Oberst Rein

Чужой для всех-3 [СИ]

Роман "Чужой для всех" Книга 3 (Главы 1-18, Эпилог)

Copyright © Дурасов Александр Михайлович (Rein Oberst)

rein.oberst@hotmail.com

Размещен: 29/07/2014, изменен: 23/02/2018. 665k.

ВСТУПЛЕНИЕ

Октябрь 2011 год. Русское кладбище Кокад. Ницца. Франция.

Октябрьское полуденное солнце, как обычно в эту пору в Ницце, светило ласково и приветливо. Нежные лучи, касаясь лица и загорелых плеч девушки, не обжигали и не вызывали желания cпрятаться в тени высоких кипарисов. С моря дул приятный ветерок. Он легко снимал усталость с хрупкой точеной фигурки, выделявшейся среди посетителей русского кладбища, радовал своей освежающей прохладой. Подойдя к крутой лестнице, девушка остановилась. Поправив волосы цвета спелой ржи, оглянулась назад. К ней подходил седовласый худой старик.

— Дедусь, живой? — бросила насмешливо девушка.

— Живой, живой, внученька.

— Будь осторожен. Дальше идет крутая лестница. Держись за мою руку, — потребовала она на хорошем французском языке. — Ставь ногу сюда. — девушка решила помочь спуститься престарелому мужчине по ступенькам вниз.

Кладбище Кокад, где нашли упокоение более трех тысяч русских, по которому девушка шла в составе группы близких ей людей, располагалось на высоком холме. Ходить по нему было непросто: дорожки напоминали скорее крутые лестницы. По обе стороны от них в довольно в хаотичном порядке, размещались могилы.

— Спасибо, внученька! Я справлюсь, — отказался Ольбрихт.

Старик, опираясь на деревянную трость ручной работы, неторопливо спустился с лестницы. Побрел дальше, разглядывая могилы.

— Мы скоро дойдем, Катюша, — возобновил он разговор, идя с правнучкой. — За поворотом, на пригорке захоронен русский генерал Юденич. Там еще березка растет. От нее ниже через сто метров наши герои покоятся. Николетт, я не забыл? — высокий старик, с выправкой военного, остановился и оглянулся назад. Его сухощавое, с глубокими морщинами лицо, напряглось. Шрам, тянувшийся от правого уха к подбородку, зарделся. Серые, усталые глаза слезились на солнце.

— У тебя хорошая память, Франц, — ответила, остановившись возле него, француженка. — Десять лет прошло, как мы перезахоронили Степу, а ты помнишь. Спасибо тебе.

Несмотря на преклонный возраст, женщина выглядела ухоженной. Казалось, время неподвластно над ней. Лицо загорелое, подтянутое. Волосы окрашены в светло-каштановый цвет. Летний костюм из хлопка с вискозой, шейный платок, шляпка, сумочка, обувь – все было изысканным и подчеркивало ее довольно высокий статус. В руках она держала четыре желтые роскошные розы. Ее поддерживал под руку мужчина, околопенсионного возраста с такими же, как у женщины выразительными, умными глазами.

— Такое не забывается, Николетт, — задумчиво ответил Ольбрихт. — Вижу, и ты Степана не забыла. А ведь прошла целая жизнь.

Николетт вздрогнула. От мимолетных воспоминаний о муже ее глаза чуть увлажнились. Она сильнее прижалась к сыну.

— Франц, пойдем дальше, я уже передохнула. Степа нас ждет.

— Пойдем, дорогая Николетт. Я выполняю волю Степана. Видимо, в последний раз. Марта меня не отпускала после перенесенного в прошлом году инфаркта. Я настоял. Ты же знаешь меня. Да вот Катюша, правнучка, поддержала меня своим приездом из Москвы.

Ольбрихт тяжело вздохнул и развернулся вперед. — Ну, егоза, веди меня дальше, — отдал он команду девушке, шутливым тоном пытаясь сбить тягостное настроение и тростью указал дальнейший путь движения.

— Могилы, могилы, могилы… Сколько же русских людей похоронено далеко от Родины? — подумала вдруг Екатерина, медленно продвигаясь с прадедом из Германии по каменистой дорожке. — Голицыны, Гагарины, Волконские, Нарышкины, Строгоновы, — бегло читала девушка именитые русские фамилии на щербатых могильных мраморных плитах с православными крестами. — Ни оградок, ни помпезности, а князья, да графы. Не как у нас в России – у Кремлевской стены. Все просто и на века, — она замедлила шаг у могилы генерала Юденича.

— Дедушка, смотри, живые цветы в горшочках.

— Видимо, генерала уважали, раз могила ухожена. Кто-то присматривает за ней.

— Возможно и уважали, только белые, дедушка. Вон их сколько лежит. Генерал Юденич был когда-то грозой для большевиков. Командовал Северо-Западной армией белогвардейцев во время Гражданской войны. Чуть Петербург не взял. Когда армию разбили – бежал сюда. Умер… — Катя наклонилась и прочитала вслух, — 1933 году… Александра Николаевна Юденич, рожденная Жемчужникова. Это его жена. Скончалась в 1962 году.

— Пойдем, Катюша, пожилым людям нельзя долго находиться на солнце. Не забывай, мне 92 года. Николетт, конечно, моложе меня, но щадить надо и ее возраст.

— Тогда догоняйте, — весело произнесла девушка и быстрее пошла вперед.

Преодолев сотню метров по каменистой дорожке вниз, спустившись с пригорка, группа вскоре подошла к двум могилам, расположенным друг возле друга на одной площадке. Престарелый Ольбрихт придержал правнучку: — Не торопись, Катюша, пусть первой пройдет Николетт.

Девушка посторонилась, пропуская вперед по узкой дорожке пожилую француженку с сыном. Николетт выглядела бледной и подавленной. Здесь у могил она моментально изменилась, на глазах ослабла и потускнела. Прочитав короткую молитву и, возложив на надгробную плиту две розы, где покоился ее отец Ермолинский Иван Николаевич – штабс-капитан Врангелевской армии, она подошла к следующей могиле. Здесь же возле креста положила цветы, также прочла короткую молитву, после чего не сдержав слез, запричитала: — Степушка, милый мой! Я снова у твоей могилы. Всю жизнь тебя ждала. Всю жизнь. Все слезы пролила, все глаза просмотрела, но ты не вернулся с той войны. Не выполнил обещания. Оставил меня одну… Верность хранила тебе, любимый… Ох, как мне было одной тяжело… Не пошла замуж за другого. Не было таких чубастых, как ты, Степа… Постарела и увяла, как цветок в поле… Сын давно вырос. Степушкой назвала. В мэрии работает. Я всю жизнь с цветами провозилась. В работе и находила утешение. Сейчас внуки занимаются… Магазины им отдала, — женщина на минуту замолкла, перестала плакать, только старчески шмыгала покрасневшим носиком, держась рукой за крест, но через небольшое время о чем-то вспомнив, вновь всхлипнула: — Состарилась я, Степа, в одиночестве. Скоро к тебе приду… Ты примешь меня к себе? Примешь, милый, я знаю, примешь. Ты любил меня, я видела это по твоим глазам… Ох, как любил… Столько лет прошло, а помню, как будто вчера расстались… Как пили кофе… Ели сыр "Банон"… Как любили друг друга…

Николетт, выплакивая старческие слезы, казалась, уменьшалась в теле, как бы высыхала. Силы покидали ее. Голос слабел, переходил на шепот. Она, чтобы не упасть, присела на могильную плиту и затихла, замерла без движения со своими тяжелыми думками и переживаниями. Рядом, возле нее стоял, ссутулившись, сын и тихо немногословно успокаивал мать, поглаживая по спине.

Катя тоже всхлипнула, услышав причитание престарелой француженки и, подойдя ближе к могилам, возложила на плиты по несколько красных гвоздик. Старый Ольбрихт стоял поодаль, близко не подходил. Он понуро смотрел на могилы и крестился. Его редкие седые волосы шевелились набегавшими порывами теплого морского бриза. Возможно, он думал о скорой своей кончине, о пройденном долгом пути.

— Дедушка, а кто был этот Криволапов Степан Архипович? Муж бабушки Николетт. Как он оказался здесь, в Ницце? — спросила у Ольбрихта Катя, вернувшись к нему.

— Это долгая история, Катя. Я тебе позже расскажу.

— Дедушка, но ты расскажи в двух словах, — не сдавалась девушка.

— В двух не расскажешь, но в трех – попробую, — отшутился Ольбрихт. — Степан рос сиротой, кажется, на Тамбовщине, в России. Его родителей расстреляли большевики. За это Степан был обижен на советскую власть, люто ее ненавидел. Это он мне так говорил. Мстил ей, как мог. Все искал свою правду, искал свое место под солнцем. Вот и нашел, Катюша, — Ольбрихт покачал седой головой: — Подумать только, крестьянский сын из Тамбовщины в Ницце похоронен.

— Рассказывай дальше, как вы с ним познакомились. Не отвлекайся, дедуль, — поторопила Ольбрихта правнучка.

— Война нас свела, Катюша, — продолжил свой рассказ прадед. — Наши жизненные пути дважды пересеклись. Это было в 41-м и 44-м годах. Он был мне верным помощником и лучшим другом. Он спасал неоднократно мне жизнь. Я ему очень благодарен за это, — Ольбрихт замолчал, но через секунду добавил: — Он был героем войны, Катя. Вот какой был Степан Криволапов.

— Дед, подожди, я тебя не понимаю. Он что, был предателем? Ведь он был русским. Я знаю, что в молодости ты служил в Вермахте, мне бабушка Златовласка рассказывала. Это одно. Но Криволапов воевал с тобой против русских – это другое.

— Предателем? — старый Ольбрихт посуровел, сдвинул брови, вспыхнул: — А вот эти могилы, — он указал тростью на бескрайнее море серых надгробных плит, — там что, тоже лежат предатели России из числа Белого воинства? А миллионы взятых в плен русских солдат в начале войны по вине товарища Сталина и замученных в концлагерях, они что, тоже были предателями? Пусть, Катюша, историки и политики разбираются кто прав, а кто виноват? Кто был истинным предателем, а кто по ложному обвинению? Кто воевал за демократические ценности, а кто за мнимые, опираясь на ложные постулаты. Насчет Степана – не беспокойся. Он был реабилитирован Россией в девяностых и награжден русским орденом за героизм, проявленный в конце войны. Приедем в Германию, я тебе все расскажу подробно. Ты должна это знать, как будущий журналист.

— Да, я учусь на журфаке МГУ на третьем курсе, — немного с пафосом ответила девушка. — Мне интересно докопаться до истины.

— Это хорошо, Катюша. Только будь честной, непредвзятой в своих репортажах. Холуев хватает везде. Особенно у нас в Европе, не говоря уж о Соединенных Штатах. Заполитизировались – дальше некуда. Лгут – не моргнув глазом, заставляя весь мир поверить в их шизофренические бредни. А кто против – тех объявляют врагом демократии и там с помощью военного переворота устанавливают свои режимы или создают невыносимые экономические условия. Вот такие вот дела, Катюша у нас на Западе и за океаном. Ладно. Что-то я много тебе лишнего наговорил. Иди, помоги подняться Николетт. Надо уходить. Скоро поминальный обед.

— Франц! Подожди! — кто-то из-за спины вдруг окликнул его четким, уверенным голосом, когда девушка ушла к могилам. — Я еще не возложил цветы. Я очень долго искал этой встречи с тобой.

Слова были произнесены на немецком языке. Никто, кроме престарелого Ольбрихта, не понял их и не услышал.

Ольбрихт вздрогнул от неожиданности, сразу попав под магическую силу голоса. Голос показался ему очень знакомым, даже до боли в сердце родным и близким. Но он не мог понять, кто его позвал? Где он слышал этот голос? Но через несколько секунд из глубин памяти стали всплывать фразы, которые он слышал давным-давно, почти в нереальном мире, произнесенные чуть насмешливым, ироничным тоном и как он вспомнил, исходившие тогда из правого полушария мозга.

Ольбрихт застыл на месте, он окаменел в позе старца, опирающегося на посох. Он узнал этот голос: требовательный, убедительный, иногда шутливый, который обосновался в нем в последний год войны. Не поворачиваясь назад, боясь вспугнуть незнакомца, он непослушным, деревянным языком неуверенно произнес: Клаус…? Это ты…?

— Да, это я, Франц, Клаус Виттман. Твой двойник.

Лицо Ольбрихта покрылось холодным потом. Он побледнел. У него сильнее прежнего от волнения защемило в сердце. Оно готово было выскочить из груди.

— …Я не помню, Клаус, где и когда ты пропал? — Ольбрихт заговорил медленно, пытаясь справиться с дрожью в голосе, продолжая стоять спиной к незнакомцу. — Сколько лет мы не слышали друг друга?

— Еще бы, Франц! — воскликнул довольный друг. Он понял, что его узнали. — Мы были вместе всего один год. Я вернулся в свое время. Для тебя же прошло 66 лет после взрыва, когда этот мальчишка Криволапов вытащил нас из горящего танка под Антверпеном. Помнишь?

Ольбрихт молчал, задумавшись…

— Когда мы выполняли операцию Сталина «Бельгийский капкан» по ликвидации вашего фюрера в Бастони после выступления перед солдатами? Когда при согласии русских надрали холку американцам? Ты это помнишь?

Твой водитель, еще успел втолкнуть нас с вонючим фюрером в самолет и, закрывая за собой дверь, сам получил порцию свинца, то ли от янки, то ли от наци. Все тогда охотились за нами. Ты, это помнишь, рейнджер? Уже в России, в Москве на операционном столе ты впал в кому, там мы и расстались.

— Клаус! Когда это все началось?

— 13 декабря 1944 года. Мы изменили тогда ход истории на три дня.

— Всего лишь на три дня…? — прошептал старый Ольбрихт. С его глаз скатывались слезы. Он вспомнил вдруг до мельчайших подробностей, до мельчайших деталей то, что казалось, стерлось навечно из его памяти. Он вспомнил то ужасное военное время. Те страдания и муки, которые пришлось пережить. Но он был тогда молод и полон сил. Воспоминания магнитом потянули его в прошлую жизнь. Он боялся повернуться к другу, боялся, что тот пропадет уже навсегда, что это просто у него галлюцинации от пребывания на солнце на кладбище Кокад.

— Да, ровно на три дня и мир стал другим… — утвердительно произнес незнакомец.

— Мир стал другим… — шепотом повторил Ольбрихт. Какая-то сила заставляла его оглянуться назад. Он не мог больше сопротивляться своим желаниям, быть истуканом, не двигаться. Он страстно захотел увидеть вживую двойника.

— Здравствуй, брат! — в слезах прохрипел старый Ольбрихт и повернулся к другу.

— Здравствуй, брат! — воскликнул Клаус и первым сделал шаг навстречу…

ГЛАВА 1

12 декабря 1944 года. Париж. Версаль. Отель «Трианон». Высший штаб совместных экспедиционных сил в Западной Европе

Генерал армии Дуайт Эйзенхауэр – Верховный главнокомандующий экспедиционными силами в Западной Европе чувствовал недомогание. Оно было связано не столько с головной болью, которая появилась к вечеру, а с тем тягостным настроением, в котором он пребывал последнее время. Он знал его причины – это разногласия с британским фельдмаршалом Монтгомери, его другом Монти в выборе стратегического направления и общего руководства будущей наступательной операции. Разногласия будто ржавчина, разъедали их отношения, доводили дружбу до разрыва.

На последнем совещании 7 декабря в Маастрихте они проявились с новой силой. На нем присутствовали также Брэдли и Теддер. Фельдмаршал в споре был непримирим и отстаивал план наступления настойчиво и в резкой форме, порой, бестактно. Монти упорствовал…

— Монти, Монти… — Эйзенхауэр вздохнул сокрушенно, вспомнив о друге, о его поведении на совещании и тут же скривился. Он почувствовал новый приступ головной боли. Его беспокоило и правое колено, травмированное еще в сентябре после неудачного приземления у Гранвиля. Айк расслабил галстук, помассировал виски. Стало чуть легче. — Ты совсем распоясался, Монти. Мнишь себя полководцем. Хочешь командовать сухопутными силами экспедиции. Ну, а чем тебя хуже Брэдли?… Нет, Брэдли – не хуже. Правда, Брэд осторожен, невозмутим, когда нужно действовать. А Паттон?… Нет, Паттон, слишком горяч, бывает опрометчив. Лезет напролом, подставляя войска под удар. Кроме того, он крайне груб с солдатами. Недавно избил двух новобранцев в госпитале. Ему показалось, что они симулянты. Информация дошла до прессы. Дело еле замяли.

…И все же, Монти… — генерал вновь мысленно перекинулся к другу. — Мои нервы надо щадить. Они не железные, Монти. Даже если фамилия Эйзенхауэр и переводится с немецкого языка как «железный дровосек», — генерал усмехнулся про себя, ему понравилось приведенное сопоставление, — моему терпению есть предел. Нельзя быть таким честолюбивым и вспыльчивым, Монти! Ты – солдат, а я – твой начальник. Первая обязанность солдата – выполнять приказы. Приказ – превыше всего, он не обсуждается.

…Однажды, после одной гневной тирады, он сказал: — Спокойно, Монти! Тебе нельзя говорить со мной таким образом. Я – твой босс! — тот стушевался. Пробормотал извинения. Но после небольшой паузы, вновь пошел в наступление. И так всегда…

Был поздний декабрьский вечер: холодный, слякотный, туманный. Париж жил тревогами и заботами войны. С приходом американцев, жизнь города мало чем изменилась, если не считать, появления в глазах молодых парижанок радостного блеска. Да черный рынок заполнился продуктами и товарами американского военного происхождения.

Служебный день генерала Эйзенхауэра давно закончился. Но в отеле «Трианон», в Версале, где располагался Высший штаб совместных экспедиционных сил, в его кабинете горел свет. Айку, конечно хотелось, закончить служебный день, уехать в подобранный сен-жерменский особняк, который до недавнего времени занимал фельдмаршал Герд фон Рундштедт, расслабиться с Кей, позабыв на короткое время о тревогах, возможно, побаловать себя бокалом хорошего молта или сыграть, если удастся, несколько робберов в бридж. Или просто, написать письмо любимой жене Мейми, успокоить ее, что с их мальчиком, с Джоном все в порядке. Но сегодня был не тот случай. У него возникло острое желание разобраться в причинности конфликта с Монти, чтобы не довести их дружбу до полного разрыва, до взаимной неприязни.

За перегородкой, которую он приказал сделать, разделив ею свой огромный кабинет на две половины, оставалось еще несколько секретарей. Они стучали на машинках какие-то распоряжения. С ними была его личный секретарь лейтенант Кей Соммерсби Морган, до недавнего времени – личный водитель. В штабе еще работали сотрудники оперативного и разведывательного управлений.

Эйзенхауэр медленно поднялся из-за стола, слегка прихрамывая, подошел к буфету. Достал пакетик с обезболивающим порошком, аккуратно высыпал лекарство в рот и запил водой. После чего, он закурил сигарету, притушил свет торшера, и утонул в мягком кожаном кресле для небольшого отдыха.

Телефоны молчали, не нарушая звонками, кабинетную тишину. Можно спокойно думать.

— Да, Монти, настаивал… — генерал прикоснулся мысленно к другу, вспомнив его высказывания.

— Айк, — заявлял тот, — если мы не объединим усилия 12-й и 21-й групп армий с целью проведения единственной наступательной операции по всему фронту на севере в зоне моей ответственности с выходом на Рур, то компания будет провалена. Я предлагаю форсировать Рейн и разворачиваться на протяжении всей зимы, обхватывая Рур с севера и с юга. Дата начала операции – 1 января. Оперативный контроль и руководство всеми силами должны осуществляться одним командующим. Это может быть Брэдли, но лучше, если эту задачу вы поручите мне…

Он отклонил тогда план Монти и представил на совещании свое видение операции. Он и сейчас убежден, что путь к завершению войны лежит через два мощных наступления: одного – в обход Рура с севера; второго – по оси Франкфурт – Кассель. Между этими двумя направлениями войска должны проводить отвлекающие маневры и создавать угрозы врагу. Там же на совещании он подчеркнул, что наши планы слегка расходятся. На что Монти, в категоричной форме, ответил, он это хорошо помнит: — Следует ясно понимать, Айк, что расходимся мы не слегка, а существенно и по основным вопросам. Если мы разделим наши ресурсы, — подчеркнул он, — ни одно из наступлений не будет достаточно мощным, чтобы принести решающие результаты; именно так мы поступали в прошлом и теперь расплачиваемся за свои ошибки. Кроме того, в настоящее время мы страдаем от неправильной структуры командования. При теперешнем раскладе Брэдли будет руководить обоими наступлениями, а это приведет к недопустимой трате времени, когда потребуется быстро принимать решения…

Он не прислушался тогда к мнению Монтгомери и дал ход своему плану. В результате, какое расположение войск мы имеем? — генерал мысленно задал себе вопрос и представил карту фронта, протяженностью в 640 километров,

— Итак, на 12 декабря 1944 года мы имеем 63 дивизии, 15 из них – бронетанковые, в том числе 40 американских, около 10 тыс. танков и самоходных орудий, почти 8 тыс. самолетов.

На северном участке фронта от Арденн находится 21-я группа армий под командованием Монти со штаб-квартирой в Зонховене. Состоит из: 1-й Канадской и 2-й Британской армий, имеющих 15 дивизий.

На центральном участке фронта протяженностью в 340 километров от Ахена до Саргемина стоит 12-я группа армий Бредли, со штабом в Брюсселе. В нее входят: 9-я (генерал Симпсон), 1-я (генерал Ходжес), 3-я (генерал Паттон) армии. Всего – 31 дивизия. Группа разделена для нанесения двух мощных ударов, и обе ее части готовятся к атаке. 9-я армия и десять дивизий 1-й армии составляют левое крыло, размещены севернее Арденн. К югу от Арденн на фронте 160 км стоят 10 дивизий 3-й армии и составляют правое крыло.

На южном участке фронта расположена 6-я группа армий под командованием Дэверса, состоящая из 7-й Американской и 1-й Французской армий.

Есть одно слабое место – это Арденнский горно-лесной массив шириной около 100 миль. Его удерживает 8-й американский корпус из четырех дивизий под командованием Миддлтона. Окажет ли он должное сопротивление в случае прорыва немцев? Хотя, какой прорыв, когда на границе затишье.

Тем не менее, возникшая тревога заставила Эйзенхауэра подойти к рабочему столу. Он еще раз просмотрел недельную итоговую сводку разведуправления. Ничего подозрительного он не заметил. Передвижения немецких войск в районе Арденн, по данным разведки, носили местный, оборонительный характер. На разведывательных картах было отмечено, что в Арденнах находятся всего 4 пехотные и 2 танковые дивизии. Они были обозначены, как двигавшиеся на север.

И все же, почему ему неспокойно? Почему душу саднит разгоревшийся спор с Монти? Неужели Монти прав и надо сконцентрировать усилия всей группировки армий под его началом и готовить удар севернее Арденн? — Эйзенхауэр поднял трубку прямой связи с дежурным офицером.

— Где находится генерал Стронг?

— В своем кабинете, сэр.

— Пусть зайдет ко мне. Я уезжаю через тридцать минут, подготовьте машину.

— Будет исполнено, сэр.

Когда начальник разведки, британский генерал Кеннет Стронг, зашел к Верховному главнокомандующему, тот усадил его напротив себя, пристально посмотрел в глаза.

— Скажите, Кеннет! — начал разговор усталым голосом Айк. — Следует ли нам опасаться контрнаступления противника? Ваша сводка, — генерал указал рукой на отчет, — дает реальную картину о составе его сил, о его намерениях?

— Сэр! — генерал вскочил с места. — Сводка готовится из донесений, которые мы получаем из штабов корпусов и армий. Мы их анализируем и выдаем в виде еженедельных отчетов. Сводка отражает нынешнее состояние противника.

— Говорите спокойнее, Кеннет. Если вам удобнее докладывать стоя, то продолжайте доклад.

— Да, сэр! — генерал раскрыл служебную папку и, не заглядывая в нее, продолжил доклад. — В настоящее время разведкой установлено перемещение танковых частей между Рейном и Руром. Части принадлежат дивизии СС «Великая Германия» и 116-й танковой дивизии 6-й танковой армии СС. Известен ее командующий – Зепп Дитрих. Также в этом районе замечено появление новых пехотных дивизий. Разведка обнаружила, что к реке Ур, протекающей вдоль южной половины американского фронта в Арденнах, подвозят переправочно-мостовое имущество. Известно, что штаб 5-й танковой армии переместился в Кобленц… — британский генерал коснулся взглядом текста с грифом «срочные донесения» и продолжил доклад. — 4 декабря немецкий солдат, захваченный в плен в этом секторе, сообщил, что готовится большое наступление. Его сообщение подтвердили и другие пленные, взятые в последующие дни. Они также сообщили, что наступление должно начаться за неделю до Рождества. Однако, все эти данные носят противоречивый, порой взаимоисключающий характер. Они не подтверждены разведслужбами прифронтовых частей. Мы не исключаем, что это дезинформация. Проверка продолжается.

— Какова ваша оценка ситуации в Арденнах? — Эйзенхауэр в эту минуту был сосредоточен и внимателен.

— Сэр! По оценкам разведуправления противник не готов к крупномасштабному наступлению. Если он и будет предпринимать наступательные действия, то они будут носить локальный характер севернее Арденн. Наши выводы подтверждают разведслужбы 1-й армии, а также 8-го корпуса, части которых, непосредственно соприкасаются с противником в этой зоне. Там идет смена дивизий, а также обычная боевая учеба, что лишний раз свидетельствует о том, что немцы стремятся сохранить этот участок фронта тихим и пассивным.

— Хорошо, Кеннет, вы меня успокоили. Служебный день можно завершить.

— Сэр! Есть еще одно забавное донесение.

— Да!? Говорите, Кеннет.

— Гитлер назначил Главнокомандующим войсками Западного фронта фельдмаршала Рундштедта. Способен ли семидесятилетний фельдмаршал, — британский генерал улыбнулся, — организовать и вести активные боевые действия? Мы полагаем, что нет.

Усмехнулся и Эйзенхауэр, соглашаясь с доводами Кеннета Стронга, своего выдвиженца, которого он лично рекомендовал в Высший штаб.

— Ну, что же, Кеннет, я удовлетворен вашим докладом. Надеюсь, что Рождество мы встретим без лишних хлопот. Ваши разведчики нас не подведут.

— Я в этом уверен, сэр!

— Это хороший ответ, генерал.

— Сэр! Вас можно поздравить?

— Вы уже знаете? — Главнокомандующий вскинул брови, поднялся из-за стола.

— Сэр, мы разведчики! Информация такого уровня поступает к нам незамедлительно. Еще раз примите мои поздравления, — британец улыбнулся краешками губ.

— Спасибо, Кеннет! — Глаза Эйзенхауэра светились радостью. Он уже знал, что Сенат объявил о присвоении ему только что введенного нового звания генерала армии, что уравняло его в звании с Маршаллом, Макартуром и – Монтгомери.

— 16 декабря мы соберемся, чтобы отметить это событие в моей жизни.

— Буду рад приглашению, сэр.

— Только прошу вас, Кеннет, разговоры об этом не вести. Официального приказа еще не было.

— Разумеется, сэр.

— Хорошо. Я вас больше не задерживаю…

Выйдя из кабинета Главнокомандующего, генерал Стронг попал в канцелярию. Здесь он не задержался. Окинув безразличным взглядом усталые лица служащих, он направился к выходу. На тонких, бескровных губах британца, играла самодовольная улыбка. Генерал высоко держал голову, не обращая внимания на секретарей. Девушки, напротив, как по команде, сопровождали его постными улыбками. В то же время их тонкие изящные пальчики, усердно набивали текст. Машинки безостановочно печатали армейские циркуляры, оставляя на листах, с подложенной копиркой, пробитые металлом, официальные строчки.

Не доходя до двери, Стронг заметил лейтенанта Соммерсби. Глаза генерала сузились, налились кровью, лицо напряглось, как у хищника, перед нападением. Кей также узнала начальника разведки и вышла ему навстречу. Их взгляды встретились. Кей показалось, что генерал дотронулся до ее души раздвоенным жалом и вот-вот сомкнет змеиные челюсти. От этого ощущения ей стало плохо, ноги сделались ватными, во рту пересохло. Чтобы не упасть, она отступила назад, прислонилась к книжному шкафу, пытаясь справиться с дрожью в теле. Стронг победно усмехнулся, показав редкие, пожелтевшие зубы. Он знал о своем даре взглядом гипнотизировать людей. Возможно, ему так казалось. По крайней мере, он видел, что ирландка Кей его боится. Бесцеремонно, взяв девушку за руку, он отвел ее в сторону дальше от сотрудников.

— Что вам угодно, генерал? Почему вы преследуете меня? — Кей высвободила руку из цепких пальцев Стронга. Ее волнение спадало. — Я хочу это знать.

— Я преследую? Не смешите меня, лейтенант, — генерал скривился. — Вы много о себе думаете, Соммерсби. Вы беспричинно задерживаетесь на службе. Этим нарушаете внутренний распорядок штаба. К тому же вы плохо выглядите. Главнокомандующий не любит уставших сотрудников. Выполняйте свою работу хорошо. Вы меня, поняли?

Кей понимала с трудом, что хочет от нее генерал, но ответила: — Есть закончить работу.

— Уже, лейтенант, теплее. Вы забыли, что находитесь под моим личным контролем, как и все ваши люди. Вы работаете с секретными документами главного штаба. Этим все сказано. Я обязан знать о вас и ваших сотрудниках все. Буквально все. Кто как работает, где отдыхает, с кем спит. Вам понятны мои требования, лейтенант.

— Я помню инструкции, сэр.

— Это меня радует. Не ждите приглашений, заходите ко мне. Думаю, нам есть о чем поговорить друг с другом.

— Сэр! Я личный секретарь генерала Эйзенхауэра. Об этом разговоре я обязана ему доложить.

— Что? О каком разговоре? — правый глаз Стронга задергался, лицо приобрело цвет перезревшей сливы. Руки затряслись, ища стек. Рот перекосился. — Это не разговор, лейтенант! Это напоминание вам о необходимости соблюдения мер безопасности при работе с секретными документами. Вы находитесь на режимном объекте, каковым является штаб. Ваши сотрудники должны безукоризненно соблюдать эти меры. А вы лично показывать им пример. Это мои требования. Вам ясно, лейтенант? — на тонких, подрагивающих губах генерала, выступила слюна.

— Я вас поняла, генерал. И все же.

— Поступайте, как велит инструкция. Но я вам не советую.

— Я могу идти?

— Идите, лейтенант. Идите. Подумайте над моими словами… Желаю провести Рождество без лишних потрясений.

— Спасибо, сэр…

Громко хлопнула канцелярская дверь. Пишущие машинки на мгновение застыли в объятиях безмолвной тишины.

Первой откликнулась сержант Джессика Питерсон из Калифорнии. — Британский индюк. Ни привета, ни улыбки, ни спасибо за работу. Скажите, лейтенант, — Джессика повернулась к Кей, — у вас все такие снобы в Англии?

— Что? — Кей, недоуменно посмотрела на сотрудницу, не поняв вопроса. Голос Стронга еще стоял в ушах и цепко держал ее волю.

— Пора расходиться, лейтенант. Мы работу выполнили… Проснись, Кей.

— Верно, Кей, был напряженный день. Пора на отдых, — поддержала Джессику, кудрявая чернокожая сотрудница.

Секретарь встряхнула головой, окончательно придя в себя. Строго посмотрела на сотрудниц, которые находились в тягостном ожидании. — Служебный день окончен, — громко подала команду. — Всем покинуть канцелярию. Ничего лишнего с собой не брать. Помните, на выходе проверка. До свидания.

Девушки быстро выходили из помещения. Они боялись попасть под злую руку лейтенанта. Они знали ее неуравновешенный характер. На вид тихоня, но если разойдется – берегись.

— Сержант Питерсон. Задержитесь.

Смуглолицая южанка, с красивой фигурой, на которой военная форма сидела как от кутюрье, спокойно подошла к столу начальницы. — Слушаю вас, лейтенант.

— Делаю вам замечание, сержант. Вы распускаете язык, когда вас не просят, особенно в присутствии подчинённых.

