, как Уэс сорвался с места и, будто камень из пращи, полетел к тропке, огибающей озеро. Она побежала следом и скоро догнала его. Ни секунды не колеблясь, Уэс бросился в воду и исчез в глубине – там, откуда торчали кипарисовы коленца.

«Всех не спасешь», – вспомнила она его слова.

Сквозь темную толщу воды она различила что-то похожее на колыхающуюся синюю пелеринку в горошек. У нее перехватило дыхание, когда пелеринка всплыла, а Девин – нет. Но почти сразу на поверхности показался Уэс. Девин обнимала его за шею и, судорожно глотнув воздуха, отчаянно закашлялась. У Кейт подкосились колени. Уэс вышел из воды и протянул ей девочку.

Кейт крепко прижала к себе дочь. Она была такой тоненькой, что руки Кейт, казалось, могли бы дважды обвиться вокруг нее! Много горя вынесла Кейт, лишившись мужа, но потери ребенка она бы не пережила. Она зажмурилась, на глаза навернулись жгучие слезы.

– Там под водой что-то есть, – сказал Уэс и снова полез в воду.

– Что? – Кейт округлила глаза. – Уэс, погоди!

Но он уже сделал глубокий вдох и нырнул. Кейт хорошо помнила жуткий подводный лабиринт корней. Лезть туда равносильно самоубийству.

– Мама, ты меня раздавишь, – пискнула Девин.

Кейт разжала руки. Сердито вытерла глаза.

– Как ты туда попала? Сколько раз говорила тебе: не лезь в воду возле этих корней!

Такого тона Девин не ожидала, она испуганно смотрела на мать – ей и в голову не приходило, что Кейт умеет так бурно негодовать. У девочки был свой план действий, вполне осмысленный для нее, но Кейт ведь понятия о нем не имела.

– А если бы с тобой что-то случилось? Если бы ты поранилась или… Девин, ты меня очень напугала.

Девочка бросила взгляд на озеро.

Кейт убрала спутанные волосы дочери с висков и мягко спросила:

– Доченька, родная, скажи, что ты ищешь? Какую-то вещь? Я бы могла помочь тебе. Что ты хочешь найти?

Девин плотно сжала губы.

– Я понимаю, этот год был для тебя нелегким, – заговорила Кейт. – Наверное, казалось, что я совсем о тебе забыла. Но это не так. А теперь я всегда с тобой, я рядом. Ты снова можешь положиться на меня. Ты должна разговаривать со мной. Только так мы сможем пережить все это. Вместе, понимаешь?

Девин продолжала молчать.

– Это имеет отношение к папе? Или к нашему переезду?

Девин наконец раскрыла рот и объявила:

– Мама, аллигатор тоже не хочет больше никаких перемен. Он хочет, чтобы все остались здесь. – Девин вытерла ладонью глаза. Очков на ней не было. – Поэтому он просит, чтобы я нашла коробку.

– Что еще за коробка? – удивилась Кейт, и тут из воды показался Уэс.

Девин пальцем указала на предмет у него в руках:

– Вот эта. Коробка аллигатора.

Весь мокрый, в прилипшей к телу одежде, в хлюпающих ботинках, Уэс выбрался на тропинку и опустился на колени рядом с Кейт и ее дочерью. Девин назвала выловленный предмет коробкой, но коробку он напоминал мало. Это был черный мешок для мусора, и выглядел он очень странно, даже зловеще. Уэс развязал узел, сунул руку внутрь… и вытащил еще один такой же черный мешок. Открыл и его, а потом еще один. И еще один. И еще.

Наконец из последнего мешка он достал пластмассовый водонепроницаемый ящичек, очень похожий на ящик для инструментов. Местами он был покрыт копотью, словно побывал в огне.

«Боже мой!» – чуть не воскликнула Кейт.

Уэс осторожно, будто это было хрупкое стекло, поставил ящичек на землю, чуть отстранился и уставился на него. Потом, убрав с лица мокрые волосы, протянул руку и откинул защелки. Глубоко вздохнул и открыл крышку. В нос ударила странная смесь запахов плесени, влаги, дыма и гари. Но за всем этим он узнал еще один – запах Билли. Уэс резко согнулся пополам, словно его ударили в живот. Впечатление было слишком сильным, на него обрушилась лавина воспоминаний – а ведь последние несколько лет он не мог даже вспомнить, как Билли выглядел. Абсолютная, осязаемая реальность этих предметов, самой Коробки аллигатора, которая когда-то принадлежала Билли, так на него подействовала, что ему стало нехорошо.

Оказывается, все это время коробка была здесь.

Все это время Билли был рядом.

Мысль о том, что он чуть не утратил ее навсегда, что он никогда бы ее не нашел, окажись «Потерянное озеро» в чужих руках, привела Уэса в ужас.

Он сунул руку внутрь, и пальцы его наткнулись на картонную коробочку для карандашей, совершенно сухую. Он открыл ее, и на ладонь высыпались десятки зубов аллигатора. Уэс принялся перебирать их пальцем, словно перед ним были сверкающие, искрящиеся драгоценные камни. Он ссыпал зубы обратно и отложил карандашную коробку в сторону. Потом достал игрушечного аллигатора из пластмассы, которым Билли любил играть за столом. Затем – цепочку от часов, каждое звено которой представляло собой маленькую фигурку аллигатора. Уэс подарил эту цепочку брату, когда тому исполнилось шесть лет. Следом извлек принадлежавшую матери зажигалку с выгравированными инициалами ELI. А вот треснувшие золотые карманные часы деда – Билли прятал их от отца, чтобы тот не пропил. И аквамариновая запонка, которую Уэс видел впервые.

Коробка почти опустела. Уэс заглянул внутрь и побледнел. Протянул трясущуюся руку и вынул пластиковый пакетик для сэндвичей, а в нем неотправленное письмо. Он бросил взгляд на Кейт. Она видела в его руке письмо, но, похоже, ни о чем не догадалась.

Он быстро сунул пакет обратно в коробку и встал.

– Это и есть та самая Коробка аллигатора? – спросила Кейт.

– Да, – ответил он.

Сейчас надо уйти. Больше он ни о чем думать не мог. Поскорей уйти и попытаться все осмыслить.

– Простите, мне пора. Увидимся завтра на вечеринке.

Они удивленно смотрели, как Уэс закрывает коробку на защелки. С него все еще капала вода. Он попытался улыбнуться.

– И больше здесь одна не купайся, договорились? – обратился он к Девин.

– Спасибо тебе, Уэс, – только и смогла пробормотать Кейт.

Он молча кивнул и пошел прочь.

– Нам надо серьезно поговорить, – сказала Кейт подозрительно молчащей дочери, после того как отвела ее в ванную и вымыла. – Что с тобой случилось? Почему ты полезла в воду именно в этом месте, ведь я говорила, что там очень опасно?

Это все произошло не случайно. Очки дочери Кейт нашла на пеньке рядом с тропинкой. Значит, девочка сняла их перед тем, как лезть в озеро.

Они сидели на диване, точнее, Девин устроилась у матери на коленях. Она глубоко вздохнула:

– Понимаешь, это все аллигатор. Он все время старался подсказать мне, где искать коробку. И я в конце концов поняла. Надо было срочно достать ее, пока не поздно.

– Что значит «поздно»?

– Да я сама не знаю.

Кейт помолчала, потом решила сменить тактику.

– Ты увидела коробку… то есть этот пакет сквозь воду? И знала, что там лежит, или, может, догадывалась?

– Нет, я увидела твой мобильный. В тот самый день, когда Буладина показала мне место, где из воды торчат кипарисовы коленца. Но я сначала не поняла, что это твой телефон. Наверное, аллигатор перенес его туда, хотел подсказать, где нужно нырять.

– Мой телефон?

Девин указала на кофейный столик. Кейт ожидала увидеть кипарисово коленце, она думала, что именно его Девин положила туда перед тем, как идти в ванную. Но на столике лежал мобильный в ярко-синем футляре, мокрый и покрытый грязью. Кейт в замешательстве взяла его.

– Я же не знала, что там так глубоко. Не выдержала долго под водой, поэтому и не смогла выудить мешок из ила. Да еще эти корни везде, попробуй доберись.

Живо представив себе эту картину, Кейт содрогнулась. Что происходит? Девин никогда не любила рисковать, она была, скорее, мечтательницей, а тут кинулась в глубину – с ума сойти можно.

– А раньше ты этого аллигатора где-нибудь видела? – осторожно спросила Кейт. – Или только здесь?

– Он здесь живет.

– И он с тобой разговаривает?

– Да.

– И сообщил тебе, где искать Коробку аллигатора?

– Именно это я все время пытаюсь тебе растолковать! – воскликнула Девин.

У нее от досады даже слезы на глаза навернулись.

– А как его зовут? – поинтересовалась Кейт.

Девин, не шевелясь, с любопытством посмотрела на мать:

– Ты и сама знаешь.

– Откуда мне знать?

– Билли его зовут!

Холодок пробежал по спине Кейт. Вдруг в голове у нее стало проясняться. Так бывает, когда припоминаешь какой-то свой давний поступок, который в свое время казался тебе правильным, хотя сейчас ты считаешь иначе и никогда бы этого не сделал. Отбросив охватившие ее сомнения, растерянность и беспокойство – словом, все то, что обычно чувствует взрослый человек в решающие минуты, Кейт поняла: выход только один, и он единственно верный.

Кейт оставила здесь свое детство.

А Девин его нашла.

Несколько десятилетий назад отец Уэса и его дядя – братья Лайл и Ласло – получили в наследство два больших участка земли по обе стороны от федеральной трассы между штатами. Старший брат Ласло к тому времени уже уехал из Сулея и жил в Атланте, нашел там работу в строительной компании, потом познакомился с дочерью своего работодателя и женился на ней. Он быстро поднялся по карьерной лестнице от простого рабочего до крупного начальника и в длинной череде бездельников и неудачников, нищих землевладельцев из рода Паттерсон, стал первым, кому удалось поймать птицу счастья за хвост. Ласло убедил младшего брата Лайла разделить наследство, выторговав себе исключительное право владеть землей к северу от трассы. Все думали, что он поступил великодушно, потому что Лайлу с молодой женой и сыном Уэсом нужно было где-то жить, а земля к югу от трассы была очень красивой и на ней стоял старый охотничий домик. Но Ласло не сказал брату, что северный участок гораздо лучше и у него есть планы по развитию этой территории. А та, что к югу, напротив, почти ничего не стоила без земли, которая охватывала ее наподобие вопросительного знака – и это были владения Эби и Джорджа, «Потерянное озеро».

В общем, Ласло занялся развитием своих владений, построив на этой земле торговый центр и аквапарк, благодаря чему в округ потекли деньги. В Сулее его чуть ли не на руках носили, а Лайл продолжал торчать в лесной хижине, где не было даже электричества. Младший сын, Билли, родился на шесть лет позже Уэса, а спустя некоторое время мать бросила их. Дальнейшая ее судьба Уэсу была неизвестна. Поговаривали, что ее видели в районе Хьюстона, где она ловила попутку. Ехала на запад, подальше от этих мест.

Со своим дядей Уэс встретился сразу после пожара: Ласло явился на похороны брата и племянника. Уезжая из города, он увидел Уэса возле больницы, остановился, и мальчик спросил его, когда они поедут в Атланту. Уэс считал, что единственный оставшийся родственник, разумеется, возьмет его к себе. Он хорошо помнил, как дядя Ласло, заикаясь, пробормотал что-то невнятное. Удар был сокрушительный: оказывается, тот не желал брать с собой племянника.

Ласло уехал сразу после похорон, и потом Уэс виделся с ним редко. Хотя дядя и приезжал почти каждое лето на недельку к ним в город, останавливаясь с семьей в гостинице аквапарка, их встречи по пальцам можно было перечесть.

В сущности, за последние несколько дней Уэс общался с дядей больше, чем за минувшие десять лет.

В тот день, когда Уэс задним ходом подогнал фургон к двери гаража, расположенного в подвале дома, он увидел стоящий у тротуара «мерседес» дяди Ласло. Двигатель машины был включен, и кондиционер, разумеется, работал на полную мощность.

Уэс нажал на кнопку дистанционного пульта, дверь поднялась, открыв перед ним глухое, как пещера, помещение с железобетонными стенами. На стенах разместилось множество полок и ниш, а сам подвал аккуратно был разделен на секции с табличками: «Электрика», «Столярка», «Газоны», «Слесарка», «Крыши», «Каменная кладка». Здесь он был крайне педантичен. «От небольшого „пунктика“ большого вреда не будет», – говаривала приемная мать Уэса.

Сбоку имелось сплошь застекленное служебное помещение, куда можно было войти с улицы. Но сейчас в нем никого не было. Диспетчер Харриет и рабочий Бадди уже ушли домой, по пятницам они работали половину смены. Все звонки обычно переадресовывались на мобильный Уэса. А Уэс только сейчас понял, что телефон лежал у него в кармане, когда он прыгнул в озеро вслед за Девин.

Пока Уэс мчался к воде, в голове у него стучала только одна мысль: ни в коем случае нельзя потерять еще одну родную душу. При мысли о том, что могло случиться, у него подкашивались ноги и кружилась голова.

Он загнал машину в гараж и вышел.

– Едва дождался, – проворчал Ласло, вылезая из «мерседеса». – Где ты пропадал?

– На озеро ездил, помочь надо было, – ответил Уэс.

Он достал из кармана мобильный: интересно, работает или нет? Не работает. Считай, связь пропала. Уэс прошел в служебное помещение, проверил, нет ли сообщений. К счастью, ничего не пропустил. Он перенаправил все звонки в ресторан.

– Сначала я думал, ты в пиццерии. Твой повар сказал, что ты уехал с какой-то девицей. Повезло парню, подумал я, хе-хе-хе… – Ласло вошел в гараж.

– Да на озере я был, – отмахнулся вернувшийся из офиса Уэс.

Вероятно, под влиянием дневных событий, или мыслей о том, что он мог потерять Девин, или благодаря чудесному обретению Коробки аллигатора он вдруг ощутил потребность пообщаться с кем-нибудь, кто знал его брата. С кем-нибудь, кто понял бы его.

– Может, поднимемся? Выпьем пивка…

– Спасибо, что пригласил, сынок. Но вряд ли получится. Я приехал сообщить тебе, что завтра отправляюсь в «Потерянное озеро», чтобы Эби подписала бумаги. Я подумал, вдруг ты тоже захочешь поехать со мной и заодно уладить свои дела. Чтобы все было четко и ясно.

– Завтра? – удивился Уэс. – А Эби знает?

– Конечно знает, – ответил Ласло, всем видом своим говоря: что за дурацкий вопрос? – Она ведь согласилась.

Уэс покачал головой:

– Я не об этом. Знает ли она, что вы приедете именно завтра?

– Не думаю, – пожал плечами Ласло. – Да какая разница?

– Завтра на озере вечеринка в честь Эби. Внучатая племянница помогает ей устроить прием. Приедет куча народу из города.

Ласло поддернул штаны и оперся задом на столярный верстак, который стоял возле лестницы, ведущей наверх, в ресторан. Оттуда доносились соблазнительные запахи базилика, орегано и свежих помидоров. Уэсу страстно захотелось чего-то такого… Счастливого детства, домашнего тепла. Но он не понимал, как можно тосковать по тому, чего в жизни у тебя никогда не было.

– Попрощаться, значит, приедут. Что ж, все правильно, – сказал Ласло. – А я и не знал, что у Эби есть родственники. Кто эта племянница? Откуда она взялась?

Уэс переступил с ноги на ногу. Эх, не стоило сейчас говорить о Кейт.

– Она вдова. Решила прокатиться с дочерью в гости, отдохнуть, повидаться с Эби. Возобновить родственные связи.

– Эби получит неплохие денежки, – хмыкнул Ласло. – Наверное, племянница почуяла, что можно урвать кусочек.

– Деньги ей не нужны, – сказал Уэс.

– Всем женщинам, у которых нет мужа, нужны деньги.

– Откуда вы знаете?

– Видел, такое часто бывает. Конечно, это не про мою Делорис. При разводе она обдерет меня как липку. Всегда ищет, к чему придраться, поэтому с ней надо быть настороже – и боже упаси от какого-нибудь опрометчивого шага.

– Кейт помогает Эби, потому что Эби нужна помощь, – сказал Уэс. – Потому и я помогаю. Да ей весь город кинется помогать, если она попросит.

– Гм… Это меня беспокоит. – Ласло встал и отряхнул сзади свои дорогие штаны. – Но насчет вечеринки идея отличная. Прощальная вечеринка, чтобы народ все понял и не было никаких недоразумений. Эби скажет всем до свиданья. Я тоже приду. Даже мяса куплю. Там ведь повариха есть? Вот она его и поджарит.

– Лизетта не готовит мясо, – улыбнулся Уэс.

– Почему это, черт побери?

Уэс удивленно прищурился, заметив, как у дяди вдруг испортилось настроение. Ласло отличался таким же неровным характером, как и его брат, отец Уэса.

– Она француженка, – пояснил Уэс.

– А, вот оно что! – (Непонятно почему, но это объяснение удовлетворило дядю.) – Что ж, ладно. Я взял с собой юриста. Могу и его завтра прихватить, заодно перекусит перед тем, как засесть с Эби за бумаги. Землемерные работы на твоем участке и участке Эби уже сделаны. Все пройдет как по маслу.

– Так это ваша работа, – сказал Уэс. – Я видел на деревьях метки.

Ласло улыбнулся и вышел из гаража.

Уэс последовал за ним.

– А почему я ни разу не видел Делорис с детьми? Они что, не хотят со мной встречаться? – спросил он.

Уэс позабыл, когда в последний раз видел тетушку и двоюродных сестер. Вряд ли теперь он узнает их, если встретит. Тетю Делорис, очень богатую, но некрасивую, как и двоюродных сестер, Лейси и Далси, вечно раздражительных и кислых, словно незрелые яблоки, он помнил смутно. Едва они познакомились, девицы стали насмехаться над одеждой Билли и Уэса. Уэс тогда еще подумал: насколько благополучной должна быть у них жизнь, если они могут вот так смеяться, открыто высказывать свое мнение, не опасаясь расплаты.

– Конечно хотят. Но женщины есть женщины. Им нравится гостиничная жизнь, спа, шопинг. – Ласло остановился возле своей машины. – А ты хотел бы встретиться с ними?

– Ну я ведь вкладываю свою землю в эту застройку, мы же будем работать вместе. Значит, будем чаще встречаться, и с ними тоже.

– Хорошо, хорошо, – ответил Ласло.

Он, очевидно, не желал продолжать разговор, как и в тот раз, после пожара, когда Уэс спросил, заберет ли дядя его с собой в Атланту. Теперь Уэсу все стало ясно, как ни больно было это сознавать: с дядей надо держать ухо востро, от него ничего хорошего не дождешься.

В детстве Уэс видел мало радости. Билли, Эби… «Потерянное озеро», Кейт. Дядя Ласло в этот список не входил и никогда не войдет. Странно лишь то, что Уэс, скорее всего, так и не понял бы этого вовремя, если бы Девин не нашла Коробку аллигатора. Нет, Уэс не хотел, чтобы они уезжали. Надо уговорить их остаться.

Вдруг он вспомнил аквамариновую запонку, непонятно откуда взявшуюся в коробке Билли.

– Сегодня на озере я кое-что нашел, – крикнул он в спину дяди.

– Да неужели? – равнодушно бросил Ласло, нажимая кнопку на брелоке для ключей, чтобы отпереть машину.

– Вещи моего брата. – Уэс открыл боковую дверцу фургона и достал Коробку аллигатора.

Когда он вытащил ее из мешка, она показалась ему намного меньше, чем он помнил. Но тогда и они с Билли были маленькими, ничего удивительного, что все казалось огромным.

Уэс откинул крышку коробки и взял запонку.

– Билли любил коллекционировать разные сентиментальные штучки. Некоторые держал в тайне. Вот, например. – И он протянул запонку Ласло.

– Это же моя! – воскликнул Ласло и как тигр бросился на племянника. В четыре прыжка подскочил к Уэсу и выхватил у него вещицу. – Эти запонки подарила мне Делорис. А я голову ломал, где мог потерять одну. Жена меня чуть не убила.

– Вы обронили ее возле нашего дома. Когда строился аквапарк с другой стороны трассы. Я помню, вы дали папе работу на стройке, а сами постоянно приезжали днем, в рабочее время. Если мы с Билли были дома, вы давали нам доллар и велели убираться с глаз долой. А сами приводили женщин.

– Было дело, было дело.

Ласло спрятал улику в карман, поглубже, чтобы не обнаружила Делорис. Уэс начинал понимать, что Ласло как чумы боится ненаглядной женушки.

– И что ты хочешь этим сказать? – спросил дядя.

– А то, что вы знали, как плохо мы живем. Видели собственными глазами. Видели, как с нами обращался отец. Почему вы ничего не предприняли?

– Полегче, сынок. – Ласло поднял руки вверх. – Это было давно.

Уэс набрал полные легкие воздуха. Ему почему-то стало сейчас очень легко.

– Я не буду продавать свой участок.

– Ты шутишь? – невозмутимо спросил Ласло.

– Нет, не шучу.

Ласло засмеялся:

– Подумай как следует, сынок. Твоя земля гроша ломаного не стоит, если только не продать ее вместе с «Потерянным озером». Чего же ты хочешь? Заложить ее? Можно устроить. Но, Уэс, заруби себе на носу, у нас бизнес, а не воссоединение семьи.

– Я понял это как раз вовремя.

Ласло пожал плечами:

– По правде говоря, мне твоя земля не нужна. Я буду строить вокруг нее. Передумаешь – сообщи. И без обид.

Он открыл дверь машины:

– Смотри не перемудри. Мой папаша драл меня, и сам видишь, толк вышел. В жизни всякое случается, бывает, и в дерьмо вляпаешься. А ты переступи и шагай себе дальше.

Уэс нажал на кнопку, и дверь гаража начала опускаться.

– Ты, наверное, не понял, – отозвался Уэс, – именно это я и делаю.

Дверь между ними опустилась до конца. Несколько долгих секунд он стоял в темноте, потом повернулся и стал подниматься в ресторан.

Глава 12

Сулей – городок странный и независимый. Как и в большинстве небольших городов, прежние поколения помнили и хранили семейные тайны, а наследники росли и понятия не имели, почему они такими уродились. Например, почему они жить не могут без соленого хлеба и джема из ягод черемухи? А потому что это – еда жителей болот. Или отчего они любят поглаживать сухие гладкие доски домов и оград, отчего это их успокаивает? А все из-за того, что их прапрабабушки много времени тратили на борьбу с болотной сыростью в домах, и мечта о сухом воздухе стала смыслом их жизни и передавалась из поколения в поколение, как, скажем, горбинка на носу или кривые пальцы на ногах.

Они понятия не имели, почему столь подозрительны и не доверяют чужакам. А если доводилось уроженцу Сулея долго сидеть на одном месте и после заката оказаться в тени, ему очень хотелось остаться в этой тени навсегда. А все потому, что много поколений назад предки бежали под защиту спасительного полумрака Окефеноки. Дезертиры Гражданской войны и индейцы бросали свои земли и уносили ноги куда подальше, стремясь получше спрятаться. Цена безопасности была немаленькой, приходилось много трудиться, чтобы прижиться на новом месте, но они знали – это куда лучше, чем то, от чего они бежали.

Окефеноки в конце концов очистилось от поселенцев, болотные жители рассеялись по стране. И городок Сулей стал одним из тех мест, где они оседали, всего в сотне миль к западу, но тогда это расстояние казалось большим. Потерянное озеро получило свое имя потому, что напоминало поселенцам о болоте, которое они утратили. Немногие теперь об этом знали. Большинство считало, озеро назвали так потому, что его трудно найти. Ни один человек с первого раза не мог отыскать к нему дорогу.

Первый владелец пансионата попытался добиться успеха в своем бизнесе, но в одном ошибся: не понял, насколько важна дружба с местными жителями. Джордж и Эби достигли гораздо большего, ведь они знали: и утраченное, и обретенное – все находит свое место в душе человека. Они понимали, что озеро неотделимо от Сулея и его истории, и всегда радушно принимали у себя горожан.

Вот почему сегодня на прощальный праздник к Эби съехался чуть ли не весь город.

Хотя большинство местных жителей не знали, почему они такими уродились, все осознавали, что тесно связаны друг с другом. Прощание с Эби означало для них конец «Потерянного озера». А лишиться «Потерянного озера» означало утратить нечто важное в душе и в жизни, некую древнюю тайну, на которой основана их самобытность.

Шум за окном нарастал, и Селма прибавила звук на CD-плеере; пела Билли Холидей. Среди гостей – десятки мужчин, и все женатые. Она чувствовала их, кожей ощущала, нутром чуяла. Невозможно противиться искушению, пора! Она проверила, в порядке ли макияж, и вышла из домика.

Теперь ей требовалось больше усилий, чтобы производить желаемый эффект. В молодости стоило ей явиться перед толпой, и сразу смолкали разговоры, все сворачивали в ее сторону шеи. Мужчин тянуло к ней, словно магнитом, она вовлекала их в свою орбиту, как мощное солнце, и они покорялись притяжению. Но чем старше она становилась, тем громче ей приходилось смеяться и осторожнее себя вести. Порой ей становилось легче на душе при мысли, что у нее остался всего один амулет. Почти все уже позади, это успокаивало. Однако она стала более разборчивой – будучи женщиной алчной, считала, что последний муж должен быть человеком богатым, способным предоставить ей все, чего душа пожелает. И вдобавок старым, ведь в таком случае велика вероятность, что он умрет прежде, чем иссякнет сила амулета, и ей не придется гадать, как бы прибрать к рукам его состояние. Она уже два раза выходила за пожилых мужчин, и оба раза так и не дождалась их кончины, а значит, на это наверняка рассчитывать нельзя. Было бы также неплохо заполучить бездетного. Эти отпрыски от прежних браков… с ними всегда столько проблем. Все приемные дети, особенно падчерицы, ненавидели ее лютой ненавистью, поэтому своих детей Селма заводить не хотела. Она владела восемью амулетами, которые вынуждали мужчин быть с ней, но не имела понятия, как привлечь мужские сердца без волшебной силы.

Селма появилась на лужайке, остановилась и зорким взглядом оценила обстановку. «Ты всегда должна видеть поле сражения» – эту мудрость она усвоила давно. Посредине лужайки на двух алюминиевых шестах красовался большой плакат из винила, гласивший: «Прощай, Эби! Город Сулей благодарит тебя за все!»

Лизетта сидела рядышком с каким-то бородачом в рубахе для боулинга с надписью «Грэди» на груди. Борода у него была знатная. Он диктовал рецепт приготовления куриных крылышек, а Лизетта восхищенно записывала, будто впервые в жизни слышала о таком деликатесе. Селма закатила глаза.

Затем она увидела Джека и для начала подошла к нему. С ним было легко, он давно привык к ее заигрываниям, а ей того и надо было, пусть другие мужчины видят, на что она способна, и аппетит у них слегка разыграется. Джек стоял возле жаровни. Его окружали городские ребятишки, они засыпали Джека вопросами и, в общем, надоедали ему, ожидая, когда им дадут поесть. Едва она подошла, они замолчали. Один мальчишка сунул большой палец в рот.

Увидев ее, Джек напрягся. Положа руку на сердце, разве легко признать, что женщина «сломала» тебе ногу?

– Смотрю, намечается что-то грандиозное, я даже не ожидала. А это что тут у вас, мясо жарится? И кто же разорился на мясо? – проговорила Селма, достала из кармана платья носовой платок и принялась разгонять дым.

– А это Ласло Паттерсон расщедрился… покупатель пансионата. Плакат тоже он привез. Буладине он ужасно не понравился.

Еще бы. Плакат перечеркивал ее чистые мечты о том, что еще не все потеряно и Эби примет единственно правильное решение.

– А где она сама?

– В последний раз я ее видел, когда она пыталась отвязать транспарант. Три раза ей уже удавалось. Но кто-то постоянно возвращал его на место.

Селма покачала головой. Буладина просто выжившая из ума старуха.

Выискивая следующую жертву, она оглядела толпу и увидела Гарольда, владельца супермаркета. Он широко улыбался ей и махал, приглашая подойти. С ним была и дочь, та самая девица, с которой Селма ссорилась несколько дней назад. Бриттани. Бедняжка. Полагает, что способна остановить эгоиста-папашку, которому захотелось сладкого. Дети всегда так думают. Почему бы женщинам не прекратить обвинять Селму в том, что мужики бросают их ради нее? На мужчину, который по-настоящему любит жену, она ни за что не покусилась бы. Если разобраться, она ни в чем не виновата. Леди должны благодарить ее. Она отделяет пшеницу от плевел для их же блага.

Селма двинулась к цели сквозь толпу… и вдруг перед ней возникла рука с темной бутылкой холодного пива.

– Я вижу, вам жарко, – раздался мужской голос.

Селма взяла бутылку и обернулась. На вид где-то под шестьдесят… нет, слишком молод. Очень жаль. Но деньги у него есть, сразу видно. И похоже, женат. Не красавец, но это не важно. Когда-то давно было важно, но не сейчас.

– Селма Коулс, – представилась она, нехотя протягивая ладонь то ли для рукопожатия, то ли для поцелуя.

Селма всегда так делала. Пусть угадает, что ей приятнее.

Он поцеловал ей пальцы.

Она про себя усмехнулась. Легкая добыча, стоит ей только захотеть…

– Ласло Паттерсон, – представился он.

Селма вздрогнула. «Странно, что это со мной», – подумала она. Ее охватила паника, или, скорее, то был страх, тот самый безотчетный страх, который настигает тебя, когда понимаешь, что заблудился.

– Я о вас где-то уже слышала, – сказала она, отпуская его руку.

– А вот я о вас ничего не знаю. Мне кажется, это не совсем справедливо.

Думает, что он обаятельный. Для кого-то – может быть. Хитрая бестия. Но она хитрее. Совсем близко, съежившись под тенью зонта, сидела женщина с несчастным лицом и явно ожесточенной душой, а рядом жались две некрасивые девицы. И все трое метали в сторону Селмы острые, как дротики, взгляды. Да, это, конечно, его женушка с дочерьми. Желание подразнить их попахивало эпатажем, но в душе она понимала, что иначе нельзя. Наверное, она немного устала. За столиком возле транспаранта она заметила Буладину, та весело щебетала, беседуя с гостями из города. Не прерывая трескотни, она протянула руку и стала отвязывать транспарант. Селма поймала себя на странной мысли: вдруг старушка помашет ей и пригласит поучаствовать? В глубине души она надеялась на это.

– Я, знаете ли, покупаю эту недвижимость, – сказал Ласло.

– Знаю, – не глядя на него, отозвалась Селма.

– И сделаю из нее конфетку.

– Не сомневаюсь.

– Не хотите со мной прогуляться? Я вам все покажу. Здесь слишком много народу.

Она повернулась к нему, в нерешительности помолчала и все-таки улыбнулась:

– С удовольствием. Я в вашем распоряжении.

– Отлично!

Он повернулся и повел ее прочь с лужайки. Улыбка Селмы сразу испарилась. Когда он бросал на нее взгляд, улыбка немедленно возвращалась, но все время изображать веселье Селме не хотелось. Чувствовала она себя, как разряженный аккумулятор. Ласло Паттерсон направился мимо мостков по лесной тропинке вокруг озера, но Селма замедлила шаг и остановилась. Он продолжал шагать вперед.

На мостках Селма увидела девочку, ту самую, в очках, у которой была своеобразная манера одеваться. Она лежала на животе, смотрела на воду, очевидно поджидая аллигатора, о котором всем уши прожужжала. Вокруг нее был словно ореол солнечного света. Он сиял так ярко, что слепил глаза, но Селма все равно смотрела как завороженная.

Что-то она совсем раскисла.

Ее личное мнение: чем скорее эту землю продадут, тем лучше. Что-то уж слишком привязалась она к пансионату. Женщины вроде нее хорошо знали, как опасны привязанности.

– Вы идете, красавица?

Этот Ласло вызывал у нее легкое отвращение, понятно почему… тем не менее Селма пошла за ним.

– Сладкого стоит немного подождать, – пробормотала она.

Торт, водруженный на стойку в столовой, был огромен и состоял из трех слоев. Сверху его украшала кремовая ветка дерева, от которой расходились сахарные нити бородатого мха, свисающие по бокам торта, как вуаль. Эби глаз не могла отвести от кулинарного шедевра. Но зачем такой огромный? Они за неделю его не съедят.

Эби сидела в фойе за конторкой администратора и, пытаясь сосредоточиться, решала кроссворд. «Следствие, результат», слово из семи букв. Почему она так волнуется? Рокотали двигатели, хлопали двери подъехавших автомобилей, и эти звуки отвлекали ее от кроссворда не меньше, чем запах шоколадного торта. Буладина говорила, что, возможно, кое-кто приедет из города. «Это вряд ли», – подумала тогда Эби, но теперь голоса и шум за окнами указывали на то, что она ошибалась. Давненько озеро не видело на своих берегах такого оживления! Эби не хотелось питать напрасные надежды. И все-таки она напрягала слух, стараясь разобрать отдельные слова, понять обрывки разговоров, заглушаемые гулом кондиционера.

Эби снова опустила голову и углубилась в решение кроссворда. Джордж, например, когда намечались празднества, не мог оставаться в доме. Он непременно должен был во всем участвовать. Если завязывалась новая дружба или летний роман, если чей-то ребенок делал первые шаги, или кто-то совершал свой первый в жизни заплыв – во всем он принимал активное участие и ставил это себе в заслугу. Он обожал свой пансионат. И город тоже очень любил.

До слуха Эби донесся чей-то смех. Голос незнакомый. Она покрутила между пальцами ручку. Пятьдесят лет назад она бы сразу распахнула дверь, вышла на крыльцо, увидела бы толпу людей и среди них Джорджа. Но сейчас никакой толпы не будет. И Джорджа тоже.

Наконец Эби не выдержала. Официально вечеринка должна начаться минут через сорок пять, но надо выйти сейчас и посмотреть, что там творится.

Эби толкнула дверь, и ее губы приоткрылись от удивления: сколько здесь людей, целое море!

И лица все знакомые… В них, как в зеркале, отразились все прошедшие пятьдесят лет жизни, и поляна превратилась в ретроспективу. Вереница стоящих на дорожке автомобилей терялась вдали между деревьями и растянулась, наверное, до самого шоссе.

Здесь был Билли Ларкуорти с маленьким оркестром, исполняющим музыку кантри; они уже играли, расположившись под тентом рядом с танцполом. Когда Билли еще только начинал здесь музицировать по выходным, он был совсем молоденьким. Теперь постарел. Нынче в оркестре бренчит на мандолине его внук. Здесь были Норма и Хит Куртис; когда они двадцать лет назад поженились, у них не нашлось денег на медовый месяц, и Эби с Джорджем разрешили им жить здесь бесплатно. Через десять месяцев у них родился мальчик, ему дали второе имя Джордж. Вот и Грэди из пиццерии, и Гарольд из супермаркета, и Халона из школы танцев тоже здесь. И десятки когда-то молодых мужчин и женщин, которым Эби с Джорджем много лет предоставляли работу и отдых. Теперь все они взрослые, у каждого своя семья. Эти люди с радостью приняли приезжих, помогли освоиться в городе и в свою очередь заняли место в сердце Эби.

Джорджу бы это зрелище очень понравилось.

Вдруг внимание ее привлекла чья-то ярко-рыжая голова.

Эби подалась вперед. Снова мелькнули в толпе рыжие волосы. Эби быстро пересекла дорожку и направилась следом. Гости узнавали ее, похлопывали по спине, обнимали, и ей пришлось замедлить шаг. Некоторым хотелось перекинуться с ней словом, обсудить новости.

– Да-да, конечно, – отделывалась она, – подождите минутку.

Снова вспыхнуло ярко-рыжее пятно.

Она двинулась за ним, на мгновение потеряла из виду, потом рыжая голова снова попалась ей на глаза.

…Он стоял на краю лужайки, у скошенной травы. Она больше не слышала шума толпы, только кровь стучала в ушах. Он стоял к ней спиной. Она приблизилась и тронула его за плечо.

Он повернулся.

Уэс.

– Эби! – воскликнул он, обнимая ее. – Добро пожаловать на собственную вечеринку!

Она вздрогнула, несколько секунд молчала, не находя слов. До этой минуты она не отдавала себе отчета, насколько Уэс похож на Джорджа.

– Я… да-да, спасибо, – запинаясь, проговорила она. – Это действительно для меня сюрприз.

– Дорогие гости! Эби здесь! – выкрикнул Уэс, обращаясь к толпе, и гул голосов был ему ответом.