— Есть замечание, лейтенант.

Джессика не принимала всерьез упреки старшего секретаря. У нее были высокие покровители в штабе. Кроме того, она знала причины нервозности Кей и не боялась наказания. О связи генерала Эйзенхауэра с лейтенантом Кей Соммерсби Морган в штабе знали практически все.

— И еще, запомни, — ледяной холод синих ирландских глаз обжег американку. — Я – ирландка, а не англичанка. Тебе это ясно, сержант? Мы разные. Запомнила?

— Да, мэм! Запомнила.

— Тогда иди! Не болтай больше лишнего. Я сама разберусь со своими проблемами…

Когда опустела приемная, Кей подошла к зеркалу и критически взглянула на себя. Скривилась. Возможно, Стронг, прав, — подумала она. — Надо больше отдыхать. Выгляжу неважно. Но когда? Три года войны не перечеркнешь. В глазах нет радостного блеска. Первые морщинки. Кожа сухая. Исхудавшее тонкое лицо… — девушка тяжело вздохнула. Мельком поправила темно-каштановые волосы. — И все же я нравлюсь Айку и такой… Конечно, Джессика, ярче, красивее. У нее смуглая, атласная кожа. У нее настоящая грудь. А у меня…? Но он выбрал меня, а не Джессику. Он меня любит… Но почему Стронг занервничал…? Пока промолчу. Дальше – посмотрим.

Кей обвела яркой, красной помадой приоткрытые, выпуклые губы, сомкнула их, выравняв краску. Открыв маленький флакончик, дотронулась духами до розовых мочек. Коснулась тонкой шеи…

Утонченный запах, еле уловимый, окружил стройную фигурку Кей и проследовал за ней в кабинет Главнокомандующего.

— Айк, мы едем? — спросила неуверенно девушка, заглянув к генералу.

— Мы?! Куда? — Эйзенхауэр ответил вопросом на вопрос, не поднимая головы. — Заходи, — он убирал рабочий стол. Он любил, уходя из кабинета, оставлять за собой порядок. Все должно лежать на своем месте. Карандаши, ручки – в стаканчиках прибора. Газеты – в стопке. Документы – в сейфе. Генерал, мимолетно, взгляну на Кей. Глаза потеплели.

— Ты это хочешь? — спросил он.

Кей молчала. Главнокомандующий деловито закрыл несгораемый сейф и вновь посмотрел на девушку. Расплылся в шутливой улыбке. Ему понравилось смущение Кей.

— Секретарей я отпустила. Я свободна, Айк, — произнесла несмело девушка. Был напряжённый день. Ты устал, Айк. Я сделаю тебе массаж…

Генерал вскинул удивленно брови, расплылся в улыбке. Оставил в покое шинель. Размашистой, уверенной походкой подошел к Кей. Навис над девушкой. Она стояла не шелохнувшись. Только зрачки расширились, купаясь в радостном блеске серых насмешливых глаз.

Крупное, приятное лицо… И эти большие, сильные руки… Они рядом, они совсем рядом. Кей узнала запах дорогого табака. Она сжалась и чуть подалась вперед, прикрыв глаза. Губы-маки дрогнули, в томлении раскрылись. Сейчас генерал ее поцелует. Он делал так всегда, когда подходил близко… Но девушка почувствовала лишь прикосновение волнующих губ до мочки уха…

— Иди к машине. Я скоро подойду…

В Сен-Жерменском особняке, близко к полуночи, одиноко горит свет. Он приглушен и со стороны дворцовой площади Версаля, малозаметен. Блеклый огонек, вскоре, совсем пропадает из виду. Садится безмерно густой туман. Темень непроглядная. Стыло. Пробирает до костей. Редкий парижанин хотел бы оказаться в эту пору на улице.

В малой гостиной дворца не чувствуется резко изменившейся погоды. Генерал Эйзенхауэр отдыхал. Бархатный голос Фрэнка Синатры, льющийся из военного граммофона, завораживал Айка. Уставшего от военных тревог, захмелевшего от виски и требующего продолжения удивительного вечера с Кей. Доверительно-ласкающий взгляд притягивал генерала. Яркие, волнующие губы, податливое хрупкое тело будоражили воображение. Оно объёмно, красочно. По эмоциональному всплеску сравнимо с дьявольским азартом, охватывающим его, перед большим наступлением. Изящные, тонкие пальцы Кей лежали в тяжелой ладони Айка – они танцевали и беседовали.

— У Фрэнка прекрасный голос. Душевный тембр. Необычная манера исполнения, — произнес генерал. — У певца завидное будущее. Он завоюет не одну музыкальную премию, — рука сползла к талии.

Кей не заметила движения руки Айка. Ее охватило волнение от нового поворота в разговоре. — А у нас, Айк, есть будущее?

— Будущее есть у каждого, крошка. Ты со мной. Тебе нечего волноваться. Научись ждать и все будет хорошо.

По интонации Кей поняла, что это не признание Айка, но новый шаг в отношениях. Она не хотела упускать этого момента: — Айк, давай сходим после войны на концерт этого молодого крунера. Нам будет приятно послушать живое пение Фрэнка. Оно напомнит нам о сегодняшнем вечере.

— Обязательно сходим, дорогая. Но это будет нескоро, — перешел на шепот Айк, целуя волосы. Главное, ты жди.

— Я буду ждать, Айк, — также зашептала Кей, поддавшись настроению. Мы будем вдвоем. Ты и я. Я и ты. Хорошо, любимый?

— Но это будет нескоро. Возможно…? Возможно…? Айк по-медвежьи притянул Кей за талию, и ошалело впился в алые манящие губы. Еще несколько вожделенных поцелуев… в глаза, пунцовые маленькие ушки… Упоенный взгляд остановился на изящной линии шеи…

— Подожди, Айк. Не спеши, — запротестовала Кей, пытаясь оторваться от настойчивых хмельных уст. — Мне надо выйти на минуту. Я быстро.

— Кей, не останавливай меня. Я прошу…

— Так надо, любимый. Ну же…! — секретарь выскользнула из душных объятий. — Я недолго. Тебе понравится. Я накину розовый пеньюар.

— Пеньюар? Какой пеньюар? — взгляд генерала был затуманен. Дыхание тяжелое. Мыслительная амплитуда близка к нулю… Генерал наморщил лоб, что-то вспоминая. Пальцы разжались… Внутренний протест… желание начало потихоньку иссякать. — Да, пеньюар, розовый. Мой подарок… Хорошо, иди, — разочарованно произнес он. Вдогонку крикнул: — В шкафчике возьми новый кусок лавандового мыла…

— Женщины, женщины! Все вы одинаковы, — сокрушенно проворчал генерал, когда остался один. — Вторая Мейми. Одни условности. Они должны выглядеть свежими и обворожительными.

Крепкий шотландский виски уже в бокале. Немного содовой, лед. Пошло… Горькая усмешка: — А как же мы? Наши желания? Не в счет? Надо же, в пеньюаре! Мне сейчас ты нужна, сию минуту. Вот здесь…! Под картиной Рубенса…! Одни условности. Да, одни условности, — генерал тоскливо бросил виноградину в рот…

— Ну, где же она? Говорила минуту… что за женщина?…А-а! — с досадой махнул рукой и удалился в спальню…

Кей влетела в комнату словно весенняя бабочка: свежая, веселая, прозрачная. Узнаваема каждая линия, каждый изгиб. Вся притягательная и загадочная, но… с глупой улыбкой. — Айк, я готова. Я тебе нравлюсь в пеньюаре? — девушка остановилась возле деревянной кровати размерами с маленькую танцплощадку.

Айк курил в постели, лежа высоко на подушке. Лицо сосредоточено. Глазом не повел.

— Обиделся. Не дождался меня.

— Нет. Все нормально.

— Я вижу, что обиделся, — прозрачный халатик, тончайшая рубашка заскользили по стройным ногам. Как ласка юркнула под одеяло. Прижалась.

— Айк!

— Слушаю тебя, дорогая.

— Айк, я согласна.

— Что значит, "согласна"? — генерал сделал затяжку и выпустил дым колечком.

Кей положила руку на его выпуклую грудь, пробежалась коготками. — Я согласна стать твоей женой. Мы можем по-же-нить-ся.

Глаза генерала вспыхнули и, не разгоревшись, погасли. — Подожди, — он приподнялся, с ожесточением придавив в пепельнице окурок. Задержал взгляд на будильнике. Стрелка упорно подходила к часу ночи. Повернулся к Кей.

— Я не хочу причинять боль. Но ты знаешь, что я думаю, по этому вопросу. Ты знаешь мой ответ, Кей. У меня есть Мейми. У меня есть Джон. У нас был Алекс. Ему исполнилось бы в этом году 27 лет. Он почти твой ровесник. Я люблю тебя, Кей. Страстно люблю. Но я люблю и их. Я не могу переступить через семью…

— Я тебя расстроила вопросом? Извини, Айк. Сегодня не мой день. Я подумала…

— Не в этом дело. Мы должны были когда-нибудь поговорить на эту тему. Мне нельзя по-другому. Я пытался. Но по-другому не выходит. Я только заикнулся в генштабе, как меня забросали тухлыми яйцами. Генерал Маршалл сурово дал понять, что в случае процесса, он натравит на меня всех военных собак, но не позволит свершиться разводу. Я – Главнокомандующий экспедиционными силами в Европе. И это что-то значит! На мне лежит ответственность за судьбы сотен тысяч людей. Идет война. Пойми это! Сенат и Президент сочтут мой развод крайне неуместным в этой ситуации.

Ультрамариновые глаза Кей набухли слезами, она всхлипнула. — Ты это произнес, как по шпаргалке. Значит, думал о нас. На том спасибо. Я понимаю, Айк, — слезы скатывались на подушку. — У тебя жена, сын, американские солдаты. Ты всем нужен. За всех в ответе. А кто я? Твой личный секретарь. За кого я в ответе? Только за себя и свою любовь. Я одна, Айк, совсем одна. Был Томас, но его не стало. Я не обижаюсь, Айк. Прости и ты меня. Просто я подумала… — у Кей задрожали губы. Она готова была разреветься, но сдержалась. — В общем, я хотела родить тебе много красивых детей. Это помогло бы легче переносить боль об утраченном Алексе.

— Кей, не говори лишнего! — сорвался генерал. — Не трогай Алекса. Хорошо? Мне и так кажется, что это я повинен в его болезни и смерти. Не береди мою рану. Давай не будем больше касаться этой темы. Главное, ты не плачь.

— Уже не плачу.

— Умница, — Айк убрал с ее глаз застывшие слезинки.

Девушка благодарно прижалась к руке, пахнущей все тем же дорогим табаком, она так и не запомнила его названия.

— Поверь, дорогая, — Айк обнял Кей. — Я страдаю не меньше тебя, что не могу быть всегда с тобой. Но так надо. Такова жизнь Главнокомандующего. Я не принадлежу себе. Я принадлежу Штатам. Это не бравада, Кей. Это мои реалии, — в голосе слышалась тревога.

— Хорошо! Как скажете, господин генерал армии. Тема закрыта.

Айк скривился.

— Еще по стойке «смирно» встань. Не ерничай. Мы знакомы более двух лет.

— У тебя неприятности, Айк?

— Почему ты это спрашиваешь?

— Чувствую по голосу, по настроению.

— Не знаю. Предчувствие плохое. Сегодня заходил генерал Стронг с докладом. Просмотрели все наши позиции. Готовим наступление. А предчувствие плохое.

— Айк, ты доверяешь Стронгу?

— Почему ты поставила так вопрос? — Эйзенхауэр насторожился, приподнялся с подушки.

— Почему…? Да потому, что он напыщенный гусь. Его машинистки так называют.

— Его не надо любить. Он требовательный и знающий дело, генерал. У тебя с ним произошёл конфликт?

— Нет, нормально. Просто спросила, — Кей на секунду отвернулась, сглотнула обидный комок, подкативший к горлу. В ирландской свободолюбивой душе кипела обида на Айка и гнев на упыря Стронга. Но она сумела подавить вырывавшиеся эмоции. Идет война. Надо держаться. — Что-то душно. Открой, пожалуйста, балкон.

— Хорошо. Ты в порядке?

— Да, милый, не беспокойся. Со мной все хорошо. Я прежняя Кей.

— Замечательно.

Щелкнули шпингалеты. Сырой декабрьский воздух ворвался в спальню.

— Рано туманы пошли, — подумал генерал. — До Рождества продержатся. Надо поговорить с Теддором, пусть готовит самолетный парк. Самое время… Однако, зябко…

— Будем спасть! — генерал нырнул в постель.

— Спасть? Нет, милый генерал. Не спать! — игриво улыбнулась Кей, стянув с него одеяло. Свежий воздух взбодрил ее, отодвинул вглубь душевные переживания. — Я обещала сделать тебе массаж. Поворачивайся на живот.

Кей вскочила на Айка, как лихая амазонка, сжала бедрами.

— Сегодня ты в моей власти, а не во власти войны. Думаю, это гораздо приятнее, чем общаться с Монтгомери. Кто знает, удастся ли еще вот так свободно быть в роли неформальной жены генерала Эйзенхауэра?

Кей грациозно выгнула спину и обожгла Айка налитыми прохладными сосками…

…Раздался тревожный длительный звонок. Кто-то незамедлительно требовал Главнокомандующего. Настырное дребезжание повторилось. Когда телефон зазвонил в третий раз, в белоснежной спальне Людовика XIV подняли трубку.

— Генерал Эйзенхауэр, слушаю. Что…? Когда…? Немедленно машину в Версаль…!

ГЛАВА 2

3 декабря 1944 года. Бад Наухайм. Земля Гессен. Германия. Штаб Западного фронта. Совещание у Гитлера.

Сечет колючий декабрьский дождь. Дворники вездехода исступленно сбивают ледяные струи. Второй час, попав в непогоду, машина с номерами генштаба сухопутных сил пробивается на юго-запад в сторону Бад Наухайма.

Рядом с водителем «Хорьха» – старший лейтенант Вермахта. Воротник приподнят, фуражка заломана. Взгляд жесткий, сосредоточенный. Из-за высокого роста он ссутулился, прижался к холодной двери. В руках офицера карта дорог земли Гессен.

Приземистый унтер-фельдфебель с залихватским чубом уверенно крутит баранку. Время от времени искоса поглядывает на офицера. Заговорить боится. Ганс Клебер – новый адъютант, не любит беззаботной болтовни.

— Дорога утомительная, напряженная, а словом перебросится не с кем, — вздохнул Криволапов, размышляя в пути. — Командир на заднем сидении беседует с генералом. А этот, — Степан вновь скосил взгляд на адъютанта, — немецкий глист, как сыч сидит. Хоть бы слово сказал, подбодрил. Тычет носом в карту, словно дятел. Он ему сразу не понравился. Долговязый, суровый. Почти не говорит. Тоска. Ну и погодка, ешкин кот, — Степан ладонью провел по запотевшему стеклу. — Когда дождь закончится? В Тамбове, наверное, настоящая зима. Снег лежит. Сугробы. Красота… Бежит время, как эта дорога. Скоро Новый год. Четвертый год войны. Страшно подумать, наступает 45-й… — Степан зевнул. Слипались глаза. Мысли плыли беспорядочно. — Сколько лиха хлебнул, а живой… Тройка русская с бубенцами. Обязательно прокачу Николетт… Как она там, зазноба моя? Говорили, американцы в Ницце хозяйничают. Ни письма написать, ни ответа получить. Мы еще скинем их в Адриатику. Адриатика? Вот подумал, что это такое?… Какая девушка! Какая грудь – сдобные булочки. Француженка, а по отцу русская. Я сразу разгадал нашу кровь. А как целуется? — Криволапов на секунду прикрыл глаза, рот растянулся. Тут же получил толчок в бок.

— Не спать, сержант, не спать.

Не нравится новый адъютант, ох, не нравится. Заиграли желваки на скулах. Пальцы впились в баранку. Нога притопила газ. Бля… поворот! Глаза – по яблоку. Завизжали тормоза… Занос… Машина как волчок закрутилась на трассе.

— Тормоза отпускай. Тормоза! Влево выворачивай! Влево, говнюк! — бас Михаила, словно из Иерихонских труб, разнесся над головой водителя.

— Что? — Степан оцепенел. Сердце не билось. Руки и ноги не повиновались. Вездеход несся в сторону глубокого кювета.

Клебер мгновенно оценил ситуацию. Бросился на Степана, перехватил руль. На последнем витке машина замерла перед рвом…

Сзади не поняли, что произошло. Секундная тишина. Замешательство.

— Вон из машины. Отдышись. Во-ди-тель! — цыкнул Михаил, хладнокровно вытолкнув Степана наружу. Вышел за ним. — Прогуляйся до кустов, унтер-фельдфебель, полезно.

Вздыбился броневик охраны. — Что случилось, господин обер-лейтенант? Помощь нужна? — крикнул на бегу молоденький лейтенант. Глаза напуганы.

Клебер нервно защелкал зажигалкой. Пальцы подрагивают. Косой хлесткий дождь сбивает пламя. Закурить не удавалось. Посмотрел на офицера. — Все нормально, лейтенант. Возвращайтесь назад. Остановка на пять минут. Сейчас поедем.

— Есть, — четко ответил офицер, убежал.

— Клебер, что за цирк вы устроили с водителем? Что случилось? — раздраженно подал голос Ольбрихт.

Помощник фюрера, не надевая фуражку, вылез из «Хорьха». Ледяные капли плетью секут упитанное, чистое лицо, стекают за воротник. Офицер морщится. Уродливый шрам побагровел.

— Занесло, господин подполковник. Степан задумался, — Миша без сожаления выбросил сигарету.

— Я не об этом. Сержант свое получит. Вы кричали на русском языке. Генерал за пистолет схватился.

— Вот вы, о чем? — лицо Михаила потемнело. Он глянул в сторону удаляющегося офицера охраны. Выше приподнял ворот шинели. — Мой прокол. Не буду отпираться. Но я не напрашивался к вам в адъютанты. Это распоряжение Центра. Мне поручено знать события от первого лица.

— Ваша несдержанность может дорого обойтись, стоить вам жизни.

— Поехали, господин подполковник. Вон, Криволапов, ползет, наверное, обгадился, — Миша усмехнулся, представив картинку. — Дождь заливает. Вымокнем, Франц. Генералу придумайте сами, что сказать.

— Черт знает, что творится, — Ольбрихт сплюнул. — Поехали! — хлопнул дверью.

Заскочил мокрый Криволапов. На лице глуповатая улыбка, глаза хлопают. — Виноват, господин подполковник, больше не повторится.

— В карцер сядешь в следующий раз за такие шутки. Заводи.

— Я не знаю, как получилось. Задумался. Проскочил поворот, — Степан испуганно бросал взгляды то на Ольбрихта, то на Клебера. — Дорога скользкая. Машина закрутилась.

— Скользкая дорога? — в голосе зазвучал металл. — Так следи за дорогой лучше. Не хватало нам валяться в кювете. Заводи машину, я сказал. Чего ждешь? На совещание опоздаем.

— Зазнался русский танкист, — снисходительно вступил в разговор Вейдлинг, придя в себя. — Отдай мне его, Франц. Мне танковые асы нужны. Он же прирожденный танкист: невысокий, юркий, жилистый. — Водителя другого подберешь.

Франц вытер платком мокрое лицо. Уселся лучше. — Привык к нему, господин генерал. Почти как родные. С 41-го знаю. А что накричал, так это за дело. Он не обижается, когда наказываю, — Франц взглянул на бритый затылок Степана. Глаза потеплели. — Замены ему нет. Сержант проверен во всех отношениях. На него можно положиться. Не подведет, живота не пожалеет за меня. Я его один раз от смерти спас, а он – много раз. Это мой Санчо Пансо. Оставьте эту мысль, дядя Гельмут.

— Хорошо, хорошо, — Вейдлинг похлопал Франца по руке, — согласен, не обижайся – А твой адъютант, тоже русский?

— Нет, он немец, — соврал Франц. Щеки офицера покрылись легким румянцем. — Что-то не так, дядя Гельмут?

— Больно прыток. По-русски бегло говорит. Странный офицер. Ты ему доверяешь? — внимательные серые глаза смотрели на Франца.

Франц не смутился, ответил: — Ганс Клебер находка для меня. Он фронтовик, сапер, имеет ранение. Прекрасно знает русский язык. Он долгое время жил с родителями в Советах. Русского водителя проучил русским матом. Для убедительности.

— М-да, — недоверчиво промычал генерал. — Я больше не вмешиваюсь. Тебе с ним работать. Лишь бы на пользу нации.

— Через него мне легче общаться с русским десантом. Скоро операция, дядя Гельмут. Подготовка идет полным ходом. Нам Бастонь нужно брать, во что бы то ни стало. Без этого города не взять мосты через Маас. А Клебер занимается их подготовкой, — в голове Франца что-то щелкнуло. Он потер висок. Спасибо, Клаус.

— Будет жесткая рубка с американцами 101-й воздушно-десантной дивизии. Только русские смогут выполнить эту задачу.

— Понятно. Дальше не продолжай, — Вейдлинг скривился. — Печень что-то расшалилась. Устал.

— Дядя Гельмут, осторожнее с коньяком, подорвете здоровье.

— Завязал. Подготовка к наступлению требует ясной головы.

— Успеваете? Бригады укомплектованы?

— По личному составу – комплект. По бронетехнике – на 85 %. Недополучили тяжелые «Тигры». Но Гудериан обещал до конца месяца все поставить. Средними танками Pz-IV с длиной ствола 50 калибров бригады укомплектованы полностью. Вся техника поступила с заводов, выкрашена в белый цвет. Сейчас идет боевое слаживание частей и подразделений. Ждем условного сигнала.

— Времени у вас не так много. Будьте готовы выступить через две-три недели.

— Что-то поменялось?

— Да. Операция начнется раньше на три дня с приходом первых туманов. Дополнительные три дня без американской авиации – многое значат для наступления. Сегодня в закрытой части совещания фюрер объявит дату. Операция держится в глубочайшем секрете. Тем не менее, я убедил фюрера довести план заранее до командиров дивизий, включительно. Они должны успеть подготовиться. Генерал Хассо фон Мантойфель вовремя подсуетился. Был недавно с фельдмаршалом Моделем на приеме. Легко убедил фюрера перенести время операции с 8 на 5 утра. Я согласился с ним. Фюрер принял предложение без дебатов. Вашей армии, дядя Гельмут, отводится исключительная роль. Рождество вы должны встретить за мостами реки Маас. Готовьте шампанское и звездочку на погоны.

— Быстрее бы. Нервы, ни к черту, струны – глядишь лопнут. Еще печень подводит. — Вейдлинг, приложил руку к животу. — Мантойфель, смотрю, новый фаворит у Гитлера.

— Нет, не фаворит. После летнего покушения Гитлер с опаской смотрит на всех генералов Вермахта. Но к нему проникся доверием. Ему ближе по духу генерал-полковник войск СС Зепп Дитрих. В 6-ю танковую армию стянуты танковые дивизии СС. Хотя история показывает, что они воюют хуже Вермахта. Фюрер сегодня перекроит всю расстановку сил. План здесь, — Франц постучал по голове пальцем. — И в этом портфеле, — он любовно погладил шероховатую черную кожу.

— Это он помогает?

— Да. Без капитана спецназа Клауса Виттманна, его знаний, новую историю не написать, — разведчик почувствовал, как волна благодарности из правого полушария хлынула к сердцу. От удовольствия расслабился, улыбнулся.

— Посмотрим, как переварят твою кашу американцы, — подвел итог Вейдлинг. — Дай бог, чтобы подавились. Что там Скорцени, готов? — генерал уклонился от дальнейшего разговора по вопросам стратегии операции. Не место.

— А-а, — усмехнулся Франц, прищурив глаза. — Чувствую, мало будет толку. Моя помощь мизерная. Остро не хватает американских танков. Патруль камуфляжные танки раскусит быстро. Но кое-что посоветовал. Основное – избегать встреч с патрулями. Если малочисленны – ликвидировать. Пробиваться вглубь, обходя блок-посты. Всем диверсантам знать наизусть название штатов и их столиц. Уточнить лучшие команды по баскетболу и регби. В общем, всякую чушь надо знать во время проверки. Хотя, что стукнет в голову рядовому из Луизианы, разве узнаешь? Это сводит на нет подготовку. Но шуму будет много.

— Ладно, оставим эту тему. Помолчим, — генерал отвернулся. Откинул голову на маленькую подушечку. Дождь слабел. Впереди набегали светлые облачка. — Мы не опаздываем, Франц?

— Клебер, вы следите за дорогой?

— Так точно, господин подполковник. Идем по графику. Через пятьдесят километров Бад Наухайм. На выезде от КПП нас встретит патрульная машина и сопроводит до штаба. К 17 мы будем на месте. До совещания у вас останется один час.

— Хорошо, Клебер. Продолжайте в том духе. Оставьте только в покое русский жаргон. Многим это может показаться странным…

— Я думаю, не более чем появление наших танков в Париже? — Михаил засмеялся.

— Это будет катастрофой для Эйзенхауэра, — засмеялся и Ольбрихт.

— Мы же этого и добиваемся, господин подполковник.

— Я ценю ваш тонкий юмор, Клебер. Но пока нам не до шуток. Вы сами прекрасно это понимаете.

— Да, пока не до шуток, — Миша отвернулся. Брошенный на дорогу взгляд был жестким и решительным…

Темно-серый «Хорьх», как по расписанию, подкатил к КПП штаба Западного фронта. Дальше требовалось идти пешком. Степан, чувствуя за собой вину, ласточкой вылетел из машины. Шефу открыл дверь с должным подобострастием. Взгляд робкий, лилейный.

Франц оперся об руку Криволапова. Сощурился. Лучи заходящего солнца били в глаза. Погода прояснилась. В Бад Науйхайме дождя не было. — Степан, ты не в обиде на меня?

— Какая обида, господин подполковник? Все по делу.

— Молодец, что самокритичен. В другой раз будь внимательнее на дороге. Ты отвечаешь за наши жизни. А они нынче в очень большой цене. Понял?

— Так точно, понял, господин подполковник. Ваша бесценная жизнь будет находиться под моей надежной охраной, — глаза Степан озорно засверкали.

— Ну-ну, буду надеяться.

— Разрешите, господин генерал? — Криволапов засуетился, помогая вылезти из машины Вейдлингу. У того затекли ноги. Выглядел командарм разбитым и больным.

Одновременно с Криволаповым ступил на брусчатку адъютант Ганс Клебер. Он усмехнулся, глядя на ретивость водителя, подумал: — Покрутись, покрутись, холуйская морда. Придет и твой черед держать ответ перед Родиной, — но Михаила в меньшей степени беспокоил танкист-предатель. Были дела важнее. Разведчик оглянулся. На автостоянке большое скопление лимузинов. Множественная охрана СС патрулировала по периметру штаба. Возле контрольного пункта стоял в боевой готовности тяжелый бронеавтомобиль «Пума». — Важное логово, — промелькнула мысль. — Вот бы взорвать к чертовой матери этот гадючник. И войне конец, — Миша взбодрился от навеянных чувств.

— Клебер, не вижу причины для улыбок, идите сюда, — фамильярно позвал Михаила Ольбрихт. — Вам задание. Мы ночуем здесь. Поэтому, распорядитесь насчет гостиницы. Она недалеко, за углом штаба. Кроме того, проконтролируйте ужин и размещение охраны. Там перекусите сами.

— Я хотел…

— Нет, вы мне больше не понадобитесь. Пропуск для вас не заказан.

Миша застыл в недоумении. Сдвинул брови, насупился. — Я думал…

— Нет, господин обер-лейтенант. Вам нечего тереться в штабе. Здесь недолюбливают фронтовиков. Кроме того, сегодня тотальная проверка службой безопасности. Я решил не подвергать вас лишним расспросам о месте контузии и вашем послужном списке. Отдыхайте, Клебер. Отдыхайте, — настойчиво добавил помощник фюрера. — Дополнительные указание вы получите завтра.

— Слушаюсь, господин подполковник, — козырнул Михаил, с досадой направился к бронетранспортеру охраны…

Ольбрихт и генерал Вейдлинг, пройдя контрольную проверку, сдав оружие в приемной, вскоре оказались на втором этаж в фойе конференц-залы. Их удивила восторженная атмосфера, царящая в среде генералитета. Взволнованные лица командиров дивизий, уверенная жестикуляция ветеранов с крестами и нашивками ранений, подобранная охрана СС на каждом углу и у каждой двери – все говорило о важности и торжественности прошедшей политической встречи с нацистским вождем. Военные с жаром обсуждали речь фюрера, готовились к наступлению.

— Господин Ольбрихт! Одну минуту, — кто-то окликнул Франца. Он оглянулся. К ним спешил, с застывшей неестественной улыбкой, бригадефюрер СС Шелленберг. Несмотря на устрашающую форму СС, он не был похож на матерого ворона политической разведки рейха. Генерал выглядел тщедушным клерком средней руки. Впалая грудь кричала о его физической неразвитости. — Рад видеть вас, господин Ольбрихт, — Шелленберг лодочкой подал руку. Дряблое, неискреннее пожатие.

— …Заметь, Франц, этот человек руководит военной разведкой Третьего рейха, а ведет себя суетливо, как школяр. Смотри, какие масляные, бегающие глазки. Он заискивает перед тобой.

— Это игра, Клаус. Поговаривают, он хитрый лис.

— Не похоже. Но будь бдительным. Не говори лишнего. Он не знает о твоих возможностях. Только догадывается. Долго искал с тобой встречи, наконец, появился повод.

— Учту, спасибо. Если что, помогай.

— Справишься сам. Он недалекого ума разведчик. Выдвиженец и карьерист. Не более того. Хотя подмял под себя не только внешнюю разведку, но и основную часть Абвера. Ему явно фартило по службе…

— Вам, генерал, мое почтение, — Шелленберг пожал руку генералу Вейдлингу с небольшим наклоном головы. — Окажите любезность, генерал-лейтенант. Мне необходимо поговорить с подполковником Ольбрихтом наедине. Вы не против этого? Вас, кажется, искал Гудериан. Он в зале с генерал-фельдмаршалом Моделем. Пройдите к нему.

— Спасибо, бригадефюрер. Франц, где мы встретимся?

— Вы меня не ждите. После совещания я вас сам найду.

Когда Вейдлинг удалился, маска любезности слетела с Шеллленберга. Главный разведчик рейха повел бесцеремонный разговор. — Я буду говорить прямо и кратко, подполковник. Времени у нас мало.

— Слушаю вас, бригадефюрер. Чем я мог заинтересовать такое серьезное ведомство?

— Вы везунчик, подполковник.

— Объяснитесь точнее, господин бригадефюрер, — глаза Франца стали темнеть, шрам зарделся. Он как барс сжался, приготовился к прыжку.

— Не умничайте, Ольбрихт. Вы отлично понимаете, о чем я говорю.

— И все же, мне интересно знать из ваших уст причины такого внимания к моей скромной персоне.

— У меня к вам, подполковник, много вопросов, а ответов вразумительных нет, — скривив пухлые губы, выдавил Шелленберг. — Первый. Как вам удалось выбраться живым этой весной из глубокого тыла русских? Ценой ли только гибели тридцати разведчиков танкового взвода? Не чудо ли это, подполковник?

— Это все?

— Нет, не все. При помощи каких странных обстоятельств вы остались в живых во время английского покушения? Это вторая тайна, подполковник.

— Что вы еще хотите от меня узнать? — процедил Ольбрихт. Франца раздражало бестактное поведение блеклого начальника 6-го отдела РСХА. Их разговор принимал форму допроса.

— Вы стали приближенным к фюреру за одну встречу до такой степени, — чуть повысил голос Шелленберг, — что гестапо бессильно проверить вас на предмет лояльности к рейху? Это вообще загадка для нас.

— Бригадефюрер, я полагаю, что ваше ведомство работает не так грубо как ее шеф. Вы идете напролом как Дортмундский носорог.

— Ну что вы, дружище Ольбрихт, — эти вопросы на слуху в каждом почтенном военном ведомстве, не говоря о 4-м отделе Мюллера. Костоломы с четвертого этажа на Принц-Альбрехтштрассе спят и видят вас в своих подземных казематах. Однако на их действия в отношении вас наложено вето «не трогать». И знаете, кто его наложил? Лично Гиммлер, по указанию фюрера. Вы, можно сказать, национальный герой. Иначе вами бы давно занялось ведомство Мюллера. Неугомонный баварец ведет постоянный поиск и обезвреживание врагов рейха.