Потом все дружно запели песенку «Ведь он такой хороший, славный парень», только вместо «он», разумеется, пели «она». Кое-кто подходил с подарком. Но, несмотря на искренние улыбки, добрые воспоминания, ощущалось общее настроение растерянности и уныния. Эти люди не просто прощались с Эби. Тут было нечто большее. Ласло тоже приветствовал ее, он был в черном костюме и на этой жаре чувствовал себя не в своей тарелке. Ласло сообщил, что привез с собой юриста и хочет, чтобы она сегодня же подписала все бумаги. Эби понимала, что на вечеринку он приехал лишь для вида, на самом же деле поскорее хочет покончить с делом.

Только через час она смогла найти местечко, чтобы присесть. Кто-то поставил перед ней пластиковую тарелку с жареным мясом. Она была несколько сбита с толку. Все время поглядывала на транспарант.

ПРОЩАЙ, ЭБИ

Эти два слова значили для нее гораздо больше: «Прощай, Джордж», «Прощай, Сулей», «Прощай, Лизетта», «Прощайте, полувековые воспоминания».

Все это время она ждала какого-то отчетливого знака. Ей не нужен был транспарант, ей нужно было знамение. Как жаль, что ей не придется остаться здесь.

– Сколько народу, а? – раздался за ее спиной голос Кейт.

Она села рядом с Эби и вручила ей бутылку с водой. На племяннице было хлопчатобумажное платье салатного цвета, без бретелек, подчеркивающее ее лебединую шею. И вообще, с короткими волосами выглядела она потрясающе. За эти дни Кейт успела загореть и теперь казалась гораздо крепче, чем в день приезда, – у нее был здоровый, цветущий вид. Эби порадовалась, что продержалась здесь так долго хотя бы для того, чтобы Кейт могла недельку отдохнуть – племяннице этого не хватало.

Эби с благодарностью взяла бутылку, отвернула пробку и сделала большой глоток.

– А ты знала, что приедет так много народу? – спросила она, прищурившись.

– Мы все надеялись на это. По городу прошел слух о вечеринке, и всем захотелось приехать. Буладина считает, что это ее заслуга.

Они покрутили головой и увидели, что старушка подходит к транспаранту. На этот раз она свернула его и с таким вызывающим видом зашагала к своему домику, что никто не осмелился ее остановить.

– Транспарант Ласло привез. А она не хочет, чтобы вечеринка была прощальной, – пояснила Кейт.

– Если честно, я тоже не хочу, – со вздохом сказала Эби, в первый раз вслух признаваясь в этом.

Ей тяжело было это выговорить. Но слишком долго она носила эти слова в сердце.

– О, Эби, я так и знала! – неожиданно обрадовалась Кейт. – Еще ведь не поздно. Мне кажется, я знаю, что делать. Мне надо кое-что с вами обсудить.

Ее радостное возбуждение несколько обескуражило Эби.

– Обсудить? Что?

– Если бы у вас были деньги на путешествие, вы бы все равно продали «Потерянное озеро»?

Эби приложила холодную бутылку ко лбу, потом к груди:

– Может быть.

– А-а-а… – разочарованно протянула Кейт, и Эби заметила, что огонек в ее глазах угас. – Тогда ладно.

– Главным образом, потому что в мое отсутствие здесь никого не будет. Кто станет принимать гостей, устраивать их и прочее? – продолжила Эби. – Одна Лизетта не справится, это очевидно, даже если хотела бы. И денег понадобится гораздо больше, сейчас мне хоть не надо нанимать работников.

Кейт выпрямилась на стуле.

– А что, если я куплю у вас «Потерянное озеро»? – спросила она. – Или хотя бы войду в долю? У вас появились бы деньги на путешествие. А мы с Девин могли бы остаться здесь, заниматься хозяйством, делать все, что надо, пока вас не будет. И тогда вы сможете вернуться сюда, когда захотите.

Эби засмеялась – так весело, что долго не могла остановиться. Предложение казалось ей настолько несбыточным, что она отнеслась к нему, как к детской фантазии.

– Кейт…

– Но вы же еще ничего не подписывали, – быстро напомнила ей Кейт. – Зачем отказываться от такого прекрасного места? У меня есть деньги. Что, если я вложу свою долю? Мне очень здесь понравилось. И Девин тоже. Мне нужен год. Дайте мне один год.

Эби смотрела на нее во все глаза: она только сейчас начала понимать, что Кейт говорит серьезно. Она уже не та девочка, которая некогда сочиняла истории так же легко, как некоторые пекут блины. Теперь Эби это отлично видела.

– А у тебя хватит денег?

– Я продала дом. Тот самый, который покупали вы. Логично было бы вложить деньги в ваше дело. Я уже несколько дней думаю об этом. Я готова тратить сколько угодно времени и сил на рекламу и раскрутку. У меня есть опыт, я этим занималась, когда у Мэтта был магазин. Я даже придумала логотип. У меня это неплохо получается. Я могла бы поднять бизнес.

Представив себе это, Эби улыбнулась. Но покачала головой. Надеяться больше не на что, слишком поздно, игра окончена.

– Поздно, Кейт, поздно. Ласло приехал с юристом. Они хотят подписать документы сегодня.

– Погодите, – озадаченно сказала Кейт. – Если у него есть юрист, разве при совершении сделки вам не надо иметь своего?

– Нет. Я хочу поскорее покончить с этим.

– Но еще ведь не поздно, Эби.

– Используй свои деньги для чего-нибудь более интересного.

– Интереснее вложения для меня нет! – сказала Кейт и отвернулась, чтобы посмотреть, на мостках ли ее дочь.

Да, Девин была там, а с ней еще три девочки ее возраста. Смеются, болтают, оживленно жестикулируют. Вот девочки помчались обратно к лужайке, повернулись, помахали Девин, приглашая с собой. Та еще разок посмотрела на озеро и побежала за ними.

– У вас все еще впереди, надо жить дальше, – вздохнула Эби. – Как и всем нам. Даже Уэсу.

Кейт насторожилась:

– А при чем здесь Уэс?

– В этом бизнесе он тоже участвует, вместе с дядей Ласло.

– Погодите. С дядей? – Кейт сразу сникла. – Ласло – дядя Уэса?

– А он не говорил тебе?

– Нет. А что значит «он участвует в бизнесе с дядей»?

– Как только я заключу сделку с Ласло, Уэс отдаст дяде свою землю в качестве инвестиции в строительство. Это одна из причин, по которой я не могу сдать назад. Механизм уже запущен.

– Значит, он как инвестор заинтересован в том, чтобы вы продали озеро? – мгновенно отреагировала Кейт.

– Не знаю, можно ли так сказать.

Эби взяла в руки пластиковый нож с вилкой и приготовилась резать пережаренное мясо. Это ее последняя трапеза здесь в качестве хозяйки. Слава богу, хоть десерт удался.

– Отношение Уэсли к этому месту неоднозначное, – добавила она.

В эту минуту раздался громкий голос Ласло, и обе повернулись в его сторону.

– Прошу минутку внимания!

Кейт встала, помолчала немного.

– Ничего не подписывайте, – вдруг сказала она. – Во всяком случае прямо сейчас. Обещайте, что хотя бы немного подождете.

– Хорошо, – ответила озадаченная Эби, и Кейт скрылась в толпе.

– Спасибо всем, кто сегодня пришел сюда! – провозгласил Ласло с таким видом, будто вечеринку затеял он.

Буладина, очевидно оставив транспарант в надежном месте, вернулась, и сейчас ее лицо пылало яростью: этот человек снова напоминал всем о том, что она с таким усердием пыталась скрыть.

– Как вам уже известно, Эби решила продать «Потерянное озеро».

В толпе послышались возгласы разочарования, и Ласло закивал, якобы соглашаясь: мол, он прекрасно понимает чувства горожан и даже разделяет их.

Кейт разыскала Уэса без труда. Он был выше многих, и его ярко-рыжие волосы так и горели на солнце. Уэс бесстрастно смотрел на Ласло. Что-то не очень он похож на человека, который доволен перспективой развития бизнеса с родным дядей. Она, конечно, не обвиняет его. Тем не менее Уэс все-таки будет этим заниматься.

– Понимаю, понимаю, – продолжал между тем Ласло, отчаянно потея и вытирая мокрое лицо бумажной салфеткой. – Но давайте сменим точку зрения… ведь это огромный шаг вперед!

Кейт остановилась рядом с Уэсом, и он почувствовал это, не оборачиваясь, словно ее близость ощущал кожей. Он повернул голову и улыбнулся.

Кейт же смотрела прямо перед собой.

– Он и вправду твой дядя? – спросила она.

Улыбка его сразу увяла. Уэс не стал спрашивать, откуда она знает.

– Да, – ответил он и снова повернулся к Ласло.

Ласло же продолжал свою речь:

– Эби всегда, на протяжении многих лет оставалась честной и порядочной деловой женщиной, активным членом нашей общины и чертовски хорошим другом для всех нас. Но сейчас она хочет пожить в свое удовольствие. Мне говорили, что она собирается в путешествие. Надеюсь, Эби, ты будешь присылать всем нам красивые открытки!

По толпе прошел неуверенный смешок.

– Два дня назад, – тихим и твердым голосом проговорила Кейт, – я сказала, что хочу дать Эби денег и спасти пансионат. Ты же на это никак не отреагировал.

Уэс смущенно переступил с ноги на ногу:

– Я не знал, что сказать.

– А почему не сказал прямо: «Пансионат покупает мой дядя, а я инвестирую в это дело свою землю». Что тебе помешало? Я чувствую себя полной дурой.

– Не надо, Кейт…

Уэс протянул руку, хотел дотронуться до нее, но она отпрянула.

Ласло между тем продолжал витийствовать:

– «Потерянное озеро» будет жить дальше. Об этом позабочусь я. Очень скоро оно начнет процветать! Я решил назвать его «Общественное Потерянное озеро». Земля под застройку будет продаваться по очень умеренным ценам, а в качестве премии – распределим участки у берега озера для совместного пользования. На автостраде скоро появится рекламный щит с контактной информацией, и я с нетерпением буду ждать от вас предложений. Не забудьте рассказать новость всем своим друзьям!

– Что ты здесь делал все это время? – спросила Кейт. – Ведь тебе наплевать на то, что здесь происходит. Наверное, спишь и видишь, как все это снесут.

– Так поднимем же наши бокалы за Эби! За ее благополучный уход на заслуженный отдых! – прокричал Ласло. – Маэстро, музыка! Будем танцевать!

Снова заиграл оркестрик Билли Ларкуорти.

– Пошли, – сказал Уэс и взял ее за руку.

Она попыталась вырваться, но его захват был подобен китайской ловушке для пальцев. Чем больше сопротивляешься, тем крепче держит. Единственный способ освободиться – расслабиться.

– Что ты делаешь! – яростно шептала она, пока он тащил ее на танцпол, где уже весело отплясывали несколько пар и восторженные детишки.

– Ты слышала, что сказал этот человек. – Уэс положил руку ей на талию. – Будем танцевать.

Он заскользил по танцполу. Она попыталась наступить ему на ногу. Но все было бесполезно.

– Я не хочу танцевать.

– Значит, хочешь стоять здесь и обсуждать это перед всеми?

Кейт стиснула зубы.

– А что тут обсуждать? – процедила она.

Он крутанул ее на месте, приветствуя другую пару улыбкой, как старых знакомых.

– Когда тебе было двенадцать лет, ты провела здесь две недели, – проговорил он приглушенным голосом. – Неожиданно уехала, а теперь свалилась как снег на голову и заявляешь, что хочешь все спасти, сделать все так, как было когда-то давно. Прости, но у меня на этот счет есть некоторые сомнения. Если даже тебе удастся спасти озеро, ты же все равно уедешь, сама говорила, а значит, бросишь всех нас… а нам ведь тут жить. Исчезнешь, как и в тот раз.

Выходит, она их здесь бросила? Он действительно так думает? Считает, что она взяла и уехала, покинула и забыла их, как забывают перчатку или зубную щетку, которые легко заменить?

– Если Эби продает землю, мне за свой участок цепляться незачем. Но я согласился вложиться в это дело только после того, как Эби заключит сделку. Ни минутой раньше. Она сама так решила.

Уэс вел Кейт в танце уверенно и легко, постепенно продвигаясь к краю площадки.

– Я ведь не слепой. За эти последние несколько дней я видел все, что видела и ты. Эби не хочет отказываться от озера. Да и я тоже. После того как вчера мы нашли Коробку аллигатора, я заявил дяде, что наш договор расторгнут. Поэтому сегодня он старательно меня игнорирует.

Ей все еще хотелось сердиться на него. Злость – великая движущая сила. За последний год Кейт ничего не чувствовала, кроме горя, поэтому злость радовала ее. Но нельзя же все время злиться. Тем более что Уэс этого не заслуживает.

– Ладно, извини, – сказала она, стараясь не глядеть ему в глаза.

Он рассмеялся, отрывисто, так что грудь заходила ходуном.

– Что, неприятно? Задело за живое?

– Да. Но ты скажешь об этом Эби? О том, что отказался продавать?

– Скажу.

– Прямо сейчас?

– Через минутку.

Кейт поняла, что он не хочет от нее уходить. Хочет выплясывать на этой площадке, как танцевали раньше другие, когда он был еще маленьким и только смотрел на них. Она не сомневалась, что многие женщины здесь были бы счастливы потанцевать с Уэсом. Бриттани, например, девушка из супермаркета, которая сидела за столиком и хмуро поглядывала на них. Но ему была нужна именно она, Кейт. Они кружились в танце, и к ней медленно, но верно приходило понимание. Жаль только, что она больше не злится – здоровая злость помогла бы сконцентрироваться на главном, а все остальное отложить на потом. Она и представить не могла, что душа ее пробудится для нового чувства. Это пугало Кейт. Ей вовсе не хотелось больше влюбляться. Не хотелось, чтобы жизнь неожиданно сделала вираж и вернулась к ситуации, сложившейся у них с Мэттом. Вряд ли у нее хватит сейчас сил, чтобы заботиться еще об одном человеке.

Эгоистично? Или все бывает по-другому, когда человек, о котором мечтаешь, отвечает тебе взаимностью и с равной силой хочет сделать тебя счастливой? Может быть, здесь-то и кроется самое пугающее: этот человек – Уэс. Она знала это, когда ей было двенадцать, знает и теперь.

– Кейт… – произнес Уэс, почувствовав, что она прижала лоб к его груди, и, борясь с противоречивыми чувствами, крепко сжала ему руку.

Слишком рано. Она все еще иногда тоскует по Мэтту. Скучает по минутам блаженства, когда смотрела на мужа сверху вниз, окруженная водопадом волос. Его запах она, бывало, чуяла сквозь стены и сразу же застывала на месте. Но ведь это говорит лишь о физическом влечении. Оно может проявляться не только по отношению к Мэтту, то же самое можно почувствовать и к Уэсу.

Господи, зачем повторять все сначала?

Но все-таки она не отталкивала его. Несколько долгих головокружительных минут Кейт не противилась объятиям Уэса, который все крепче прижимал ее к себе, и ему казалось, что она становится легкой как пушинка. Между ее грудями бежали капельки пота. Вентиляторы, которые оркестр привез с собой, лишь гоняли горячий воздух, не принося прохлады.

Кейт наконец подняла голову, надеясь прочитать ответ в его глазах. Он перевел взгляд на ее губы, как и тогда, на мостках. И медленно наклонился к ней.

И в эту минуту она увидела автомобиль.

Люди постоянно приезжали и уезжали, машины весь день колесили по лужайке, поэтому на голубой «БМВ» никто не обратил внимания, кроме Кейт.

Мест для парковки не было, и «БМВ» остановился на дорожке возле главного здания.

Из машины вышла Крикет.

На ней были темные джинсы и белая блузка свободного кроя. Черные волосы Крикет уложила в прическу, подобную крепкому шлему, которому не страшна никакая влажность. На лице застыло каменное выражение. Крикет, нисколько не смущаясь, вторглась в пространство, где она совсем чужая и лишняя.

Кейт отпрянула от Уэса и поискала глазами Девин, надеясь, что дочь не заметила бабушку. Совершенно ясно, как поступит Девин. Если бы Кейт пятнадцать лет назад знала, что отец с матерью собрались уезжать, она бы закричала, заплакала и спряталась куда-нибудь подальше, лишь бы не ехать.

Девин сидела под столиком вместе с другими девочками. Они грызли лед, который где-то стащили и принесли в свою маленькую крепость.

– Что-то случилось? – спросил Уэс.

– Случилось, – ответила Кейт и повернулась к нему спиной; лицо ее пылало. – Извини, нужно немедленно кое с кем поговорить. Мне очень жаль.

Ощущая спиной его взгляд, Кейт на деревянных ногах направилась к свекрови. Та стояла рядом с машиной и оглядывала толпу, надеясь понять, что тут творится.

Кейт приблизилась, и Крикет аккуратно сдвинула солнцезащитные очки на макушку.

– Вот как ты проводишь здесь время, – сказала она бесстрастно.

Крикет в минуты гнева всегда говорила исключительно спокойно.

– А вы-то что здесь делаете?

Эта женщина здесь чужая. Ей тут не место. Она привезла с собой прошлое, она явилась из прошлой жизни, и Кейт ощущала это всей кожей, всем своим существом, у нее было чувство, будто ее силком заставляют надевать то, что носить противно. Должно быть, и Девин весь этот год чувствовала нечто подобное.

– Ты сама вынудила меня приехать, когда перестала отвечать на звонки.

– И вы четыре часа просидели за рулем? – произнесла Кейт. – Если вы выяснили, где находится пансионат, должны были узнать и телефонный номер.

– Тогда я не увидела бы ваш очаровательный танец. – Крикет прищелкнула языком. – И кто он?

Отвечать не хотелось. Крикет это совершенно не касалось. Но Кейт сама заварила эту кашу. Сама вручила свою жизнь свекрови. Надо все исправлять, давно пора.

– Его зовут Уэс.

– И ради него ты сюда прискакала?

Кейт вздохнула:

– Нет. Конечно, не ради него. Я же вам говорила. Мы с Девин обнаружили почтовую открытку. И приехали повидаться с моей двоюродной бабушкой Эби.

– Выходит, ты обжималась с человеком, с которым только что познакомилась.

Кейт помолчала, пытаясь сохранять достоинство перед властной самоуверенностью Крикет. Хотелось съежиться, но не стоило доставлять Крикет удовольствие, показывая свою слабость.

– Нет, я познакомилась с ним, когда мне было двенадцать лет, мы с папой и мамой приезжали сюда. Он здесь живет, в Сулее.

– И года не прошло, как Мэтта не стало, – прошипела Крикет.

– Знаю.

– Коротка же у тебя память.

– Коротка? Да когда он умер, я чуть рассудка не лишилась. Я потеряла интерес к жизни.

– Поэтому я и нужна тебе. Хватит об этом. Я приехала, чтобы своими глазами увидеть, чем тебя сюда заманили, и, кажется, обнаружила. Я хочу, чтобы ты и Девин сегодня же вернулись домой. Мы снимем новый рекламный ролик и представим тебя всему городу. Вы с Девин будете стоять рядом со мной, когда я выступлю с заявлением, что баллотируюсь в конгресс. Кейт, это твой долг. Почти весь прошедший год я потратила на то, чтобы тебя подготовить. И мы сделаем это. Где Девин?

Крикет огляделась. Девочки успели выбраться из тайного убежища и теперь шныряли в толпе, носились, как кометы, играя в догонялки. Девин все еще щеголяла в своей пачке, но на сей раз футболка на ней была ярко-зеленая, а на шее болталось с дюжину ожерелий из пластмассовых жемчужин. Не заметить ее было трудно.

– Боже мой, все это время я пыталась отучить ее от этих ужасных нарядов, а ты позволяешь ей носить что попало.

– Я позволяю ей быть ребенком. Это долго не продлится. Время пролетит быстро, мы и не заметим.

– Девин! Девин! – вытянув руки, стала звать Крикет. – Иди же скорее к своей бабушке!

– Крикет, лучше не надо, – предупредила ее Кейт.

Девин застыла, и при виде родной бабушки у нее кровь отхлынула от лица. Потом она посмотрела на Кейт с таким выражением, что у той заныло сердце. Казалось, они уже совсем помирились и сблизились, но в эту минуту Кейт поняла, что дочь все еще ей не доверяет. Девин сомневалась, что в ответственный момент мать примет правильное решение. Девочка быстро повернулась, помчалась прочь и скрылась в толпе.

Крикет опустила руки и осуждающе воззрилась на Кейт:

– Куда она? Что ты наговорила ей обо мне?

– Ничего я о вас не говорила. Послушайте, Крикет, уезжайте домой. Если отправитесь сейчас, доберетесь до темноты, – ответила Кейт и двинулась к толпе, чтобы отыскать Девин.

– Постой, а это, случайно, не Ласло Паттерсон? – спросила вдруг Крикет.

Ласло стоял возле танцпола перед вентилятором, и внимание Крикет привлек его громкий смех.

Кейт удивленно повернулась к ней:

– Вы разве знакомы?

– Как-никак я имею дело с недвижимостью в Атланте, – ответила Крикет. – Конечно знакомы. Впрочем, деловых отношений между нами не было. Хотя ходят слухи, что у Паттерсона большие связи. А здесь он что делает?

– Приехал, чтобы купить у бабушки «Потерянное озеро». – Кейт помолчала. Хоть и была она на добрых шесть дюймов выше Крикет, но сейчас выпрямилась и расправила плечи. – Однако я сама хочу приобрести эту землю, – добавила она.

– Ты?

– Да, я.

– Ох, Кейт… – Крикет покачала головой, словно ей было глубоко жаль невестку: мол, как такая глупость вообще могла прийти в голову? – Не советую тебе связываться с Ласло Паттерсоном. Ты же ничего не смыслишь в недвижимости, а уж с таким хозяйством тем более не справишься.

Крикет говорила искренне. Она же не знала, что Кейт успешно справлялась с велосипедным магазином Мэтта. И никогда не хотела знать. Ее это абсолютно не интересовало.

– Вы меня совершенно не знаете и понятия не имеете, на что я способна. А я знаю, что лучше для меня и моего ребенка. Возвращайтесь в Атланту, Крикет. А я пойду поищу Девин. Почему не предупредили нас о приезде? Теперь придется гоняться за Девин, убеждать ее, что вас уже здесь нет и вы не сцапаете ее, как ведьма из сказки.

– Что-о? Ты назвала меня ведьмой?! – изумилась Крикет.

Кейт, ничего не ответив, направилась к лужайке. Крикет старалась не отставать, но Кейт удалось оторваться от преследования: она двинулась через танцпол, лавируя между танцующими. А потом быстро пошла к главному зданию и скрылась внутри, в прохладе, благоухающей шоколадным тортом. Кейт проверила гостиную, столовую, зашла в кухню. При этом стул у холодильника слегка сдвинулся, словно под дуновением ветерка, ворвавшегося в открытую дверь. Кейт выбежала через черный ход. Девин нигде не было. Она во весь опор понеслась по дорожке к своему коттеджу. Искала во всех комнатах, кричала, звала… Бесполезно. Поспешила обратно на лужайку, по пути останавливаясь и заглядывая в окна других домиков.

Кейт всерьез разволновалась.

Наконец она отыскала девочек, с которыми Девин играла, они сидели под столиком, поедая похищенную жареную картошку. Она наклонилась и спросила:

– Вы не видели, где Девин?

– Вон туда побежала, – сказала одна девчушка и показала на тропинку справа от озера. – Прямо в лес.

– Кейт! – окликнула ее из-за соседнего столика Эби. – Что-то случилось?

Кейт выпрямилась. С Эби за столиком сидели Лизетта и Джек.

– Не могу найти Девин, – выдохнула Кейт. – Говорят, убежала в лес.

– Что? – Эби поднялась. – Почему?

– Потому что свекровь моя явилась. И Девин, скорее всего, подумала, что бабушка собирается увезти ее обратно в Атланту.

К ним подошел Уэс. Он уже несколько минут стоял поблизости, прислушивался и не мог не заметить тревоги на их лицах.

– Что случилось? – спросил он.

– Девин удрала в лес, – объяснила Эби.

– Опять кипарисовы коленца? – обратился он к Кейт, готовый немедленно бежать к озеру.

Она покачала головой. На сей раз она не ощущала ни вкуса озерной воды, ни ила на коже. Девин была сухой и разгоряченной, на нее светило солнце. Кейт не понимала, откуда знает это, – ей казалось, что сама природа дает подсказки.

– Нет, она в другой стороне, – ответила Кейт.

– Идем, – сказал Уэс, направляясь к озеру.

Кейт послушно пошла за ним. Эби, Лизетта и Джек двинулись следом.

– Кейт! Что происходит? – проверещала Крикет, рысью подбегая к ней. – Куда вы?

– Стойте, Крикет! Девин убежала в лес, потому что увидела вас.

– Ребенку нельзя здесь больше оставаться! Если ты не можешь уследить за девочкой…

– Хватит! – перебила Кейт. – Не смейте!

Кейт прибавила шагу, догоняя Уэса. Поколебавшись, Крикет все-таки потрусила за ними: нельзя допустить, чтобы оказался прав кто-то другой, а не она сама.

Уэс летел вперед, всматриваясь в чащу по обе стороны тропинки.

– Разделимся? – спросила Кейт у Эби. – Может, так будет лучше?

– Конечно, так будет лучше, – вставила Крикет. – И почему вы доверяете этому человеку? Он хоть знает, куда вас ведет?

Эби скользнула по ней взглядом, пронзающим насквозь. Кейт даже пожалела свекровь.

– Предки Уэса жили на болотах. Он здесь как дома. У нас в Сулее все такие, с закрытыми глазами найдут дорогу в лесу.

– Сюда, – сказал Уэс, ныряя в кустарник, где он заметил несколько сломанных веточек.

Прошло десять минут. По очереди и все вместе они громко звали Девин, шуршали листьями и ветвями, подняли столько шума, что на милю вокруг было слышно. Все взмокли от пота, исцарапались о колючие ветки. Внезапно Уэс остановился.

– Вот она. – Он указал на склон, где из-за ствола виднелась изорванная пачка.

Девин сидела на поросшей мхом земле, прислонившись спиной к дереву. В чаще царил полумрак, редкие солнечные лучи пробивались сквозь зеленый полог.

Кейт не сразу удалось успокоиться, подавить в себе страх и злость. Меньше всего сейчас нужно злиться. Девин в эту минуту необходимо понимание, а Кейт все понимала. Сама когда-то была такой. Она направилась к дочери, спутники остались на месте.

Девин сидела, подтянув коленки к груди, зарывшись лицом в пышное кружево пачки, печальная и сердитая.

– Я не хочу возвращаться, – проговорила она.

Кейт присела перед ней на корточки:

– Не будешь же ты всю ночь сидеть в лесу.

– Нет. – Девин приподнялась, посмотрела на поисковую группу и ткнула пальцем в Крикет. – Я не хочу возвращаться с ней домой.

– Де-евин… – протянула Кейт.

– Это все неправильно, – сказала девочка матери. – С бабушкой никакой жизни нет. Разве можно терпеть, когда у тебя отбирают вещи? Ты должна бороться, сопротивляться. Почему ты не даешь отпор? Здесь нам с тобой так хорошо. Это нормальное место, здесь можно жить. Почему никто этого не понимает? Сделай что-нибудь! – говорила Девин, и с каждой фразой голос ее звучал все громче.

Она сердито посмотрела на остальных.

Все стояли и молчали. Девин снова повернулась к матери.

– Ты поддалась ей, она уговорила тебя делать то, чего ты не хочешь. Почему ты ее слушаешь?

Кейт молчала.

– Сделай же что-нибудь! – снова крикнула Девин.

Она метала такие яростные взгляды на спутников Кейт, что Лизетта не выдержала и отвернулась. Джек обнял ее за талию.

Кейт покачала головой, и к горлу у нее подкатил ком. Сумасбродное, хрупкое и ранимое существо, ребенок, весь размалеванный, в нелепой яркой одежде и в очках, сидит посреди дикого леса и бросает вызов судьбе – а ведь бороться должны взрослые!

– Я очень расстроилась, солнышко.

Девин заплакала и в отчаянии повернулась к Крикет:

– Бабушка, я очень тебя люблю, но жить с тобой не хочу. Мы с мамой и сами проживем как-нибудь. Мама думала, что ты ей нужна, но ты не нужна ей. Она ошибалась.

Крикет поджала губы, развернулась и пошла прочь.

«Она терпеть не могла моих слез, – сказал однажды Мэтт. – Крикет Ферис в горе разбирается еще хуже, чем в любви. Она не знает, как справляются с горем, и ей проще делать вид, что ничего не произошло».

– Все хорошо, Девин, все хорошо, – тихо проговорила Кейт и взяла плачущую дочь на руки.

– Мы ведь не поедем обратно, правда? – спросила Девин, крепко обнимая мать.

– Нет, солнышко мое, – ответила Кейт, укачивая девочку. – Надо было не убегать сломя голову, а подойти ко мне, и я бы сразу все объяснила.

Крикет отправилась в одну сторону, но Уэс повел процессию совсем в другую.

– Нам сюда! – крикнул он ей.

Свекровь неохотно поплелась позади. Они возвращались к озеру не торопясь, и всю дорогу Кейт несла дочь на руках.

Вечеринка была в полном разгаре – гремела музыка, звучал смех, поднимался к небу дым жаровен. Казалось, никто и не заметил изрядно потрепанную кучку людей, за исключением разве что Ласло, который двинулся к ним навстречу, едва они поравнялись с мостками. За ним спешил юрист с портфелем.

Сначала Кейт удивилась: неужели этот человек о них беспокоится? Но стоило ему открыть рот, ее удивление испарилось.

– Эби, вот вы где! Уже поздновато становится. Давайте-ка мы с вами отправимся в дом, в холодок, и подпишем наконец все наши бумаженции, вы не против? – Затем Ласло скользнул взглядом по лицу Уэса и прибавил: – Уэс, и ты тут, сынок. Ну как, еще не передумал?

Эби с любопытством взглянула на Уэса.

– Вчера я сообщил Ласло, что не стану вкладываться в его строительство. Оставлю землю себе. – И Уэс решительно посмотрел Ласло в глаза. – Нет, дядя, не передумал.

Девин выглядывала из-за маминого плеча. Она не сводила глаз с девочек, бегающих по лужайке.

– Мама, можно я пойду поиграю? – спросила она, что на самом деле означало: «Мама, очень тяжело заставить вас, глупых взрослых, увидеть правду под самым носом, я устала и хочу снова быть обычным ребенком».

Кейт опустила ее на землю:

– Хорошо, только чтобы я тебя все время видела.

– До свидания, бабушка, – сказала Девин и погладила руку Крикет. – Мы скоро приедем в гости, хорошо?

Крикет едва заметно улыбнулась, и Девин побежала к подружкам. На мгновение Кейт стало неописуемо грустно: все-таки жаль, что она не в силах вернуться с дочерью в детство! Она может лишь стоять здесь с другими взрослыми и смотреть, как расстояние между ней и Девин растет, становясь бесконечным, словно океан.

Эби прижала руку к груди, над вырезом футболки.

– Ласло, – сказала она, – вы знаете, я тоже передумала. «Потерянное озеро» не продается.

– Однако! Боюсь, Эби, сделка уже заключена.

– Я ничего не подписывала.

– Но мы с вами ударили по рукам. Мы заключили устное соглашение, и его может засвидетельствовать вот эта немая женщина. – Он указал на Лизетту, которая стояла ни жива ни мертва. – Уэс, может, и схитрил, не стал ударять по рукам, но, к сожалению, у нас с вами другой случай. Как говорится, время решает все.

Эби выпрямилась:

– Я совершенно свободна и сама могу решать, что мне делать.

– Не хотите по-хорошему – будет по-плохому. Вы этого добиваетесь? Я подам на вас в суд. Я добьюсь своего законным порядком. Вы разоритесь на адвокатов, но эту землю все равно потеряете.

Юрист, которого привез Паттерсон, чувствовал себя не в своей тарелке – он вперил взгляд куда-то в пространство, словно хотел немедленно исчезнуть и оказаться там, где прохладно и нет Ласло. Эби недоверчиво посмотрела на него и промолчала. Лизетта сердито пыхтела, и Джек поглядывал на нее с беспокойством. Уэс только качал головой; все это нисколько его не удивляло.

Внезапно общее молчание нарушила Крикет. Она протянула руку Ласло.

– Крикет Ферис, – представилась она, – агентство недвижимости «Ферис реалти», Атланта.

– Я вас знаю, – ответил удивленный Ласло, пожимая ей руку.

Крикет засмеялась. Для таких случаев у нее в арсенале имелся особый, деловой смех. Что она задумала? Уж не собирается ли провернуть какое-то свое дельце в такую минуту?

– Формально мы с вами не были представлены, но, думаю, не раз встречались на разных мероприятиях.

– А вы здесь как оказались? – спросил Ласло.

– Да вот моя внучка, судя по всему, оказалась еще и двоюродной правнучкой Эби. Впрочем, это не важно, – отмахнулась Крикет. – Долго объяснять.

– Но мне не нужен агент по недвижимости.

– Нисколько не сомневаюсь. Я лишь хотела дать совет. И если вы меня хорошо знаете, то вам должно быть известно, что мои советы недешевы. Такие дела надо решать конфиденциально, – сказала она. – Тут слишком много народу, и если все они узнают, в чем дело, процесс может осложниться. Как я понимаю, они собрались, чтобы поддержать Эби, а не вас. – Крикет наклонилась вперед и заговорила доверительным тоном, словно обращалась к единственному здесь компетентному человеку. – Советую вам подождать более подходящего момента. Посмотрите на них. Видите испуганные лица? Только что чуть не потерялся ребенок. Еле нашли. Все сейчас слишком взволнованы.

Ласло смерил Крикет взглядом. Действительно, у компании лесных бродяг вид был истерзанный – одежда в мокрых пятнах, из спутанных волос торчат веточки. У всех, кроме Крикет. Влажная рубашка прилипла к груди, зато укладка не сместилась ни на дюйм, макияж в идеальном состоянии. Брови и веки искусно подведены, ресницы наращены. Ласло помолчал, потом заговорил:

– Хорошо. Я вернусь завтра. Это будет ваш последний шанс. Еще один, Эби, не больше. Это все, что я могу для вас сделать. Пошли, – бросил он своему юристу и так толкнул его, что бедняга чуть не упал. – Боже мой, как я ненавижу эту жару. Срочно в гостиницу – переодеться.

Едва он оказался вне пределов слышимости, Крикет повернулась к Эби:

– Наймите адвоката. Как можно скорее.

– Что вы собираетесь сделать? – недоверчиво спросила Кейт.

– Считай, что это мой прощальный подарок, – ответила Крикет и опустила солнцезащитные очки с макушки на нос. – Вернусь домой, ваши вещи отправлю в кладовку.

– Спасибо, – помолчав секунду, произнесла Кейт.

– Жаль, что мы смотрим на вещи по-разному, – проронила Крикет, глядя на Девин.

Та сидела за столиком с подружками. Снимала с себя бусы, одну нитку за другой, и раздавала девчонкам. Кейт видела, что в душе Крикет кипит борьба. Ей жуть до чего хотелось и здесь командовать. Она так мечтала перекроить Девин по своим меркам и превратить в существо высшего порядка…

– Послушайте, Крикет, хотя бы раз откажитесь от попыток распоряжаться жизнью людей, которые вас любят, – сказала Кейт. – Любите их такими, какие они есть.

– Я не умела любить Мэтта по-другому, – тихо ответила та.

Пожалуй, впервые Кейт услышала в голосе свекрови неподдельную скорбь. Перед ней была просто мать, потерявшая сына.

– Я никогда не стану препятствовать вашим встречам с Девин. Приезжайте в любое время, когда захотите.

Крикет кивнула и пошла к машине. Уселась за руль и укатила, к вящему облегчению водителей в армаде, выстроившейся позади голубого «БМВ». Они медленно, задним ходом пытались выбраться из пробки, которую Крикет устроила, загородив проезд.

«Еще не все потеряно!» – красноречиво говорили взгляды тех, кто остался стоять у края лужайки. Кейт и Уэс не могли оторвать друг от друга глаз. Лизетта схватилась за свой блокнот, собираясь что-то написать. Но Эби подняла руки.

– Еще ничего не решено. И я не хочу, чтобы остальные знали, что я передумала. Ни к чему питать призрачные надежды. Особенно это касается Буладины. Ей я сообщу в последнюю очередь. А пока давайте веселиться. Ну-ка, Уэс, Джек, вынесите, пожалуйста, торт.

– Так что же теперь будет, Эби? – спросила Кейт.

Джек с Уэсом ушли. Лизетта отправилась за ними, вопросительно оглянувшись на Эби через плечо. Эби ободряюще улыбнулась: все, мол, будет хорошо.