— А вы – интеллигент и вам это претит?

— Да, мои руки чисты при любой проверке. Мы расходимся с Мюллером в методах и формах работы с заинтересованными субъектами. Поэтому ваше дело не лежит у него на столе.

— Я учту вашу любезность, бригадефюрер. Что вы хотите от меня конкретно?

— Совсем немного. Я хочу предложить вам сотрудничество с нами. В связи с этим, предлагаю встречу в тихой, непринужденной, заметьте, непринужденной обстановке на ваших условиях. Я хочу подружиться с вами, подполковник.

— Вы хотите купить дружбу некоторым умалчиванием, как вам кажется, подозрительных фактов из моей биографии? Я правильно вас понял, бригадефюрер?

— Вы догадливы, Ольбрихт. Но не только это. Вы мне интересны как незаурядная личность. Только незаурядная личность может так высоко взлететь по службе, не обжегши крыльев.

— У вас тоже, бригадефюрер, завидный карьерный рост. Чтобы в 33 года возглавить внешнюю разведку службы безопасности рейха, надо хорошо постараться грести по течению.

Щеки генерала порозовели. — Речь не идет обо мне, Ольбрихт. Моя репутация безупречна. Речь идет о вас. И мне небезынтересно знать, кто окружает фюрера и какие реляции ему составляет. Куда они могут привести нацию. Поэтому, — Шеленберг оглянулся по сторонам, ерзая на месте, тихо проговорил: — Я предлагаю встречу на ваших условиях.

— Это указание Кальтенбруннера, или рейхсфюрера СС? — Франц впился в мелкое лицо Шелленберга.

— Нет, это моя инициатива, — шепотом произнес Шелленберг, не отводя глаз.

В эту минуту открылась тяжелая распашная дверь. В проеме показался главный адъютант фюрера Бургдорф. Он повел головой и громко подал команду: — Господа генералы, прошу зайти в зал на закрытую часть совещания.

— Ольбрихт, — заторопился Шелленберг. — Что вы скажите на мое предложение?

— Я подумаю и дам вам знать, бригадефюрер.

— Тогда, до встречи. Ловлю вас на слове.

— До встречи. Только в нынешних условиях перед операцией мне трудно что-либо обещать. Вы идете в зал?

— Нет, подполковник. Технические вопросы операции «Стража на Рейне» – не в моей компетенции. Удачи вам, — вялое, неискреннее пожатие.

До чего скользкий тип, подумал Франц, входя в зал. Заметив адъютанта Бургдорфа, Ольбрихт уверенной походкой направился к нему. В левой руке он держал черный портфель с секретными документами для фюрера…

Адольф Гитлер, опершись о стол президиума, изучающе всматривался в лица приглашенного генералитета. Прищурился. Июльское покушение давало знать. Слабое зрение и слух – последствия взрыва.

Генералы рукоплескали ему. Он знал и помнил их поименно. Старшие командиры взлетели по службе на его глазах. Он вручал им генеральские, маршальские погоны и кресты. Он, Главнокомандующий вооруженными силами Германии, имея только официальное звание "ефрейтор", снимал их с должностей и возвышал, приближая к себе.

В первом ряду сидели командующие армиями: 5-й танковой – длинноногий, сухощавый Хассо фон Мантойфель, 6-й танковой – лысеющий крепыш Зепп Дитрих, 7-й – очкарик Бранденбергер. Эти армии он объединил в Группу армий «В». Командование доверил лучшему фельдмаршалу Рейха мужественному и бесстрашному Вальтеру Моделю. Тот всегда его выручал в сложных безвыходных ситуациях на фронтах. За что и получил имя «пожарник фюрера», губы фюрера дрогнули в усмешке – не возражаю. Рядом с Моделем главкомы других Групп армий. «G» – Хауссер. Его дивизии расположились южнее Арденн. «H» – Бласковиц. Этот сдерживает англичан и канадцев в северной части фронта.

Гитлер переместил взгляд на край первого ряда. Ухмыльнулся, узнав неуступчивого, опального Гудериана. Не быть ему фельдмаршалом, промелькнула ехидная мысль. Строптивость и неуважительность – плохая черта в продвижении по службе. Генерал Вейдлинг стоит рядом. Он запомнил этого волевого, умного генерала. Утвердил на высокую должность. Посоветовал друг и соратник Альберт Шпеер. Пусть командует. Танковая армия нового, бригадного типа – их детище. Состоит не из отяжеленных танков дивизий, а мобильных танковых бригад: слаженных и постоянных. С подвижной ПВО, со своим штурмовым десантом и боевыми машинами поддержки танков, с тесной взаимосвязью со своей разведкой. Новое слово в развитии германских бронетанковых войск. Резервная армия – его козырная карта в операции. Сегодня он приоткроет занавес. Генералитет восхитится его талантом, услышав о новациях в армии.

Рейхсканцлер окинул взглядом членов президиума. Рядом справа начальник штаба ОКВ Вильгельм Кейтель, начальник оперативного управления штаба Альфред Йодль. По левую руку – Главком войск Западного фронта престарелый Рундштедт. Конечно, рейхсминистры авиации и вооружений Герман Геринг и Альберт Шпеер. Справа позади, за отдельным столиком, разместились адъютант и его помощник Ольбрихт. Адольф Гитлер повернул голову. Остался довольным их присутствием. Подполковник Ольбрихт только что передал ему уточненные документы операции. Он знает, о чем идет речь. Накануне согласился с перераспределением сил и направлений ударов. Он поверил в магию предвидений молодого офицера. Конечно, он выложит все изменения, как факты своих ночных раздумий. А почему бы и нет? На то и помощники, чтобы помогать.

Голова фюрера чуть подрагивала в такт рукоплесканиям. Отчего волосы слегка сползли на левый глаз. Лицо серое, болезненное. Но взгляд дерзновенный, немигающий. Глаза не слезятся, горят таинственным блеском. Сзади фюрера огромное нацистское полотнище. По бокам два гвардейца СС. Гвардейцы у каждой двери.

Его речь в политической части совещания, вызвала фурор среди элиты Рейха. Все рукоплескали. Гиммлер отбивал ладони пуще всех. Отпросился по делам. Чепуха. Какие дела? Здесь решается судьба нации. Что-то не нравится ему Генрих последнее время. Но эта мысль быстро ушла. Глядя на неистовство генералов, он вновь почувствовал уверенность и силу. Вновь, словом может зажигать армию на великие свершения. Вновь полон сил и энергии. Вновь может сопротивляться и побеждать, сопротивляться и нести знамя третьего Рейха вперед. Овации – тому подтверждение.

А когда он произнес накануне: — Либо мы победим, либо безропотно покинем авансцену истории, — зал скандировал "Хайль Гитлер". Эту фразу надо обязательно повторить.

Рейхсканцлер выпрямился, приподнял руку. Зал притих. Десятки опьяненных нацизмом глаз устремились на вождя.

— В жизни Германии наступил тот исторический момент, — начал выступление фюрер после долгого молчания, — от исхода которого, зависит дальнейшая судьба нации. Я уже говорил и вновь повторяю: — Германия так расположена в Европе, что ей нужно постоянно всем доказывать свое величие и превосходство: французам и англичанам, русским и американцам. Доказывать мощью промышленности и армии. Но этого мало. Чтобы выжить в обстановке надвигающейся американской и русской опасности, — голос фюрера вибрировал, глаза налились кровью, — нам нужно побеждать. Ибо сильнейший правит миром. Только он определяет, что такое справедливость и мораль. Мы, и только мы вправе определять пути развития цивилизации. Немцы – законодатели высшей европейской культуры. Мы выходцы из превосходной арийской расы и уже этим имеют право считаться быть первыми, управлять другими низшими расами. Это – основа национал-социалистской идеологии. Но это право нужно завоевывать в сражениях. Победа требует напряжения всех сил, борьбы до последнего патрона, до последнего вздоха.

В зале кто-то выкрикнул здравицу в честь фюрера. Гитлер, как умелый дирижёр людского оркестра, не позволил себе прерваться в начале речи. — Но, нам фатально не везет в борьбе с русскими. Несмотря на доблесть наших солдат и превосходство оружия их победить невозможно. С русскими надо договариваться.

Генералы замерли. Они впервые услышали откровения фюрера такого масштаба. Глаза вытаращены, лица вытянуты вперед. Что скажет еще вождь?

— Французов и англичан мы били неоднократно. Разобьем и теперь. Несмотря на полчища американцев, высадившихся в Европе разобьем и американцев. Янки вплотную придвинулись к границам Рейха. Готовят зимнее наступление. Но мы их перехитрим. Мы не будем ждать, когда Эйзенхауэр первым нанесет удар. Мы упредим его! — Гитлер выскочил из-за стола. Сжимая и потрясая кулаками, прохрипел: — Меч Зигфрида разрубит эту жирную заокеанскую гидру надвое. По кровавому следу мы пустим новые танковые дивизии, бригады. Они завершат окружение армий напыщенных вояк Монтгомери и Брэдли. Дороги на Антверпен и Брюссель будут открыты. Жалкие остатки недобитого врага наши ветераны сбросят в океан. Это будет второй Дюнкерк: неожиданный, дерзкий, победоносный! — Гитлер вошел в состояния экзальтации. Его шатало. Стала заметно дергаться левая рука. Глаза выпучились, заслезились. Но сил для продолжения восторженной речи еще хватало. Пятясь, Гитлер уперся в стену, где висела огромная карта Западного фронта. Не оглядываясь назад, как фокусник, здоровой правой рукой одернул шторку, воскликнул: — Эта битва произойдет здесь! — костлявая, подрагивающая пятерня глухо накрыла область Арденн.

Военная публика ахнула, вскочила.

— Именно здесь, в Арденнах, произойдёт историческое победоносное сражение. Именно здесь нас не ждут.

Фюрер мельком взглянул на карту. Рот застыл в неестественной кривой улыбке. Лицо пылало от возбуждения. Волосы были разметаны и сползли на левую сторону. Глаза горели неистовым огнем. Он был доволен собой. Тренировка не прошла даром. Фокус удался.

— Вы спросите меня, когда этот день наступит? — Гитлер отвернулся от карты, скособочился, голова ушла вперед. — Стратегическая наступательная операция «Вахта на Рейне» начнется в 5.30 утра 13 декабря 1944 года.

Зал взорвался овациями. С задних рядов летели здравицы в честь фюрера. Даже скептически настроенный начальник штаба ОКВ Вильгельм Кейтель сделал несколько сдержанных хлопков.

Вождь нацистской Германии улыбнулся. Бескровные тонкие губы расползлись по горячечному, возбужденному лицу. Голова подергивалась на худой, увядшей шее. Гитлер удовлетворен признанием полководческих способностей. Великий стратег! Не сдерживая восторженных чувств, толпа ревела у стола президиума.

— Видите, Кейтель, — высокомерный кивнул фюрер начальнику главного штаба, — как поддерживают нас генералы. А вы противились моим замыслам в организации операции.

Фельдмаршал снял монокль и близоруко улыбнулся. — Признаю свою ошибку, мой фюрер. Был скоропалителен и недальновиден. Теперь дело стоит за малым: начать операцию и разбить американцев.

— Да-да, начать и разбить. Вы правы хоть в этом. Записывайте, Йодль, что я скажу, — Гитлер зыркнул на начальника оперативного руководства Верховного главнокомандования Вермахта. — Директива с окончательными изменениями в операции должна пойти завтра в войска.

— Я во внимании, экселенц.

— Вы хорошо спите, генерал?

— Не жалуюсь. К чему этот вопрос, мой фюрер?

— То-то, вижу, сидите бодрячком. Я, относительно вас, плохо сплю. Все потому, что из головы не выходят мысли о направлениях главного удара. Сегодня только под утро заснул. Видел сон. Он меня взволновал пророческим негативом. 6-я танковая армия СС не будет иметь успеха в наступлении. Моя бронетанковая гвардия под командованием Зеппа Дитриха завязнет в густых лесах на севере Арденн. Вы представляете это? Она не пробьется к Маасу! Слезы текли градом. Я терял силы. Утром плохо завтракал. Было отвратительное несварение двух яиц и ломтика сыра. Даже капли доктора Морелля не помогли. Хотел отменить совещание и не лететь к Рундштедту. Виной тому – плохой сон. Предчувствие опасности меня ни разу не подводило. Несмотря на это, решил не переносить совещания. Потому, господа, — голосовые связки фюрера завибрировали сильнее, — что меня осенила свежая мысль. Я меняю стратегию наступательных ударов.

— Мой фюрер, это невозможно! — привстал Йодль, громко отодвигая стул. — План и карты сверстаны и доведены до командующих. Есть риск просчетов. Войска приведены…

— Не паникуйте, Альфред! — бесцеремонно перебил Йодля нацистский вождь. — Вы забывайте военные уроки старого Мольтке. Он когда-то изрек великую мысль: «Без большого риска большие успехи невозможны». Надо рисковать, генерал. И вообще, мне пора к боевым генералам. Наша пауза затянулась. Они уж точно понимают, что на войне без риска не обойтись. Я кратко доведу новые стратегические задачи. Вы переложите их в удобоваримые штабные указания и директивы.

— Да, мой фюрер, все будет исполнено, как вы укажете, — поддержал Йодля начальник штаба ОКВ. — Говорите о своих новациях. Директиву мы подготовим.

— Хорошо, вы меня уговорили, пойду к генералам.

— Адольф, мы вас поддерживаем, идите, — улыбнулся Рейхсканцлеру Геринг. — Мы – с вами.

— Да? — фюрер скользнул отсутствующим взглядом по холеным лицам министров. Промолчал. Он был уже там, на трибуне, во власти подготовленной речи.

Поправив, сползшиеся волосы, зашаркал к генералам. Доклад подполковника Ольбрихта лежал нераскрытым на столе. Гитлер знал его содержание наизусть. Несмотря на общее болезненное состояние, память фюрера была идеальной. Поднявшись на трибуну, повел разговор, тихим, слабым голосом, с добавлением более высоких или низких тонов, в зависимости от содержания текста. В лица не всматривался. Голова приподнята, раскачивается. Фюрер настраивался на ораторскую волну.

— Немецкий народ, национал-социалистическая рабочая партия Германии, — лился болезненный с хрипотцой тенор вождя, — ждет от нас решающих действий. Нация в смертельной опасности. Со всех сторон нас окружают враги. Они готовят коварные планы по захвату Берлина. Ждут, не дождутся падения третьего Рейха. Но мы этого не допустим. Чтобы избежать катастрофы, Верховный штаб Вооруженных Сил Германии разработал план операции «Стража на Рейне».

Цель операции – уничтожение сил противника севернее линии Антверпен – Брюссель – Люксембург. Этим мы добьемся решающего поворота хода войны на Западе. Заставить Англию и Америку пойти на перемирие можно только, разбив их армии. Высвободившиеся войска бросим на Восточный фронт. Переломим и там ситуацию в нашу пользу. 13 декабря будет началом нашего победного движения на Запад, затем на Восток.

К операции привлекаются около трехсот тысяч солдат и офицеров Вермахта и СС, полторы тысячи танков, 1230 орудий, около 1000 самолетов.

Основной ударной силой в наступлении будет сформированная фронтовая группа «В» под руководством генерал-фельдмаршала Моделя. — Гитлер устремил взгляд на фаворита. Тот ответил легким поклоном.

— Однако замечу, — фюрер сделал паузу, — наступление не пойдет тремя основными ударами группы на широком фронте, как спланировано ранее и утверждено директивой. Я меняю наступательную стратегию. Наступление произойдет одним сверхмощным ударом 5-й танковой армии в Арденнах через проход «Лошайн». Генерал Хассо фон Мантойфель?!

47-летний худощавый генерал немедля поднялся с первого ряда. Взгляд пристальный, уверенный.

— Вам, Хассо, я переподчиняю 2-й танковый корпус СС – командир группенфюрер Вилли Биттрих, из 6-й ТА, а также 9-ю и 11-ю танковые дивизии, снятые с Восточного фронта. Вам, командующему основной танковой группировки, ставится главная задача в наступлении. В течение семи дней вы должны выйти к реке Маас между Намюром и Динаном. После чего сходу, при поддержке скрытого десанта, форсировать реку, не дав противнику взорвать мосты. До этого времени разгромить 8-й американский корпус Мидлтона и захватить Бастонь. Считать захват Бастоня первостепенной задачей армии на первом этапе наступления. Любой ценой город должен быть взят. Никакие причины срыва не принимаются. Вы осознаете свою ответственность, генерал?

— Да, мой фюрер. Мне задачи ясны.

— Это прекрасно, Хассо фон Мантойфель. Ваша группировка должна прошить американский бронированный щит, как подкалиберный снаряд: стремительно, мощно, разрушающе. До 21-го декабря проход в Арденнах должен быть завершен. До этого числа будут стоять сильнейшие туманы. Американцы лишатся преимущества в авиации. Это огромный плюс для вас. Помните об этом всегда. В созданный вами проход ворвется 1-я резервная армия генерал-лейтенанта Вейдлинга. Танковые бригады нового типа, со штурмовыми батальонами и ракетной ПВО, выйдя на оперативный простор, устремятся на Брюссель и Антверпен. Это будет лебединая песня наступления. Триумф нашего оружия! — Гитлер закатил глаза, вознес правую руку, левая рука непослушно свисала, дергаясь. Из генеральских рядов новь послышались хлопки.

— Вы будете не одни, Мантойфель, — с напором продолжил фюрер. — С правого фланга вас будет поддерживать 6-я танковая армия Дитриха. Ее войска, вместе с армией Бласковица, после охватывающего удара с севера, окружат 21-ю группу армий Монтгомери. С левого фланга вас будет поддерживать 7-я армия Бранденбергера. Она вместе с силами Хауссера, после охватывающего удара, окружит 6-ю американскую группу Дэверса. Конечно, их удары будут сдерживающими, не такими мощными. Но они защитят вас с флангов. Они оттянут на себя значительные силы Паттона и Ходжеса. Им в помощь выделено по одной бронетанковой дивизии. Они вот-вот подойдут из Норвегии. Но до этого момента должен хорошенько поработать Отто Скорцени. Вы хорошо меня понимаете, Хассо фон Мантойфель?

— Да, мой фюрер. Я оправдаю ваше доверие.

— Дерзайте, генерал, дерзайте! С нами будет бог! Мысленно буду я с вами… Где мой, Оттто? — фюрер устремил взгляд на задние ряды, выискивая любимца.

— Я здесь, мой фюрер, — с третьего ряда вскочил гигант-полковник. Глаза преданно горели. Уродливый шрам на всю левую щеку, как отпечаток студенческих дуэлей на шпагах, устрашающе рделся.

— Отто! Вы готовы сеять панику и страх в сердцах янки в тылу врага?

— Да, мой фюрер. Американцам мало не покажется. 150-я танковая бригада готова провести операцию «Грифон» жестко и решительно.

— Отлично оберштурмбаннфюрер. Я рад, что доверил вам это сложное дело. Не подведите меня, Отто. Садитесь… Где оберштурмбаннфюререр СС Пайпер?

— Командир 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» бригадефюрер Вильгельм Монке, — с края второго ряда подскочил худощавый комдив. — Мой фюрер, Пайпер не приглашался на совещание.

— Тем лучше, Монке. На вашу дивизию возлагаются архиважные задачи. Дивизия носит мое имя. Не подведите меня, генерал. Первая задача – захватить у Ставло, во время наступления, находящиеся там гигантские склады с нефтепродуктами. 12 миллионов литров горючего – это манна небесная для нас. В лесистой местности дивизии трудно развернуться. Вы будете работать боевыми группами. Основную боевую группу, которой вы поручите эту задачу, не должен возглавлять Пайпер. Любой другой офицер, но только не Пайпер.

— Оберштурмбаннфюререр СС Пайпер мужественный, решительный командир. Почему не Пайпер, мой фюрер?

— Почему? — глаза рейхсканцлера налились кровью. Он не любил, когда ему задают вопросы. — Потому, — сорвался на фальцет фюрер, — что он слишком нарицательная фигура, генерал! Он не умеет прогнозировать последствия своих действий. В общем, Пайпера не ставить. Это приказ!

— Я выполню приказ, мой фюрер!

— Это не все. Глубже в тылу, у местечка Спа, расположен главный штаб 1-й американской армии. Доставьте мне командующего генерала Ходжеса. Можно мертвым, но лучше живым. Не упустите шанс, Монке, получить мечи с брильянтами.

— Откуда у фюрера такая секретная разведывательная информация, Альфред? — начальник штаба ОКВ наклонился к Йодлю. — Ваша заслуга? Шелленберга? Что-то не видно этого хлюста в зале.

— К сожалению, не моя, фельдмаршал. Но и не Шелленберга. Это точно. После разгрома Абвера, Шелленберг, получивший право управлять этим тайным монстром, глубоко не роет. Это не гигант Канарис. Я скептически отношусь к его способностям в разведке. Подковерная мышь. Он и сейчас улизнул от ответственности.

— Жаль. Приходится только удивляться прозорливости фюрера. Что во сне человеку не приснится?

— Возможно это сон, фельдмаршал. Но боюсь, без оккультизма здесь не обошлось. — Начальник оперативного управления невзначай оглянулся назад, где сидел Ольбрихт.

— Я выполню ваши задачи, мой фюрер, — бесстрастным, твердым голосом рубанул худощавый комдив Вильгельм Монке.

— Садитесь, генерал. Мне следует поверить вам, чтобы не нарушать гармонию совещания.

— Зепп Дитрих, — фюрер нашел глазами в первом ряду командующего 6-й танковой армией. — Возьмите под самый жесткий контроль выполнение задач 1-й танковой дивизии СС. Особенно, что касается захвата нефтепродуктов. Склады с горючим должны быть в наших руках любой ценой. Это приказ.

— Слушаюсь, мой фюрер, — бывший охранник СС щелкнул каблуками.

Фюрер махнул рукой и устало придвинулся к карте Западного фронта.

— Таким образом, господа! — рейхсканцлер повысил голос, концентрируя внимание генералитета. — К Рождеству положение на Западном фронте должно выглядеть следующим образом, — схватив красный карандаш, Гитлер решительным движением провел жирную стрелу от «линии Зигфрида» через Арденны до Брюсселя с ответвлением на Антверпен. Далее очертил два огромных котла севернее и южнее Арденн.

— Усиленная 5-я и 1-я резервная танковые армии разбивают Брэдли, замкнув окружение группировок Монтгомери, Дэверса, Паттона по всему левобережью реки Маас. В этих котлах, — проскрежетал фюрер, — будут уничтожены лучшие американские и английские дивизии. Второму Дюнкерку быть! Мы на пороге великих побед. Германия непобедима… — рот Адольфа Гитлера от неистовства был перекошен. Брызгала слюна. Лицо воспалено. Выпученные глаза сверкали дьявольским огнем. — Вы спасете нацию, спасете третий Рейх. Вперед, на завоевание мирового господства. Вперед, тевтонские рыцари. Либо мы победим, либо безропотно покинем авансцену истории… — фюрер шатался, словно пьяный. Ноги подкашивались, не держа тела. Он слабел на глазах. Голосовые связки хрипели: — Либо мы победим, либо безропотно покинем авансцену истории. Либо мы победим…

Фюрер осел.

Генералы вскочили. Кто-то закричал: — Скорее врача! Воды! Фюреру плохо!

К Гитлеру бросился главный адъютант Бургдорф, подхватил от падения, усадил на стул. Расстегнул ворот рубашки. Проверил пульс…

Веки фюрера дрогнули. На лице заиграла наивная, полудетская улыбка. Рукой он попытался закрыться от яркого света люстры. Дрожащие губы невнятно произнесли слова извинения. Адъютант немедля достал из кармана баночку с пилюлями. Вложил таблетку в рот фюреру. — Запейте, экселенц. Это ваши таблетки для снятия усталости. Таблетки Дальмана. Вот вода.

Гитлер сделал несколько глотков. Лекарство с кокой, кофеином и сахаром взбодрило вождя. — Устал… Спасибо, Вилли… Объявите всем, что совещание закрыто… — апатично взмахнул рукой.

— Господа, совещание закончено. Рейхсканцлер работал ночью. Он остро нуждается в отдыхе.

На генералов, сбившихся в кучу возле фюрера, взволнованно перешептывавшихся, взирали пустые, безучастные глаза…

ГЛАВА 3

7 декабря 1944 года. Берлин, квартира Ольбрихта.

Хиршберг. Тюрингия. Германия. Диверсионно-подготовительный лагерь.

С приближением операции «Вахта на Рейне» Франц Ольбрихт почувствовал нарастающее беспокойство за исход будущего сражения. Одно дело, лежа на Лазурном берегу Ниццы, рассуждать с Клаусом о роли личности в истории и появившихся возможностях повлиять на исторический ход мировой цивилизации. Другое дело – вмешаться в происходящие события и попытаться изменить направления исторического развития государств. Ежедневно нервничать, ждать результаты, не понимая и не осознавая до конца, возможные последствия этого вмешательства.

Все чаще возникала мысль – не профанация ли вообще их идея?

Ведь, по сути, они могут повлиять только на первую стадию операции. Они могут управлять ситуацией на кратком временном отрезке. Далее исторические процессы будут развиваться сами, без их вмешательства. И главное – нет гарантий, что новое развитие даст планируемый конечный результат, а не тот, который идет по схеме, предначертанной свыше.

Францу явно не хватало более глубоких знаний об операции. Сведений, полученных от Клауса, было недостаточно для управления столь масштабным сражением. Ему также не хватало боевого опыта, стратегического мышления. Он не мог расставлять дивизии и генералов, словно фигурки на шахматной доске, давать грамотные подсказки Моделю и Генштабу. Это был не его уровень. В одном он твердо был убежден, что нужно взять Бастонь, захватить склады с горючим. Без этих первых успехов говорить о победе будет сложно. Но даже в разработке этих малых операций, в большой, начинающей игре, были неясности. Во-первых, появились сомнения в успехе неожиданного захвата Бастоня русским десантом. Удержания ими города до подхода основных сил. Как ведал Клаус, 4 немецкие дивизии сходу не захватят город. 101-я американская воздушно- десантная дивизия войдет в город раньше, чем немецкие части начнут осаду. К операции подключатся еще четыре немецкие дивизии. Но городок, где проживало 13 тысяч жителей, будет неприступен.

Во-вторых – появились сомнения в лобовой атаке на склады у Ставло. Успеют ли танкисты захватить нефтепродукты, прежде чем их взорвет охрана? Не лучше ли здесь провести специальную операцию в составе диверсионной группы?

Эти вопросы терзали сознание и душу Франца после совещания у фюрера. Они беспокоили и в эту туманную ночь. На перекидном настольном календаре оставалось пять незачёркнутых листков.

Франц широко зевнул, перевернулся лицом к спящей Марте. Спит, как сурок, — позавидовал он. — Прав был кайзер Вильгельм II, утвердивший лозунг идеальной женщины в Германии из четырех "К": Kinder, Küche, Kirche, Kleider – дети, кухня, церковь, платье, других нет забот, а нам – война, да пушки. Пушки… хлопушки… Нужно ехать к русским десантникам, — неожиданно ворвалась мысль. — Да, ехать к русским. Посмотреть на их подготовку. Выслушать мнения командиров. Русские мыслят нестандартно в сложной ситуации. Главное, что скажет комбат Новосельцев? После Бухенвальда он виделся с ним один раз. Ему выполнять задачу. Обязательно заберу с собой майора Шлинке. Клебер уже находился в лагере. Пусть русская разведка взбодрится. Вместе что-нибудь придумаем. Теперь спать, — придя к этому решению, Францу стало легче. Веки потяжелели. Дыхание замедлилось. Мышцы расслабились.

— Новосельцев… комбат… штрафбат… — в дреме прошептали губы. Засыпая, Франц потянул одеяло, задел локтем жену.

— Франц? — подала голос, разбуженная Марта.

— Спи, случайно задел.

— Ты не спишь? Который час? — девушка открыла глаза.

— Поздно. Спи.

Щелкнул ночник. Марта приподнялась, взглянула на часы с золотым браслетом – свадебный подарок, ужаснулась:

— О, Божья Матерь! Без четверти три! Франц, что случилось? Почему не спишь? Солдаты и те спят в это время.

— Что ты пристала? Ляг и спи, — буркнул недовольно муж. — Завтра поговорим.

— Не сердись, дорогой. Я сейчас не засну. Лучше поговори со мной. Может, я смогу, чем помочь? — Марта прижалась к мужу теплой грудью, положила руку на бедро.

— Не смеши, Марта. Делай пилюли в аптеке, помогай отцу. Что ты еще умеешь? — съехидничал Франц, перевернулся на другой бок, не приняв игры Марты.

— Какой ты вредный! — безобидно фыркнула жена, взлохматив Францу волосы.

— Отстань! Я засыпаю.

— Франц! У тебя появились седые волосы? — тонкие брови Марты взлетели вверх. — Бедненький. Совсем извелся в Рейхсканцелярии у фюрера. Дома не бываешь. Жену не ублажаешь…

— Что? — Франц дернулся, как неврастеник, вскочил с постели. Нацистский орел злобно заходил на нательном белье. — Откуда тебе известно, что я служу в Рейхсканцелярии?

— Русский водитель обмолвился. А что, это секрет? — Марта привстала, оперлась на холодную никелированную спинку кровати. — Мне что, нельзя знать, где служит муж? — в голосе чувствовалась обида. — Ты в этом месяце был всего два раза дома. Со мной почти не разговариваешь. Внимания на меня не обращаешь. Превратился в солдафона. Что ни спроси, одни претензии и окрики. Поэтому, я хочу знать, — глаза стали наполняться слезами. — Что случилось, милый? Ты меня разлюбил?

— Опять началось! — Франц ястребом подлетел к жене, грубо схватил за плечи. Сна как не бывало. — Что ты такое говоришь, Марта? Сколько можно повторять? Идет война. Русские и американцы на пороге Рейха. Готовится оборонительная операция. Я весь в работе. Не до тебя сейчас. Пойми ты, наконец! — Франц, словно клещами, сдавливал Марту. Вены на шее вздулись от злости. — Я просто взбешусь от твоих претензий! От твоей бледности и полноты. От твоих слез. От твоего горохового супа. А Криволапов, гаденыш, свое получит.

— Значит, не до меня?…Отпусти, мне больно, — взвыла жена. Слезы хлынули с миндальных глаз. — Значит, не до нашего ре-бе-ноч-ка…?

— Что? О каком ребенке ты говоришь? — пальцы ослабли, выкатились глаза. — Не неси чушь, Марта!

— О нашем ребеночке, Франц. О нашем… — еще пуще заголосила Марта. — Я на пятом месяце беременности… Ты такой внимательный, разведчик, боевой офицер, что даже не заметил, как я понесла плод от тебя…

— О, мой бог! — Франц испуганно отшатнулся от Марты. — Этого не может быть? Нам только ребенка не хватало. Я видел, что ты набрала в весе, но даже мысленно не связывал округлые формы с беременностью. Ну зачем, зачем, Марта? — Ольбрихт, схватился за голову, удрученно забегал по комнате. — Идет война. Я могу погибнуть. И вообще…!

— Вот оно что? — Марта с горечью смотрела на мужа, перестала реветь. — Ты не рад нашему ребенку!

— Причем здесь рад, не рад? Я всегда хотел иметь полноценную семью.

— Не рад, мой суженый, не рад, — утвердительно покачала головой Марта.

— Не в этом дело, Марта. Просто, рождение ребенка сейчас, очень некстати… А может…? — угрюмые глаза загорелись надеждой. Франц уставился на жену, не смея договорить фразу.

Марта онемела от задумки мужа. Она не ожидала подобной реакции на свою беременность. Душа заполнилась раскаленной лавой, состоящей из обиды и возмущения. Молодая женщина поняла, на что толкает супруг. Ей хотелось броситься на Франца, расцарапать до крови лицо, дать звонкую пощечину. Но она была воспитанной немкой. Порывы негодования, несмотря на молодость, сумела быстро затушить.