– Не знаю, – ответила она. – Но мы разберемся. Так, значит это твоя свекровь?

– Она самая, – вздохнула Кейт.

– Внушительная дама.

– Да, для Девин чересчур.

Эби улыбнулась:

– Пожалуй. Для нас тоже, и говорить нечего.

– Если Эби не станет продавать пансионат, все вернется на круги своя, – радостно сказал Джек, когда они с Лизеттой вошли в дом. – И летом здесь все будет, как прежде.

Он протянул руку и снял с ее плеча пушинку. На душе у него снова стало легко, это чувство всегда охватывало его, когда нарушались чьи-то планы и ему не надо было идти на очередной ужасный прием.

Лизетта быстро отвернулась и направилась в кухню.

– Лизетта, разве ты не рада? – удивился Джек и пошел за ней следом.

Ему казалось, что все складывается как нельзя лучше. Проблема решилась сама собой, и делать ничего не пришлось.

Лизетта в ответ кивнула.

– Будем каждый год видеться, как всегда. И тебе не придется уезжать.

Лизетта взяла блокнот и написала: «Мне нужно присмотреть кое за чем в кухне».

Она скрылась за дверью и задвинула щеколду.

Уэс поджидал Джека возле буфетной стойки, взявшись за край деревянного щита, на котором стоял торт.

– Ну что, Джек, понесли? – сказал он.

Тот рассеянно кивнул; у него в голове вдруг прозвучал голос маленькой девочки: «Почему ты не даешь отпор?»

Селма наблюдала, как Ласло усаживает жену и дочерей в черный «мерседес» и уезжает. Сразу стало легче на душе. Больше не хотелось иметь с ним ничего общего. Она огляделась в поисках новой жертвы, потом вздохнула и села, обмахиваясь веером. Лучше всего сейчас было бы вернуться в домик.

– Что, ищете, у кого бы похитить мужа? – За столик напротив нее уселась Бриттани. – Вы знаете, я сейчас думаю, что была к вам слишком сурова, – продолжила она.

– Ах так, – с усмешкой сказала Селма. – Продолжай, пожалуйста.

– Я вот что хотела спросить… как вам удается всегда добиваться своего? Как вы это делаете? Вот я иногда так стараюсь, чтобы понравиться парню… Уэсу, например. Мы с ним вроде нашли общий язык. А тут вижу, он танцует с племянницей Эби. Конечно, женщина она фигуристая и все такое, но посмотрите на ее прическу! Что за дикая градуировка? И при этом он не смотрит на меня такими глазами, как на нее. Может, расскажете, как стать похожей на вас?

Бриттани очень хотелось выведать секрет Селмы… И открыться было бы так легко. Селме нужно всего лишь вдохнуть в нее желание. Но она никогда подобного не делала. Говорила себе, что не хочет иметь соперницу, но в глубине души сомневалась, справедливо ли так поступать с юной женщиной, плохо представляющей последствия «удачной охоты».

Селма опустила веер:

– Послушай, дитя мое, Уэса ты не получишь, даже если станешь такой, как я. Похитить можно только того, кто сам желает, чтобы его украли.

Бриттани смутилась.

– Например… Видишь вон там Лизетту с мужчиной?

Недавно Джек, Лизетта, Эби, Кейт и Уэс куда-то запропастились. Теперь они стояли в дальнем конце лужайки у самых мостков. Очевидно, у них был свой разговор, и никто не озаботился пригласить в теплую компанию Селму.

– Это Джек. Да, конечно. Я знаю его.

– Вот… если они поженятся, я никогда не смогу отбить его у Лизетты. Знаешь почему?

– Потому что Лизетта наложит на вас проклятье? – спросила Бриттани.

Эби что-то сказала Джеку и Уэсу, мужчины пересекли лужайку и скрылись в главном здании. Лизетта поспешила следом.

– Нет, – вздохнула Селма, – не поэтому. А потому, что Джек любит Лизетту. Посмотри теперь в другую сторону, видишь отца с матерью? Чувствуешь разницу?

Бриттани кивнула. Селма поняла: она все чувствует. Хотя душа ее и протестует.

– Значит, не расскажете, как стать похожей на вас?

– Ты не хочешь быть похожей на меня, – ответила Селма.

– Нет, хочу! Я хочу быть счастливой.

– Я тебе только что все объяснила, – отрезала Селма, недовольная собой из-за того, что наболтала лишнего.

Она встала и направилась к домику. У нее внезапно разболелась голова.

– Селма, вот ты где! – воскликнула Буладина, увидев ее. – Все куда-то разбежались, никого не найти. Где ты была?

Селме приятно было, что Буладина и ее включила в число «разбежавшихся».

– То здесь, то там. Мало ли где…

– Отличный денек, правда? Я избавилась от этого транспаранта. Жаль только, не смогла помешать тому типу толкать речь. Его, похоже, никто на дух не переносит. И это может сыграть в нашу пользу. Я так рада, что он уехал. Смотри – торт!

Как раз в эту минуту Джек с Уэсом вынесли из дома щит с шоколадным колоссом.

Эта Буладина порой способна высосать из тебя все соки. Селма сейчас была не в настроении с ней общаться.

– Скажи, ты-то чего надрываешься? Почему все из кожи вон лезут, чтобы спасти «Потерянное озеро»?

– Потому что нам здесь нравится, – ответила Буладина.

– Говори за себя.

Буладина недовольно зацокала языком:

– Селма, если ты постоянно будешь делать вид, будто тебе на все наплевать, очень скоро тебе начнут верить.

– Ты меня знаешь уже тридцать лет и только сейчас это заметила? Я не притворяюсь. Буладина, ну что тебе все неймется? Эби продает свою недвижимость. Хорошо это или нет, от тебя уже ничего не зависит. Все явились сюда попрощаться. Люди всегда так делают, когда кто-то решает идти своим путем. Они говорят «гудбай», понимаешь? Я такого насмотрелась в жизни. Все происходит по одинаковой схеме.

Селма повернулась и пошла прочь.

Глава 13

Буладина Рэмси родилась в трущобах городка, расположенного в северной части Южной Каролины. Назывался он не как-нибудь, а Конец Света, что было справедливо для всякого местного жителя. Никто из этих людей не тешил себя иллюзиями, и каждому было известно, какая жизнь ждет его в родном городишке, среди грязных улиц, где стояла отвратительная вонь немытых человеческих тел, а от кухонного жирного чада стекла в окнах покрывались желтым налетом. Хозяевам, державшим свинью или домашнюю птицу, приходилось отчаянно охранять их от воров. С теми, кто покушался на живность, люто расправлялись – за окраиной города то и дело находили труп. Мясо здесь ценилось дороже золота.

Раз в месяц в городе появлялись баптистки, они привозили коробки с сахаром, мукой, старой одеждой и раздавали бедным. Зимой у благотворительниц можно было разжиться и обувью. Местные мужчины трудились сезонно на близлежащих фермах. Работников увозили на грузовиках, они отсутствовали по нескольку недель, иногда приезжали на денек, чтобы выпить как следует и переспать с женой, и возвращались обратно. Без мужей женщинам жилось спокойнее. Еды становилось больше, пьянок – меньше, как и риска забеременеть. Хотя такое случалось, и эти дети всегда рождались глухой зимой. Как Буладина.

Врачи в Конце Света показывались редко, потому что платы за свои услуги здесь добиться было трудно, даже в виде пирога или мешочка грецких орехов. И когда у матери Буладины начались схватки, никто не пришел к ней на помощь, и во время родов она умерла. Папаша Буладины отказался от нее и куда-то сбежал. Его тело нашли в реке: скорее всего, утонул пьяным.

Буладину вырастила тетка Клара, жили они в доме из пропитанного битумом картона. У Клары был маленький сын, ровесник Буладины, и она выкормила обоих малышей грудью, а когда отняла девочку от груди, предоставила самой разбираться, что к чему в этом мире. Порой казалось, что о ней вообще все забыли. Чиновники из округа приезжали, чтобы проверить, как живут детишки, уточнить их возраст и состояние здоровья, однако ни разу не застали Буладину дома. Спасаясь от голода, девочка собирала ежевику, цикорий, иван-чай в «личных владениях» – лощине возле грязной речки, протекавшей через территорию консервного завода. В образовательных учреждениях не подозревали о существовании Буладины, и в школу она не ходила.

У тетки было семеро по лавкам, а потому жила Буладина, как бездомная кошка, которая подходит к человеку только по вечерам, чтобы получить объедки со стола. Остальное время она гуляла по окрестным полям и дорогам. Летом спала под покровом двух упавших деревьев, увитых плющом. Зимой – на крыльце, свернувшись калачиком возле щели под дверью и укрывшись одеялом.

Когда Буладине было шесть лет, из лощины ее прогнали мальчишки, обнаружившие это местечко и заявившие на него права. В итоге пришлось добывать пропитание в дальних уголках, куда не совали нос даже обитатели Конца Света, – в окрестностях имения Уэйкросс. Оно принадлежало владельцу сотен акров плодородной земли – человеку, платившему гроши рабочим из Конца Света.

Там, в Уэйкроссе, Буладина и познакомилась с дочерью хозяина. Моди Уэйкросс была красивой, доброй и абсолютно недосягаемой для простых смертных, как, впрочем, и само имение.

Она сидела под деревом на лоскутном одеяле, вокруг стояли пакеты из вощеной бумаги. Судя по всему, в них была еда. Но еда, похоже, не очень интересовала девушку. Она читала книгу и ничего не замечала вокруг. Не заметила и стоящей поодаль Буладины, пока та не сделала шажок-другой, намереваясь схватить пакет и дать деру. Буладина шевельнулась, у нее под ногой хрустнула веточка, и Моди испуганно вскинула голову.

Буладина повернулась и бросилась бежать, но красивая девушка окликнула ее:

– Стой! – Она отложила книгу в сторону и улыбнулась. – Вот так сюрприз! Откуда ты взялась? Ты словно лесная нимфа. У тебя чудесные волосы.

Буладина молчала. Что отвечать, если она не знала, кто такая лесная нимфа? Но никто и никогда еще не говорил, что у нее чудесные волосы. Их рыжина отливала клубнично-красным, и буйные пряди упорно выбивались из-под грязного шарфа, скрепленного старой заколкой, которую Буладина подобрала на свалке.

– Меня зовут Моди. А тебя?

Несколько секунд молчания.

– Буладина.

– Ты ведь живешь в Конце Света, да?

– Да.

– Тебе нельзя находиться здесь. Да и мне тоже. Давай притворимся, будто нас тут и нет вовсе. Посиди со мной тихонько. А я тебя угощу чем-нибудь.

Буладина опустилась на краешек одеяла, и Моди вручила ей сэндвич. Буладина стала есть, сначала неуверенно, но, когда распробовала, расправилась с ним в два счета. Моди лежала на спине, положив книгу на живот, и смотрела сквозь ветки деревьев в небо. Она принялась пересказывать Буладине содержание книги – действие там происходило в стране под названием Англия. Речь шла о человеке, у которого на чердаке была заперта сумасшедшая женщина, а он полюбил молодую учительницу маленькой девочки, жившей в этом доме. Буладине история показалась запутанной и малопонятной.

Моди неожиданно села:

– А у тебя какая любимая книга?

– Никакая, – ответила Буладина, пожирая глазами еду, лежащую на одеяле.

– Ты что, не любишь читать? – спросила Моди, протягивая Буладине яблоко.

– Я не умею читать.

– А в какую же школу ты ходишь?

– Я не хожу в школу.

Моди удивленно уставилась на нее. Пришлось Буладине рассказывать о себе, о родственниках, о своей жизни, словом, обо всем. Она не собиралась много говорить, но никто еще не слушал ее так, как слушала Моди. Когда Буладина закончила, закончилась и еда – она машинально съела все, что принесла с собой Моди. Закончился и этот день, солнце уже садилось.

Моди протянула руку и заправила выбившуюся прядь Буладине за ухо:

– Происхождение не изменишь, зато можно изменить свое будущее. Это как книга. Не нравится концовка – придумай свою.

Послышался громкий крик со стороны усадьбы, и Моди вскочила. Кто-то звал ее по имени. Она поспешно собрала пустые пакеты и сложила одеяло.

– Через два года, – торопливо сказала Моди, – мне будет восемнадцать лет. Папа думает, что я выйду замуж за Гамильтона Битти, потому что он этого хочет. Но я не хочу. Как только исполнится восемнадцать, я уеду отсюда. Хочу посмотреть мир! Буладина, давай встретимся завтра на этом же месте.

– Зачем? – крикнула Буладина ей в спину.

Моди обернулась к ней, улыбаясь. Буладина на всю жизнь запомнила эту улыбку, она была так прекрасна, что сердце забилось у нее в груди, словно птичка. Ее охватило удивительное чувство. Такого она не испытывала еще никогда в жизни.

Это была надежда.

Впервые в жизни у нее появилась надежда.

– А затем, что мы и твою концовку возьмем да изменим! – крикнула Моди и убежала.

В тот день все действительно изменилось.

Моди стала учить Буладину читать. Записала ее в школу. И почти каждый день Моди и Буладина встречались в лесу, лакомились принесенным из усадьбы угощением, читали друг другу, и Моди рассказывала Буладине обо всех своих планах на восемнадцатилетие.

В день ее рождения Буладина набрала ежевики, сплела для подруги венок из клевера и отправилась на облюбованное ими место, но нашла лишь сложенное лоскутное одеяло, а на нем – деревянный ящичек. Внутри лежала толстая пачка бумаги, конверты, карандаши и почтовые марки. А еще – небольшой пакет и записка, где говорилось следующее:

Мне пришлось покинуть дом среди ночи. Папочка узнал о моих планах и запер меня в комнате. Я отправляюсь к тете в Бостон. Вот ее адрес. Пиши мне, Буладина. Пиши о том, как ты меняешь свою судьбу, а я буду писать о себе.

Буладина вскрыла пакет. Там была книга под названием «Джейн Эйр», та самая, которую Моди читала, когда они познакомились.

Конечно, у Моди все получилось. У нее были средства, чтобы изменить свою судьбу.

Но из городишки под названием Конец Света никому не удавалось выбраться.

И все равно Буладина стала писать Моди письма. Сначала каждый день, потом раз в несколько месяцев, когда набиралось достаточно событий, чтобы заполнить страницу. В школе Буладина училась на отлично, но, если честно, это мало что меняло. Она возвращалась домой, продолжала спать на крыльце и ждать, когда закончится пьеса под названием жизнь.

В то лето, когда ей исполнилось четырнадцать, тетя Клара соорудила для нее кровать в кухне, потому что нуждалась в ее помощи. У Буладины было несколько двоюродных сестер, ненамного старше ее самой, которые успели обзавестись детишками. Одни были еще грудными, другие уже ползали, третьи только готовились появиться на свет. Мелюзгу надо было кормить и убирать за ними.

На мужчин Буладина внимания не обращала. Она усвоила одно правило: от них надо держаться подальше. Однажды она отправилась в поле неподалеку от дома, чтобы собрать листья одуванчика на суп, и вдруг откуда ни возьмись перед ней появился Большой Майкл. От этого парня ничего, кроме пакостей, ждать не приходилось. Буладина и прежде не раз ловила на себе взгляд его белесо-голубых, близко посаженных глаз, когда вывешивала на веревку пеленки.

Он осклабился и сорвал зрелый одуванчик. Дунул ей в лицо, и семена-зонтики застряли у нее в волосах. Он протянул руку, намереваясь их вытащить, но она отпрянула. Тогда он молнией бросился на нее, схватил и упал вместе с ней на землю, придавив своей тушей; удар был так силен, что она задохнулась. Большой Майкл быстренько оседлал ее и задрал юбку. Потом слегка приподнялся, чтобы стянуть с себя штаны, и в этот миг Буладина извернулась и изо всех сил заехала ему локтем по скуле. Руку, словно током, пронзила острая боль, но и насильник заорал как резаный – значит попала куда надо. Ей удалось вывернуться, она поползла на четвереньках, потом вскочила на ноги и рванула так, как никогда еще не бегала в жизни.

Тетя Клара нашла ее в кухне, где Буладина баюкала ушибленную руку. Одежда на девушке была грязной и изорванной. Тетя сразу все поняла.

– В следующий раз не сопротивляйся. Ничего страшного не случится.

Это единственный совет, который она услышала от тети.

Зато Буладина поняла, что она все-таки сопротивлялась. Она делала это потому, что хотела иной судьбы. Конец Света ее решительно не устраивал. Между тем прошло шесть лет с отъезда Моди, а Буладина не получила от нее ни одного письма. И все равно в этот вечер она в очередной раз написала подруге, рассказала обо всем, что случилось, и отослала конверт по указанному Моди адресу. Буладина писала, что хочет переменить свою жизнь, но не знает как.

Она стала подольше задерживаться в школе, помогала учителям убирать в классах. Приходить домой, где она не видела ничего хорошего, Буладина старалась как можно позже. А потом одна учительница наняла ее для ухода за престарелой матерью, которую надо было купать и кормить.

Однажды Буладина, справившись с обязанностями сиделки, спешила домой, пока не стемнело, но ее остановила женщина, живущая по соседству, и пригласила зайти на минутку. Она рассказала, что работает в местной библиотеке, замужем за шефом полиции, оба уже немолоды, детей у них нет. Она видела, с каким старанием Буладина ухаживает за старушкой-соседкой, и предложила ей отдельную комнату с питанием, если девушка станет помогать ей по дому и в библиотеке.

Два года, проведенные в семье Бартлет, оказались самыми благополучными в жизни Буладины, прежде не знавшей покоя. Не одну ночь она лежала в постели с открытыми глазами и размышляла о том, какой странный поворот сделала ее жизнь. Никак не могла понять, почему ей так повезло.

Так продолжалось до ее отъезда в колледж.

Накануне миссис Бартлет вручила ей пачку конвертов. Это были письма, которые Буладина посылала Моди на адрес ее тетушки в Бостоне.

Моди так и не добралась туда. Никто не знал, куда она отправилась и что с ней случилось потом. За много лет Буладина придумала сотни вариантов ее дальнейшей судьбы, пытаясь вообразить, куда поехала Моди и где она теперь, но ни один из них не подтвердился. Это была безусловная и окончательная победа Моди. Она стала хозяйкой своей судьбы. И больше это никого не касалось.

Тем временем тетушка Моди из Бостона читала все послания Буладины и была очарована ее описаниями деревенского Юга. Ей страшно захотелось увидеть все это собственными глазами. Но, получив письмо, в котором Буладина рассказывала, как на нее напали, тетушка испугалась. Не знала, что и делать. А потом изучила почтовый штемпель и обратилась к тамошнему шефу полиции. Тот попросил переслать все письма ему. Они привели его в восторг и одновременно встревожили, поэтому он показал их жене. Та выяснила имя отправительницы. Оказалось, это рыжеволосая девочка, которая помогала ухаживать за старушкой-соседкой.

Тогда-то Буладина по-настоящему усвоила то, что с самого начала старалась внушить ей Моди. И с тех пор крепко-накрепко верила, что судьба не дана человеку раз и навсегда.

И верит в это до сих пор.

Но далеко не сразу Буладина поняла, что не всегда в жизни все идет так, как тебе хочется. Прочитав много книг, она усвоила одно: не все описанные там истории имеют счастливый конец. И все же немного расстроилась, когда после вечеринки Эби сообщила ей, что передумала продавать «Потерянное озеро», но вряд ли из этого что-нибудь выйдет, потому как Ласло без боя сдаваться не собирается.

Людей, умеющих менять свою судьбу, Буладина распознавала так же легко, как и вкус тонкого летнего вина, и Ласло был в их числе.

Это означало одно: победы им не видать. Не потому, что они стремились к ней с меньшей силой, просто у них не было тех средств, которыми обладал он.

Ласло намерен похитить у них концовку истории, и Буладина ничего не могла с этим поделать.

Придется захлопнуть книгу и уйти.

Лизетта проспала. На памяти Девин и Кейт такое случилось впервые. Позавтракав остатками торта, они вышли из дома, и их встретило яркое, солнечное утро. Джек все еще сидел в столовой и ждал, вид у него был встревоженный. Буладина, непривычно спокойная, отправилась на мостки, и ее одинокая крошечная фигурка стояла сейчас на самом их краешке, а вокруг простиралась водная гладь. На лужайке царил беспорядок, но уже не тот, что был накануне вечером, когда кончилось веселье. Похоже, когда все разъехались, кто-то вышел и немного прибрался. Девин помнила, что мать сразу отвела ее в домик, уложила в кровать и сама залезла к ней под одеяло.

– Мы остаемся здесь надолго. И что бы ни случилось, мы будем вместе, – прошептала Кейт. – Я всегда с тобой. И никуда отсюда не уеду.

Девин проснулась и увидела, что мать спит рядом. И сразу стало тепло на душе. Минут двадцать она лежала не шевелясь, смотрела в лицо матери, и чувство огромной любви охватило ее. Девин готова была на что угодно, лишь бы эти минуты длились как можно дольше и никогда не кончались. Но потом пришлось все-таки вставать и идти в ванную.

Они стояли и смотрели на озеро. Девин молчала. Склонив голову, прислушивалась к чему-то, что только одна она могла услышать сквозь щебет птиц и шелест листвы.

– Все хорошо, маленькая? – спросила Кейт.

– Его все еще что-то тревожит.

– Кого?

– Аллигатора. А давай прогуляемся по лесу, еще раз сходим туда, где стоял дом, а? – попросила Девин.

– Давай. Только я сначала заскочу в кухню, возьму пару бутылок с водой.

– А можно я пока сбегаю к Буладине? Я никуда не денусь. Торжественно обещаю, – сказала Девин, увидев сомнение в лице матери.

Кейт кивнула, и Девин побежала к мосткам. Она чувствовала, как за спиной у нее трепещут изящные крылышки, и ей очень хотелось взлететь. Ей ужасно нравилось представлять, как она, невесомая, парит в синем небе над землей, точно так же она любила выдумывать себе друзей или говорящих аллигаторов. Не так давно, еще в прежней жизни, она почувствовала беспокойство, ей становилось тесно, как в прошлогодних платьях. И по мере того, как девочка вырастала из одежды и все меньше нуждалась в материнской руке, окружающий мир обретал жесткие, осязаемые, реальные черты, а круг возможностей сужался.

Здесь же все было иначе. Она очень радовалась тому, что они с мамой еще поживут здесь. Пока непонятно, останутся ли они насовсем, как раньше хотелось Девин, но, по крайней мере, в Атланту больше не вернутся. «Радуйся хотя бы этому», – сказала себе Девин. В Атланте мать снова может измениться. А девочке нравилось, что она сейчас такая, как есть. Папа умер, так хоть мама осталась. Она здесь, она рядом.

У мостков Девин замедлила шаг, подошла к Буладине и остановилась:

– Привет! А что вы здесь делаете?

Буладина потерла глаза под солнечными очками.

Девин инстинктивно взяла ее за руку. На ощупь кожа старушки была как сырая древесина.

– Что-то случилось?

Буладина улыбнулась и сжала ее ладошку:

– Тебе беспокоиться не о чем, детка.

– Вы какая-то грустная.

– Да, это правда, – ответила Буладина. – Мне очень грустно.

– Почему?

– Место это особенное. Если я не смогу спасти его, не значит ли это, что я не сумею отстоять свою судьбу, точнее, то, что от нее осталось? И судьбу моего мужа Чарли. И судьбу девушки, которая спасла мне жизнь, когда я была маленькой. Если я потеряю это место, то потеряю ощущение будущего с его возможностями, а это единственное, что руководило моими поступками в жизни.

– Мне здесь тоже нравится именно это, – сказала Девин. – Чувство, что все в жизни возможно.

– Наверное, так быть и не должно. Ведь не всегда нас ждет счастливый финал, правда?

Буладина помолчала, потом повернулась и увидела Селму. Над головой она держала китайский зонтик из белой бумаги, а в другой руке – туфли на каблуках.

– Селма, я и не слышала, как ты подошла, – холодно заметила Буладина.

– Сняла туфли, чтобы не свалиться в этот отстойник, – отозвалась Селма.

– А что такое отстойник? – поинтересовалась Девин.

– Такое место, куда красивые женщины стараются не попадать, – объяснила Селма.

– В чем дело, Селма? – спросила Буладина. – Чего тебе тут надо? Мужчин здесь, как видишь, нет, и что-то непохоже, чтобы ты прискакала сюда только ради беседы с нами.

– Просто проходила мимо Кейт, она вон там сидит. – Селма махнула рукой в сторону лужайки. – Просила передать Девин, чтобы возвращалась.

– Иди, детка, – сказала Буладина и снова повернулась к воде.

Девин в сопровождении Селмы молча двинулась по мосткам.

«Селма красивая, – думала девочка, – но порой кажется, что, дотронувшись до нее, можно поцарапаться, как о колючую проволоку».

– А почему вам здесь никто не нравится? – спросила она.

Селма поджала губы, вытянув их в тонкую ниточку. Ответила не сразу.

– Потому что я им не нравлюсь.

– Почему, нравитесь… Конечно нравитесь! Всем нравитесь. И мне тоже.

– Ты одна из миллиона, детка, – сказала Селма, когда они ступили с мостков на землю, и она остановилась, чтобы надеть туфли.

– И мама тоже со мной согласна, – заявила Девин.

У самой воды кто-то пошевелился.

– Ой! Посмотрите! – взволнованно воскликнула Девин. – Видите?

Она присела на корточки у кромки воды, словно желая подманить поближе собачку. Девин ясно видела глаза своего странного друга над водой. Он не разговаривал с ней с тех пор, как она нашла Коробку аллигатора. Содержимое коробки, что бы там ни хранилось, не помогло исправить ситуацию. Во всяком случае, до сих пор. Она искала, она боролась, она бежала. Что еще нужно делать, Девин не знала.

Селма стояла рядом, положив на плечо зонтик. На воду она не смотрела.

– Кто это? – спросила она.

Девин подумала: «Что за странный вопрос, не видно, что ли, – аллигатор, кто же еще».

– Там какой-то мальчишка, – сказала Селма, махнув рукой в сторону тропинки. – В лес пошел.

Девин подняла голову, но никого не увидела.

А когда она снова повернулась к воде, аллигатора уже не было.

Эби вышла на солнце и глубоко вздохнула. У нее было такое чувство, будто она куда-то уезжала и теперь вернулась. Завтрак они с Лизеттой проспали, и та была очень недовольна собой. Она всегда по утрам спускалась, чтобы увидеть Люка. Даже когда болела. А Эби выспалась с огромным удовольствием, словно приехала наконец домой. На лужайке все еще стояли неразобранными танцпол и навес, кое-где на столах оставались чашки и тарелки, но остальное Лизетта успела прибрать. Эби слышала, как она выходила, когда все разъехались и жаровни остыли. Ночью Лизетты в комнате не было…

Сегодня Эби снова снился Джордж, но на этот раз они были не в Париже. Они были здесь. На лужайке. Эби лежала на травке, положив голову ему на колени. Он гладил ее волосы и улыбался. Вокруг царило такое спокойствие и умиротворение, небо было розовое и ласковое, и пахло маслом. Она проснулась и увидела, что над нею склонилась Лизетта и осторожно убирает волосы с ее лица. Лизетта показала на часы, стоящие на прикроватном столике, и вышла.

На лужайке Эби увидела Кейт. Она сидела на столике. На коленях у нее лежали две бутылки с водой. Эби подошла к ней. На Кейт упала ее тень, и она обернулась.

– Я тут Девин поджидаю. Хочет прогуляться со мной по лесу. Да и я тоже не прочь пройтись.

– Как она сегодня?

– Нормально. Думаю, мы с ней обе сегодня в норме. Наконец-то.

Эби взглянула на озеро. У воды сидела на корточках Девин в розовом комбинезончике с изящными крылышками, а рядом стояла Селма с белым зонтиком. Селма показала на что-то, и Эби посмотрела в указанном направлении, в сторону тропинки, огибающей озеро. Ей показалось, что она увидела там мальчугана в коротких штанишках на лямках. Он мелькнул среди деревьев и скрылся в лесу.

У Эби перехватило дыхание.

– Что с вами, Эби? – спросила Кейт.

Эби обернулась к ней:

– Что? Нет-нет, все в порядке. Мне показалось, что я видела… да нет, чепуха. Что-то вроде дежавю.

Она тряхнула головой. Это было так давно, что она почти все забыла.

– Вспомнилось, как выглядело «Потерянное озеро», когда я увидела его в первый раз, сразу после медового месяца. Джордж показал мне почтовую открытку с фотографией, рекламирующей инвестиционную собственность. Помню, гляжу на нее, и мне кажется, я вижу свое будущее. Так оно и оказалось. Может, эту самую минуту я тогда и видела. Может быть, круг замкнулся.

– Или начинается новый цикл, – сказала Кейт и встала, чтобы пойти к дочери.

Эби улыбнулась. Потом положила ладонь на грудь, хотела проверить, на месте ли знакомая боль. Но она исчезла, упорхнула, словно птичка из клетки.

Сейчас она ощущала внутри только жизнь, биение сердца, работу легких.

Она была жива и здорова, полна сил, чтобы продолжать бороться.

Эби снова посмотрела на озеро, на тот самый вид с почтовой открытки, и покачала головой.

Это был знак, отчетливый знак свыше, которого она все это время ждала, а он с самого начала был у нее перед глазами.

Часть третья

Глава 14

Немного позже, когда солнце поднялось выше, мокрые от пота Кейт и Девин выбрались наконец из зарослей леса на грунтовую дорогу, ведущую к бывшему дому Уэса.

Они зашагали по ней и скоро увидели поляну и большой белый фургон Уэса с логотипом «Пиццы на все руки».

Уэс стоял, прислонившись к капоту, и смотрел на развалины дома. Он был в шортах и футболке с длинным рукавом, на носу – солнечные очки. Уэс застыл неподвижно, словно статуя.

Кейт хотела взять Девин за руку и потихоньку увести, чтобы не мешать Уэсу предаваться воспоминаниям, но девочка ее опередила.

– Уэс! – закричала она.

Он быстро обернулся.

Девин подбежала и обняла его, он улыбнулся и тоже положил руки ей на плечи, стараясь не повредить крылышки. Потом молча взглянул на Кейт. Она подошла к ним.

– Мы не знали, что ты будешь здесь, – сказала она. – Может, нам лучше уйти?

– Нет, зачем же, – ответил он. – Утром мне подвернулась работенка на трассе. Когда возвращался, руль будто сам повернул на старую дорогу. Не знаю, к чему бы это.

Дэвин выбежала на поляну. Крылышки на спине уже порядочно поистрепались и обвисли. Им изрядно досталось от веток, когда мать с дочерью шли по тропинке в лесу, с одного крыла даже свисал пучок бородатого мха.

Кейт прислонилась к машине рядом с Уэсом. Двигатель успел остыть. Значит, фургон стоит здесь довольно долго. На вечеринке, после того как нашлась Девин, общались они немного. Больше не танцевали. Кейт не знала, как себя сейчас вести.

– Сегодня утром я говорил с дядей, – сказал Уэс. – Никак не мог переубедить его. Он угрожал все равно явиться к концу дня, дать Эби последний шанс подписать договор. Иначе он обратится в суд. Мне очень жаль.

Она покачала головой.

– Это я должна жалеть. Напрасно я разозлилась на тебя вчера, – вздохнула Кейт. – Я же знаю, ты никогда не навредишь Эби.

– Как думаешь, что она станет делать? Будет судиться с ним?

– О, конечно, она будет бороться, – ответила Кейт. – Только вот что из этого выйдет…

– А у тебя какие планы?

Она сделала вид, что думает.

– Сама не знаю. Здесь есть хорошие школы?

– Школы? Плохих нет.

– А школьную форму надо носить? В пачке и с крылышками не пустят?

Он посмотрел на Девин, потом на Кейт, и брови его над очками поползли вверх.

– Ты остаешься?

– Во-первых, я и пятнадцать лет назад не хотела уезжать отсюда, – ответила она. – А сейчас, можно сказать, вернулась.

– Да? – заулыбался Уэс.

Он помолчал, видно было, что в душе у него идет борьба.

– Между прочим, – сказал он, – в Коробке аллигатора есть кое-что… принадлежащее тебе. И если ты остаешься, то, думаю, я должен тебе это показать.

Он оттолкнулся от капота, подошел к боковой двери и открыл ее. Коробка аллигатора лежала в гамаке. Уэс вынул из коробки пластиковый контейнер для бутербродов, вытащил оттуда письмо и протянул Кейт.

Оно было написано на листке бумаги в широкую линейку простым карандашом, буквы выцвели от времени.

Дорогая Кейт!

Мне было очень грустно, когда ты уехала. Ты даже не попрощалась. Но ничего страшного. Я понимаю, тебя заставили родители. Я узнал твой адрес у Эби и вот пишу, чтобы сообщить: я еду в Атланту и буду там жить! Да, не сомневайся, все правильно написано. Там живет мой дядя Ласло, и он приглашает нас к себе, отца и меня с Билли. Мой папа работает на стройке, и я уверен, что дядя Ласло даст ему работу. Когда получишь это письмо, прошу тебя, напиши ответ, сообщи, в какую ты ходишь школу, чтобы и я стал ходить туда же, ведь мы с тобой одногодки и будем учиться в одном классе. Правда здорово? Возможно, наши шкафчики будут рядом. Интересно, нам это разрешат? За обедом я буду сидеть с тобой за одним столиком, если ты не возражаешь, пока не познакомлюсь с другими ребятами. Я надеюсь, дядя Ласло не откажет мне в карманных деньгах, если я стану выполнять всякие поручения для него и для тети Делорис. У меня две двоюродные сестры, они мне не очень нравятся, однажды я слышал, как они говорили, что мы их компрометируем, но это ничего, главное, мы с тобой будем рядом. Пойдешь со мной в кино, когда у меня появятся деньги? Я приглашаю!

А теперь послушай. Это тайна. Никому не рассказывай, ладно? Папа никогда отсюда не уедет. Да и дядя Ласло считает, что у нас и так все хорошо, поскольку есть земля и крыша над головой. Поэтому мне придется избавиться от нашей лачуги. В понедельник, когда папа уйдет на работу, я устрою пожар. Мы с Билли выйдем из дома с нашими вещами и будем смотреть, как он горит. Пожарные не приедут быстро, я знаю. Папа однажды напился, упал и разбил голову, и «скорая помощь» добиралась целый час. Не знаю почему, но никто не верит нам, если здесь у нас что-то случается.

Адрес дяди Ласло я вкладываю в конверт. Пиши мне туда, прошу тебя. Атланта, наверное, большой город. Я надеюсь, что не затеряюсь. Может быть, у меня появится велосипед. Там у вас есть озера? Билли бы это понравилось.

Искренне твой,

Уэсли Паттерсон

P. S. НИКОМУ НЕ ГОВОРИ!

Кейт раскрыла рот. Она читала письмо, затаив дыхание, и только сейчас шумно вздохнула. Не помогло. У нее закружилась голова.

Она посмотрела на Уэса.

– Нет, – сказал он, увидев ее лицо. – Ты ни в чем не виновата.

– Ты устроил пожар из-за меня.

У нее расширились зрачки от страха. Она взглянула туда, где когда-то стоял его дом.

– Нет, – снова произнес он. – Я сделал это потому, что хотел новой жизни, другой жизни. Еще раньше, до того как ты появилась.

Он заставил ее посмотреть ему в глаза:

– Кейт, ты ни в чем не виновата.

Кейт коротко кивнула и вернула письмо. Он еще раз взглянул на него и положил в коробку. Захлопнул дверцу фургона, и по поляне прокатилось гулкое эхо.

– Я не знал, что в то утро отец остался дома, – сказал Уэс, все еще держась за ручку двери. – Мне показалось, я слышал, как отъезжал его грузовик, думал, он уехал на работу. Я даже в гараж заглянул, и машины там не было. Я же не знал, что накануне вечером он так напился, что оставил грузовик возле бара, и домой его привезли приятели уже утром. Как раз этот шум я и услышал, когда их машина отъезжала. Отец, мертвецки пьяный, валялся на полу за кроватью, и я об этом понятия не имел. А Билли… Я ему ничего не говорил о своих планах. Вечером сложил наши вещи и спрятал их в лесу. Залил весь дом бензином, он хранился у отца в канистре, чтобы сжигать пни. Забрал Билли – он все еще спал, – вышел и бросил внутрь спичку. Рвануло так, что у меня барабанные перепонки чуть не лопнули. Побежал в лес, а Билли в это время уже совсем проснулся. Помню, он все оглядывался, не понимал, что происходит. Я думал, что все в порядке, беспокоиться не о чем. Брат всегда мне доверял. Я рассказал ему все, и он сразу встревожился. Стал рыться в вещах, которые я взял из дома. Что-то искал.