— Бесполезная выходка, — подумала она. — Мужа-эгоиста перевоспитает только большое личное горе. — Этого не было в жизни Франца. Да и ударить старшего офицера нацистской армии, она не могла. Боялась. Ее поступок истолковали бы в пользу мужа при бракоразводном процессе. Марта не желала развода. Не для того она выходила замуж, чтобы при первой трудности пасовать. Время утихомирит Франца, успокаивала она себя.

Заскрипели пружины. Марта молча сползла с кровати. Пухлым кулачком стерла застывшие слезы, не глядя на мужа, прошлепала мимо. Франц нервничал, ожидая ответа. Взглядом прощупывал, словно рентгеновским аппаратом, ее чуть выступающий животик. Под шелковой ночной сорочкой в утробе матери теплилась новая жизнь. Марта оглянулась только на выходе. Голова была приподнята. В глазах – сдержанность, расчет. — Хорошей ночи, дорогой супруг, — произнесла она сухим официальным тоном. — Завтрак, как обычно, в восемь утра. Отдыхай. И знай, я никому не позволю разбить нашу семью…

Поздно вечером небольшая военная колонна, оставив позади многокилометровый путь, беспокойно въехала в местечко Хельсендорф. Тормоза заскрипели в центре поселка. Машины, вырывая из темноты свободные места, остановились у единственной гостиницы «Фишер». Из первого бронетранспортера выскочил офицер связи. Отдав распоряжение сержанту, направился к вездеходу Ольбрихта. У «Хорьха» уже топтался Криволапов, потирая уши.

— Где подполковник? — бросил старший лейтенант.

— Там, — кивнул водитель, указав на дверь. — Спят, наверное. Не смею беспокоить.

— Мы прибыли, фельдфебель. Будите своего патрона.

— Не смею беспокоить, — заикаясь, выдавил Криволапов. Обида за взбучку затаилась в душе, словно болотная гадюка под корягой. — Не велено.

Рыжий связист растерялся, захлопал ресницами. Негромко стукнул по двери, — Господин подполковник. Мы приехали. Можете выходить.

— Что? Приехали? — сонно отозвался Ольбрихт. — Хорошо, Генрих. Займитесь личным составом. Я сейчас.

Голова – двухпудовая гиря, не поднять. В натопленном салоне улавливался запах бензина. Не хватало кислорода. Угореть можно, проскочила мысль. Франц провел ладонями по распухшему, потному лицу. Помассировал шею, виски. Стало легче. Натянул фуражку, приподнял цигейковый воротник кожаного черного пальто и словно медведь, вылез наружу.

Морозный воздух бодрил. Небо было усеяно множеством звезд. Снег, выпавший накануне, искрился на свету гостиничных прожекторов…

— Ох, хорошо! — вздохнул он полной грудью. — Тишина, как будто и войны нет. Крестьяне живут в свое удовольствие. Чистый воздух, природа, уважаемый труд. — Клаус, хорошо быть крестьянином, как ты думаешь?

— Ты ошибаешься, Франц, — устало отозвался двойник. — Поработай на маслобойке, вычисти коровник от навоза и твоя романтика улетучится. К тебе начальник лагеря бежит. Отдай распоряжение. Идем спать. Чай, семьсот километров отмахали от Берлина на юго-запад.

— Ты что, простудился? Твой голос раздается, будто из ржавого трюма.

— Не обращай внимания. Кажется, афганская пыль и песок засели в бронхах навечно.

— Понятно. Есть более серьезный вопрос.

— Слушаю.

Франц запрокинул голову, разглядывая вечность, спросил: — Действительно, что к началу операции пойдут туманы? Мороз хватает за уши. Млечный путь растянулся на все небо.

— Я тебя когда-нибудь подводил, мой ты сомневающийся?

— Нет.

— Тогда не задавай риторических вопросов. Что знаю я, знаешь и ты.

— Здравия желаю, господин подполковник. Майор Стальберг – начальник штаба контрразведывательной школы РОА. Рад видеть вас.

Франц оторвался от звезд. С удивлением стал разглядывать сухопарого офицера, говорящего с акцентом. На левом рукаве шинели майора выделялся шеврон в виде Андреевского щитка с красным кантом с заглавными буквами РОА. На фуражке не было германского имперского орла. — Вы, русский? — наконец отозвался он.

— Так точно, господин подполковник. Преподавательский состав во главе с начальником школы полковником Тарасовым – все русские. Нас перевели из Летцена, из Восточной Пруссии в октябре 44 года. Сидорин, Кравцов, ко мне, — окриком подозвал солдат начштаба. — Помогите расквартироваться офицерам.

— Хорошо, майор. Поговорим завтра. Покажите нам номера и вы свободны.

— А как же ужин, господин подполковник? — брови Стальберга взлетели, чуть фуражка не свалилась. — Шнапс? Банька? Наши умельцы быстро сообразили, когда узнали о вашем приезде. Может фрейлин-с? — майор заискивающе заулыбался. — В пятой группе у нас обучаются агенты-девушки: санитарки, радистки. Так мы их быстро организуем.

— К свиньям все, майор, — проскрежетал Ольбрихт. Головная боль не проходила. Франц хотел быстрее остаться один. — Готовьтесь к учебно-боевой проверке. Утром я должен иметь светлую голову. Да, принесите в номер стакан горячего чая. Других указаний не будет, — Франц сделал стремительный шаг в сторону гостиницы. Заскрипела добротная кожа пальто. Майор еле успел отскочить.

— Как остальные господа офицеры? — затараторил Стальберг, догоняя Франца. — Мы целый день готовились?

— Остальным это может понравиться, — усмехнулся немец, не останавливаясь. — Но будьте осторожны. Не маячьте долго у них перед глазами. Майор Шлинке недолюбливает вашего брата. Я предупредил вас…

К удивлению начальника штаба группа майора Шлинке также отказалась от баньки, фрейлин и сытного ужина. Единственно истребовав для себя дальнюю комнату гостиницы и, чтобы ужин доставили туда. Когда Ольбрихт заглянул к русским, вся четверка расположилась за столом, налегая на разносолы немецкой и русской кухни. Посредине еды стояла распечатанная бутылка водки. Русские оживились с его приходом. Пригласили к столу. Он не стал задерживаться. Пожелал приятного аппетита, удалился. Группе Шлинке было, что обсудить вместе. Решался вопрос участия в операции. Вся команда в сборе.

Лежа на казенной железной кровати, Франц вновь вспомнил разговор с Мартой. Подосадовал на свою грубость, но вскоре нашел оправдание. А что она хотела? Война. Какие могут быть дети на войне? Только несчастные сироты. О своей гибели он, конечно, не думал. С ним был живой талисман – Клаус. Он выручит всегда. Однако у него будет еще один ребенок. Думать об этом не хотелось. Аборт делать поздно. Да и Марта готова была расцарапать глаза за одну эту мысль. Но какова женушка? Он думал, что она тихоня, а она вцепилась двумя руками. Не оторвать! Как же быть с Верой и Златовлаской? Получается, что у него две семьи? Улыбка – на все лицо. Ну и дела… Мысли перекинулись в Москву. Им скорее хорошо, чем плохо. Ради их благополучия он стал сотрудничать с русской разведкой. Его не обманули, он знает. Русские умеют держать слово. Особенно, если это слово сталинское. Засыпая, он улыбался. От нахлынувших счастливых воспоминаний, от первых днях встречи с Верой – к сердцу шло умиление… Я должен с ней встретиться. Это мое следующие условие…

В это время майор Шлинке, он же майор СМЕРШ Киселев или товарищ Константин за ужином, в просторном номере гостиницы «Фишер», проводил совещание. После нескольких стопок за встречу, он иронично обратился к Михаилу:

— Рассказывай, Медведь, не стесняйся. Дополни свою информацию. Ты у нас на особом учете. Может с Гитлером за руку здоровался?

Миша чуть не поперхнулся картошкой. Глаза выпучились. Лицо покраснело. Как выстрел: — Что это? Недоверие, проверка? Ерунда! Он не давал органам ни малейшего повода усомниться в его преданности Родине. Тогда почему на лице майора госбезопасности ухмылка? — откашлявшись, сдерживая волнение, ответил: — Пока не довелось, Константин. Подполковник Ольбрихт не допустил меня на совещание, которое проводил Гитлер. Свой поступок мотивировал излишней строгостью проверки всех приглашенных офицеров. ухмылка.

— Вот как! Он что оберегает тебя? Может, не доверяет? — в глазах майора светилось любопытство.

Пока Миша обдумывал ответ, Киселев бесцеремонно взял с селедочницы отборный кусок разделанной норвежской селедки. Вожделенно куснул перламутровую спинку. Несколько мизерных косточек, удерживаемых кончиками пальцев, мазанул по тарелке. Превосходное мясо таяло во рту. Голова чуть откинулась назад от получаемого удовольствия. Разделавшись с селедкой, рука офицера потянулась к фарфоровой кружке с холодным пивом. — Что ты молчишь, Медведь? Говори, здесь все свои.

Белорус медлил с ответом. В голове путались фразы на русском и немецком языках. Он взглянул на товарищей, сидящих напротив, как бы ища поддержки и участия в разговоре. Следопыт жадно заглатывал тушеную капусту с обжаренными свиными колбасками, запивая пивом. Кроме тарелки с солидной горкой еды, он никого не видел и не хотел слышать. Гигантский организм требовал основательной белково-углеводистой подпитки. Инга, почувствовав взгляд Михаила, оторвалась от овощного салата. Влажные губы раскрылись в улыбке. Ясные фиалковые глаза излучали тепло, подбадривали разведчика.

— Немец оберегает меня, — обдуманно произнес Михаил. — Боится, что могу вызвать подозрение во время проверки. Следовательно, тень падет и на него. Я считаюсь адъютантом подполковника Ольбрихта.

— Значит, оберегает… Осторожный фриц. Профессионал, — согласился разведчик. — Лишний раз подставляться не хочет. И он прав. Во время серьезной проверки гестапо расколет тебя в два счета. Ведь это так? — глаза Киселева буравили Михаила.

— Зачем вы так со мной? — вспылил Михаил, дернулся с места. — У вас нет оснований мне не доверять.

— Тише, тише, не кипятись, — осадил Михаила Киселев. — Какой горячий! Садись. Даже подтрунить нельзя. Не обижайся на мою иронию, колкие слова. Так положено. Ты же не девица. Конечно, мы тебе доверяем. Центр не видит твоей вины, что ты не попал на совещание к Гитлеру. Центр понимает насколько это сложная задача. Ты нам нужен живой для дальнейших операций. Гитлера рано или поздно мы и так достанем, — майор сжал кулаки. Лицо ожесточилось. В памяти всплыли похоронки на отца и брата. — Этот упырь от нас никуда не уйдет, — процедил офицер. С неприязнью расстегнул серебристые пуговицы немецкого кителя. Вздохнул полной грудью. Устало отвалился на спинку венского стула. Заскрипело высохшее дерево. — Хорошо. Продолжим разговор. Доложи, как чувствуют себя русские военнопленные. Будет от них толк? Уж очень они были заморены голодом и непосильным трудом. Я видел их в Бухенвальде – кости да кожа.

— Неплохо себя чувствуют, — сбивчиво стал докладывать Михаил. Обида медленно отступала. — По сравнению с лагерем смерти – это курорт. Заживили раны, нарастили мясо. Правда, часть офицеров умерла по дороге от дистрофии. Двадцать три человека вновь отправили в лагеря из-за непригодности к боевым действиям. Но убыль восполнилась сразу. Отмечаю высокую организацию и порядок в школе. Учеба и тренировки каждый день. Специальную подготовку прерывают только на время проведения геббельсовской пропаганды.

— Так они что, все переметнулись к врагу, стали власовцами?

— Это не так, Константин. Есть открытые сторонники, есть сомневающиеся. Есть те, кто просто отсиживается, трусливо ждет окончания войны. Но большинство – это настоящие патриоты. Они готовы, хоть сейчас по приказу, бросится на врага.

— Военнопленные знают, куда их направят фрицы?

— Приказ не доводили. Однако все понимают, что отсидеться не удастся, что их готовят к боевым действиям. Но куда пошлют – не знают. Полагают, что не против русских. Это обнадеживает. В целом, весь штрафбат – нормальные советские люди.

— Да нет, не советские, раз попали в плен.

— Константин, не надо всех стричь под одну гребенку, — раздался тягучий бас Следопыта. Богатырь, закончив с первой тарелкой еды, — приподнял голову. — У каждого своя судьба. Вот я знаю случай…

— Подожди, Следопыт, не трезвонь в колокола. Тебе слова не давали. Выйди и проверь, раз поел, все ли тихо в коридоре. Немец наш спит?

— Есть проверить, — недовольно выдохнул сибиряк, тяжело поднялся. Затрещали швы коротковатого фельдфебельского френча. Автомат, словно игрушка, полетел на плечо. Жалобно заскрипели половицы под метровыми шагами. Где-то глубоко в подполье шарахнулись в испуге мыши. Огромная, угрожающая тень накрыла группу разведчиков, когда старшина остановился у выхода, напротив дежурного освещения. Инга на секунду сжалась, закрыв глаза.

— Надо разбираться с каждым в отдельности, — рубанул, не поворачиваясь Следопыт. Нагнул голову, скрылся за дверью.

— Ладно, разберемся с каждым, — согласился Киселев. Восхищенно-тревожный взгляд разведчика уперся в необъятную спину уходящего богатыря.

— Разбирайся, не разбирайся, а все полягут, товарищ Константин. У штрафбата одна дорога. Как говорили раньше: — Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

— Твоя правда, Медведь. Смотрю, повеселел. А что ты скажешь о подполковнике Ольбрихте? — Киселев поменял тему разговора. — Ты его больше знаешь. Он пляшет под нашу дудку или ведет двойную игру, спевшись с бесноватым фюрером.

— Да, я знаю Франца Ольбрихта очень хорошо. Так хорошо, что был бы ловчее в 41-м, задушил бы гада. Но момент упущен, а сейчас время другое.

— Да и ты другой, Михаил. Офицер Красной Армии, дважды орденоносец, разведчик – любо-дорого смотреть. Ты один дивизии стоишь. Сведения, полученные от Ольбрихта, бесценны. Главное, они подтверждаются другими источниками. Я хотел просто узнать твою точку зрения о нем.

— Думаю, он нам доверяет, товарищ Константин. И мы должны ему доверять. У меня нет опасений, что Ольбрихт ведет двойную игру со СМЕРШем. Но полностью откровенным с нами он не был.

— Ты имеешь в виду нацистские разборки?

— Не только это. Мюллер и Шелленберг спят и видят Ольбрихта в своих подвалах. Мы это знаем. Пока Франц помощник Гитлера, у них руки коротки, достать его.

— Тогда что тебя беспокоит? — захрипел пересохшим горлом Киселев. Рука вновь потянулась к фарфоровой кружке, к остаткам баварского пива.

Скрипнула дверь.

— Ладно, договорим позже.

Через дверной проем втиснулся Следопыт. Улыбка на все лицо.

— Спит наш, малахольный.

— Почему малахольный, Следопыт? — Киселев развязно поднялся из-за стола. Перехватив большими пальцами резинки подтяжек, прошелся навстречу.

— Не знаю. Слово красивое. Дверь не заперта. Как ребенок улыбается во сне.

— Да ну тебя, — махнул Шлинке. — Садись, не стой, Гулливер ты наш российский. Давай по стопке и пойдем спать. Завтра будет не до шуток. Дело есть серьезное.

— Что за дело, Константин? — три пары глаз уставились в небритое скуластое лицо командира.

— Доведу только основную боевую задачу. Остальное – потом. Вот, смотрите… — майор быстро достал из портфеля карту районного масштаба городка Ставло, провинции Люттих, в Бельгии. — Здесь, на севере пригорода, расположены огромные запасы нефтепродуктов. Наша задача предотвратить их уничтожение до прибытия немецких штурмовых сил.

— Разве мы в состоянии выполнить эту задачу вчетвером? — мгновенно сообразив опасность операции, удивленно воскликнула Инга.

— Мы будем не одни. В помощь выделен небольшой штурмовой десант. Я по дороге продумал детали операции. Изложу завтра. Теперь выпьем и спать. Как говорится – утро вечера мудренее.

— Когда дата заброски, Константин? — хмуро бросил Медведь, сжимая рюмку с водкой, не глядя в глаза майору. — И вообще, мы ведь помогаем фашистам. Не могу в это поверить.

— Прекрати, Медведь! — офицер хлопнул по столу. — Смотреть в глаза! Ну!

Их взгляды встретились: жесткий, решительный Киселева и рассудительный, умный Дедушкина.

— Им там виднее, Медведь! — указательный палец командира взлетел к потолку. — Мы не имеем право обсуждать решения вышестоящего штаба. Наша задача – их выполнять. Понятно тебе? Бывают случаи, когда разведчик вынужден подыгрывать врагу, чтобы перехитрить его, в конечном счете, одержать победу. Это тот случай. 12 декабря переброска всей группы, в том числе и штрафбата. И мы выполним боевую задачу, во что бы то ни стало.

— Ценой наших жизней…? — вспыхнула Инга. По шелковистым каштановым волосам пробежалась волна робкого протеста. От взгляда веяло прибалтийским холодком. Брошен вызов офицеру СМЕРШ. Но тут же девушка смутилась и притихла. Под леденящим взглядом Константина, уткнулась в тарелку с немецким салатом.

— Даже ценой жизней тысяч людей во имя великой победы, ради жизни будущих поколений, товарищ Сирень, — отреагировал резко Киселев. — Все, хватит скулить! За Победу…!

Весь следующий день Франц Ольбрихт во главе инспекционной группы офицеров проверял уровень подготовки русского штрафбата. Отлаженная работа разведывательных школ под покровительством командующего иностранными формированиями генерал-лейтенанта Кестринга, бывшего военного атташе Германии в СССР, даже в условиях передислокации, не давала сбоев. Курсанты выглядели подтянутыми, строгими, подготовленными к боевым действиям. Они показывали хорошие результаты в ходе зачетной проверки. Из числа штрафников были выделены группы подрывников, разведчиков, штурмовиков. В батальоне царила обстановка подъема и решимости. Военнопленные офицеры старательно выполняли известные с довоенной службы нормативы по боевой подготовке. Они боялись возвращения в каменоломни Бухенвальда. Эта была одной из основных причин их рвения в учебе.

— Ваша работа, Новосельцев? — удовлетворено заметил Ольбрихт, просматривая результаты стрельбы очередной группы курсантов. Грудные мишени были поражены автоматическим оружием всеми стрелками.

— Стараемся, — сдержанно ответил комбат, мелом зачеркивая пробоины. — Народ только волнуется, куда его пошлют. По своим стрелять не будем. Мы не власовцы. Вы должны это знать. Хотя к вашему приезду нас переодели в форму Русской освободительной армии, — Новосельцев выпрямился, закончив осмотр мишеней. В глазах стальной блеск, решительность.

— Хорошо, майор РОА. Я вас понял. Проводите меня до машины.

— Я – капитан Красной Армии, господин подполковник! — на худощавом лице комбата заиграли желваки. — Вы ошибаетесь.

— Хорошо, хорошо, капитан, — согласился немецкий офицер. — Не буду вас переубеждать. Однако пошел снег. К потеплению. Прекрасно…

— Что вы сказали?

— Это мелочи… Нам все равно, Новосельцев, под каким знаменем вы пойдете в бой: под красным или трехколорным. Пришло время действовать.

— Что нам предстоит сделать?

— Совсем немного. Выполнить одно боевое задание за линией фронта в тылу американцев.

— В тылу американцев? — густые брови офицера недоуменно поползли вверх. — Почему у них? Американцы наши союзники.

— Были союзники, а стали врагами. У меня нет времени разглагольствовать на эту тему, капитан Красной Армии, — Ольбрихт перчатками стряхнул с шинели мокрый снег, открыл заднюю дверь. Криволапов в эту минуту поправлял дворники. Тяжелые хлопья назойливо липли к вездеходу, превращая машину в белого медведя. Пора было ехать, чтобы не застрять по дороге к штабу.

— Старший лейтенант Клебер, — подозвал он адъютанта.

— Слушаю вас, господин подполковник, — Михаил подскочил, вытянулся.

— Разъясните доходчиво комбату подковёрные игры англо-американцев. Только без лишних подробностей. Вам задача ясна?

— Так точно, господин подполковник, — Миша приложил руку к фуражке, краешками губ улыбнулся Новосельцеву. Тот ежился от снега, попавшего под воротник шинели.

— Кроме того, Клебер, вам необходимо прибыть в 17 часов в штаб, — добавил, усаживаясь в вездеход, помощник фюрера. — Захватите с собой Новосельцева. Русскому батальону будет поставлена боевая задача. Пришло время платить по счетам за доброе отношение в школе. Хватит русским отсыпаться. Меня сопровождать не надо. Жду без опозданий. Поехали, Степан…

— Есть…

Левая половина фахверковой двухэтажной гостиницы «Фишер» была отдана под штаб русской контрразведывательной школы РОА. Здесь вечером, в одной из комнат, словно на совещании у Кутузова в Филях, склонились над картой Западного фронта офицеры разного ранга и национальностей. В центре стола – помощник фюрера, немец Франц Ольбрихт. Чисто выбритый, но с устрашающим шрамом на лице, подполковник выглядел озадаченным, усталым. Белесые волосы сбились, разрушив безупречный пробор. Правее Ольбрихта – плечистый, с небольшими пролысинами, жестким взглядом, в форме офицера Вермахта – русский майор СМЕРШ Киселев. В потной руке майора красный карандаш, который вот-вот должен оставить жирный след на карте. Левее Ольбрихта – подтянутый, русоволосый, с глазами-впадинами, затянувшимися шрамами от побоев на лице, в форме РОА – русский комбат Новосельцев. Офицер заметно нервничает, волнуется. На поседевших висках – капельки пота. Он впервые на таком важном, секретном совещании. Рядом с ним – рослый, жилистый разведчик, белорус Дедушкин. Он же обер-лейтенант Вермахта сапер Клебер. Серо-голубые глаза офицера встревожены, на лбу поперечная складка от глубоких раздумий.

На карту внушительных размеров падает желтый абажурный свет. Возле черного грифа секретности разложены штабные атрибуты: отточенные цветные карандаши, резинка, офицерская линейка из целлулоида, курвиметр. За дверью кабинета, словно высеченный из гранитной глыбы – Следопыт. В руках исполина немецкий пулемет MG-42 на сошках с лентой в 250 патронов.

В натопленной комнате воцарилась тишина. Взгляды офицеров устремлены на небольшой бельгийский городок Бастонь. Это стратегический центр Арденн. Сюда стекаются шесть дорог с различных направлений. Вокруг городка в виде условных значков размещены подразделения боевой группы «B» 10-й бронетанковой американской дивизии, батареи 463-го артдивизиона.

Лица офицеров сосредоточены, напряжены. Только что Ольбрихт довел краткую справку о предстоящем немецком наступлении. Разложил соотношение сил. Поставил штрафбату задачу, исходя из реально складывающихся условий боевой обстановки. Задача архисложная. Выполнить ее и остаться в живых – немыслимо. Обреченность русских штрафников хорошо понимает каждый из офицеров совета.

— Это безумие, — первым дал оценку докладу майор Шлинке, раздраженно бросив на карту сломанный карандаш. Отстранившись от стола, возмущенно посмотрел на помощника фюрера. — Как захватить Бастонь, удержать его и не допустить в город десантников 101-й воздушной дивизии? Я не понимаю, подполковник? Замечу, без огневой поддержки авиации и артиллерии? Штафбат не продержится и суток, как будет смят и уничтожен. Танковые дивизии 5-й армии Мантойфеля подойдут только через три дня и упрутся во все тот же неприступный Бастонь. Мы потеряем людей, а задачу не выполним.

— Не торопитесь с выводами, Шлинке, — спокойно отреагировал на реплику майора Ольбрихт. — Вспомните, что говорил русский полководец Суворов: «Воевать не числом, а умением». Думайте, Шлинке, думайте. До 12 декабря осталось трое суток. Заброска десанта состоится при любой погоде. Кстати, погода ухудшается, как по заказу.

— Мне своих дел по горло! — взорвался Киселев. Надвинулся на немца. Засопел. Вот-вот схватит за грудки. — Это ваши заботы, Ольбрихт. Поймите вы, наконец!

— Спокойнее, Шлинке, — Франц хладнокровно отступил назад, подавляя нарастающий гнев. — Деление на своих и чужих в данном случае неуместно. Насколько я понимаю, продвижение Вермахта на территорию Франции и поражение американцев входят в замыслы вашего руководства. Успех операции «Стража на Рейне» отодвинет американцев от заветной мечты первыми войти в Берлин. Это в ваших, то есть русских интересах, Шлинке.

— Все это так. Но чем я могу помочь? — захрипел Киселев. Он пожалел, что отказался от предложенной перед совещанием кружки пива. Горло раздирал сушняк, жутко хотелось пить, после жирной свинины, поданной на обед. — Наша группа получила боевую задачу, захватить нефтебазу с горючим у Ставло. Это для меня главное. Этим я и занимаюсь. А здесь…? Шлинке бросил удрученный взгляд на неприступный городок с ощетинившимися штыками. — Вот, смотрите… — обломком подобранного карандаша он ткнул в Бастонь. — В городе стоит дивизион из 105-мм и 155-мм гаубиц. Его надо уничтожить любыми средствами. Это ежу понятно. Сюда надо бросить роту, ну хотя бы человек сто смертников, чтобы взорвать к чертовой матери боеприпасы или артиллерию. Лучше разделить людей на несколько диверсионных групп. Кто-то из них просочится и уничтожит артиллерию. Этим самым американцы лишаться своей главной ударной силы, находясь в обороне. С танками и пехотой Мантойфель разберется самостоятельно. Вы согласны с этими выводами, Ольбрихт?

— Вполне, Шлинке. Рассуждайте дальше. Я вас внимательно слушаю.

— А дальше… — майор почесал затылок, удрученно добавил: — Оставшаяся часть батальона в триста бойцов должна преградить путь десантникам 101-й американской дивизии.

— Я знаю, что нужно делать! — неожиданно подал голос комбат. — Разрешите, господин подполковник, — на Франца устремились горящие, как угли, глаза уральца. Губы раскрылись в улыбке. Напряженность сошла. — Остается триста. Триста спартанцев!

— Какие еще спартанцы, капитан Новосельцев? Что вы надумали? — Ольбрихт оторвал голову от карты и внимательно взглянул на комбата. Поджарый, серьезный комбат был похож на оживленного забияку-боксера, которому не терпелось попасть на ринг, чтобы нанести сопернику неведомый удар, отчего враг непременно должен уйти в нокаут. — Говорите, капитан.

— Нам хорошо преподавали в училище древнее военное искусство, господин подполковник, — живо заговорил Новосельцев. — Сражения древних полководцев до сих пор стоят у меня перед глазами. Я вспомнил одно из них, слушая рассуждения майора Шлинке.

— Ну-ну, послушаем новоиспеченного полководца, — ехидно буркнул Киселев, сложив руки крестом на груди.

Комбат и глазом не повел на сердитого немецкого пехотинца, настолько был увлечен своей идеей. — Около пяти веков до нашей эры, — продолжал Новосельцев, — древнегреческий царь Леонид во главе трехсот спартанцев на два дня задержал продвижение персидской армии. Возможно, остался бы в живых, если бы не предательство соплеменников. Он перехватил единственный Фермопильский проход, через который шла дорога с моря на юг Греции. Десятки тысяч лучших воинов Ксеркса – «бессмертных» – нашли смерть, не пройдя через плотные ряды мужественных спартанцев, расположившихся в узком проходе. Имея, высочайшую организацию и управляемость, с большими щитами, длинными копьями, короткими мечами «кситос», спартанцы, словно капусту рубили головы «бессмертных», разрезали надвое тела ненавистного врага. Это был триумф греческого оружия и таланта полководца, — выпалил с запалом разгоряченный офицер. Было видно, что комбат знал тему разговора, она ему нравилась. — Зная, откуда будут двигаться американцы, я найду подобное угольное ушко и пропущу их через свою мясорубку. Для выполнения своего замысла предоставьте мне только подробные карты местности. Я уверен в успехе. Я найду такое место, туда же мы и десантируемся под видом американского подразделения. Тротил и минометы сбросим с десантом. Противотанковую артиллерию добудем в бою. Авиацию враг применить не сможет. На это время прогнозируется устойчивая нелетная погода. Это так, господин подполковник?

В правом полушарии Франц, что-то щелкнуло. Офицер почувствовал слабый укол. И тут же раздался голос друга. Будто заработал магнитофон, встроенный в мозг. — О, черт! Это может сработать, Франц. Ты был прав, когда сделал ставку на этого комбата. Я сомневался в нем в концлагере. Думал – не жилец. Смотри, какая запредельная жизнеспособность!

— Привет, Клаус! — мысленно отозвался на зов друга Франц. — Не ожидал услышать твой голос в эту минуту. Последнее время справляюсь один, тебя не беспокою.

— Скоро будешь вызывать как по команде SOS, — подмигнул друг. — Сегодня верю, что не зазнался. Нет надобности во мне.

— Ты прав, Клаус. Новосельцев дюжий мужик. Я его приметил еще в апреле 44-го, когда проводил операцию «Вера». Жизнестойкости и мужества комбату не занимать. Тогда он попал в лапы СМЕРШ. Ему грозила вышка. Каким-то чудом остался в живых. Прошел через штрафбат, лагерь смерти, а духом не сломлен. Глаза, как у мальчишки горят. Чудак, вспомнил о Спарте, Фермапилах. Знает, что идет на верную смерть, а глаза горят. По этой причине я сделал ставку на русский батальон, на «сталинских соколов».

— Это о летчиках говорится, Франц. Здесь русские чудо-богатыри. Наш спецназ профи до мозга и костей. А русские профи до мозга и костей и плюс еще что-то.

— Что это еще, что-то, Клаус?

— Не знаю, — глубоко вздохнул попаданец. — Но с этим, что-то, они делаются непобедимыми. Европейцу это не разгадать. Это для нас загадка и в XXI веке. Возможно, речь идет о загадочной русской душе. Но об этом давай позже поговорим. Отвечай комбату. Пауза затянулась. На связи.

— На связи, — незаметно прошептали губы Франца.

— Что вы мне скажете, господин подполковник? Только на русском языке.

— Вас неплохо готовили в пехотном училище, капитан.

— В лучшем училище Кремлевских курсантов, господин подполковник, — без смущения произнес комбат. — Выпуск 39 года. Все выпускники прошли через Халкин-Гол.

— Закалка хорошая, заметил. Выжили на передовой и в Бухенвальде – это исключение из правил. Я не ошибся в своем выборе, поставив вас командиром штрафбата. Рад за вас, капитан. Мне нравится ваша идея. Подготовьте список технического обеспечения операции для приказа. Все необходимое будет выделено немедленно. Карты доставят завтра с точкой дислокации 101-й дивизии.

— Господин подполковник, с вашего позволения мы уходим, — вмешался в разговор Киселев. На лице – застывшая ухмылка. Офицеру СМЕРШ надоело слушать пафосную речь комбата и немецкого всезнайки. Спелись птички, подумал он. Ну-ну! Надолго ли. Кто останется в живых – пропустим через систему. Вот тогда предметно и поговорим. Напомним все неприятные случаи. Особенно май 44 года. Как кость в горле сидел тогда «Ариец». Фронтовой СМЕРШ на уши был поставлен. Говнюк!

— Вы свободны, майор Шлинке, — сухо произнес Ольбрихт. Он чувствовал негативное отношение русского офицера к себе. Но разбираться в чувствах майора ему было некогда. — Старший лейтенант Клебер – в вашем распоряжении. Вам действительно надо готовиться к своей операции. О ходе подготовки доложите завтра.

— Пойдемте, Ганс, нам делать здесь больше нечего, — съязвил Киселев, вспомнив имя Клебера.

— Одну минуту, господин майор. Попрощаюсь с комбатом.

— Давай, только недолго. Я на улице покурю. Изжога, мать твою, свинину подсунули власовцы…

Старший лейтенант Клебер наклонился к комбату. Заговорил тихо на русском языке. Новосельцев вздрогнул, услышав русскую речь из уст немецкого офицера, но сразу успокоился. Глаза потеплели. Капитан уже знал, кем в действительности является Клебер.

— Помни, Николай, все, кто останется в живых, будут реабилитированы, — прошептал разведчик. — Боевая задача должна быть выполнена при любых обстоятельствах. Доведите эту важную мысль до штрафников. О причинах нашего временного сотрудничества с Вермахтом я вам говорил. Повторяться не буду. Помните, что может быть за разглашение тайны. Вы поняли меня?

Новосельцев безмолвно кивнул.

— Будем живы – обязательно встретимся, — дополнил Михаил. — Прощай, Коля! Ни пуха, ни пера!

— К черту!

Миша впервые обнял русского офицера. Объятие крепкое, дружеское. В глазах Николая он прочел искреннее уважение и любовь к братскому народу, силу воли и духа в совместной борьбе с фашизмом…

ГЛАВА 4

Утро 13 декабря 1944 года. Ставло. Бельгия. Американские склады ГСМ

— По-моему, туман рассеивается. Ты согласен со мной, что туман рассеивается, рядовой Грин?

— Нет, сэр. Туман сгущается. Паровоза впереди не видно. Когда мы осматривали состав первый раз, я его видел. Я знаю, что такое туманы.

— А по-моему – рассеивается, — скривился Хорн, бросив злобный взгляд на патрульного. — У тебя шнурок лопнул на ботинке, рядовой. Лишаешься одного увольнения.

— За что?

— Два увольнения. Приведи себя в порядок, рохля. Отправим состав, я вплотную займусь тобой.

— Есть, — козырнул солдат. Приставив винтовку к вагону, завозился с обувью.

Сержант Хорн отошел в сторону, щелкнул зажигалкой. Появившийся на секунду огонек, осветил напряженное, грубое лицо. Закурил. Вожделенная глубокая затяжка. А туман все же сгущается, пробежала неприятная мысль. Сквозь плотную морось, чуть подсвеченную редкими фонарями полустанка, он не видел солдата. Где этот ротозей, встревожился Хорн. Где доклад? Сигарета быстро стаяла от затяжек. Придавив окурок ботинком, сержант шагнул сквозь влажное марево в сторону вагонов.

— О, черт… — раздался предсмертный хрип американца. Наброшенная удавка мгновенно рассекла шею, сломала позвонки. Метнулась длинная тень, подхватив падающий карабин. Невероятная сила, оторвав рослого пехотинца от земли, не опускала вниз.

— Порядок, Константин, — пробасил Следопыт в приоткрытую дверь вагона. — Что делать с телом?

— Затаскивай сюда к первому. Забери документы, пригодятся. Где Медведь?

— Рядом.

— Тогда живо в вагон. Состав вот-вот тронется.

— Успеем, — Следопыт, словно мешок с картошкой, взвалил на плечо сержанта и без труда забрался в товарный вагон. Уложил Хорна за дверью рядом с солдатом. Бегло ощупал карманы. Найденную металлическую коробочку с документами спрятал у себя. Царство небесное, отвоевались, служивые. Свои похоронят. — Давай, Медведь, — шепнул Михаилу. Подхватив американский карабин, подал разведчику руку. — Все тихо?

— Нормально. Никого больше нет. Полустанок. Обычный патруль, — устало выдавил Михаил.

— Тогда порядок, можно ехать. Держись за стенку, иди за мной. В глубине стоят ящики от боеприпасов. На них вздремнем, если командир разрешит. Мы свое дело сделали.

— А ты когда успел проверить вагон? — удивился Михаил.

— Успел. Я, как сова, Медведь, ночью вижу. Тайга всему научит. Пошли.

В это время пронзительно загудел паровоз, вздрогнул мощным стальным телом. Дрожь стремительно пробежала по вагонам и цистернам. Заскрипели колеса, приходя в движение. Медленно, набирая скорость, поезд тронулся по единственной ветке с севера на юг в направлении на Ставло.

Майор Киселев глянул на часы. Флуоресцентные стрелки приближались к часу ночи. Все идет по графику, должны успеть, заработал мозг старшего разведчика. Состав пустой. Значит, идет за топливом и боеприпасами для армии и доставит их прямо до пакгаузов. Других веток нет. Американцы готовятся к наступлению. Его расчеты оправдываются. Офицер удовлетворенно потер руки. Главное, чтобы отвлекающая группа не подвела. Караульное помещение нужно захватить до рассвета. Позже американцам будет не до них. Начнется массированная атака немецких танковых дивизий. Времени осталось четыре часа. Сейчас отдыхать. — Всем отдыхать, — негромко скомандовал Киселев. — Через полтора часа работа. Можете перекусить. Разрешаю «дринкнуть» шнапс. Сирень, — позвал Киселев Ингу. — Время сеанса не забыла?

— Помню, Константин. Первый – в час тридцать. Контрольный сигнал перед началом операции.

— Молоток.

— Что вы сказали?

— Выпить хочешь?

— Что вы говорите такое, товарищ Константин.

— Значит не хочешь. А я выпью. Неси бутерброды. Можешь включить фонарик. Надо перекусить. Утром будет некогда. Придвигайся ближе, не укушу. Следопыт, Медведь – двигайте в нашу сторону. Вместе теплее. Жуете свиную колбасу единолично, как кулачье. Запах на весь вагон.

— Спасибо, Константин. — вяло отреагировал Михаил. — Мы пригрелись у ящиков, перекусили. Команда отбой – это святое. Выполняем, — Мише не хотелось лишний раз шевельнуться, а тем более говорить. Усталость брала свое. Следопыт уже шумно похрапывал, словно лемеха в кузнеце раздувались. Миша позавидовал, натянул плотнее американскую десантную куртку, закрыл глаза. Час сна для разведчика в боевой обстановке – огромная роскошь. Через пять минут разведчик спал…

— Бойцы, подъем! — тихо, но резко подал команду Киселев. — Приготовиться к бою!

Медведь и Следопыт без команды уже проснулись и схватились за оружие. Час пролетел, словно пуля в степи. Поезд стоял на парах, не двигался. Через стенки вагона слышались хаотичные винтовочные, автоматные выстрелы, беготня солдат. Рядом кто-то кричал, отдавал команды на английском языке.

— Что случилось, Константин? — тревожно отозвался Михаил.

— Не знаю, — яростно, без охоты, огрызнулся майор, досылая патрон в патронник. — Что-то пошло не так. Видимо, группу раскрыли. Вступила в бой раньше времени. Инга, что американец орет?

— Мне не понятно, командир.

— Так подойди ближе, послушай, — зашипел офицер. — Следопыт, двигайся, прикинь, где стоим.

— Подождите. Тише, — связистка прислонилась ухом к раздвижной двери.

— Что говорят? — торопил Ингу Киселев.

— Начальник караула ругает сержанта, — зашептала пересохшими губами разведчица. — Сержант пропустил состав без проверки на территорию складов. Он извиняется, указывает на тревогу, выстрелы со стороны дальнего контрольно-пропускного пункта.

— Следопыт, — прервал разведчицу майор. — Сколько американцев, пересчитал?

— Пять, командир, — гигант, вглядываясь в глазок от сучка кем-то выбитый в стене. — Офицер возле машины, рядом сержант с пехотинцем. В джипе двое: водитель и охранник. Расстояние – двадцать шагов, брать левее.

— Хорошо, — Киселев мгновенно принял решение: — Медведь, готовь пулемет. Я раздвигаю дверь. По моей команде мочи засранцев. Это удачный случай лишить караул начальника. Хотя, подожди… — Киселев загорелся новой идеей.

Михаил уже устанавливал пулемет на сошки.

— Офицера оставить в живых, допросим. Джип – не повредить.

— Константин, — Инга бросила тревожный взгляд в сторону мечущегося смершевца. — Они собираются уезжать. Офицер приказал состав перегнать в тупик, выставить охрану.

— Слушай мою команду, — резко зашипел майор. — На счет три – открываю дверь. Следопыт! Берешь офицера. Следующий – водитель. Медведь! Срезай пехотинца и сержанта. Раз, два…

Сибиряк моментально вскинул винтовку с прицелом, дослал патрон в патронник. — К бою – готов!

— Медведь, что копаешься? Доклад. Всем говорить на немецком языке.

Сердце Михаила стучало как в набат. Волнение не унималось. Патрон вслепую не вошел на место. Но руки продолжали работать. Порядок, лента заправлена. — Готов! — выдавил полной грудью Миша.

— Пошли! — заорал смершевец и мощно рванул дверь. Устрашающе завизжала кованая дверь, сдвигаясь по направляющим рельсам.

Американцы оторопели от неожиданного шума, немо застыли. Три-четыре секунды подарили разведчикам для прицеливания. Первыми раздались два выстрела из снайперской винтовки. Затем вырвался огонь из ручного пулемета MG-42. Начальника караула отбросило к машине. Пуля задело плечо. С окровавленным ртом, уткнулся в лобовое стекло водитель. Словно подрезанные, завалились сержант и караульный, прошитые очередью в упор. Охранник, сидевший в джипе, опомнился, проворно вывалился из машины. Зигзагами бросился в темноту.

— Ну, куда же ты…? — усмехнулся сибиряк, плавно нажал на спусковой крючок, отстранился от прицела. Разведчик знал, что и в предрассветной мгле пуля настигнет беглеца.

— Вперед! — гаркнул Киселев и первым выпрыгнул из вагона.

Американский офицер, корчась от боли, попытался вытащить кольт. Но резкий удар в челюсть вернул его в бессознательное состояние.

— Медведь, за руль! Следопыт, затаскивай этот кусок мяса. Сирень! Что копаешься, бегом, — крикнул майор в сторону вагона, оглядываясь по сторонам.

Миша подхватил пулемет, бросился к машине. Следопыт, взвалив рацию, десантные мешки и удерживая, как пушинку Ингу, бесшумно двигался за ним. Предрассветный воздух-кисель раздирался хаотичными выстрелами, сполохами взрывов гранат. Бой приближался в их сторону.

— Куда ехать, Константин? — не поворачивая головы, бросил Михаил. Двигатель работал уверенно. В машине полбака бензина.

— Куда? К помещению караула. Хотя, где оно? В тумане не разглядишь. Подожди секунду. — Эй, камрад? — Киселев наклонился, похлопал по щеке, стонущего американского офицера. Тот замычал, открыл глаза. — Сирень, переводи: «Где находится караульное помещение? Пароль? Скажешь правду, останешься живым».

Инга перевела. Офицер замотал головой, дрожащими губами выдавил ответ.

— Константин, пленный офицер отвечает, что устав не позволяет говорить эти сведения. Он требует предъявить наши полномочия.

— Ах, гад! Переводи, что мой устав позволяет продырявить ему башку, а тем более вторую руку, — Киселев резко передернул затвор парабеллума. — Вот мои полномочия! — Ствол жестко уперся в грудь американца. — Ну!

— Вы силой принуждаете меня говорить. В целях сохранения жизни я могу дать показания. Подтвердите, что мне оставят жизнь, — перевела девушка сбивчивые фразы американца.

— Вот это другое дело! Бог не выдаст, свинья не съест – мой ответ, — губы майора раскрылись в скабрезной усмешке…

— Так и переводить? — глаза разведчицы расширились в недоумении.

— Переведи, что гарантирую жизнь.

Через минуту джип с разведчиками, крадучись в густом тумане, двинулся вглубь фронтовых складов по уложенной бетонке. Справа и слева лучи света вырывали из темноты складские помещения и огромные цистерны. Американец сидел на переднем сидении. Лицо злое. Правый глаз распух, в кровоподтеке. Рот перекошен от боли. Рев двигателя и недалекий бой заглушал его стон. Вскоре фарами осветилось кирпичное здание, огороженное колючей проволокой.

— Это караул, — офицер дотронулся до руки Михаила.

— Стой, пароль? — тут же раздался окрик часового. Из караульной будки выглянул солдат, держа наготове для стрельбы самозарядную винтовку М1 Garand. Джип послушно застыл у железных ворот со шлагбаумом.

— Канзас, болван! — окриком подал голос Киселев, сидевший за водителем. Он был одет в полевую форму капитана десантных войск США.

— Кто вы? Я вас не знаю. Выйдите из машины, покажитесь, — часовой включил фонарик и направил луч на джип.

— Офицер Силвер ранен. Открывай шлагбаум, солдат, — выкрикнула Инга, придя на помощь Киселеву. — Немецкие диверсанты атакуют северное КПП.

— Где начальник караула? — не унимался часовой. — Это его машина.

— Говори, падла, или я не ручаюсь за свой парабеллум, — зашипел в ухо американцу Киселев.

Начальник караула понял угрозу без перевода. Опершись здоровой рукой о дверь, чуть приподнялся, выглянул из-за лобового стекла. — Открывай, мазефакер! — прохрипел злым, тревожным голосом. Из левого рукава шинели офицера сочилась кровь. Обпершись, солдат узнал начальника. Быстро открыл шлагбаум и подбежал к машине, чтобы извиниться. Следопыт мгновенно понял легкий кивок майора. Невероятная сила оторвала часового от земли и, притянув к огромному десантнику, чуть развернула голову. — Полежи, голубь, пробил час, — пробасил гигант в ухо иноземцу.

— Газуй, Медведь, чего ждешь? — рыкнул Киселев, когда часовой лежал у дороги. — Караул нейтрализовать, занять оборону! — последовала новая команда, когда джип остановился у входа. Холодный вороненый ствол уткнулся в лопатку начальнику караула. — Выходи! Не вздумай бежать. Пристрелю!

Американец вздрогнул в испуге, услышав перевод. Еще ниже согнул голову и, пережимая рукой сочившуюся неглубокую рану, поднялся по ступенькам караула.

Михаил и Следопыт застыли по бокам двери главного входа. Лица каменные. Зубы сжаты. В глазах – невероятная решительность. В стальных руках Следопыта удавка. Медведь сжимает рукоять ножа. Пулемет в готовности.

— Что с вами, офицер Сильвер? — раздался испуганный голос караульного, увидевшего через глазок начальника караула. Дверь приоткрылась…

Секунда и тело дежурного караульного повисло в руках гиганта. Хлесткий бросок и новый солдат рухнул у ног Медведя.

— Лежать! — заорал Михаил, вбежав стремительно в комнату отдыха. Пулеметная очередь затанцевала по стене. Ошметки стендов, инструкций, сухой штукатурки посыпались на головы очумевших караульных, бросившихся с испуга на пол. — Лежать, — еще раз гаркнул Михаил, когда один из солдат потянулся к карабину, вновь нажал на спусковой крючок. Чернокожего смельчака отбросило к стенке. Из распоротой куртки, выше грудного кармана, выступила кровь. Солдат заверещал что-то на английском языке, зажимая пальцами рану.

— Справляешься? Молодец! — сквозь гарь и оседавшую пыль прорвался довольный голос майора Киселева. Офицер с пистолетом в руке важно прошелся по комнате караула. Неприятно хрустнуло раздавленное стекло. Караульные зашевелились. При виде капитана десантных войск США, кто-то сделал попытку подняться.

— Лежать, руки за голову! — вновь крикнул Михаил заученную фразу на английском языке. Американцы мгновенно упали на пол. Ни одного шевеления. Даже раненый афроамериканец заскулил тише.

— Всех закрой в темную комнату, — отдал приказ Киселев. — Кто дернется, стреляй без предупреждения. Тебе в помощь Сирень. Проверь другие комнаты, даю минуту…

— Осторожно! — вскрикнул Михаил и дал короткую очередь по скрипнувшей двери начальника караула.

Киселев побледнел, отскочил в сторону. Под тяжестью рухнувшего тела, дверь раскрылась. В застывших руках американского сержанта находился автомат.

— Следи за пленными, я сам! — в ярости выкрикнул разведчик. Два прыжка – он возле сержанта. — Гадёныш! — пнул американца ногой. — Мог бы жить. Теперь передавай привет прабабушке из Калифорнии, — оглушительный контрольный выстрел.

— Ты понял, Медведь? Ты понял? — резкие жесты пистолетом в сторону лежащих американцев. — От них можно всего ожидать. Пиндосы. Бдительность наивысшая. Бегом проверь весь этот гадюшник! — офицер нервно заходил по комнате, сурово поглядывая на пленных американцев.

— Все чисто, Константин! — доложил молодой смершевец через несколько минут. Дыхание глубокое. На лбу бисеринки пота от напряжения. — А где, Сирень? — неожиданно слетел вопрос с губ Михаила.

— Не волнуйся. Сейчас подойдет. Уточняет у начальника караула расположение постов. Мы крутанемся по постам. Надо снять часовых с вышек. Американец будет с нами. Справишься?

— Справлюсь, — жестко ответил Медведь и грозно посмотрел на десяток распластанных на полу американских солдат…

— Отлично! — Киселев мельком взглянул на настенные часы, чудом уцелевшие от пулеметной очереди. — На рассвете начнется операция, — довольно произнес он. — Американцам будет не до нас. Но расслабляться запрещаю. Все, Медведь, бывай. Мы скоро приедем, — офицер хлопнул Михаила по плечу. Круто развернулся и пошел на выход. В последний момент что-то вспомнив, стремительно направился в комнату начальника караула. Комната оказалась не по-военному просторной и уютной, что удивило офицера. Помимо большого рабочего стола и шкафа с документацией и служебной литературой, часть помещения занимали кожаный диван и два кресла. — Неплохо устроились, буржуи, — присвистнул он. Особенно бросились в глаза новенькая коротковолновая радиостанция, включенная на прием, два телефонных аппарата, один с вертушкой, другой полевой в желтом футляре. Оборудование располагалось на стойке-столе. Ниже на полке стоял патефон, с комплектом грампластинок в бумажных футлярах. Глаза Киселева расширились от технических новинок. Рука невольно потянулась к пластинкам. Но подсвеченный макет военного объекта гарнизона, размещенного по центру на тяжелом столе, с указанием постов, маршрутами движения часовых, магнитом потянул к себе. Он впился в игрушечный городок, засекая в памяти схему постов. Лицо стало пунцовым, глаза заслезились от пристального внимания. — Все, пора, — ворвалась мысль после десятка секунд напряженной работы, — что не запомнил, американец подскажет.

Противно заверещал зуммер. Майор дернулся. Словно когтистая лапа ворона цапнула по сердцу. Замигала контрольная лампа на табло. Кто-то требовал открытия входной двери. Киселев шумно двинулся на выход. — Это Сирень, — бросил он Михаилу, небрежно переступив через убитого американца. — Смотрите в оба!..

— А вот и я, — тихо и устало произнесла девушка, опустив тяжелую рацию на пол, дотронулась до плеча Михаила.

Разведчик обернулся, чуть подался назад. Глаза ярко вспыхнули, потеплели. Невольно коснулся рукой до измазанного, милого лица, восхитился в который раз тонкими линиями бровей, небесным цветом глаз. Форма лейтенанта ВВС шла Инге. Подобранная по размеру, делала ее не менее женственной, но подчеркивала независимый, воинственный характер, прямо вызов мужчинам.

— Устала? — обронил сочувственно разведчик..

— Не то слово, Миша. На сердце беспокойно. В голове все перепуталось. С кем воюем, против кого воюем? Фашисты убили маму и брата, а мы сейчас им помогаем. Не понимаю…

— Позже поймем, — деловито буркнул Михаил, — так надо, — отвел взгляд.

Инга прислонилась спиной к прохладной стенке. В глазах непомерная усталость и растерянность, безразличие к лежащим американцам.

Караульные, услышав женский говор, робко зашевелились, но подняться боялись. Два трупа своих товарищей, лежащих вблизи, наводили ужас. Никто не желал оказаться на их месте.

— Не кисни, скоро отдохнем, — уверенно добавил Михаил, справившись с внутренними чувствами. — Сейчас помогай. Все делай быстро, что тебе скажу.

— Что нужно делать? — Инга выпрямилась.

— Подними автомат, что лежит возле сержанта. Не трясись, он мертвый. Да и эти, — Миша указал головой на пленных, — не двинутся без моей команды. Трусы еще те, если дашь по зубам.

Девушка молча выполнила команду разведчика. Лязгнул затвор.

— Я готова.

— Молодец! Слева по проходу есть комната для чистки оружия. Открой ее и вызывай американцев по одному, чтобы они туда заходили. Убитых пусть тоже заносят. Поясные ремни, магазины с патронами оставляют на полу. Объясни, будут вести тихо – останутся живыми. При малейшем шараханье – стреляй. Ты это делаешь неплохо. Только стань дальше от двери. Я здесь, рядом. Задачу поняла?

— Поняла, — ответила смело Инга. Сосредоточившись, хмуро заговорила на английском языке.

Вид грозных, ощетинившихся немецких диверсантов, подавил волю американцев. Солдаты безропотно, по одному, прижимаясь к стене, забегали в карцер. Последний солдат принес ведро для параши. Через пять минут пленные тихо, как мыши под веником, сидели в тесной комнате. Караульное помещение было полностью в руках советских разведчиков.

Миша проверил тяжелый запор двери. Повесил замок. Теперь можно расслабиться, подумал он. Сбросил зимнюю куртку, помещение было хорошо натоплено, прошелся на кухню. Там стояли термоса с едой.

— Сирень, иди сюда! — крикнул довольный разведчик. — Я нашел еду! Позавтракаем.

Инга послушно заглянула на кухню. Миша шагнул навстречу. Видя подавленное состояние, обнял. — Ну, что ты раскисла? Из-за этих американцев? Да плюй ты на них. — Девушка не сопротивлялась, молча уткнулась головой в плечо. Миша почувствовал гибкое, податливое тело. Инга дрожала. Нервная дрожь передалась и Михаилу. Защемило в сердце.

— Что ты, Инга? Не разводи мокротень? Успокойся, — пробасил Миша, как можно нежнее. — Сейчас попьем чайку, наши скоро приедут. К вечеру помощь подойдет.

Сильная, мозолистая ладонь мягко скользила по спине, поглаживая и успокаивая радистку. Девушка всхлипнула.

— Мне страшно, Мишенька, — зашептала Инга сквозь слезы. — Этот ненасытный Ольбрихт, Варшава, Берлин, прыжки, кровь, погони… Я устала от всего этого кошмара, Мишенька. Я устала быть сильной, железной комсомолкой. У меня нет сил больше держаться. Я выдохлась. Я на пределе своих возможностей. Мне плохо… — слезинки стекали медленно по бледному, исхудавшему лицу, оставляя грязноватые следы. Глаза набухли, из небесно-голубых они превращаться в мутно-серые. Янтарные пряди выбились из-под пилотки. Облик воинствующей амазонки стирался до уровня жалкой школьницы-десятиклассницы, провалившей вступительные экзамены.

— Все, милая, все, прекрати реветь, — Миша наклонился и робко дотронулся губами до бескровных, дрожащих губ Инги. Бешено заколотилось сердце. Удары молоточками отдавались в висках. На душе разлилась феерия нежности. Поток бессвязных ласковых слов вырвался из разгоряченной груди Михаила. Руки сжимали драгоценное тело, не хотели отпускать. Инга затихла, повисла на сильных руках Медведя. Их губы встретились. Какие-то секунды застенчиво дотрагивались, обволакивались, играли, но с каждым мгновением все смелее шли друг к другу, пока не слились воедино в продолжительный, страстный поцелуй…

— Подожди, Мишенька, — девушка нехотя отстранилась от горячего тела Медведя. — Звонят, слышишь?

— Звонят? — Миша прислушался. Пальцы молниеносно застегивали пуговицы форменной полевой куртки. — Это не в дверь, это телефон, любимая. Да, это разрывается телефон начальника караула, — уверенно подтвердил разведчик и вновь впился губами в Ингу.

— Все, достаточно, дорогой. Хватит! — девушка вынырнула из-под ласковых рук Михаила. — Надо ответить. Быстро одевайся, наши тоже должны подъехать. Девушка отвернулась и стала поправлять десантную форму.

Звонок рокотал не переставая, заглушая спешные звуки шагов разведчиков.

— Бери трубку, Инга. Ответь! — потребовал Михаил тревожным голосом, войдя в комнату.

— Что я скажу, Миша? В голову ничего не приходит.

— Придумай. Ты же лейтенант ВВС США.

— Хорошо, подожди… Есть идея! — глаза девушки повеселели. Лицо прояснилось. Она уверенно подняла обезумевшую трубку.

Инга разговаривала недолго. После нескольких фраз заулыбалась, а затем прыснула, убрав трубку. Заулыбался и Михаил, не понимая причины веселья. — Есть, — наконец ответила по-английски девушка, закончив разговор.

— Кто звонил, говори? — сразу затребовал Миша.

— Звонил дежурный из штаба армии Ходжеса. Требовал начальника караула. Я представилась офицером воздушного флота, невестой офицера Сильвера. Мол все на смене караула, отдыхающая смена спит. Она же в отпуске, приехала к жениху, ждет его возвращения. Услышав это, дежурный майор разразился проклятиями за бардак в карауле и грозился всех посадить за отвратительную службу. Это меня и рассмешило. В конце концов он успокоился, записал кто принял информацию от него и положил трубку.

— Что за информация, Инга?

— Штаб передал, что получены сведения из передовых частей Арденнского выступа о провокационном нападении немцев на отдельных участках фронта. Потребовал проявлять бдительность на объекте армейского подчинения. О происшествиях докладывать немедленно.

— Ух, ты! — воскликнул возбужденно Михаил, заходил по просторной комнате. — Операция началась. Не обманули немцы. Значит через сутки будут у нас. — Американцы, американцы! Вашей самоуверенности можно только позавидовать. Провокация! Ну-ну! В 41-м мы тоже говорили о провокации… — Миша довольно потирал ладони. — Лишь бы днем из города на нас не поперли саперы и артиллеристы. Ничего, продержимся. Ну, где же наши? Стрельбы давно не слышно. Пожрать бы что, а, Инга? — глаза разведчика игриво блестели. Он подошел к Инге и подтолкнул в сторону выхода на кухню.

— Неси, дорогая, ночной американский паек.

— Есть, товарищ гвардии лейтенант! — шутливо отозвалась Инга и убежала на кухню.

Но людской шум, рев моторов и стук в дверь погнал ее и Михаила к выходу. Щелчок замка и караульное помещение наполнилось русской возбужденной речью. Двух тяжелораненых бойцов занесли в комнату отдыха. Остальные, десятка два русских штрафбатовцев, разбрелись по гарнизонному караулу. С появлением Киселева и старшего офицера группы поддержки солдаты притихли.

Медведь тут же доложил начальнику о разговоре Сирени с дежурным по штабу 1-й американской армии Ходжеса. Киселев рассмеялся и сразу приказал Инге развернуть станцию. Через пятнадцать минут назначил сеанс связи по секретному каналу с подполковником Ольбрихтом.

Инга, закрывшись в комнате начальника караула, интенсивно заработала. Киселев и Медведь сидели рядом. Сосредоточенные заматеревшие лица не сводили глаз с взволнованной радистки. Девушка их не замечала. Она растворилась в мировом эфире, принимая скоростную информацию. Четким ровным почерком ложились на листе бумаги пятизначные цифровые группы.

— Все, — радостно выдохнула Инга. — Конец связи, возьмите, — передала информацию Константину.

Майор сразу отошел в дальний угол. Достал из внутреннего кармана записную книжечку и стал переводить текст. Обветренные, пухлые губы, по мере расшифровки, шире растягивались в улыбке. — Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо, — наконец произнес он веселым, но гнусавым голосом. — Твой немецкий зятек, лейтенант, лично возглавил отряд, идущий на Ставло. Сегодня к вечеру будет у нас. Поздравляю! — офицер неискренне пожал Медведю руку.

Миша скривился, но рукопожатие принял. Слово «немецкий зятек» резануло по сердцу, как острая бритва. Ссориться с начальником не стал. Не время.

— Днем возможен бой, — добавил майор. — В Ставло находится саперная рота. Что у нее на уме – неизвестно. Часовые выставлены по периметру, на блок-посту тоже наши люди, если что – предупредят. Но расслабляться нельзя. Ясно?

— Задача ясна, — сухо ответил молодой разведчик. — На штрафбат можно положиться?

— Можно. Их работой я доволен. Мужики застоялись без дела. Штурмовали блокпост решительно, с напором. Потери небольшие. Три человека. Два тяжелораненых, ты их видел. Несколько человек ранены слегка. Оказывается, — офицер повеселел, — в распоряжении караула есть бронетранспортер и две легкие пушки. Они здесь, в ангаре стоят. Если полезут американцы – отобьемся, — Киселев подмигнул Михаилу.

— Отобьемся, — в тон произнес Миша. — Какие будут указания, Константин?

— Указания? — офицер ехидно скривился. Тяжело исподлобья взглянул на на Михаила. — Пожрать хочется, да поспать немного. Вот и все на этот час указания. Ты, наверное, отдохнул? Вижу у Сирени глаза блестят. Порхает, как бабочка. Группы приняла без ошибок, хотя давно не работала.

Миша вздрогнул, заиграли желваки. — Какие будут указания, товарищ майор? — повторил он.

— Иди к черту! — властно рубанул офицер. — Мне надо побыть одному.

Миша козырнул, развернулся. Заскрипели половицы под тяжелыми удаляющимися шагами. Вслед разведчику оглянулась Инга. Взгляд тревожный, беспокойный. Она слышала разговор офицеров.

Киселев спешно выдернул листок из блокнота. Черкнул несколько коротких фраз. Споро подошел к радистке. — Срочно передай Альфреду…

ГЛАВА 5

13-14 декабря 1944 года. Ставка Моделя. Начало операции «Вахта на Рейне»

Фельдмаршал Вальтер Модель пребывал в отличном настроении. Глаза радостно поблескивали, улыбка задерживалась на небритом лице до глубокой ночи. Офицеры Ставки давно не видели шефа таким воодушевленным. Жесткий, порой до солдафонской грубости непримиримый, сегодня он выглядел уважительным, нечопорным. Штабисты втихаря переглядывались, мол, патрон, часом не тронулся на почве успешного наступления? С огрубевшего заматерелого лица фельдмаршала не сходила улыбка бравого ефрейтора, удачно проведшего ночь в самоволке с дочкой булочника.

Атмосферное давление падает. Это надолго, отметил с радостью фельдмаршал. Именно такую погоду «заказал» фюрер. Он вспомнил его фразу: «Погода должна быть плохой, иначе акция не будет иметь успеха». Удачное совпадение!

Белесый туман медленно оседал в глубокую лесную расщелину. Зацепившись тяжелым брюхом за остроконечный флюгер роскошного охотничьего дома, окончательно повис, застыл в виде плотного киселя, оставив всякую надежду декабрьскому солнцу прорваться до Рождества.

В низине под Эйфелем, недалеко от Бонна, в лесной усадьбе крупного промышленника размещалась ставка Моделя.

Почему фюрер не звонит? Выжидает последних новостей? Что еще не доложили Йодль или тот же Рундштедт? Ставка передала им все сведения. Фюрер всегда требовал и ценил его отчеты. Звонил ему сам, приучил не беспокоить без надобности. Надобность как раз есть. Такие впечатляющие успехи… Странное молчание…

Фельдмаршал прервал размышления. Задернул тяжелую портьеру. Повернувшись к гостю, ненавязчиво спросил:

— Вы надолго покидаете нас, господин рейхсминистр?

— Нет, ненадолго, — отозвался не сразу Шпеер.

В эту минуту глава вооружений и военного производства Рейха восхищенно разглядывал чучело огромного вепря. Могучая голова секача выступала от стены на метр. Клыки – турецкие ятаганы. Свирепая пасть раскрыта. Уши торчком. Стеклянные глаза ошалело блестят. Будто свиной монстр слышал и запоминал, о чем говорится в кабинете в отсутствии хозяина и готов был выпрыгнуть по первой команде, чтобы растерзать клыками противника.

— Хочу немного отоспаться, Вальтер. Чертовски устал, — произнес министр утомленно, отвернувшись от вепря. — Я снял в пригороде уютный домик. Сутки буду там. Вы обеспечены всем. Я выполнил указания фюрера на начало операции. Спасибо за коньяк… — холеная рука осторожно поставила бокал на инкрустированный обеденный столик.

— Еще коньяку?

— Нет. Спасибо… Предстоит поездка в Рур. Отправлю составы с цистернами с бензольных заводов.

— Что…? — удивленно воскликнул Модель. Жесткий, недоуменный взгляд. Правый глаз через монокль засверкал особенно нагло. — Кроме вас некому заняться отправкой цистерн?