– Коробку аллигатора, – тихо сказала Кейт.

Уэс кивнул.

– Я вечером перевернул все вверх дном, не мог ее найти. Как сквозь землю провалилась. Я уверен, в доме ее не было. Когда живешь с таким папашей, всегда надо прятать дорогие тебе вещи. У Билли повсюду были тайники. В доме я знал все и проверил их, поэтому подумал, что он спрятал коробку где-то в лесу, у него там тоже были тайные места. У меня до сих пор перед глазами стоит картина, как он срывается с места и бежит к горящему дому. Я этого никак не ожидал. Бросился за ним, но поскользнулся и упал. Зуб выбил. Поднял голову, гляжу, он вбегает в горящий дом. Ни на секунду не остановился. Не страшно ему было. Я взбежал на крыльцо, стал кричать, звать его. Все утонуло в черном дыму, был такой жар, что спалило на руках волосы. Я кое-как спиной вперед пробрался в дом, закрывая лицо от огня. Потом раздался взрыв, мне в спину ударило пламенем, подбросило в воздух, и я шлепнулся лицом в траву. Вот и все. Очнулся в больнице. Мне сказали, что это отец поджег дом, и я не стал спорить, был слишком потрясен. И потом никому не рассказывал, как все случилось на самом деле.

– Вот почему ты спрашивал о письме в первый день на мостках, – сказала ошеломленная Кейт. – Ты думал, я все знаю.

– Все эти годы я старался об этом не вспоминать. Пока не увидел тебя.

Сама не сознавая, что делает, Кейт обняла Уэса, крепко, отчаянно, как когда-то обнимала его Эби, прижала к себе, словно желая уберечь друга от того, что случилось, хотя было уже поздно.

– У нас с тобой всегда были общие тайны, – прошептала она. – Я никогда бы тебя не выдала. Ни тогда, ни сейчас.

Кейт шагнула назад, и Уэс улыбнулся: он понял все, что она хотела сказать. Он прекрасно понимал ее чувства. Этими чувствами он жил так долго, что они стали его второй натурой, срослись с ним, остались в душе навсегда, как шрамы на спине.

– Я знаю. Потому и послал письмо. То есть думал, что послал. Ума не приложу, как оно оказалось в Коробке аллигатора.

Он вернулся к машине и снова прислонился к бамперу. Кейт последовала его примеру.

– Я опустил письмо в почтовый ящик у дороги. Я это очень хорошо помню.

Кейт секунду помолчала, раздумывая.

– Но если коробка была в озере, зачем Билли побежал в дом?

– Думаю, она все-таки была в доме, – сказал Уэс. – Ты же сама видела: коробка обгорела. Но когда меня выписали из больницы, остатки дома уже растащили.

– Ты думаешь, кто-то нашел ее среди обломков и спрятал в озере?

– Да. Но кто? – Уэс беспомощно пожал плечами. – Наверное, мы так и не узнаем.

Кейт вспомнила Девин и ее аллигатора, и вдруг в голове что-то щелкнуло и все встало на свои места. А что, если она повзрослела и утратила способность видеть некоторые вещи, но способность верить в них сохранилась?

– После того как Девин нашла Коробку аллигатора, она кое-что рассказала мне, и у меня появились кое-какие мысли. – Кейт повернулась к Уэсу. – Хочешь, расскажу одну историю?

Он посмотрел на нее с любопытством, и выражение лица у него было, как у двенадцатилетнего мальчишки.

Кейт улыбнулась, хотя сама в душе чувствовала себя постаревшей и скучной теткой.

– Это в последний раз, ради прежних времен.

– Давай, конечно, – кивнул он.

И она стала рассказывать:

– Жил-был на свете маленький мальчик. Звали его Билли. И он очень любил аллигаторов. Так сильно любил, что сам хотел стать аллигатором. Каждый день думал об этом. А по ночам ему это снилось. В душе он нисколько не сомневался: когда-нибудь это случится. Билли знал то, чего не знали другие: чем сильнее ты чего-то желаешь, тем скорее мечта осуществится. Предмет мечтаний ускользает от тех, кто делает выбор в пользу чего-то более практичного и достижимого. Билли никогда не заглядывал в будущее и не представлял себя взрослым. Он видел себя только в коже аллигатора и с зубами аллигатора, видел, как он плавает под водой или греется на солнышке на мягкой травке. Билли смотрел на других людей с жалостью, потому что они легко отказывались от заветных желаний.

И вот однажды утром случилось нечто ужасное. Загорелся их дом, и жизнь мальчика Билли закончилась. Его брат очень горевал о нем. Ему было очень плохо без Билли. Но брат совсем не знал, что в тот самый день Билли восстал из пепла. Не как птица-феникс. А как аллигатор. Заветное желание Билли исполнилось.

Какое-то время он оставался возле дома. Все ждал, не вернется ли брат. Но инстинкты аллигатора взяли верх, и ему захотелось отыскать воду. Он взял свою Коробку аллигатора и отправился на Потерянное озеро. Шли годы, Билли чувствовал, что человеческая натура в нем съеживается, становится все меньше, и в конце концов в душе его осталось лишь два штриха, два самых сильных, самых лучших воспоминания из той жизни, когда он был мальчиком. Он помнил, как сильно любил брата, а также помнил, что рядом с Потерянным озером он всегда чувствовал себя спокойно. Людей он избегал, старался от них прятаться – все аллигаторы так делают. Однако постоянно был начеку. Иногда на озере появлялся его брат, и Билли видел, что он вырос и стал хорошим человеком. Билли гордился своим братом. Еще он понимал, что люди, приезжающие на озеро, стареют, их становится все меньше. Но однажды здесь появилась девочка, и – о чудо! – она понимала его, аллигатора. И он ей все рассказал. О коробке. О том, что брату его одиноко в этом мире, а коробка поможет ему, даст понять, что Билли не умер, он где-то рядом, жив, здоров и счастлив. Что он жалеет о том, что вынул письмо из почтового ящика. Просто ему очень не хотелось уезжать отсюда.

Уэс слушал ее с закрытыми глазами, подняв лицо к небу. Потом отвернулся и потер глаза под темными очками.

Иногда бывает необходимо хотя бы во что-то верить.

– Я почти забыл, как у тебя хорошо это получалось, – сказал он и засмеялся едва слышно. – Твои истории звучат рефреном в моих воспоминаниях о том лете и о тебе.

Он повернулся, запрыгнул на короткий капот фургона и протянул ей руку. Кейт с улыбкой ухватилась за нее, и он втащил ее наверх.

Долго они сидели так и молчали, касаясь друг друга голыми ногами. Наконец Уэс нарушил тишину:

– Спасибо тебе, что вернулась.

Они смотрели, как Девин перестала носиться по поляне и остановилась перед одиноко торчащей трубой очага, опустилась на колени и заглянула в отверстие печки. Из трубы вылетела испуганная птичка и взмыла черным пятнышком на фоне синего неба, подернутого тонкими, похожими на ленточки облаками. Она поднималась все выше и выше, пока не пропала из виду, и единственное, что осталось от ее полета, – ощущение полноты жизни, которое испытывали стоящие на земле люди.

– А тебе спасибо, что дождался, – сказала Кейт.

Кейт постучала в комнату Эби.

– Войдите, – откликнулась она.

Кейт открыла дверь. Лучи заходящего солнца золотили стену. Эби сидела перед туалетным столиком, укладывая свои длинные серебристые волосы в узел на затылке. Тени падали на ее лицо, и оно казалось высеченным из мрамора с тоненькими прожилками.

– Не помешаю? – спросила Кейт, оглядываясь по сторонам.

Комната была похожа на музей эпохи шестидесятых. Две двуспальные кровати, с украшенной орнаментом передней спинкой и розовыми стегаными покрывалами. Мебель темного дерева, лампы из дутого стекла, с коричневым абажуром и резной ножкой в виде ананаса. Поблекшие розовые обои с серебристыми маленькими силуэтами Эйфелевой башни. Ни одна фотография не могла бы рассказать о прошлом Эби больше, чем эта комната.

– Нет, – отозвалась Эби и похлопала рядом с собой по длинной кушетке. – Садись.

Кейт села рядышком и оглядела почтовые открытки из Европы, которые были заткнуты Эби за раму зеркала.

– Ласло еще не явился? – спросила Кейт.

– Ласло не явился. Но, по совету твоей свекрови, я позвонила адвокату, своему старому другу. Он сказал, что закончит сегодня работу и приедет.

– Хорошо. И в любом случае я тоже хочу быть рядом. Я хочу вам помочь. Считайте, что деньги от продажи дома – ваши. Тратьте, как посчитаете нужным, – на Ласло, на поездку в Европу, на что угодно.

– Твое предложение много для меня значит. Спасибо, Кейт. Но ведь это твои деньги на черный день, не стоит вкладывать их в мой бизнес, пока я не узнаю наверняка, что нас ждет.

– Ваше свадебное путешествие? – спросила Кейт, показывая на открытки.

– Да.

– Вы хотели бы сейчас туда вернуться?

– Не вернуться, а съездить еще разок. Вряд ли я когда-нибудь вернусь в прошлое… Эти открытки я посылала самой себе из Парижа и Амстердама. Думала, вот постарею, буду сидеть и вспоминать лучшее время в моей жизни. Я понятия не имела, что будущее таит такие возможности. Решила хранить открытки здесь, чтобы видно было, чего я достигла в жизни.

Кейт засунула ладони между коленями:

– Со мной сегодня тоже случилось нечто подобное. Помните, я рассказывала о письме, которое Уэс собирался послать мне? Он еще спрашивал у вас мой адрес. Уэс нашел это письмо и дал мне прочитать. Оказывается, он хотел уехать в Атланту, чтобы быть со мной рядом.

– И еще сообщил, что устроил пожар, – произнесла Эби.

Так и сказала. Словно нечто само собой разумеющееся.

– Вы знали?

– Все знали, – ответила Эби. – В городе считали виноватыми нас. И не хотели, чтобы Уэса наказали за то, что мы могли предотвратить, если бы как следует постарались помочь ему выбраться из этой ситуации. Не сердись на него. Он уже сам себя наказал.

Кейт кивнула.

– Уэсли будет очень рад, если ты здесь останешься. – Эби улыбнулась. – Ты уж прости, что я говорю об этом.

Сердце Кейт застучало сильнее, ее охватило волнение, которое всегда предвещало нечто хорошее. Она приложила ладонь к груди. Сама не знала, стоит ли в это верить.

– Я не знаю, кто он теперь для меня. Мое прошлое? Или настоящее? Или, может, будущее?

Пытаясь подбодрить Кейт, Эби пожала ее руку.

– Как пожелаешь, так и будет. Вот что я думаю.

Кейт улыбнулась, глядя на отражение двоюродной бабушки. Ей приятно было сидеть рядом с ней, ей нравилось спокойствие, невозмутимость Эби. Она всем своим видом словно говорила: «Что бы ни случилось, все к лучшему. У нас все будет хорошо. Главное – мы вместе».

Давно, очень давно Кейт не испытывала ничего подобного.

Две женщины из рода Моррис, молодая и старая, сидели и молча смотрели, как луч заходящего солнца медленно скользит по стене.

И обе были готовы жить долго и счастливо.

А Лизетта, закрыв на ночь кухню, исполняла ежевечерний ритуал подсчета тарелок и кухонной утвари, потом замесила тесто для лукового печенья на утро и сняла наконец фартук. Прошлой ночью она долго не ложилась спать, все бродила вокруг дома. Проспала завтрак, нарушив свой обычный распорядок дня. Как ни старайся сегодня, вчерашнее уже не исправить. В дверь стучался ветер перемен, и ей это очень не нравилось. Как только она положила фартук на стойку, без стука вошел Джек. На нем красовались спортивная рубашка с коротким рукавом, блейзер и мокасины – в общем, он был готов в дорогу. Джек ворвался с напором разъяренного быка и резко остановился, словно не знал, что делать дальше.

– Я принял решение, – заявил он.

Она кивнула. Он уезжает. Вчера он сиял от счастья, словно жизнь налаживалась, входила в норму, словно дело шло к тому, что «Потерянное озеро» удастся сохранить. Ей вдруг стало больно, гораздо больнее, чем она ожидала. Джек будет жить, как прежде, и ее роль в его жизни останется столь же незначительной. Долгие годы ей вполне этого хватало. Почему теперь все стало по-другому? Она не находила ответа.

Лизетта огляделась. Она тоже не знала, что делать дальше. Джек шагнул к стулу, и она вскинула руку, останавливая его. Люк с большим интересом наблюдал за ними.

– Мне нельзя сидеть на этом стуле? – спросил Джек.

Лизетта вздохнула и написала: «Ведь там сидит Люк. Мальчик, который покончил с собой, потому что я отвергла его любовь».

Джек прочитал.

– Я подозревал что-то в этом роде, – сказал он, повернулся к стулу и хотя, понятное дело, не видел никакого Люка, заговорил с ним, причем совершенно серьезно. – Приятно познакомиться, Люк.

В ответ Люк засмеялся. Лизетте хватило одного взгляда, чтобы убедиться в этом.

– Значит, Люк тебя преследует, – произнес Джек, и Лизетта удивилась, как столь здравомыслящий человек мог с такой легкостью поверить в призрака.

Она поколебалась, а потом написала: «Не знаю. Зато я точно знаю, что каждый день просыпаюсь, вижу его и думаю: ни один человек больше не будет из-за меня страдать, как страдал он».

– Ты никогда не причиняла мне боли, – заметил Джек.

Лизетта решительно помотала головой. Конечно нет. Она не позволит себе этого. Да и время, которое они проводили вместе, пролетало очень быстро.

– Я лишь хотел сказать, что еду в Ричмонд, чтобы запереть свой дом насовсем. А потом вернусь. Всегда хотелось посмотреть на осень в «Потерянном озере». И держу пари, на Рождество здесь тоже очень красиво. А если Эби все-таки лишится «Потерянного озера», что ж, думаю, Сулей – вполне приличное место, можно и там жить.

У нее перехватило дыхание. Неужели он остается? Джек стоял так близко, что она ощущала запах мыла, которым он умывался, – резкий и хвойный. Ей очень нравится этот запах. И еще ей нравятся его жесткие, светлые с проседью волосы. И морщины тоже. Люк сидел за его спиной, и Лизетта бросила на юношу быстрый взгляд. Ей только сейчас пришло в голову, что чем дольше она знает Джека, тем больше Люк становится на него похожим. Совсем недавно она заметила у него возле уха родинку, которой прежде не видела. Такая же есть и у Джека.

– Хочу, чтобы ты знала: я от тебя не уезжаю. Я тебя никому не отдам, Лизетта. Даже ему. – Он кивнул в сторону стула. – Я никогда в жизни не встречал человека, который был бы таким тихим и вместе с тем общительным. Ты не представляешь, что это значит для меня. Да я живу только потому, что знаю: на свете есть ты. Понимаешь? – прошептал он. – Ты же меня спасла.

Лизетта протянула руку, уже почти дотронулась до его волос, но удержалась. Неужели это правда? Неужели она спасла его? Неужели ей удалось сделать для него то, чего она не смогла сделать для Люка?

Он улыбнулся и взял ее протянутую руку:

– Можно было не говорить всего этого, правда? Просто меня позвала Эби и сказала, чтобы я пришел сюда и все высказал, как будто ты этого не знаешь. Но ты ведь и сама все знаешь, да?

Лизетта кивнула, и он пошел к выходу, а она отчаянно повернулась к Люку… В глазах ее стояли слезы. Да, она знала, что Джек ее любит. Всегда знала. В то лето, самое первое лето, это было написано у него на лице. И она его тоже любит. Но чувство ее было запечатано в душе, и она не давала ему выхода. Когда ей было шестнадцать лет, она не заслуживала любви Люка. Неужели она достойна любви Джека?

Люк улыбнулся ей, потом махнул рукой, словно хотел сказать: «Уходи!»

Но Лизетта, напротив, подбежала к нему, упала и уткнула лицо ему в колени. Она же не знала, что приобретет взамен своей потери.

Лизетта ощутила, как Люк положил ладонь ей на голову, и подняла на него глаза. Ей не нужно было ничего писать в блокноте. Он и так знал, о чем она думает.

«Я не хочу тебя терять».

Он в ответ указал пальцем вслед Джеку.

«Если я пойду к нему, ты останешься здесь? Дождешься, когда я вернусь?»

Он покачал головой.

«Я никуда не пойду, если не пообещаешь всегда быть со мной».

Люк протянул руку и коснулся ее щеки. Пошевелил губами, и она разобрала слово «toujours». Всегда.

И он медленно растворился в воздухе.

Лизетта открыла рот и застонала, хотя и беззвучно. Заплакала и стала колотить стул, потом бить себя в грудь, наконец легла на пол и свернулась возле стула клубочком. Она терпеть не могла утрат. Так долго боролась за то, чтобы сохранить все, чем обладала, в привычном виде, как жидкость, ровно отмеренную в стакан, потому что никогда больше не хотела испытать чувство утраты.

Что происходило в следующие несколько часов, она помнила плохо. Когда пришла в себя и открыла глаза, первое, что увидела – рядом со шкафчиком по полу ползет маленький паучок.

Лизетта хорошо помнила пустоту, которая разверзлась в груди, когда она вышла на мост Неверности в Париже и прыгнула вниз… И вот опять так пусто, пусто на душе. Лизетта села на полу. Но ведь той девушки больше нет, она больше не признает ее. Последние пятьдесят лет изрядно изменили Лизетту. Эби, ее доброта, ее жизненная сила, ее бесстрашие сделали из нее другого человека. Она видела, как Эби держалась в те страшные для нее дни, когда умер Джордж. Ведь Эби справилась, нашла в себе мужество жить дальше! Видела ее лицо, когда стало ясно, что «Потерянное озеро» уходит от нее. Но Эби не опустила рук, продолжала делать свое дело.

Благодаря Эби она теперь знает то, чего не знала тогда. Лизетта набрала полные легкие воздуха и встала.

Когда опустела твоя чаша, не стоит оплакивать ушедшее. Иначе никогда не наполнишь ее снова.

Глава 15

Селма вошла в вестибюль гостиницы «Аквапарк». Огляделась и закатила глаза: в двух шагах такая приличная гостиница, а она каждое лето проводит в унылом пансионате. И так тридцать лет! А тут рядом еще и парк развлечений. Самое захватывающее – водная горка, а еще огромный бассейн с искусственными волнами, на которых детишки могут заниматься серфингом. Парк, конечно, предназначен для детей, но уж гостиница точно для взрослых. «Умно, – подумала она. – Ласло положительно не идиот. По крайней мере, здесь это видно».