— А что прикажете делать? — выпалил министр резко. Серые, мягкие глаза потемнели, вытаращились как у совы. Лицо нахмурилось. Фельдмаршал задал неприятный вопрос, задето самолюбие. — Везде такая неразбериха, — продолжил Шпеер с досадой, как бы оправдываясь. — Дороги забиты техникой. Строительные отряды "Организации Тодт", со всей тщательностью сформированные мной, из-за непроходимых пробок застряли вместе с большей частью саперной техники восточнее Рейна. Приходится лично подталкивать нерадивых исполнителей. Все только и говорят о предстоящем наступлении американцев и русских после Рождества. Народ в панике. И эти постоянные, изматывающие бомбежки. Германия в огне, фельдмаршал. А может в агонии…

— Ну-ну! Не будем сейчас говорить о грустном, Альберт, — заметил командующий с укором. — Посмотрите лучше на карту Западного фронта, — Модель снял указку, висевшую на саблеобразном клыке секача, уверенно выдвинулся к стене из откалиброванных еловых бревен. Правее головы чудища висела внушительных размеров карта боевых действий нацистских сил на западном направлении.

— Какие блестящие успехи! Замечу, господин рейхсминистр, не без вашей помощи. Подойдите ближе, — командующий оглянулся. Губы растянулись в хвастливой улыбке. Рука застыла над шторками, закрывавшими карту.

Министр торопливо взглянул на часы. Время прощаться, иначе до полуночи не доберешься до кровати, промелькнула мысль. Но Вальтер в ударе, настойчиво приглашает к карте. Не отмахнешься. Любимец фюрера…

— Оставьте пафос для своих генералов, Вальтер, — Шпеер раздраженно неохотно приблизился к командующему. — Я ни черта не разбираюсь в стрелках и цифрах. И не хочу разбираться. Ваши дивизии получили по три боекомплекта и топлива на четыре боевых дня. Это для меня главное. Но резерв опустошен. Танковая армия генерала Вейдлинга полностью укомплектована личным составом и вооружением. Я этим горжусь. Я устал и хочу отдохнуть. Заглянул к вам лишь для того, чтобы попрощаться.

— Чепуха, Альберт! Читать карту не сложнее, чем разбирать ваши строительные чертежи. Отдохнуть успеете. Взгляните на решающее сражение Рейха.

Жилистая рука нациста резким движением раздвинула темные шторки, закрывавшие фронтовую карту. Острый лисий взгляд охватил полно масштабно картину продвижения войск в районе Арденн. Удовлетворенное сопение. В кабинете тишина. Массивная дубовая дверь не пропускала звуки неторопливых шагов личной охраны.

Во рту пересыхало. Фельдмаршал сглотну прогорклую слюну, осязаемо чувствуя запах крови и пороха близкого боя. Он давно научился, глядя на карту боевых действий, испещренную цифрами и стрелками, представлять настоящие баталии…

— Ну что там, фельдмаршал? — над Моделем нависла астеническая фигура рейхсминистра.

— Смотрите сюда… — командующий группой армий "В" очертил указкой район наступления.

— Широкие красные стрелы взяли стремительный старт. Фронт прорван на всех участках. 20 наших дивизий, из них 7 танковых, это около 1000 танков и самоходных орудий в 5.30 утра обрушились на четыре американские дивизии 8-го корпуса Мидлтона, обороняющих полосу Арденн шириной 50 миль. За сутки мы продвинулись в глубину противника на отдельных участках до 30 миль.

Особых успехов добился 66-й корпус Люхта. Он составляет правое крыло 5-й армии Мантейфеля. В горах Шне-Эйфель ему удалось молниеносным броском окружить 106-ю американскую дивизию, которая прикрывала подступы к важному узлу дорог Сен-Вит. По последнему донесению захвачено в плен около 7 тыс. американцев.

На южном участке полосы действий армии Мантейфеля, — Модель провел указкой на юг, — главный удар справа нанес 58-й танковый корпус Крюгера, а слева вы видите 47-й танковый корпус Лютвица. Оба корпуса удачно форсировали реку Ур, опрокинув 28-ю американскую дивизию. 58-й корпус наступает в направлении на Уффализ с дальнейшей задачей захватить плацдарм на западном берегу р. Маас между Арденнами и Намюром. 47-й корпус наступает на важный узел дорог Бастонь с дальнейшей задачей захватить переправы через р. Маас южнее Намюра…

— И знаете, Альберт, — Модель прервал обзор первого дня. Снял монокль. Помассировал глаза. Бросил скользящий насмешливый взгляд на долговязого министра, одетого в гражданский двубортный костюм, обронил: — Как думаете, что сопутствовало нашему удачному наступлению?

— Наверное, скрытность операции, доблесть наших солдат и офицеров? — неуверенно произнес Шпеер. — Погода, как по заказу фюрера.

— Все это так, — усмехнулся Модель. — Главное – новая тактика ведения боевых действий, Альберт. Мы подсмотрели ее у русских. До артподготовки в полосе действий армии Мантейфеля мы послали в глубь американских позиций отобранные штурмовые батальоны. Штурмовики успели просочиться между блок-постами, прежде чем те открыли заградительный огонь. Это победа новой тактики командующего 5-й армии Мантейфеля. Эту тактику мы применили также в ходе наступления 6-й и 7-й армий.

— Дай-то, бог, всегда так, — зевнул Шпеер, вяло отреагировав на сообщение командующего.

Мысли рейхсминистра были далеки от военных баталий, от танковых сражений. Его беспокоил вопрос подготовки к ним. Горючее! Острая нехватка горючего в армиях Вермахта. Вот для него сейчас главная задача. Он отвечает за снабжение фронта топливом. Предстоящая поездка в Рур тяготила. Топлива на бензольных заводах, как капля в море для нужд операции. Но и те составы, что формируются, идут нарасхват другими фронтами. Угрозы и звонки не помогают. Нужно личное вмешательство.

Щеки тридцативосьмилетнего министра налились краской. Зевок был явно не к месту. Глаза смущенно отведены на карту. Взгляд уперся в узкую красную стрелку, одиноко шедшую со стороны значительно урезанной 6ой армии Дитриха.

— Ставло… — прошептали губы министра. — Ставло! — вскрикнул Шпеер, моментально вспомнив об американских складах с нефтепродуктами. Это о них говорил фюрер на совещании. — Фельдмаршал! — рейхсминистр затанцевал возле Моделя, словно получил мгновенный приступ острого цистита. — Ставло взяли? Склады с горючим захватили?

Длинные, тонкие пальцы суетливо затеребили плечо с золотым сутажным погоном со скрещенными маршальскими жезлами. Взор нетерпеливый, почти заискивающий…

— Ставло? — брови фельдмаршала взлетели. — Ставло… — командующий небрежно отстранил рейхсминистра, уверенной поступью направился к рабочему столу. Министр побежал за ним.

Схватив трубку аппарата, Модель потребовал: — Дежурный! Соедините меня с командиром 1-й танковой дивизии СС бригадефюрером Монке. Немедленно.

Напряженное ожидание. Модель всматривается в тощего, долговязого министра. Шпеер топтался возле стола. Лицо уставшее. Мешки вздулись под глазами.

Суетливый, беспокойный, но дело знает, напомнил о складах с горючим, подумал Модель. А он, в горячности первого дня, выпустил из виду этот архиважный вопрос. Вот почему фюрер молчит? Он ждет доклада о взятии складов. Железная выдержка… Раззява, как он смог забыть об этом?

— Господин фельдмаршал, докладывает бригадефюр Монке!

Командующий нервно дернулся, услышав соединение с комдивом, перебил грозно: — Почему не докладываете о взятии Ставло?

Монке опешил, стушевался. Голос испуганно задрожал от неожиданного звонка «пожарника фюрера». — Донесение получено пятнадцать минут назад, господин фельдмаршал. Я собирался вам доложить.

— Так докладывайте, что вы медлите?

— Слушаюсь… Из последнего оперативного донесения штаба боевой группы известно, что в Ставло вошли лейб-гвардейцы 84-го зенитно-штурмового батальона майора фон Закена. Северный мост через Амблев захвачен, прочно удерживается штурмовиками. Зачистка города будет предпринята утром. Для развития успеха в район Ставло посланы боевые группы второго эшелона "Хансен" и "Книттель". Военные склады с горючим, расположенные в пяти километрах от города на север, захвачены 1-й танковой ротой оберштурмфюрера СС Крензера. Здесь по данным штаба отличился десант русских коллаборационистов, так называемый "штрафбат". Детали захвата уточняются.

— Операцию возглавляет помощник фюрера?

— Так точно, господин фельдмаршал, — голос бригадефюрера зазвучал бодрее. — Подполковник Ольбрихт в последний момент настоял. Мне трудно было ему возразить. Пайпер отстранен от операции. В случае провала… — бригадефюрер замялся, кашлянул.

Модель тут же перехватил инициативу разговора.

— Этот вездесущий Ольбрихт меня начинает раздражать. Все пытается давать указания. Мышление на уровне командира батальона, а метит в стратеги. Ваше мнение, бригадефюрер, он справится с управлением особой боевой танковой группой? Американцы, наверняка, через день-два опомнятся и предпримут контрнаступление. Впереди очень сложные задачи.

— В деталях подполковник Ольбрихт оказался прав, — комдив запротестовал мягко, уклонившись от прямого ответа. — Все указанные им цели, оказались верными. После артобстрела штурмовики и танкисты без особых потерь углубились почти до Ставло. Мы разрезаем американскую оборону словно ножом масло. Среди американцев полная неразбериха и паника. У местечка Бонье, недалеко от Мальмеди большая группа американских солдат взята в плен.

— Прав тот, бригадефюрер, кто может больше давать указаний, — взбесился Модель уклончивым ответом подчиненного. Небритое лицо фельдмаршала перекосилось. Глаза зловеще засверкали. — Меня напрягает точность разведданных, переданных Ольбрихтом. Я склонен больше довериться мнению, что он агент одной из неприятельских разведок и может привести нас в западню, чем поверить в его сверхъестественное чутье. Это чушь, бригадефюрер, простое совпадение… Хотя… — Модель вскинул голову, внимательно посмотрел на Шпеера. Министр слушая разговор в оба уха, терся рядом. Фельдмаршал знал информацию из Рейхсканцелярии по чьей рекомендации фюрер приблизил к себе подполковника Ольбрихта. — Я, возможно, ошибаюсь…?

— Какие будут указания, господин, фельдмаршал? — осторожно вырвалось из трубки.

— Я поздравляю вас с первыми успехами, бригадефюрер. Я доволен результатами первого дня. Расслабляться нельзя. В район Ставло в помощь будут направлены дополнительные силы. Город очистить утром, немедленно. На складах выставить двойную охрану СС, закрепиться. Не допустить их уничтожения американцами. Подтягивайте и вводите новые силы. И вперед, вперед. Не давайте опомниться генералу Ходжесу, лучше разгромите его штаб, возьмите в плен. Жду по команде письменный рапорт об отличившихся в боевых действиях.

Громко звякнула опущенная трубка. Фельдмаршал выпрямился, повел важно плечами.

— Как успехи, Вальтер? — обратился тут же к командующему Шпеер. Лицо министра сияло. Он понял разговор военных.

— Вы слышали разговор, Альберт, вам и так понятно, — улыбнулся Модель. показав крепкие, но пожелтевшие передние зубы. — Сияете, как школьник, получивший на Рождество сладкий мармелад «харибо». Или вам по вкусу сладости с марципаном?… Шутка. Отправляйтесь на отдых, господин рейхсминистр. Заслужили – 10 млн. галлонов топлива в наших руках.

— Спасибо, Вальтер! Это большая радость для меня, — Шпеер восхищенно тряс руку командующему.

— Не благодарите меня. Это сделали наши солдаты, — лицо Моделя вдруг вытянулось, заострилось, приобрело лисьи черты. — У меня есть срочное дело, господин рейхсминистр. Мы должны расстаться. Обязанности требуют, — фельдмаршал вытащил ладонь из вспотевших лодочек министра. — Вам еще ехать 50 километров, отправляйтесь. Будьте осторожны в пути. Туман, как студень. Ваша машина ждет у подъезда. Вас будет сопровождать охрана, я распорядился.

— Да-да… — заторопился рейхсминистр, сутулясь, надевая кожаное пальто с меховым воротником. — Какая радость. Фюрер будет доволен.

Мысли Шпеера были далеки от ставки Моделя. Сам фельдмаршал также торопливо выпроваживал гостя, указывая рукой на выход. Хитроватый, немигающий взгляд. Формальные пожелания. Ноги тотчас развернулись, бросили собранное поджарое тело к столу, как только захлопнулась дверь. Рука жадно схватила телефонную трубку с гербом Третьего Рейха. Душу саднило то, что лавры достанутся в большей степени Ольбрихту. Этому выскочке, молокососу…

Подполковник Ольбрихт догнал свой авангард лишь у Ставло перед мостом через реку Амблев. Задержка у Бонье стоила того. Ему удалось спасти жизни 150 военнопленных американцев.

Тяжелые «Тигры», «Пантеры» с трудом преодолевали сложный поворот по узкой заснеженной брусчатке, уходили за большую скалу, за которой находился мост и далее город.

— Степан, тормози, — приказал Ольбрихт. — Надо осмотреться.

Командирская «Пантера» съехала на обочину, не мешая продвижению техники. Заглохла. Франц прильнул к прибору наблюдения. Туман садился, но еще можно было рассмотреть очертания небольшого бельгийского городка.

Ставло со своими кирпичными домиками постройки XVIII века и складами, возвышавшимися над рекой, показался ему маленькой крепостью. По главной площади города бампер к бамперу уходили грузовики 7-й бронетанковой дивизии в направлении на Сен-Вит.

— Здесь, оказывается, немало янки, — подумал он.

В эту минуту три танка повернули за угол и въехали на мост. Вдруг под первым танком разведки полыхнула фиолетовая вспышка. Танк закачался, остановился. Он наехал на мину, спешно заложенную американскими саперами. Взрыв послужил сигналом для американцев. Из первого ряда домов, расположенных на северном берегу, начали стрелять снайперские винтовки, а через секунду ударил пулемет 50-го калибра. Бело-зеленые очереди заплясали по мосту, по броне, не давая выглянуть танкистам.

— Франц! Что застыл в недоумении? — проскрежетал Клаус.

— Думаю, как поступить? — заколебался офицер, услышав звуки боя и немедленный доклад лейтенанта Штернбека о ситуации на мосту. — Думаю, почему Пайпер остановился, не пошел дальше?

— Наступать, без промедления! — гаркнул попаданец. — Ты думаешь много, подполковник. А нужно действовать. Повторяешь ошибку Пайпера. На ней я остановлюсь ниже. Ответь, тебя ждет командир роты.

— Наступать, Штернбек. Не останавливаться. Подавить огневые точки, не дожидаясь пехоты. Вперед! — отдал приказание Франц по внешней связи.

— Так почему, Пайпер, остановился, не пошел дальше? — Франц вновь заговорил с другом.

— Здесь простые ответы, не ломай голову. Пайпер решил захватить Ставло меньшей кровью. Отдал приказ командиру роты провести разведку дороги, шедшей южнее вдоль реки Амблев к мосту в Труа-Пон. Овладев южным мостом, Пайпер рассчитывал внезапно ударить по Ставло. Штурм перенес на утро, видя непомерную усталость солдат. Тем самым, потерял время. Ходжес срочно отправил в район Ставло-Мальмеди 30-ю пехотную дивизию. 117-й полк первым вступил в бой с танкистами Пайпера. Кроме того, Пайпер, как и его штурмовики, был опьянен триумфальными успехами дня, американской кровью, пролитой в ходе расстрела у Бонье. Оберштурмбаннфюрер СС приказал лейтенанту Штернбеку отводить танки от моста, а солдатам отдыхать. Я не допущу этой ошибки. За мостом сейчас только горстка саперов. Дальше на север до складов ГСМ, и штаба генерала Ходжеса в Спа американцев нет. Генерал до сих пор думает, что это провокация. Бери его тепленьким.

Вторая огромная ошибка Пайпера – расстрел военнопленных под Мальмеди. Он всколыхнул американцев на сопротивление. Они просто боялись попасть в плен из-за расстрела. Ты сам убедился с каким трудом удалось сдержать эсэсовцев от самосуда и расправы над пленными американцами. Напряги память, я когда-то читал о трагедии под Мальмеди.

Франц молча сжал кулаки. Он собственноручно застрелил ефрейтора Георга Флепса, который размахивая пистолетом, выстрелил в безоружного пленного. Францу с трудом удалось предотвратить бойню. Не окажись он вовремя там, произошла бы трагедия, после которой американцы ожесточились в боях. История пошла бы по законной колее.

Ольбрихт закрыл глаза, расслабился. Дыхание замедлилось. Веки тяжелели. Из глубин памяти Клауса, помимо его воли, стали всплывать официальные картины события 17 декабря 1944 года.

Основные силы боевой группы Пайпера, ближе к обеду, стали подходить к местечку Бонье со стороны Бюллингена. Группа американских пленных, сбившихся в кучу, на заснеженном поле в двадцати метрах от дороги и несколько зевак из кафе «Бодарве» понуро рассматривали страшные железные машины со свастикой, грохотавшие мимо.

Немцам с трудом удавалось заставлять свои чудовищные «Тигры» совершать крутой поворот налево в сторону Линьевиля. Один из немецких солдат весело крикнул пленным, стоя на башне:

— Ну что, парни, путь далек до Типперери? — это был Пайпер.

Около 150 военнопленных – это были новобранцы 285-го батальона полевой артиллерии, практически без выстрела, сдавшиеся в плен, понуро склонили головы, зная слова любимой песни.

Немец скривился и пинком в спину приказал водителю трогаться.

Ненадолго возле пленных остановилась самоходка. 88-мм орудие стало устрашающе разворачиваться в сторону американцев. Молодой второй лейтенант Вирджил Лэри, стоявший в переднем ряду, тяжело сглотнул, побледнел. Дуло смотрело прямо в лицо. Однако выстрела не последовало. Самоходка перегородила дорогу на Линьевиль, что вызвало гнев офицеров. Машина лязгнула гусеницами, повернулась и проследовала на юг.

Вскоре у развилки тормознул обескураженный американский подполковник за рулем собственного джипа. Он находился под охраной двух ухмыляющихся юнцов-эсэсовцев. Прошло еще несколько минут. На юг проходили машина за машиной, поднимая фонтан грязи на повороте. Вдруг перед пленными без какой-либо причины остановились две бронемашины. В первой, находившейся под командованием сержанта Ганса Зиптротта и, относившейся к 7-й танковой роте, молодой румынский солдат достал пистолет и уставился на пленных.

Это был ефрейтор Георг Флепс, один из тех самых иностранных солдат, которых тысячами принимали в СС в 1942-м и 1943-м годах, чтобы восполнить потери.

Служившие в дивизии «исконные» немцы презрительно называли их за глаза «трофейными немцами». «Лейбштандарт» к этому времени уже не мог обойтись без румын, венгров, эльзасцев, бельгийцев, даже «расово неполноценных» французов. Иностранцы, стремясь компенсировать свое происхождение, вели себя более фанатично и безжалостно, чем немцы. Таким «трофейным немцем» был Георг Флепс, 21-летний рядовой из Семиградья.

Подняв пистолет, он прицелился и выстрелил. Один выстрел, два… Он не промахнулся. Шофер Лэри, стоявший в первом ряду, громко застонал, схватился за грудь, упал. Пленники с ужасом смотрели на лежащего на земле человека, из груди которого хлестала кровь. Новобранцы не в силах были поверить, что такое может произойти с американским солдатом.

Анри Ле Жоли с таким же ужасом наблюдал эту сцену из дверей кафе.

Потом открыли огонь автоматчики. Бойня началась. Казалось, немцами овладела первобытная ярость. Танкисты и саперы боевой группы со всех сторон стреляли по американцам.

— Стойте! — отчаянно крикнул какой-то офицер, в последних попытках не допустить давки, и в ту же секунду сам упал замертво.

В стрельбу вступил башенный пулемет, пленные валились целыми рядами. Некоторые пытались вырваться и убежать, но их скашивали, не давая пройти и полдюжины метров. Кто-то закрывал глаза руками, как будто это могло помочь… Повсюду валялись мертвые, раненые и умирающие, а эсэсовцы продолжали стрелять.

Лэри, раненный первым залпом, упал на землю, притворился мертвым. Он в страхе затаил дыхание и ждал, когда прекратится огонь. Так же поступили: военный полицейский Хоумер Д. Форд, Кен Эренс, военный врач Сэмюэль Доббинс.

Наконец, стрельба прекратилась. Наступила гнетущая тишина. Выжившие американцы затаились в напряженном ожидании, с безумными от страха глазами.

Ждать пришлось недолго. Вскоре Лэри услышал рядом с собой пистолетный выстрел и шаги ботинок среди трупов. Он закрыл глаза и задержал дыхание, чувствуя шаги все ближе и ближе. Вдруг шаги прекратились, и Лэри решил, что его заметили. Но нет – шагающий прошел мимо. Лэри приоткрыл один глаз. К нему шел еще один немец, пиная каждое тело – методично, как будто он занимался этим каждый день, метя ботинком с окованным носом в лицо лежащему. То один, то другой «мертвый» дергался, и тогда немец всаживал в лежащего пулю. Остальные немцы тоже взяли на вооружение подобный метод проверки, сопровождая его идиотским смехом. Много лет спустя Лэри будет описывать этот звук как «смех маньяка».

Сэмюэль Доббинс не хотел покорно умирать. Собрав все силы, он вскочил и бросился бежать. Раздался крик. Очередь из автомата настигла беглеца в двадцати метрах от места бойни. Тело Доббинса пробили четыре пули, еще восемь – разнесли в клочья его одежду. Он тяжело рухнул наземь, обильно обагряя землю кровью. Эсэсовцы направились к нему, но потом повернули назад, решив, что он мертв.

Избиение завершилось. Стоны затихли. На окровавленном снегу и грязи вокруг кафе лежали сто пятьдесят человек, восемьдесят четыре из них были мертвы, остальные – тяжело ранены.

Вот последний из немцев покинул место бойни, крича своим товарищам, чтобы подождали, и над полем повисла мертвая тишина…

Ольбрихт с трудом открыл глаза. Взгляд безумного человека. На душе гадко, словно наступил на собачье дерьмо. Его потрясла картина бойни, прокрученная в голове Клаусом.

Неужели трагедия могла произойти, не отстрани от операции Пайпера?

Хотелось быстрее очиститься, соскоблить грязный налет с души.

Но разве ему неведомы подобные расправы СС и Вермахта за годы войны с военнопленными и гражданским населением? Особенно на территории России? А массовое, поголовное уничтожение евреев? Да тот же концлагерь Бухенвальд, где он был, с его крематориями? Эти чудовищные машины уничтожения людей разбросаны по всей Европе. Разве он не знал об этом? Знал, но не думал. А может не хотел думать и замечать…?

Франц впервые остро почувствовал стыд, за то, что он офицер Вермахта, за то, что он причастен к мировой трагедии по вине фашистской Германии.

Надо переосмыслить дальнейшие шаги, блеснула мысль. Обязательно поговорю с Клаусом.

Франц облизал пересохшие губы, хотелось пить. Сколько он бы в забытье, взглянул на часы. Прошло двадцать минут после разговора с другом, а ему показалось, что проспал два часа. Экипаж, воспользовавшись молчанием командира, похрапывал.

— Проснулся, Франц? — весело щелкнуло в правом полушарии.

— Да, — вздохнул подполковник угрюмо.

— Что невесел?

— Хорошо, что мы отстранили от операции Пайпера и упредили бойню под Мальмеди. Меня всего коробило, глядя, как 18-летние юнцы СС, безжалостно расстреливают таких же юнцов, только американских.

— Согласен. Мы спасли жизни сотни американцев. Это первый успех нашего промысла. Одно дело погибнуть в бою. Другое – от пули, когда тупо расстреливают. Небесные силы учтут твой поступок, когда будут решать куда отправлять: на небеса или в ад, — подмигнул Клаус и добавил: — Я рад, что у тебя радикально меняются взгляды на деятельность нацистов и появилось желание поговорить о новой политической стратегии. Я рад, что ты меняешься, порываешь со своим прошлым: мальчишечьим идеализмом и дикой жестокостью солдата удачи нацистской Германии. Ваше поколение воспитано на фанатичной преданности не богу, не семье, а Адольфу Гитлеру с его фашистской идеологией. В этом трагедия Германии. Но об этом поговорим позже. Сейчас двигай к мосту. Бой идет уже в городе. Танки лейтенанта Штернбека расстреляли из пушек горстку саперов, засевших в домах первой линии и прогромыхали дальше в сторону складов ГСМ. В город вошли лейб-гвардейцы майора Закена. Все идет по плану. Ты хитер, Франц. Спишь, а служба идет!

— Не без твоей помощи, — буркнул Ольбрихт, улыбаясь. На душе отлегло, его поддержал лучший друг, можно сказать второе «я». — Работаем, попаданец! — улыбка растеклась по всему лицу.

Сдвинув крышку командирской башенки, Франц выглянул наружу. Туман еще более сгустился, нижний край цеплялся за 75-миллиметровую пушку. Офицер уткнулся головой в ледяной клейстер и скривился. Липкая морось неприятно забивала глаза, было трудно дышать. Рядом скрежетали, заворачивая на мост, бронетранспортеры и машины со штурмовиками, самоходные зенитные и артиллерийские установки. Призраки с крестами двигались безостановочно, уходя за поворот на мост. Основные мотопехотные силы группы Ольбрихта подтягивались к Ставло. Машина скорой помощи пыталась пробиться вперед, дергалась то влево, то вправо, но безуспешно. Узкая брусчатка была полностью забита людьми и техникой. Бой в городе затихал, перемещаясь к центру.

Франц щелкнул пальцами, позвал ефрейтора Цвингера, водителя командирского вездехода. Кюбельваген на гусеничном ходу стоял рядом.

— Следуешь за нами, не отставай, — приказал офицер и скрылся в башне «Пантеры».

Ольбрихт не пересел в «Королевский тигр», как это сделал Пайпер, несмотря на мощь брони и новейшее вооружение. Неповоротливый, тихоходный 69-тонный монстр был отличной мишенью в бельгийских селах и городах с узкими улочками и дорогами. Кроме того, он требовал огромного количества топлива.

— Внимание! Приготовиться к бою! — раздался приказ в наушниках экипажа. — Степан, на мост! Идем на север к военным складам.

— Ни хрена не видно… — выругался мысленно Степан, вглядываясь в перископический прибор наблюдения. — Инфракрасный прожектор включил бы командир, да отдавал команды куда ехать, — но руки матерого танкиста профессионально заработали. Взревел двигатель, включились фары. «Пантера», слегка покачиваясь, медленно, но нагло оттеснила бронемашины, вклинилась в двигающийся поток. Совершив эквилибристический поворот на девяносто градусов направо за гору, танк вполз на узкий каменный мост через реку Амблев. Мост угрожающе подрагивал, но держал, плотно двигающуюся военную колонну. Прогрохотав по набережной, «Пантера» у развилки взяла курс на север. Дальше было ехать проще. Мощеная узкая дорога уцелела, была свободна. Подразделения особой группы заворачивали в город.

Двадцать минут хода в киселеобразном тумане и мощный световой поток фар уперся в прокопченные седые «тигры». Словно стадо огромных, диких бизонов, танки Штернбека сгрудились возле разбитого контрольного пропускного пункта складов ГСМ. В тупой задумчивости решая, как поступить с внезапным препятствием и попасть на склады. Они не решались ломать ограждение с колючей проволокой, установленное по периметру объекта. Немецкие танкисты размахивали руками, бранились, что-то доказывали майору Шлинке. Смершевец был неприступен, требуя подполковника Ольбрихта. Его поддерживало несколько десантников шрафбата. Лица напряженные. Взгляды исподлобья, цепкие, злые. Особо выделялся угрюмостью и мощью сержант-верзила. Словно огромный таежный медведь, он нависал над товарищами. В руках-лапищах пулемет МG-42, как игрушечный. Вороненый ствол устрашающе направлен в сторону танкистов с эсэсовскими рунами на петлицах.

— А вот и начальник нового караула нарисовался, — съязвил Шлинке. Его правя рука взметнулась в показном приветствии. В поле видимости на подсвеченном пятаке сзади Штернбека показалась усталая фигура командира войсковой группы в черной униформе танкиста. Штернбек обернулся резко, вытянулся, радостно выпалил: — Слава богу, господин подполковник, что вы подъехали. А то вот, — лейтенант указал головой на русских десантников, — штурмовики Отто Скорцени не пускают на территорию складов.

— Правильно делают. Вы устроите пожар. Готовьте свою группу, лейтенант. Через три часа выступаем на Спа. Будем брать генерала Ходжеса, — Франц бегло взглянул на наручные часы, засекая время. Флуоресцентные стрелки показывали без четверти девять вечера.

— Господин подполковник, мои люди измотаны, требуют отдыха. Предлагаю выступить утром, туман немного разойдется.

Ольбрихт зло сверкнул очками.

— Я приказал готовьтесь, Штернбек. Утром Ходжес опомнится и перегруппирует силы. Нам нельзя этого допустить. К тому же, сюда скоро подтянется мотопехота в помощь. Я к вам еще подойду, обговорим боевую задачу. Подбодрите людей. За ночную операцию все будут поощрены. Вы лично – железным крестом второй степени. Вам все понятно, лейтенант?

— Так точно! — танкист вытянулся, оживился. — Выступим без промедления, господин подполковник.

— Кроме того, свяжитесь с начальником штаба группы, пусть срочно пришлет на склады усиленную роту охраны с тяжелым вооружением. Надо заменить десантников, выставить двойной караул. Выполняйте.

Ольбрихт перевел взгляд на майора Киселева. Сделал шаг навстречу. Тот с ухмылкой следил за разговором немецких офицеров. Не вмешивался.

— Хорошо поработали, майор Шлинке. Очень хорошо! — сказал Франц, приветствуя русского офицера. — Будете поощрены наградами Рейха. О вашем героизме непременно будет доложено фюреру, — краешки тонких губ берлинца чуть-чуть взметнулись вверх.

Шлинке скривился, выдавил недовольно: — К черту награды, подполковник. Я хочу быстрее сдать под охрану склады и дюжину пленных американцев и убраться отсюда. Скажу вам, Франц, места здесь гиблые. Я потерял троих десантников, еще двое тяжело ранены. Кроме того, людям положен отдых. Пройдемте со мной в караул, там поговорим, заодно перекусите. Охрану я обеспечу.

— Хочу вас разочаровать, Шлинке. Забудьте пока об отдыхе. За приглашение заранее благодарю. Мне нужна ваша помощь. Без вас на танках мы не возьмем Ходжеса. Устроим салют – это да! Пехота также наделает много шума. У меня нет такого уровня специалистов, как у вас. Нет времени на разработку операции. Диверсанты Отто Скорцени направлены на Бастонь. Там разворачиваются основные боевые действия. А вы своей группой в два счета возьмете генерала. Как говорят русские: тепленьким, с постели. Ну, решайтесь, майор.

Франц слегка дотронулся до плеча Киселева, приблизив лицо, заговорил шепотом: — СМЕРШу любые задачи подвластны. Пленение командующего подорвет американский дух окончательно. 1-я американская армия развалится и падет. Мы оба желаем поражения американцам. Не так ли, майор? — Франц смотрел в строгие, задумчивые глаза Шлинке, доброжелательно, даже заискивающе.

— Хорошо, — ответил Киселев. — Хотя мы об этом не договаривались, — в голосе чувствовалось сомнение, но мысли Константина уже работали над предстоящей операцией. — Я согласен с вами. Бить американцев можно, даже иногда нужно. Не смертельно, а так, чтобы боялись и уважали. Тем более, эта операция не расходится с целевой установкой моего командования. Садитесь в джип, подполковник. Время пошло. Есть план…

ГЛАВА 6

13-15 декабря 1944 года. Париж. Версаль. Высший штаб совместных экспедиционных сил

Веки девушки вздрогнули от настойчивого телефонного звонка, но глаза оставались закрытыми. Просыпаться не хотелось. Роскошная, воздушная перина нежно обволакивала разомлевшее сонное тело негой и теплом, не отпускала.

— Что-то случилось, Айк…? — спросила Кей. Голос тихий, мягкий, воркующий.

— Ничего особенного. Поспи еще, — ответил генерал задумчиво, медленно положил телефонную трубку. Взглянул на спящую Кей. В который раз восхитился необыкновенно густыми, длинными ресницами боевой подруги. При свете ночника они были похожи на крылышки спящей бабочки. Айк наклонился и нежно коснулся губами виска Кей, тихо добавил: — Спи, детка, но к десяти обязательно появись в канцелярии. Будет работа.

Девушка зашевелилась, открыла глаза. Припухшие губы растянулись в улыбке, обнажив ровные, красивые зубы.

— Айк, так не пойдет, — прошептала она кокетливо, окончательно просыпаясь. — Я – твой личный секретарь и обязана знать, кто и зачем звонит главнокомандующему, когда тот отдыхает. Ты что-то скрываешь от меня? — глаза Кей распахнулись шире, утопая в серых, насмешливых глазах Айка, а губы потянулись для утреннего поцелуя, как награда за пережитую совместную ночь.

— Ты права, детка. Ты мой лучший секретарь. Знай, у меня нет от тебя служебных тайн. Я тебе полностью доверяю.

Кей просияла, закрыла глаза, вся потянулась к Айку. Одеяло легко сползло по шелковистой коже, не задерживаясь на небольшой, но упругой белоснежной груди, с набухшими крупными сосками.

Зрачки генерала расширились. Взгляд остановился на шоколадных комочках, дерзко выступающих. Их хотелось потрогать, поцеловать. Но он удержался, не поддался на соблазнительное движение Кей. Нехотя отстранился. Набрасывая махровый халат, такой же сахарно-белый, как и вся спальня в стиле Людовика XIV, промолвил деловито:

— Есть тревожные новости, лейтенант. Позвонил оперативный дежурный. Немцы предприняли диверсионно-провокационные вылазки в районе Арденн. В некоторых местах прорван фронт. Ситуация уточняется. Тебе на сборы тридцать минут. Завтрак в отеле. Собирайся…

Крытый джип главнокомандующего осторожно пробирался по улице Версаль мимо темнеющего парка Марли. Предрассветный туман висел непроглядной плотной стеной. Фары пробивали дорогу метров на десять, не больше. Дальше – серая пелена из водянистой пыли.

— Впервые вижу такой плотный туман, — с огорчением произнес водитель Дар. Руки сержанта цепко держали руль, глаза слезились от напряжения. — Скажи, Джимми? — водитель мельком взглянул на Джимми Голтома, исполнявшего роль штурмана. — Этот смог надолго? Ползу, как черепаха.

— По прогнозам метеослужбы на десять дней, — без настроения произнес штурман. — Мы все больше устаем от этой непогоды. Ночью морозы, днем туманы. Каково парням на передовой в окопах, ума не приложу? Стыло, как в аду. Слышал? — Джимми наклонился к уху водителя и заговорщицки прошептал: — Если ночью при морозе в траншее не добежишь до отхожего места и обделаешься, то к утру, говорят, задница промерзает до пупка.

— Не может быть? — сержант осклабился.

— Держу пари.

— Ладно, верю. Я из госпиталя письмо получил от Дэвида Гордона. Пишет, многим парням стопы ампутируют, кто посидел в траншеях на морозе. Лекари называют это болезнью траншейной стопы.

— Дар, ты зачем мне это говоришь? Настроение и так поганое.

— Джимми, твоему, ну этому, задницу тоже ампутируют?

— Задницу? Какую еще задницу, Дар?

— Ты же мне только что нашептал, которая промерзает до пупка.

— А-а-а…! — задумался Голтом, отодвинулся от друга.

— Парни! Не отвлекайтесь. Крепче держите руль, — недовольно подала голос Кей. — Скоро поворот, не промахнитесь.

Девушка до недавнего времени была личным водителем главнокомандующего и ревностно контролировала выполнение новым водителем обязанностей, когда ехала рядом с Айком.

Экипаж притих. Только нервное сопение Дара, прожигавшего взглядом лобовое стекло, да скрежет металла при переходе на пониженную передачу, да изредка глубокие вздохи Джимми Голтома, пытавшегося понять, кто над ним насмехается: приятель с фронта или сержант Дар.

Генерал улыбнулся, мимолетно услышав разговор сержантов. Глаза излучали тепло. Айку также была приятна забота Кей, одернувшей сержантов. Его большая ладонь накрыла маленькую, но сильную ладошку личного секретаря. Девушка благодарно прижалась к главнокомандующему, чувствуя силу и надежность. Голова в темноте незаметно легла на генеральское плечо. В эту минуту Кэй была счастлива. Видела бы мама, какой у меня мужчина, подумала она.

Айк не противился мимолетной нежности Кей, проявленной на виду. Кто знает, удастся ли еще проехать с любимой подругой по ночному Парижу.

Осторожная езда укачивала. Глаза слипались… В сознании генерала вдруг непрошено всплыл образ Мейми. Эйзенхауэр почувствовал острую неловкость по отношению к супруге. Это был не стыд, а душевная неловкость. К нему всегда приходило это чувство, когда он вспоминал о Мейми после бурной ночи, проведенной с Кей. Образ Мейми тогда возникал помимо его воли. Ему показалось, будто жена откуда-то сверху наблюдает за ним с укоризной.

Обязательно напишу сегодня письмо, подумалось генералу. Поддержу ее. Мейми очень трудно, одиноко сейчас. Все же два с половиной года в разлуке. Тяготы разлуки и жалобы на его невнимательность растут, становятся невыносимыми для нее. У нее нет военной работы, которая поглощала бы все ее время и мысли. Ей труднее. Конечно ей труднее. Но она не должна забывать, что он любит ее и скучает по ней. Она должна помнить, что груз его ответственности был бы непереносим, если бы он не верил, что есть человек, который ждет его домой – навсегда. Она не должна забывать, что его бьют каждый день…

— Бьют каждый день… — прошептали губы. В эту секунду в ушах затрезвонил настырный утрешний звонок дежурного по штабу. Он прорвался, заглушив стенания жены. Что это? Предостережение опасности? Неужели ему что-то грозит? От этой мысли в душе шевельнулся неприятный холодок. Ерунда! Нет повода для беспокойства, убеждал себя мысленно генерал, отгоняя поднимавшуюся тревогу. Чтобы легче было дышать, расслабил шарф, расстегнул пуговицы мериносовой шинели. Глубоко выдохнул, полегчало. Дотронулся до лба. Лоб был горячий.

Машина наконец сворачивала к отелю «Трианон», преодолев тринадцатый километр, где размещался Высший штаб совместных экспедиционных сил.

— Я люблю тебя, Мейми, и сделаю счастливой, наспех заканчивал мысленный разговор с женой Айк. Ты не должна забывать об этом. Для бесконечных бесед после войны мы возьмем трехмесячный отпуск где-нибудь на одиноком побережье и, Боже праведный, пусть там будет солнечно…

Эйзенхауэр зашел в штаб стремительно. Взгляд хмурый, усталый. Глаза покрасневшие. С порога приказал: — Дежурного по оперативному управлению – ко мне. Генерала Стронга жду с докладом. На вечернее совещание пригласите генерала Брэдли. Я нахожусь в кабинете…

Однако доклад дежурной службы штаба и скупая информация Стронга не внесли ясности в происходящие событиях в Арденнах 13 декабря. В этот день никто толком не знал, как они развиваются и что там происходит. Генерал Эйзенхауэр решил дождаться, когда соберется более полная информация для принятия решения. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей вызвал Кей с докладом о мероприятиях на предстоящие выходные дни.

Девушка явилась сразу. Лицо строгое, ответственное. Кэй старалась не показывать на виду личные отношения с главнокомандующим. Но женские сердца не проведешь. По глазам Кей, которые вспыхивали при появлении Айка, по ее голосу в разговоре с ним по телефону, сотрудники понимали тайную связь между генералом и их лейтенантом. Машинистки не осуждали, скорее завидовали ей. Девушки переглянулись и в этот раз, когда лейтенант взяла папку на доклад и убежала к генералу, плотно закрыв за собой дверь.

Айк без эмоций просмотрел напечатанные документы, подписал несколько распоряжений, взглянул серьезными глазами на Кей. Личный секретарь поднялась, выпрямилась. Взгляд генерала говорил: — Все хорошо, детка, так надо. Мы должны соблюдать субординацию.

— Скажите, лейтенант, свадьба состоится? — вдруг спросил Айк невозмутимым голосом.

— Свадьба? — Кэй вздрогнула, кровь отлила. Во рту пересохло.

— Да, свадьба водителя сержанта Микки Маккиф и сержанта Леи Крузер из вспомогательного женского батальона?

Кей сглотнула накативший комок, потупила взор, ответила тихо: — Да, сэр. Свадьба состоится 16 декабря в воскресенье в 11 часов утра. Этот день в штаб-квартире объявлен праздничным.

— Отлично! — в глазах генерала появился радостный блеск. — Хоть одна приятная новость. А то с утра дернули, зачем? Пока не ясно. Однако жениться на войне, не самое умное решение. Не так ли, лейтенант?

— Видимо, сэр, для них важно быть вместе в это трудное время, — ответила Кей неуверенно.

— Да? — черные, густые брови генерала взлетели. Улыбка пропала. Айк с удивлением профессора уставился на Кей. — И умереть вместе? Или остаться вдовой? Вы считаете это правильным?

— Не знаю, — девушка отвела взгляд.

— Ладно, не будем о грустном. Есть другой повод выпить лишний бокал шампанского. В воскресенье после поздравления молодоженов мы продолжим праздник в Сен-Жерменском дворце. Я приглашаю тебя.

Глаза Кей вновь засветились голубым сиянием.

— Праздник связан с вашим повышением в звании? — спросила она.

— Разве я тебе говорил об этом? — удивился Айк.

— Нет, сэр, но по штабу ходят слухи.

— Ничего нельзя скрыть, — вздохнул генерал сокрушенно, — хотя – это не тайна, а явь. Ты права, Кей. Это большая радость для меня. Это звание уравняло меня с Монтгомери. Теперь Монти будет менее капризен.

— Айк, я буду радоваться за вас…

— Я знаю об этом… Кей, вы свободны… — Эйзенхауэр поднялся с кресла, проводил девушку взглядом.

— Кей…?

— Слушаю вас, — девушка обернулась на ходу, остановилась. Сердце забилось чаще. Сейчас генерал подойдет и поцелует меня, подумала она.

— Не пререкайтесь больше с генералом Стронгом. Выполняйте распорядок дня, установленный в штабе.

— Что…? — зрачки ирландки моментально потемнели. Лицо зарделось. Пальцы непроизвольно сжались в кулачки. Кей с трудом выдавила глухо: — Слушаюсь, сэр! — козырнула, стремительно вышла из кабинета…

День тянулся медленно. Новых сведений из Арденн не поступало. Айк томился неизвестностью. Обрадовался, когда наконец приехал командующий 12-й группы армий Брэдли. Эйзенхауэр встретил одного из лучших командующих у порога кабинета с распростертыми руками. Брэдли заявился шумно. Громко поздоровался. Нелицеприятно высказался о погоде – моросил дождь. Повесив шинель на вешалку для просушки, сразу повел разговор с жалобой на пополнение личным составом.

— Айк, у меня абсолютно не хватает людских резервов, — запричитал он. — Мы готовим большое наступление, а чем будем затыкать дыры в дивизиях? Когда прибудет пополнение?

— Не кипятись, Брэд, — мягко оборвал генерала Эйзенхауэр, усаживая в кресло. — Я владею ситуацией не хуже тебя. Объём пополнения отстает от уровня потерь. Знаю об этом. Но мне велено ждать. Подожди и ты немного. Мобилизация идет. Может содовой?

— Спасибо, не надо.

— Пойми, Брэд, — Айк продолжил разговор, — в резерве начальника штаба сухопутных сил Маршалла имеется всего одна незадействованная дивизия. Он ее держит при себе.

— Я понимаю, Айк. Но поймите и вы меня. Я не могу воевать с недоукомплектованными дивизиями. Я не могу на них 100 % полагаться.

— Невозмутимый Брэд стал нытиком? Не верю своим глазам.

— Господин генерал! — Брэдли, словно молоденький бычок, вскочил с кресла. С обидой уставился на матерого быка, стал в позу. — Это претит моим правилам, учтите наконец!

— Садись, что вскочил? — Айк повысил голос, посуровел. — Ты не прав, Брэд. Не петушись! Время сейчас другое. Нужно отказываться от старых укоренившихся привычек. Нужно ориентироваться на ходу. Оперативно решать возникающие задачи. Воевать теми силами, которые имеются. А пополнением поможем.

— Буду надеяться, — буркнул генерал. Взглянул в сторону двери. Кто-то рвался к главнокомандующему.

— Кого-то ждешь, Айк? — показал головой Брэдли в сторону входной двери. Тем самым, дав понять главкому, что он с ним согласен и тема их разговора закрыта.

— Должен зайти Хьюз, либо Стронг. Зайдите! — крикнул Айк.

Чопорный, худощавый Кеннет Стронг молча подошел к Эйзенхауэру. В правой руке британца находилась кожаная папка с документами. Махнув Брэдли, он развернул голову с идеальным пробором в сторону Айка.

— Сэр, есть уточненные данные из Арденн, разрешите доложить?

— Вы зашли вовремя, Кеннет. Докладывайте, — в голосе Айка не чувствовалось волнения. Он выглядел спокойным. Но щеки чуть порозовели. В глазах появился едва уловимый тревожный блеск.

— Из анализа захваченных немецких документов, донесений штаба 8-го корпуса генерала Миддлтона установлено следующее:

Сегодня ранним утром, силами: от нескольких отдельных полковых групп, до дивизий, на узких участках фронта, расположенных в Арденнах, немцами атакованы наши передовые части. Количество противника, номера частей и соединений уточняются. Известны следующие направления ударов. Посмотрите сюда. — Стронг неторопливо достал из папки аккуратно сложенную квадратом оперативную карту. Развернул на большом столе. Правильно отточенным карандашом, зажатым длинными, тонкими пальцами, заскользил по карте. — Немцы атаковали здесь, в направлении на Сент-Вит. Подступы к узлу дорог прикрывает 106-я американская дивизия. Реальная картина боя пока неизвестна. Связь со штабом дивизии отсутствует.

Далее. Южнее, в этом месте, немецкие дивизии форсировав реку Ур, предприняли наступления одним крылом на Уффализ, другим на Бастонь. Противнику противостоят части 28-й американской дивизии.

Севернее этих столкновений немцы неожиданным ударом захватили Мандерфельд и вышли в направлении на Мальмеди и Ставло. Им противостоят отдельные части 5-го корпуса генерала Джерроу, — Стронг повернул голову в сторону главнокомандующего добавил: — Мы не располагаем разведданными о замыслах противника. Можно только догадываться о направлении главного удара.

— Айк, — обратился Брэдли к Эйзенхауэру, приблизившись к карте, приостановив доклад разведчика. — Не будем заблуждаться. Да, боши предприняли атаку частью своих сил, находящихся в обороне, на мои позиции, расположенные в Арденнах. Но это все для того, чтобы сбить нас с толку. Мое мнение – это отвлекающая, ложная атака, призванная оттянуть силы Паттона, наступающего в Сааре.

Главнокомандующий Эйзенхауэр оторвался от карты недовольно, уперся строгим взглядом в подчиненного генерала. — Нет, Брэд, ты ошибаешься. Я сегодня думал об этом. Это не ложная атака! И вот почему. Поскольку в Арденнах нет стоящих целей, немцы, видимо, преследуют стратегическую задачу. Я думаю, вам лучше оказать Миддлтону помощь.

— У меня нет для этого сил, Айк, — возразил Брэдли. — Пополнение вовремя не поставляется, я доложил вам.

— Опять за свое. Не скряжничай, Брэд, силы есть. 7-я бронедивизия без дела находится во втором эшелоне. Кроме того, взгляните на карту, — Айк указал карандашом на 10-ю бронедивизию, расположенную на самом юге третьей армии Паттона в районе Тионвиля, южнее франко-люксембургской границы. — Эта дивизия в боевых действиях не участвует. Вот и пошлите эти две дивизии на помощь Миддлтону.

— Это невозможно, Айк. Что я скажу Паттону? Это же будет скандал. К 10-й дивизии, он питает особую слабость. Паттон будет категорически против моих действий.

— А я, генерал, категорически против вашего колебания. И питаю слабость к тем командирам, которые меня понимают с полуслова и выполняют мои указания. Действуйте, Брэд, без колебаний, удача будет в ваших руках.

— Генерал Брэдли, прислушайтесь к мнению главнокомандующего, — подал голос Стронг, видя нерешительность фронтового гостя. — Обстановка требует четких действий – глаза начальника разведки Верховного штаба были колкие, взор въедливый.

— Хорошо, прислушаюсь, — выдавил Брэдли неохотно, уставившись на карте в расположение своих армий.

— Брэд, можете воспользоваться моей связью. Я тем временем еще потолкую с Кеннетом.

Эйзенхауэр вернулся к рабочему столу и по прямой связи дал указания дежурному офицеру: — Я разрешаю генералу Брэдли воспользоваться моим аппаратом. Пусть соединят его.

— Спасибо, Айк, за услугу, — поблагодарил главкома Брэдли, взял трубку.

С командующим 3-й армии Паттоном соединили быстро. Генерал оказался на месте.

— Джордж, выведите 10-ю бронетанковую на дорогу в Люксембург, — приказал Брэдли, — и пусть Моррис немедленно доложит Миддлтону о том, что перешел в его подчинение.

Паттон сразу возразил резко. Изъятие танковой дивизии уменьшало его шансы на прорыв в Саар. — Там нет серьезной угрозы, Брэд, — кричал он в трубку. — Черт побери, по всей видимости, это только демонстрация, рассчитанная на то, чтобы сбить нас с толку и заставить меня прекратить наступление.

— Джордж, мне самому чертовски не хочется отнимать у вас эту дивизию, но я не могу поступить иначе. Даже если это только демонстрация, все равно Миддлтону надо помочь.

— Хорошо, Брэд. Я выполню ваше указание, но с большим сожалением.

Через несколько минут Паттон отдал приказ по телефону.

Затем Брэдли соединился с оперативной группой своего штаба и сообщил Левену Аллену о приказе, отданном Паттону. В то же время он велел начальнику штаба группы передать Симпсону, чтобы тот переподчинил 7-ю бронетанковую дивизию Ходжесу с тем, чтобы в случае необходимости и она, подобно 10-й бронетанковой дивизии, могла контратаковать прорвавшиеся войска фон Рундштедта во фланг.

Тем временем Эйзенхауэр сделал несколько пометок в рабочей тетради, вновь заговорил с британским генералом.

— Скажите, Кеннет, что уже известно о наших потерях и о потерях противника? Насколько удалось немцам углубиться, прорвав нашу оборону.

— Сэр, эти данные уточняются. Я смогу их предоставить в лучшем случае в течение завтрашнего дня, когда получу обобщённые данные из армий и корпусов. С частями, вступившими в бой, связь пока не установлена.

— Еще один вопрос, — Эйзенхауэр насупился, придвинулся к Стронгу. — Вчера вы меня убеждали, что противник не способен вести крупную наступательную операцию. Сегодня что-то поменялось в ваших оценках?

Генерал Стронг взглянул на Эйзенхауэра с недоумением. Лицо покрылось красными пятнами. Через пару секунд британец парировал:

— Сэр, идет война с коварным противником. От нацистской Германии можно ожидать любых авантюр, даже тогда, когда она в агонии. Чтобы ответить на ваш вопрос мне нужны более подробные сведения и время.

— Так идите и готовьтесь, генерал! — глаза Айка полыхали огнем, голос дрожал гневно. Он не ожидал от себя такой эмоциональной вспышки. — Жду вас завтра с докладом. Вы свободны!

Главнокомандующий был взбешен последним ответом начальника разведки. Ему остро не хватало полной информации для принятия решительных мер.

— Слушаюсь, вас… — Стронг чуть-чуть склонил голову. — Сэр, завтра доклад будет полным, — четкий разворот через левое плечо. Кеннет скользнул холодным взглядом по вошедшему в кабинет генералу Эверетту Хьюзу, заместителю главнокомандующего, державшему в руке нераспечатанную бутылку виски «Пайпер Скотч». К тому уже с объятиями стремился Брэдли. Тонкие, бескровные губы британца разошлись в ухмылке: — Хорошо провести вечер, господа, — послышались четкие удаляющиеся шаги…

Айк на время позабыл назревавший конфликт с начальником разведки. Сейчас было не до него. То, что он сделал, пока достаточно, — промелькнула убаюкивающая мысль. Он собирался на выезд под оживленный разговор друзей.

Отдав все распоряжения дежурной службе, главком увез Брэдли и Хьюза к себе на ужин в Сен-Жерменский дворец. Распечатав виски, генералитет Верховного штаба совместных экспедиционных сил, не спеша, за трапезой, с азартом принялся играть в бридж.

События в Арденнах до утра 14 декабря больше никого не волновали…

Тонкие прозрачные пальцы машинистки почти летали над клавиатурой машинки, набивая текст под диктовку. Личный секретарь главкома лейтенант Соммерсби стояла рядом и следила за работой сотрудницы. Генерал Эйзенхауэр задумчиво прохаживался по кабинету, озвучивал четкие фразы письма в Военное министерство. Подойдя к окну, Айк раздвинул портьеры. Несмотря на 11 часов дня, из-за тумана свет пробивался блеклый, слабый. — Туман не уходит, — подумал Айк. — Без авиации будет трудно. В резерве только две дивизии: 82-я и 101-я воздушно-десантные… — Напечатали? — генерал развернулся в сторону машинистки. — Новый абзац.

…Противник силами двух армий, начав контрнаступление, сумел достичь в течение суток внезапности и подавляющего локального превосходства – восемь к одному в живой силе и четыре к одному в танках. Поскольку мы готовились к всеобщему наступлению, фронт Миддлтона в Арденнах был ослаблен. ВШСЭС предполагал возможность такого развития событий на данном участке фронта, но не настолько масштабно, чтобы предвидеть решение Гитлера пуститься в отчаянное наступление… в отчаянное наступление, — повторил Айк. Напечатали? Новый абзац.

… Считаю, если дела пойдут нормально, мы не только сможем остановить этот прорыв, но извлечем из него выгоду. Точка. И последнее… — Айк тяжело опустился в кресло, помассировал виски. Чувствовалось нарастание головной боли, мысли растекались. Хотелось выпить таблетку аспирина. Позже выпью, решил он. Вновь заговорил:

— Не снимая с себя ответственности в разгадке замыслов противника и срыва внезапности его нападения в районе Арденн, прошу вас ускорить отправку дополнительного пополнения войск. Точка. Это все…

— Готово, сэр, — Кей держала в руках отпечатанное письмо в Военное министерство США.

— Хорошо, лейтенант. Откорректируйте, мне на подпись и можете отправлять.

— Айк, вам нужна помощь? — глаза девушки излучали тепло. Кей видела перед собой непомерно уставшего, любимого человека и хотела ему помочь.

— Спасибо, Кей. Мне уже легче. Вы свободны. Пусть зайдут генералы Смит, Уайтли, Стронг на совещание…

Совещание проходило в экстренном, оперативном режиме. Эйзенхауэр хотел быстрее принять решение, исходя из обстановки в Арденнах.

Первым дал слово начальнику разведки ВШСЭС британцу Кеннету Стронгу. — Кеннет! — обратился к нему Айк. — Вы готовы в полном объёме доложить, что все же происходит в Арденнах?

— Сэр, сведения постоянно обрабатываются. Но утрешняя информация тревожнее вчерашней. Уже достоверно известно, что противник предпринял внезапное контрнаступление. Понятны направления главных ударов противника. Немцы попытаются форсировать Маас, тем самым, разорвав 21-ю и 12-ю группы армий, захватить огромные склады в Льеже. Острая нехватка горючего – это основная проблема танковых дивизий Вермахта. По мнению отдела, будут предприняты наступления, первое – на Антверпен. Это северное направление. Второе – на Брюссель, через Бастонь – это южное направление.

— У вас все? Вы указали на карте точки, занятые противником?

— Только те, что достоверно подтверждены разведданными. Взгляните на карту. Угрожающая обстановка на северном фасе. Из полученных данных от отступающих подразделений 4-й пехотной дивизии Бартона, известно, что противником занят городок Ставло, с армейскими запасами горючего, — Стронг ткнул карандашом в указанный населенный пункт. — Кроме того, нет связи со штабом генерала Ходжеса.

— Что значит нет связи? — Айк обжег взглядом разведчика. — Объяснитесь конкретнее?

— Расстояние от Ставло до Спа, где размещался штаб 1-й американкой армии, всего 14 километров. Возможно…

— Что вы говорите такое, Кеннет? Откуда немцы могли знать об армейских складах, а тем более о месте размещения штаба первой армии?

— Сэр, возможно немецкая разведка сработала.

— Разведка? А вы что, уже не начальник разведки штаба совместных экспедиционных сил? Что ваши люди делают? Что ни спроси у вас, то данные уточняются. Вторые сутки немцы прорвали фронт, а мы не знаем на какую глубину и где они остановлены. Я не могу организовать контрмеры по вашим куцым донесениям. Я не могу представить, что с генералом Ходжесом что-то случилось? Плохо работаете, Кеннет.

Генерал Стронг залился краской, вытянулся, соображая, что ответить главкому на обвинение.

— Айк, — вступил в разговор начальник штаба генерал Смит. — Это наша общая вина, а не только генерала Стронга. Внезапное контрнаступление бошей сыграло с нами злую шутку. Мы предвидели его возможность, но не предприняли должных оборонительных мер. День-два и общая картина будет ясной. Американскую разведку нельзя признать непогрешимой, тем более нельзя сказать этого об американском командовании. Брэдли срочно выехал в свой штаб. Думаю, совместно с начальником разведки группы бригадным генералом Зибертом он разберётся в обстановке и доложит. Штаб Ходжеса, видимо, спешно передислоцируется и скоро должен выйти на связь. Кроме того, мы отправили туда 7-ю бронетанковую дивизию на помощь. Я рекомендую пока не искать виновных в просчетах. Предлагаю остановить подготовку общего наступления и сконцентрироваться на Арденнах. Вот наша главная задача.

— Хорошо, — буркнул недовольно Айк. — Время для принятия решения есть. Генерал Уайтли, — Эзенхауер обратил свой взор на молчавшего начальника оперативного отдела ВШСЭС, который внимательно разглядывал новые данные нанесенные на карту. 14 немецких дивизий, из них 7 танковых, выявленные в ходе боевых действий, угрожающе продвигались вперед. — Что вы скажете?

Уайтли, не отрываясь от карты, после краткого раздумья плотно закрыл указательным пальцем маленький бельгийский город Бастонь.

— Вот где лежит ключ к основному сражению! — воскликнул британец и глянул в сторону Айка. Видя, что генералитет обратил на него должное внимание Уайтли продолжил доклад: — В чьих руках перекресток дорог, тот и победитель. Бастонь окружают на редкость ровные для гористых Арденн поля. Местность имеет разветвлённую дорожную сеть. Она крайне важна для немцев, чтобы преодолеть Арденны и выйти к Маасу. Поэтому, я считаю, что сюда нужно направить имеющиеся резервы.

Эйзенхауэр склонился к карте. Мозг напряженно работал, черные широкие стрелы в центре Арденн были устремлены на Бастонь, угрожая городу. Севернее фронт также прорван. Городок Ставло отмечен в руках противника. Неужели Ходжес не успел выстроить оборону и попал в окружение или еще хуже в плен? Где ждать основной бросок Гитлера? На севере или в центре. Или сразу на двух направлениях? Что предпринять? Куда направить стратегический резерв? — Айк машинально провел рукой по лбу. Он был влажный и горячий. Все же температура есть. После совещания обязательно выпью лекарство.

Главнокомандующий отстранился от стола. Окинул суровым взглядом подчиненных. Те замерли в ожидании.

— Решение следующее, — голос Айка был тревожным, сильным. — Приказываю, основные резервы сосредоточить в районе Бастонь. 10-й воздушно-десантной дивизии немедленно перебазироваться в город. 101-й дивизии выдвинуться туда, как можно быстрее. 82-ю воздушно-десантную дивизию перенаправить на северный фас выступа для проведения контратаки против немецкого правого фланга, выдвинувшегося к Спа. Все наступательные действия СЭС прекратить. Собрать возможные резервы, вплоть до хозяйственных подразделений, для нанесения ударов по выступу с обеих флангов. Бедел, — на начальника штаба СЭС генерала Бедела Смита уставились строгие воспаленные глаза Айка, — приказ доведите до командиров дивизий немедленно. Нужно наверстывать упущенное время. Завтра с утра я выезжаю в Верден в группу Брэдли. Хочу разобраться на месте. Меня не покидает чувство тревоги…

Генерал Эйзенхауэр прибыл в Верден в полдень. Здесь некогда проходила величайшая битва Первой мировой войны, теперь располагался штаб 12-й группы армий совместных экспедиционных сил. Оперативная группа штаба размещалась в г. Люксембурге.

Генерал Брэдли, встречавший Айка, сразу подметил усиленный кортеж главнокомандующего. Тот приехал на тяжелом бронетранспортере. Его сопровождали джипы с автоматчиками службы безопасности.

— Как доехали, Айк? — спросил Брэдли.

— Не могу привыкнуть к множественной охране. Она меня утомляет, — ответил генерал раздраженно, ступив на бетонную плиту. Прищурился, огляделся. Старый выщербленный плац был пуст. Недалеко у казармы припаркованы штабные машины. У дверей стояли часовые. Ничего подозрительного не заметив, добавил: — Кеннет настоял. Говорит, по дорогам можно нарваться на англоговорящих немецких диверсантов, переодетых в нашу форму, имеющих целью сеять панику, захватывать мосты и развилки дорог. Кроме этого, они якобы готовят покушение на мою особу. Считаю последнее чушью. Но вынужден подчиниться службе безопасности. Вот и совещание провожу в заброшенной казарме, а не у вас в штабе. Ведите меня, Брэд, я простыл. Не хватало окончательно слечь в постель. Вчера температуру сбивал аспирином.

Чисто выбритое лицо главнокомандующего от ледяного ветра стало покрываться красными пятнами. Он поежился, застегнул верхнюю пуговицу шинели.

— Пойдемте, Айк, — согласился Брэдли. — Смитт и Паттон нас ждут.

Айк слегка прихрамывая, поспешил за командующим группы армий. Тот повел его к заброшенному деревянному бараку, некогда выкрашенному в зеленый цвет. Со временем краска осыпалась, здание покосилось. Автоматчики службы безопасности уже держали старую казарму под охраной.

Сырость, гниль пахнули в лицо главнокомандующему. Наверное, с Великой войны казарму не ремонтировали, подумал Айк, переступив через порог, но смолчал. Место для совещания подбирал не Брэд, а его служба безопасности. В углу совещательной комнаты гудела железная печка, согревая воздух. По центру комнаты на столе лежала развернутая карта фронта. Над ней склонились генералы Смитт и Паттон. Лица хмурые, поникшие. Брэдли подал команду. Генералы застыли. Заметив в глазах подчиненных смущение и тревогу, Айк без лишнего вступления с порога произнес:

— Настоящее положение следует рассматривать как открывшуюся возможность действовать, а не как провал. Я хочу видеть за столом только веселые лица.

Командующий 3-й армией генерал Паттон тут же отреагировал. Как бравый солдат, оживленно предложил:

— Черт, давайте наберемся смелости и пустим этих бошей до Парижа. Вот тогда мы их действительно разрежем на части и сжуем дотла.

— Спасибо за совет, Джордж, — краешки губ Айка приподнялись вверх. Глаза посветлели. — Я не до такой степени оптимистичен. Следует удержать фронт на линии Мааса. Я отнюдь не настроен на оборону и не собираюсь оставлять вылазку немцев за пределы Западного вала без наказания. Собственно, я вас собрал накоротке, чтобы утвердить план изменения направления наступления 3-й армии с восточного на северное, а затем контратаковать немецкий левый или южный фланг. Скажите, Джордж. Сидите, не вставайте. Сколько вам понадобится времени перегруппироваться и изменить направления движения армии?

— Два дня, Айк.

— Два дня? — губы Эйзенхауэра скривились от поспешного ответа командующего 3-й армии.

— Джордж, это сложная задача, — вмешался в разговор генерал Брэдли. — Люксембург с Эльзасом связывает редкая дорожная сеть. Вам понадобиться больше времени для переброски двух корпусов с восточного на северное направление. Подумайте хорошо.