Множество канделябров заливали мраморный пол разноцветными огнями. Дальняя стена представляла собой шедевр водного дизайна: тонкий слой воды струйками сбегал вниз по скале высотой в два этажа, и казалось, только шагни сквозь эту пленку воды – и окажешься в ином мире. Всюду указатели со стрелками: там – киоск с прохладительными напитками, там – сувенирные лавки, а в той стороне – два ресторана, один попроще, семейный, другой более изысканный, ну и бар где-то рядышком.

Ничего плохого не случится, твердила себе Селма. Ну, получишь новую машину плюс квартиру в собственность. Побрякушки, которые можно потом заложить. И все же не так она планировала использовать свой последний амулет. Последний нужен, чтобы взять наконец все, что душе угодно.

Она подошла к администратору. За стойкой дежурил молодой человек, и повел он себя, как и всякий мужчина, узревший Селму в этом платье: глаза его беспомощно уставились на возмутительно глубокое декольте.

– Будьте добры, позвоните, пожалуйста, мистеру Ласло Паттерсону и сообщите, что я ожидаю его внизу, – сказала Селма, одарив молодого человека долгой улыбкой. – У нас на четыре назначена встреча.

– Сию минуту, мадам, – ответил тот.

Его взгляд с трудом отлепился от ложбинки в декольте. Селма годилась ему в бабушки. Интересно, размышляла она, он хоть сам понимал это? Скорее всего, нет. Если держишь себя уверенно, возраста никто не заметит. Портье пробормотал в трубку несколько слов, помолчал, слушая ответ.

– Мадам, он говорит, на четыре у него ничего не назначено.

– Какой забавный – наверное, забыл, – прощебетала Селма. – Передайте, что это Селма, из «Потерянного озера».

Юноша повторил почти слово в слово и повесил трубку.

– Сказал, что сейчас спустится, – сообщил он.

Селма повернулась и поплыла в сторону бара, демонстрируя юному портье свои прелести сзади. Вошла в бар, села и заказала скотч, неразбавленный.

В ожидании заказа Селма вздохнула и покачала головой: неужели она пошла на это? Она совратила многих мужчин, но среди них не было ни одного, кто бы ей настолько не нравился.

Селма полезла в маленькую красную сумочку. Нащупала амулет – он был теплый. Пальцы мягко охватили его, и она почувствовала, как он трепещет, словно пойманная бабочка. На секунду ей стало грустно. Очень не хотелось с ним расставаться. Это все, что осталось от нее прежней, и на это она потратила всю свою жизнь.

– Вы заставили меня изрядно понервничать. – Ласло наконец появился в баре. – У меня в номере жена.

Как и при первой их встрече, Селма отметила: все в этом человеке говорит о дурном вкусе – волосы выкрашены в нелепый черный цвет, неудачная пластическая операция привела к тому, что брови торчат под неестественным углом. Взгляд Ласло, конечно, тут же уперся в ее декольте. Он не отвел глаз, даже заказывая выпивку.

– Вы сказали, что у нас назначена встреча… очень мило с вашей стороны, – продолжил Ласло.

– Кажется, вы удивлены, – обольстительным голосом проворковала Селма. – Если уж я что-нибудь делаю, то делаю хорошо.

– В этом я не сомневаюсь. Но нам надо быть осторожными. Моя жена…

Селма наклонилась к нему.

– А зачем вам жена? – прошептала она. – У вас ведь есть я.

Видно было, что ее слова его развеселили. Вероятно, он уже имел дело с цепкими женщинами. Позабавиться он был не прочь, но потом послал бы ее куда подальше. Она вдруг представила, как сложилась бы ее жизнь без амулетов. Как безысходна и печальна она была бы, доведись Селме знакомиться с мужчинами в барах всего на несколько часов. В лучшем случае на ночь.

Она получила от жизни все, что хотела. И не жалела об этом.

Не жалела ни о чем.

Селма раскрыла ладонь и увидела, что последний амулет исчез.

На следующее утро в пансионате обнаружили, что Селма пропала.

– А где Селма? – первым делом спросила Буладина, когда пришла в главное здание на завтрак.

Она была рада, что торт наконец-то закончился. Сахар – вещь хорошая, но с самого детства она привыкла считать, что лучшее лакомство – это белок.

– Вчера за ужином ее не было, теперь и на завтрак не явилась. И машины ее нигде нет. Она что, совсем уехала?

Буладина заволновалась, уж не исполнила ли Селма свое обещание бросить ее здесь одну.

– Нет, – отозвалась Эби. – Она не выписывалась.

Буладина в глубокой задумчивости уставилась на тарелку с ветчиной, которую Эби поставила на стойку буфета. Чувствовалось, что все напряжены, хотя никто себе в этом не признавался. Ласло вчера так и не появился, будто решил с ними немного поиграть. Ужасно противный тип.

– Когда ее видели в последний раз? – спросила Буладина.

– Я вчера ее встретила, – сказала Девин. – Она была в своем домике, потом вышла вся разряженная и уехала.

– Кто-нибудь проверял, она сейчас у себя?

Все замотали головой. Похоже, никого это особо не волновало.

– Эби, можно взять запасной ключ и проверить?

Эби улыбнулась, принесла ключ и вручила его Буладине со словами:

– Если Селма обнаружит, что кто-то заходил к ней без разрешения, отвечать будете сами.

Буладина взяла ключ и отправилась к домику Селмы. Вчера на мостках она резко разговаривала с подругой и сейчас сожалела об этом. Буладина разозлилась из-за того, что Селма ушла с вечеринки. Но глупо злиться на человека только за то, что он ведет себя предсказуемо, и виноват в итоге только ты, и никто другой.

Буладина шагнула внутрь, и ее плотно окутали ароматы парфюмерии – так мокрая собака, отряхиваясь, обрызгивает тебя с головы до ног. Да уж, эта женщина обожает духи.

Буладина, нахмурившись, огляделась. Ничего подозрительного не видно, кажется, все на месте. То есть, наоборот, все не на своем месте, но как раз это Селме и нравилось. По дивану разбросаны журналы, буклеты и прочее чтиво. В ванной комнате полно пузырьков и флаконов со снадобьями и ароматическими лосьонами. А еще заметно, что в кровати никто не спал, покрывало усеяно конфетными фантиками. Куда же она ушла? Буладина очень беспокоилась за Селму. Подруга всегда отталкивала от себя людей. Именно поэтому Буладина всегда давала ей отпор. В течение тридцати лет, с тех самых пор, как она познакомилась с ней здесь, на озере, в первый четверг каждого месяца Буладина звонила Селме, и если та не была расположена разговаривать, Буладина говорила сама, рассказывала ей обо всем, что случилось за последнее время. Только однажды она забыла позвонить, когда Чарли в первый раз отвезли в дом престарелых, и Буладина очень устала, совсем измучилась, устраивая мужа на новом месте. И Селма вдруг заявилась сама, всю ночь гнала машину из Миссисипи, потому что никак не могла с Буладиной связаться. Она очень разозлилась, увидев, что Буладина жива и здорова, а она-то переживала… После этого Селма несколько месяцев не отвечала на ее звонки. И только потом успокоилась.

Взгляд Буладины остановился на каминной полке, где Селма расставила фотографии своих мужей. Напоказ, как охотник выставляет головы убитых животных. Селма выследила их и затравила. Пришлось потрудиться. И она гордилась своими трофеями. Буладину восхищала власть Селмы над мужчинами. Подруга вертела ими как хотела. Всегда. Это, конечно, лишало ее главного в отношениях с мужчиной, но, как говорится, каждому свое. Селма тоже умела придумывать собственные концовки.

И вдруг Буладина поняла.

На каминной полке она заметила коробочку, взяла ее и осторожно открыла крышку.

«Черт побери», – подумала она, заглянув внутрь.

Лучшая концовка – та, что удивляет. А порою хочется, чтобы все происходило по-твоему. Но самое лучшее – когда случается и то и другое.

Она поставила коробочку на место, вышла, заперла за собой дверь и вернулась в главное здание.

– Что-нибудь узнали? – спросила Кейт.

– Есть кое-что, – ответила Буладина и отдала ключ Эби. – Она вернется. Без портретов своих мужей Селма никуда не уедет.

Зазвонил телефон, и Эби сняла трубку.

Буладина подошла к буфетной стойке и наполнила свою тарелку. «Какое мучение быть любопытной», – думала она. И внезапно замерла, увидев в углу стул.

– Постойте, не этот ли стул всегда стоит у Лизетты в кухне?

– Да, – подтвердил Джек.

Он сидел за столом рядом с дверью. Джек должен был уехать еще вчера. Но Буладина рано утром приметила Лизетту, украдкой покидавшую его коттедж, и поняла, что он все еще здесь.

– А что он здесь делает?

– Он ей больше не нужен.

Буладина с любопытством взглянула на Джека:

– А вы откуда знаете?

Джек уткнулся в свою тарелку, но уши у него густо покраснели. Буладина засмеялась и снова повернулась к буфету. Она сразу замолчала, увидев там блюдо с фруктами. В первый раз за все время фрукты были порезаны, и не как-нибудь, а в виде разнообразных фигур. Звездочки из ананаса. Мышиные мордочки из клубники. Черт возьми, это мог приготовить только совершенно счастливый человек! Вот так счастье на десерт!

Эби положила трубку и вошла в столовую.

– Не знаю, что и думать, – сказала она и приложила ладони к щекам.

Буладина всегда считала, что у Эби очень красивые руки – изящные, с длинными пальцами. Такие руки можно и нужно показывать. Однако сейчас дело было в другом. С хозяйкой пансионата творилось что-то странное.

– Эби, что случилось? – забеспокоилась Кейт.

– Звонил Ласло Паттерсон.

– Он едет? А ваш адвокат успеет?

– Ласло не приедет. Сказал, что у него возникли семейные проблемы. Сегодня утром он заявил жене, что разводится с ней. По этой причине, а также потому, что Уэс решил не продавать землю… – засмеялась она, – он отказывается от своего проекта.

Все вскочили и ринулись к Эби с вопросами.

– Что за игру он теперь затеял? – крикнула Кейт.

– Не думаю, что это игра, – проговорила Эби, которая не могла прийти в себя от изумления. – Я попросила прислать отказ в письменном виде, и он согласился. А юриста отослал домой.

– Так вы не продаете «Потерянное озеро»?! – воскликнула Буладина. – Вот это да!

– Скорее всего, нет. Во всяком случае, не Ласло Паттерсону, – сказала Эби. – Кейт, ты еще не передумала насчет вклада?

– Нет, – ответила Кейт и взяла Эби за руку. – Я всегда готова.

– Ага! – воскликнула Девин, подбегая к окну. – Из фургона выходит Уэс. И Селма тоже подъезжает.

Кейт быстро подошла к двери и распахнула ее.

– Здравствуй, сосед, – кивнула она Уэсу.

Тот остановился у порога.

– Ласло отказался подавать в суд. Собственность остается за Эби, – провозгласил он, сияя от радости. – Я видел в городе его адвоката, он заскочил выпить кофе перед отъездом в Атланту. Мне хотелось первому сообщить тебе об этом.

– А мы уже знаем, – смеясь, ответила Кейт. – Так что же случилось?

– Не знаю, – продолжая улыбаться, произнес Уэс и пожал плечами.

Эби подошла к двери и встала рядом с Кейт.

– Ты завтракал, Уэс? – спросила она.

– Нет.

– Тогда заходи. Надо кое-что обсудить. Я уезжаю на время. Пока я путешествую, хозяйничать в пансионате будет Кейт. Так что ей понадобится дельный помощник.

Кейт кивнула и протянула руку Уэсу. Он бережно принял ее, глядя Кейт прямо в глаза.

Рука в руке они переступили порог, и Уэс почувствовал, что он наконец вернулся домой.

Буладина протолкалась мимо взволнованных приятелей к двери.

– Наконец-то, – встретила она Селму, которая выходила из машины. – Давненько тебя не видели.

На Селме было красное платье со сногсшибательным вырезом, волосы ее растрепались. Ладонью она прикрыла след от любовного укуса на шее.

– А ты видела гостиницу рядом с аквапарком? – спросила она, стоя на подъездной дорожке. – Божественная. И почему это мы все здесь торчим?

– Действительно – почему? – отозвалась Буладина. – Заходи, будем завтракать. У нас прекрасные новости.

– Я уже ела, – сказала Селма, захлопнула дверцу машины и направилась к домикам.

– Тогда заходи ко мне попозже. – Буладина двинулась вслед за Селмой. – Выпьем чайку, у меня есть вкусное печенье.

– С какой стати? – подозрительно спросила Селма.

– Ну мы же подруги…

– Ты, Буладина, мне не подруга, – отрезала Селма, прыгая с ноги на ногу и снимая на ходу туфли на каблуке. – У меня друзей нет.

– Нет, ты моя подруга, – пыхтя от быстрой ходьбы, настаивала Буладина. – Ты моя лучшая подруга. И ты это знаешь. Зачем ты использовала последний амулет на человека, который тебе неприятен? Ты сделала это, чтобы спасти пансионат, где тебе никогда не нравилось? Признайся, ты сделала это ради меня. Ради всех нас. Концовки у тебя получаются потрясающие. И стиль твой мне тоже нравится.

– Ты сумасшедшая старуха, – буркнула Селма, поднимаясь по ступенькам на крыльцо домика. – Откуда ты знаешь, что я использовала последний амулет? – Она достала из сумочки ключи, потом резко повернулась.

Задыхаясь, Буладина оперлась о перила крыльца.

– Видела, – сказала она.

– Ты заходила ко мне без разрешения?! – негодующе воскликнула Селма.

– Я думала, что тебя похитил снежный человек.

– Нет уж, я провела время получше, – пробормотала Селма и сунула ключ в замок.

– Если приложить к засосу лед, быстрее пройдет, – посоветовала Буладина, поднялась по ступенькам и остановилась, ожидая, когда Селма откроет дверь.

– Лед? – Селма положила на шею ладонь. – Это же страшно холодно!

– Потому он и называется льдом.

– Ты что, хочешь зайти?

– Конечно.

– Когда же я от тебя наконец избавлюсь?!

– Никогда.

Селма шагнула в дом и придержала дверь, недовольно качая головой. Буладина вошла.

Закрывая дверь, Селма улыбнулась.

Из озера за домом наблюдал аллигатор. Он видел, как приехал Уэс и зашел в дом вместе с женщиной, которую всегда любил. Видел, как другая женщина, очень красивая, удаляется вместе со старушкой и обе пропадают из поля зрения в конце дорожки, ведущей к домикам. А девочка в очках стоит у окна столовой, прижав руку к стеклу, и улыбается ему.

Вода была его стихией. Она приятно обволакивала тело, над поверхностью оставались только глаза. Аллигатор кое-что помнил из давнего прошлого – ему было смутно знакомо чувство, которое он испытывал в прежней жизни. Как же называется это чувство – когда ты знаешь, что теперь все будет хорошо? Теперь оно едва брезжило на краю его первобытной памяти.

Аллигатор спрашивал себя, не исчезнет ли когда-нибудь совсем это ощущение пребывания в двух мирах. Может, однажды он будет плавать здесь, смотреть на мир, на этих людей и не узнавать их.

Может быть, когда-нибудь.

Но не сегодня.

Он в последний раз взглянул на девочку, полностью погрузился в воду и поплыл прочь.

Благодарности

В самом начале 2011 года у меня внезапно обнаружили рак груди на поздней стадии. Тогда я этого не понимала, но в тот год ужасного потрясения оказалась в одном из самых удивительных мест в своей жизни. И я там была не одна.

Хочу выразить свою благодарность поистине выдающимся врачам и всему медицинскому персоналу «Hope Cancer Center» и Миссии онкологического центра. Моей маме Луизе и моему папе Заку; Мишель Питтмэн; Хейди Кармэк; Келби и Ханне; Билли Суиллингу; Дженн Маккинли и всем из «Loopy Duetters» – Мег Уэйт Клэйтон, Келли Хармс Уиммер, Сьюзен Макбрайд, Менне Ван Прааг и Линни Тим за их песни; Трейси Ратбоун; Хелен Соседо; Нэнси и Сэнди Хенсли; Дебби Уэллмон; Бет Эллиот; Стефани Коулмэн Чэн; Александре Сэйперстайн за завитушки; Эрин Кэмпбелл; Джарретам; Хортонам; Гиббсам; Dix Creek Chapel; Кэролайн Мейс и Франческе Бест из Ходдера; Пэт Хупенгарнер; Пенни Кэррел и всей моей семье и друзьям и коллегам, всем, кто меня поддерживал. Дженнифер Эндерлин и всем сотрудникам издательства «St. Martin’s Press», которые были рядом, когда я с энтузиазмом принялась за работу, потому что после года испытаний бояться этого уже не стоило. Опыт получился поистине феноменальный. Благодарю своего агента Андреа Сирилло и всех из «JRA» за заботу, за доверие и восторг по любому поводу; Шуану Саммерс и всех остальных из «Random House». Вместе с вами я совершила удивительное, увлекательное путешествие в издательский мир. И в заключение хочу выразить благодарность своим читателям, с большинством которых я не знакома лично, но которые всегда были рядом со мной, когда мне сообщили о столь неожиданном диагнозе. Ваши записки и открытки с выражением добрых чувств и с молитвами, ваши подарки приходили ко мне, когда я больше всего в них нуждалась. Сердце мое до краев наполнено благодарностью к вам.

Примечания

1

Радость жизни! (фр.)

2

Кавер-группа – музыкальная группа, исполняющая песни других авторов.

3

«Мотболлз» (англ. Mothballs) – нафталиновые или камфорные шарики, средство против моли.

4

Сверчок (англ.).

5

Так называют пенсионеров, которые на зиму перебираются в теплые края.

6

Окефеноки – «дрожащая земля» на языке аборигенов, обширное торфяное болото, ныне национальный парк.

7

Дата открытия Христофором Колумбом Америки и дата принятия Декларации независимости североамериканских колоний.

8

Кокатил – английское название попугая корелла.

9

Чудо-женщина – героиня комиксов и фильмов.

10

Игра слов: «Ферис уилз» дословно переводится как «колеса Фериса», ferris wheel – колесо обозрения (англ.).

11

Бабушка (фр.).

Content

Сара Эдисон Аллен
Потерянное озеро

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Благодарности

Примечания