Генерал Паттон не смутился. С разрешения Айка закурил сигару, задумался. Все стали ждать, что скажет генерал «наши кровь и кишки», как его прозвали солдаты за жесткость и муштру в войсках. После нескольких затяжек долговязый Джордж наклонился над оперативной картой. Глаза посуровели. Он всматривался в широкие фиолетовые линии, прорезавшие фронт, подошедшие к Бастони. Именно туда ему надо будет направить свои корпуса. Паттон выпрямился, с лукавинкой посмотрел на старших генералов.

— Брэд, — воскликнул он, — на этот раз Ганс засунул свою голову в мясорубку. — Сделав вращательное движение рукой, добавил: — Ручку мясорубки я держу крепко.

Все засмеялись. Особенно Брэдли. Ему понравилось, что его подчиненный достойно ушел от ответа. Шутка удалась.

— Хорошо, Джордж, — подытожил Айк. — Я даю вам еще одни сутки. Вы лучше подготовитесь и усилите атаку. Сегодня 15 декабря. Наметим ее на 18 декабря.

Генерал Смитт, теперь давайте определим какими силами закроем брешь по реке Саар, после передислокации 3-й армии. Фронт 6-й группы армий Деверса растягивается.

В эту минуту раздался несильный стук в дверь. В совещательную комнату заглянул младший офицер связи. Взгляд беспокойный, смущенный.

— Господин главнокомандующий, — обратился офицер к Айку, — вас вызывает генерал Стронг, срочно.

— Что еще? — отозвался недовольно Айк, оторвав взгляд от карты фронта.

— Получены новые оперативные данные. Вас просят безотлагательно подойти к телефону.

— Ждите, мы продолжим разговор, — бросил Айк в сторону генералов, вышел стремительно за офицером. В комнате засекреченной связи, развернутой тут же в казарме, его ждал связист с трубкой в руке.

— Что у вас, Кеннет? Что случилось?

— Сэр, у нас неприятные новости, — донесся официальный, сухой голос из Парижа.

— Не тяните, Кеннет. Я слушаю вас.

— Сэр, генерал Ходжес захвачен в немецкий плен. Штаб первой армии разбит.

— Что? — Айку стало трудно дышать. Галстук сжал шею, словно кольцо анаконды. Вены моментально вздулись. Ноги подкашивались под тяжестью известия. Эйзенхауэр медленно опустился на стул, пододвинутый офицером связи.

— Это еще не все, — продолжил начальник разведки, не выдержав паузу, взятую главнокомандующим. — Передовые части 5-й танковой армии Мантойфеля…

— Подождите… — Айк прервал разведчика вибрирующим полустоном. Расслабив галстук, вздохнул полной грудью. — Когда это произошло? От кого вы получили эти сведения?

— Сведения переданы из штаба 7-го корпуса генерала Коллинза. Их доставили майор Солис – командир 526-го бронированного пехотного батальона. Ему удалось вырваться из окружения под Спа. Из его слов известно, что в ночь на 14 декабря немецкая передовая танковая группа, при поддержке десанта, внезапно атаковала штаб 1-й армии, расположенный в Спа. Малочисленная охрана, остатки батальона, отступившие от Ставло не могли долго продержаться. В штабе не верили, что наступление немцев будет так быстро развиваться. Не было принято мер отвода на запасную точку дислокации. Некоторые офицеры штаба, в том числе генерал Ходжес, попали в плен. Возможно, их нет в живых. Будьте мужественны, Айк. Сегодня не ваш день.

— Кеннет! Вы что себе позволяете? — взбесился Эйзенхауэр, быстро справившись с нервным потрясением от полученного известия. — Я ваш главнокомандующий! А вы не херувим. Меня не надо успокаивать. Лучше готовьтесь к моему приезду вразумительно ответить на вопрос: — Каким образом немцы могли узнать точное местоположение армейского склада с горючим, а также расположение штаба 1-й армии? Как уже стало известно, точность артиллерийских ударов по нашим командным пунктам и штабам в прифронтовой зоне – поразительная. Сплошные загадки, генерал. Жду ответов.

Англичанин засопел, обдумывая претензии Айка.

— Генерал Стронг! У вас будет еще время подумать откуда идет утечка секретной информации. Я провожу совещание. Меня ждут генералы. Какую неприятность вы еще хотели доложить?

— Вы правы, сэр. Я найду врага внутри нашего ведомства.

— Докладывайте, Кеннет.

— Да, да. Танки 47-го корпуса Лютвица, армии Мантойфеля обошли Бастонь и двинулись в направлении на Маас. В самом городе идут уличные бои с немецкими штурмовиками при поддержке 2-й танковой дивизии. Положение катастрофическое. Гаубичная артиллерия 463-го дивизиона, дислоцированная в Бастони, взорвана немецким десантом. Докладывают, что десант посыпался, как град, 13 декабря на головы сонных артиллеристов. Атака была остервенелая, жесткая, с выкрикиванием ругательств. Есть подозрение, что это были русские коллаборационисты. Отсутствие артиллерийской поддержки сказалось на моральном состоянии обороняющейся 10-й бронетанковой дивизии. Боюсь, что город к этому времени сдан. Немцы успешно наращивают свой атакующий потенциал. В бой вступают новые дивизии, снятые с Восточного фронта, а также с Норвегии. Эти сведения получены в ходе допроса военнопленных.

— Подождите! — прокричал Айк сквозь зубы, оглушенный известием. — Мы послали в Бастонь 101-ю воздушно-десантную дивизию. Она должна была занять оборону города, помочь 10-й бронетанковой дивизии. Десантники вышли вчера из Реймса. До Бастони всего 100 миль. Срочно свяжитесь с бригадным генералом Маколиффом. Он замещает сейчас командира дивизии генерал-майора Тэйлора. Уточните, где дивизия?

— Сэр! Дивизия не дошла до Бастони. На марше была атакована. Она попала в западню.

— Какую западню? Что за чертовщину вы несете, Кеннет? Какими силами атакована? Почему они не отмечены на карте? Впереди Бастони нет немецких частей.

— Сэр! В районе городка Нешато, что в 40 милях от Бастони, спешно выдвинутая колонна 506-го парашютно-десантного полка нарвалась на засаду, устроенную крупным немецким десантом из коллаборационистских сил. Полк разметан. Только остатки прорвались к Бастони и вступили в бой с танками Мантойфеля. 502-й полк дивизии, следовавший за ними, еще на марше.

Боже мой! Мы не успеваем за событиями! Айк схватился за голову. Во рту пересохло от накатившей огромной тревожной волны. Что делать? Враг просчитывает каждый его шаг. Опережает его действия. Каким образом он это делает? Откуда такая осведомленность? Враг в штабе? Но кто…? Трудно в это поверить? Паниковать нельзя… Нельзя паниковать. Нужно хорошенько подумать одному, не здесь, прежде чем кого-то подозревать в измене.

— Спасибо, Кеннет, за информацию, — выдавил Айк холодно, отчужденно, вернувшись к разговору. — Готовьтесь к моему приезду.

Когда Эйзенхауэр появился в совещательной комнате, все генералы вскочили, настолько вид Айка их поразил. Глаза красные, выпученные. Волосы взъерошенные. Движения резкие, стремительные. Как будто главнокомандующий готов был изрубить их шашкой.

— Господа! — рыкнул генерал армии, хлопнув тяжелой ладонью по карте фронта. — Мы на пороге больших испытаний! Мы недооценили Гитлера. Боюсь, нам придется менять взгляды на сложившуюся ситуацию в Арденнах. Искать новые возможности удержания фронта. Мне только что доложил генерал Стронг последние разведданные. Обстановка в Арденнах резко ухудшилась. Бастонь в руках немцев. Командующий 1-й армии генерал Ходжес захвачен в плен…

— Что? Этого не может быть! — взорвался Брэдли. Словно ястреб подлетел к Айку. Взгляд испепеляющий. — Откуда эти сукины дети набрали столько дивизий…?

ГЛАВА 7

13-14 декабря 1944 г. Нешато. Бельгия. Штрафбат капитана Новосельцева. Подготовка операции «Русские Фермопилы»

Снег тихо, почти не кружась, опускался мокрыми, тяжелыми хлопьями на Валлонию. Снега было так много, он был такой обильный и густой, что за час засыпал и маленький, неприметный бельгийский городок Нешато, и одноименное, небольшое озеро, зажатое каменистыми крутыми берегами, расположенное вблизи, и старый Валлонский лес, примыкавший с севера и юга на расстоянии шаговой доступности.

Темно-графитовая ледяная гладь превратилась в рыхлое, идеально-белоснежное полотно. Незапамятный еловый лес прогнулся под тяжестью снега, ссутулился, стал похож на множество седых старичков, которые не помнят дня, когда на свет появились, когда жизнь их пригнула к земле.

Жители Нешато, проснувшись рано утром, удивились необыкновенному преображению маленького городка. Он стал походить на крохотный городок Снежной королевы. Вместе с тем, радуясь снежной зиме, горожане в утрешнем тумане не приметили, как посыпались куполообразные снежинки над труднопроходимой чащей за серебристым озером. Они не услышали, как в сотне километров с немецкой стороны ударили тысячи орудий крупного калибра, оповестив о начале последней наступательной операции Вермахта…

Капитан Новосельцев приземлился удачно на краю небольшой поляны. Быстро сбавился от парашюта. Прислушался. Радостно проскользнула мысль:- Хорошо, что ель не зацепил, могли быть проблемы. — Где-то суматошно кричала сойка. Подавали сигнал: — Крэ-крэ. Крэ-крэ. Притаившись за елью, комбат ответил. Сигнал повторился. Тело напряглось, автомат наготове. Опять крикнула сойка: — Крэ-крэ, — но ближе.

— Свои, — радостно забилось сердце. — Все идет по плану.

Почти бесшумно сдвинулась заснеженная еловая ветка и перед комбатом, словно призрак, выросла могучая фигура Николая Симакова. Из-под зимнего маскхалата сержанта просматривался край американской десантной куртки.

— Товарищ капитан, это вы? — обрадовался встрече начальник разведки. — Нас здесь до взвода собралось. Остальные подтягиваются. Искали вас. Вы последний прыгали, когда оружие сбросили. Что делать, приказывайте? — плечистый, рослый пограничник говорил возбужденно. но тихо. Серо-зеленые глаза озорно сияли.

— Углубиться в лес. Всем собираться по ротам. Разбить лагерь. Батальонного комиссара Ногайца, не видели?

— Нет, товарищ капитан. Не видели.

— Разыщите. Радиста ко мне. Выполняйте.

— Есть.

Для лагеря подобрали поляну в лесной глуши. Площадка небольшая, но скрытая вековыми елями, лесным молодняком, непролазными кустарниками малины. С северо-восточной, городской стороны, лагерь защищало незамерзающее труднопроходимое болото. Без шума к лагерю не подберешься.

Обустраивались быстро: натягивались палатки, выставлялась охрана, проверялись оружие и боеприпасы. Младшие и старшие офицеры, чудом вызволенные из Бухенвальда, слаженно, не чураясь солдатской работы, выполняли установленные и оговоренные накануне обязанности.

Американская форма десантников 101-й воздушно-десантной дивизии с белоголовым орланом на шевроне не смущала русских офицеров, но особо не радовала. Форма показалась практичной, но холодной. В наших ватниках зимой воевать проще и теплее.

— Давай, давай, не ленись, — подгонял бойцов старшина Кравчук в форме сержанта американских ВДВ, поглаживая густые, с редкой сединой, усы. — Перекуры по команде. Курить в кулак, вползатяжки. Костров не жечь. Завтрак сухим пайком, через час, — бесхитростные команды Кравчука слышались в разных уголках лагеря.

— Товарищ старшина, а естественные надобности где справлять?

— Естественные, говоришь? — Кравчук недовольно взглянул на молодого десантника, годившегося в сыновья. — Ты, Смехов, и еще… — тяжелая крестьянская пятерня крутанулась в воздухе и замерла указательным пальцем в направлении куривших бойцов, закончивших устанавливать штабную палатку. — Вы, трое! Идете в помощь минометчикам искать их ящики. Там гальюн себе найдете и курилку, — в чапаевских усах затаилась ехидная усмешка. — Все, не стоять. Вперед.

Штабную палатку установили на пригорке под огромной, разлапистой елью. Из ящиков от боеприпасов соорудили стол, табуретки. На столе керосиновый фонарь. В углу место для радиста. У входа выставлены два автоматчика…

— Вот и штаб готов, — удовлетворенно потер руки Новосельцев, зайдя в палатку. За ним, ссутулившись, показался долговязый начальник штаба майор Коноплев. Лицо синее. Взгляд колкий, настороженный.

— Присаживайтесь, Сергей Никитич. Потолок прорвете головой, — пошутил добродушно комбат. — Сейчас кофе налью. Гляжу, вы совсем продрогли.

— Кофе…? — брови майора сошлись на переносице. — Предпочел бы сто граммов наркомовских. А кофе…? Кофе – это для бальзаковских дамочек и недобитых троцкистов.

Николай не смутился на реплику Коноплева. Спокойно достал термос из сумки, металлические стаканчики из набора. Разлил кофе. Нежный кофейный аромат распространился по палатке. — Это немец, подполковник Ольбрихт, настоял. Вручил перед отлетом. Берите.

— Спасибо, — буркнул худощавый начштаба. Ему было холодно в американской форме. Короткая, подобранная не по росту, она подчеркивала худобу и нескладность фигуры, плохо согревала. Но собственный вид и состояние мало беспокоили Коноплева. В голове крутился вопрос поважнее. Присев на ящик, выставив худые колени, он сделал глоток кофе. Пальцы мелко подрагивали. Увидев, что комбат смотрит на руки, выпил залпом остаток, раздраженно произнес: — На открытом руднике обморозился. Пальцы и лицо постоянно мерзнут.

— Понимаю, — согласился Николай. — Еще кофе?

Коноплев пропустил вопрос. Нервничая, взглянул на часы, заметил с горечью: — Фрицы пошли в наступление…Понимаешь, фрицы пошли в наступление… И мы им в помощь… Тьфу! — сплюнул с досадой. — Правильно ли мы поступаем, командир? Может… послать их…

— Что? — Новосельцев дернулся, вскочил с ящика. Взгляд осуждающий, жесткий. Навис над майором, готов схватить за грудки. Угрожающе прохрипел: — Опять за свое, Никитич? В Бухенвальд захотелось? К оберфюреру СС Герману Пистеру? Там было лучше…? А может на Соловки потянуло…? Поздно уже думать, Сергей, об этом. Мне дали понять, что отряд и его задачи утверждены Москвой. Это временная смычка с врагом. И больше демагогии не разводи. Ясно?

— Ясно-то ясно, — не соглашался Коноплев. — Значит ударим по американскому империализму со всей пролетарской ненавистью. Так получается? Они нам ленд-лиз, второй фронт, а мы их под дых!

— Если надо, то и под дых! — выкрикнул Николай, сверкнув зло на вход палатки. Кто-то пытался войти. — Подождите, не входить! Позову! — вновь уставился на майора. По реакции комбата было видно, что затронутая Коноплевым тема волновала его, даже в большей степени, чем начальника штаба. Но он принял решение: руководить операцией, не мусолить больше вопрос. — Ты у комиссара спроси: куда бить? — добавил комбат с надломом в голосе. — Ногаец – настоящий комиссар, в разряд замполитов не успел перейти. В плену с 42-го, из «Ржевского котла». Как выжил в плену – непонятно. Обычно немцы сразу комиссаров расстреливают. Хлебнул лиха Ногаец не меньше нашего, но с нами не хотел идти, не хотел оставлять подпольный центр. Как никак, комиссаром ударной бригады был назначен. Еле уговорил. Он уж точно знает, кого и куда надо бить. Что молчишь? А может хочешь на партийной ячейке вопрос поднять? А, Никитич? Где ваш партбилет, товарищ Коноплев? Под какой березкой закопан? Или в Сальских степях в норку суслика успели запрятать? Вас же в том районе немцы подобрали контуженным? Найдете после войны? Ведь спросят у вас за партбилет. За все придется ответить.

Заскрежетали зубы начштаба, сдирая эмаль. Перекатываются желваки нервно. Пальцы синеют, сжимая кромку ящика. Колени так выперлись, что трещит ткань десантных брюк. Вот-вот Коноплев бросится на комбата.

— Э-эх! — рыкнул Коноплев, не выдержав стального взгляда командира, отвернулся первым. Он понял, что спорить с комбатом бесполезно. Видно, так надо. Вчера били немцев, сегодня американцев. Завтра…

— Все, запрещаю вести разговоры на эту тему. Это приказ! — подытожил комбат жестко, хлопнув по столу. А в голове рой мыслей. Вот репей, Коноплев. Не успели приземлиться, вновь разговор завел. Ведь договорились… Академию закончил, начальником штаба полка был. Талдычит и талдычит: нельзя бить союзников… В Москве решили можно. Товарищ Сталин дал разрешение. А ему нельзя. Значит так надо. Во имя победы надо. Видимо, не все гладко с заокеанскими братьями по оружию. Что-то задумали нехорошее. Мягко стелют, да жестко спать. Здесь замешана большая политика и не нам военным рассуждать. А комиссар, пусть поработает с ним. Это его хлеб…

Приняв последние доводы, как очень убедительные, Новосельцев повеселел. Краешки губ пошли вверх. — Политбеседа закончена, Сергей Никитич. Не сиди, как сыч. Разворачивай карту. Давай лучше подумаем, как операцию провести, чтобы потерь было меньше. Сейчас командиры соберутся.

— Сдаюсь, — выдохнул Коноплев облегченно, приняв для себя решение. — Твоя взяла, комбат. Налетел, как на врага народа. Так и быть, уговорил. Назвался груздем – полезай в кузов. Американцев, так американцев, — впалые щеки начштаба слегка порозовели. Взгляд не отчужденный, осмысленный.

— Ну, слава богу, Никитич, тебя американская форма отрезвила. Коротка кольчужка? Не Кравчук подбирал?

— Отрезвила, комбат, отрезвила, — скривился Коноплев, потянул ноги. — Чувствую, ревматизм обострился. В общем, я поверил, что твоя дорога короче к дому. Обещаю молчать. Теперь работать. Подержи лампу, карту разложу…

— Мы находимся вот здесь, — начальник штаба поставил карандашом жирную точку. — До Нешато 15 километров. Мы в глуши. От Реймса через Седан на Бастонь идет единственная мощеная дорога. Американская колонна будет двигаться только по ней. Есть другие: с севера и юга, но как видишь, это крюк в сто верст. Вариант исключается. Их путь один – через Нешато… — Коноплев отстранился от карты, взглянул на комбата. При мерцающем бледно-желтом свете керосиновой лампы шрамы на подбородке, бровях Новосельцева показались ему более устрашающими. Глаза-впадины колкие, внимательные. В глубине синевы – невероятная грусть. Досталось беглецу, как только выжил? подумал начштаба, но спросил о другом: — Когда ждать противника, комбат?

— Завтра, т. е. 14 декабря к обеду. Самое позднее, вечером. А ты понял, Никитич, почему это место выбрано для боя? — вдруг комбат оживился.

— Давно понял, Суворов ты наш, — усмехнулся безобидно Коноплев. — Ты же мне рассказывал о Фермопильском сражении. Гор здесь нет, но место выбрано удачное. Дорога перед Нешато делает крутую петлю в три километра и хорошо простреливается. С юга поджимается озером с отвесными, каменистыми берегами. С севера нависает непроходимый лес. С восточной стороны шоссе поднимается в гору к развилке: одно направление на Бастонь, другое через южный мост на Арлон. Запирай противника в котел и со всех сторон бей. Успеем ли подготовиться?

— Успеем, не успеем, а в бой ввяжемся, — парировал сомнение комбат. Главное, к приходу американцев, западный форт тихо взять, что к озеру прижимается. По данным немецкой разведки там нет боевых подразделений, только небольшая охрана. Да мины незаметно у дороги заложить. Вопросов много. Но смотри кто в батальоне? Один начальник разведки чего стоит? Сержант-пограничник Николай Симаков, основатель и руководитель русского подпольного центра. Командиры рот: офицеры Степанов, Лысенко, Попов. Комиссар Ногаец. Жаль, Бакланов Семен Михайлович отказался. «Без меня восстание не проведут. За мной стоят тысячи русских людей с надеждой на освобождение. Не могу с вами пойти», - так и сказал комбриг «ударной».

— Люди серьезные, надежные, — поддакнул Коноплев. — А где комиссар? Что-то долго не объявляется? Не снесло ли его на озеро?

— Будем искать, время еще есть…

— Разрешите, товарищ капитан?

— Заходите, товарищи офицеры. Присаживайтесь, можете постоять. Долго совещаться не будем. Каждая минута дорога.

— Прежде чем я поставлю боевую задачу каждому из вас, — начал совещание комбат, когда офицеры разместились у стола, — доложите по личному составу. Капитан Степанов, первая рота…

По списку 120, налицо – 116. Лейтенант Шилов погиб. Не раскрылся парашют. Троих: Семенова, Картавенко, Балабина снесло к озеру. Ищем. Оружием, боеприпасами укомплектованы.

— Минометные расчеты целы?

— Все в порядке, товарищ капитан. Три расчета готовы. 60-мм американские минометы М19 исправны.

— Отлично. Вторая рота, капитан Лысенко?

— По списку все, 100 человек, товарищ капитан. Правда, двое: Сухаревич и Земченко травмированы, небоеспособны. Оружие цело, контейнер с боеприпасами доставлен. Ставьте задачу, будем выполнять.

— Хорошо, — Новосельцев взмахом руки посадил офицера. — Старший лейтенант Попов, что у вас?

— Собрано 78 человек. Пятерых нет. Видимо снесло к озеру. Мы прыгали последними. Если лед хрупкий, то… всякое может быть. Послал отделение на поиски. Люди еще не вернулись.

Новосельцев скривился. — Сколько вам нужно времени для подготовки роты?

— Два часа, товарищ капитан, не меньше. Боеприпасы разбросало. Только рассвело. Ищем.

— Ладно, — комбат произнес с сожалением. — Ищите. О готовности роты доложите отдельно. Параллельно будете готовиться к операции. Пока садитесь…

Новосельцев взглянул бегло на начальника разведки, заместителя по технической части. Те вскочили, но были посажены комбатом. — У вас – особая задача. Садитесь. Теперь поговорим о главном, майор Коноплев? — Николай дотронулся до плеча начальника штаба. — Расскажите свое видение операции, только сидя, неудобно смотреть снизу-вверх, палатка тесная для ваших габаритов.

Офицеры заулыбались, заворочались, но сразу притихли под ледяным взглядом майора Коноплева. Начальник штаба изучающе сверлил командиров темно-серыми глазами. Над переносицей глубокая складка. Будто впервые видел этих людей, одетых в маскхалаты и чуждую, не красноармейскую форму. В палатке наступила тишина, даже комбату стало неловко за свою шутку. Он кашлянул в кулак, официально произнес: — Не тяните, майор Коноплев, время…

— Товарищи командиры! Думаю, вы надолго разучитесь улыбаться, когда подсчитаете потери рот после завтрашнего боя, — твердым, гнетущим голосом начал говорить Коноплев. — Боевая операция очень сложная и ответственная. До сего дня мы ее не раскрывали, теперь пришло время довести. Нашим противником, и прошу не задавать вопросы почему, это – к комиссару, будет 101-я американская воздушно-десантная дивизия.

— Ух, ты? — воскликнул капитан Лысенко, сидевший ближе к столу. — Они же наши союзники?

— Да! Ух, ты! — начальник штаба выдавил сердито, жестко. — И наша общая боевая задача задержать американцев под Нешато, хотя бы на сутки. Не дать им первыми войти в город Бастонь. Туда рвутся сейчас и немецкие дивизии. Фрицы сегодня рано утром начали крупномасштабную наступательную операцию. Ближайшая цель которой, захватить этот центральный узел в Арденнах раньше американцев. Мы должны им в этом помочь. Без решения этой задачи им сложно будет выйти к Маасу, форсировать реку и далее двигаться на Амстердам.

— Мы что, фашистам будем помогать? — офицеры зароптали. — Это предательство…

— Разговоры отставить? — рыкнул комбат, ладонью хлопнув по столу, пресекая гомон подчиненных. — Помогаем не фашистам, а Красной Армии! Прежде всего зарубите это на носу. О нашей операции знают в Москве. Она организована и подготовлена СМЕРШ. Поэтому, никакой паники. В Москве посчитали возможным поддержать наступление немцев на Западном фронте, дать снять лучшие танковые дивизии с Восточного фронта, тем самым его ослабить. Этим обеспечивается передышка нашим армиям для подготовки последнего броска на Берлин. Кроме того, нам дали понять, что американцы ведут скрытые переговоры с высокопоставленными лицами Рейха о совместных действиях против Советов. Поэтому, наша операция глубоко оправдана с моральной точки зрения. Кроме того, от успеха операции зависит дальнейшая судьба каждого из нас. Не забывайте, мы все были в плену и считаемся изменниками Родины.

— Если останемся в живых! — буркнул капитан Лысенко, понурив голову. На раскрасневшимся от возбуждения лице офицера выступили капли пота.

— Да, если останемся живыми, капитан Лысенко. Продолжайте, майор Коноплев. Политбеседа закончена, а то я отрабатываю хлеб комиссара в его отсутствие.

— Складно у вас получается, комбат, — губы начальника штаба чуть раскрылись в улыбке. — Упразднение штата комиссаров пошло вам на пользу.

— Доверять командирам больше стали, Никитич. Укрепили единоначалие. Но, линию партии, замполиты проводят. Не тяни. Время…

— Да, вы правы.

Коноплев пододвинул ближе карту, сделал чуть ярче свет лампы и вновь заговорил сухим, официальным голосом: — Из полученных разведданных стало известно, что 506-й пехотно-парашютный полк, 101-й воздушно-десантной дивизии завтра утром спешно на машинах выдвинется в сторону Бастони по трассе Седан-Нешато. Ориентировочно к обеду будет здесь. Откройте свои карты, товарищи командиры, отметьте местоположение лагеря. Наши координаты… — Коноплев обрисовал кружком точку лагеря на карте. — Отметили? Смотрите дальше. В пятнадцати километрах от нас у городка Нешато единственная дорога, следующая на Бастонь, делает крутую петлю. Протяженность петли около трех километров и заканчивается она развилкой. В этом месте обязательно будет скопление машин и боевой техники. Движение колонны будет замедленным. С севера над петлей нависает труднопроходимый лес. С юга трасса поджимается незамерзающим озером. Наша задача – устроить американцам Нешатовский котел. Затянуть этой петлей 506-й американский полк. Предлагаю, товарищ капитан, взгляните, — Коноплев пригласил Новосельцева к карте, — расположить одну роту у восточной развилки дороги при выезде с города, вторую роту расположить южнее у моста, в случае если будет попытка обойти засаду по объездной дороге с последующим следованием на Бастонь. Третью роту разделить на три части. Один взвод разместить в форте, предварительно захватив его, тем самым запереть котел с тыла. Второй взвод будет в резерве при штабе. Командный пункт расположить недалеко от форта. Третий взвод скрыть в северном лесу. Он сможет поддержать первую роту в случае необходимости, а также отразить американские группы, которые будут прорываться севернее в обход засады. Вдоль трассы на севере, в лесу, расставить снайперов, корректировщиков огня. В местах скопления уложить фугасы, поставить растяжки. Через озеро американцы не пойдут, потонут. Плавсредств у них нет.

— Согласен с тобой, Сергей Никитич, так и поступим. Продолжай совещание.

— Наше преимущество, товарищи командиры, — Коноплев вновь обратился к ротным, — это внезапность, массированный огонь, немедленное подавление точек сопротивления врага минометно-артиллерийскими расчетами с форта.

Главный недостаток операции – численное превосходство противника. Надо ожидать около двух тысяч десантников, запертых в котле. Возможен подход через какое-то время подразделений другого полка дивизии. Не исключаю, одновременное продвижение части дивизионных батарей 57-мм противотанковых пушек, 75-мм легких гаубиц. Расчеты разворачиваются быстро. Орудия легко устанавливаются на стационарные пулеметные треноги. Никоим образом нельзя допустить разворачивания батарей, если они окажутся здесь. Передовая рота без долговременных укреплений долго не простоит. Также нельзя недооценивать боеспособность самого десанта. «Screaming Eagles» или «Клекочущие орлы», так называют себя десантники этой дивизии, форма которых на нас. Американцы воспитаны в духе суперменства и пренебрежения к противнику. Быстро приходят в себя. Организуют иногда хаотичный, но дружный ответный огонь, рвутся в бой. Практически все рядовые и сержанты дивизии перед вылетом в тыл противника в подражание индейцам раскрашивают лица в боевые цвета и выбривают волосы на голове, оставляя узкую полоску вдоль черепа – «ирокез». Это делается для устрашения. Пусть не пугает вас и ваших бойцов этот маскарад и не дрожит рука перед выстрелом при встрече с таким клоуном, измазавшим лицо жженной пробкой. Наши роты должны просто ошеломить десант прицельным огнем, подавить боевой дух клекочущих орлов. В первую очередь нужно ликвидировать командный состав. Для заметки бойцам и снайперам: каски офицеров помечены широкой белой полосой на тыльной стороне. Это сделано для того, чтобы десант держал своих командиров в поле зрения, когда те впереди. Бейте по этим каскам, не промахнитесь.

И последнее, — начальник штаба взял паузу. Строгими глазами прошелся по лицам бывших узников, а теперь командиров Красной Армии. Офицеры сидели тихо, осмысливая услышанную информацию. Лица сосредоточены, задумчивы. Только начальник разведки ерзал на ящике. Ему не терпелось узнать о новом задании. — И последнее, — повторил Коноплев. — На связь выходить в случае острой необходимости. Не демаскируйте себя. Все уточняйте до боя. Рекомендую лично проверить у каждого солдата оружие, укомплектованность шанцевым инструментом, боеприпасами, знание и понимание всеми сержантами и офицерами поставленных задач. Залезьте в каждый окоп, убедитесь в готовности к бою вашей роты. Продумайте пути отхода, если поступит команда. Всегда держите поблизости небольшой резерв. И маскировка – жесточайшая. Вера в победу – железная. Враг должен собраться, стиснуться в этой петле, ничего не подозревая. Только в этих условиях мы сможем нанести ему ощутимый урон, выйдем из боя живыми. У меня все, товарищ капитан.

— Откуда сведения, товарищ майор? — глаза комбата широко раскрыты от удивления. — Знали особенности американской 101-й дивизии, а молчали?

— Имел разговор с пленными десантниками, — Коноплев отвечал спокойно, без бахвальства. — Подполковник Ольбрихт представил по просьбе за день перед отлетом. Вы же в курсе, я знаю неплохо английский язык.

— Да, удивили. Спасибо за информацию, Сергей Никитич. Вопросы к начальнику штаба? — Новосельцев вскинул голову, всматриваясь в лица офицеров.

— Что делать с местным населением? — подал голос командир первой роты.

— Избегать встреч и разговоров, — без промедления ответил Коноплев. — С этой целью, выставить патруль, говорящий на английском языке, чтобы отгонял зевак. Для них вы – американское подразделение. При использовании жилых построек для укрытия солдат во время операции, жильцов запереть в подвалы. Американскую технику, военнослужащих, двигающихся по дороге, пропускать. В случае раскрытия – действовать по ситуации. Отдавайте боевой приказ, командир. Ротные в обстановке разберутся сами. У всех офицеров есть боевой опыт.

— Да, пора, — комбат Новосельцев выпрямился, посуровел, взглянул на часы. Стрелки показывали без четверти девять утра. Заговорил четко: — 13 декабря 1944 года. 8 часов 45 минут. Город Нешато, Бельгия. Отдельный батальон Красной Армии. Слушай боевой приказ. 14 декабря 1944 года в 12–13.00 ожидается продвижение колонны 506-го полка, 101-й американской воздушно-десантной дивизии севернее города Нешато в направлении на Бастонь. Первой роте, командир – капитан Степанов, выдвинуться в район развилки дороги из Нешато на Бастонь, занять оборону. Время готовности 14 декабря 9.00. Имеющимися огневыми средствами задержать и уничтожить американский десант. Второй роте, командир – капитан Лысенко, выдвинуться в район южного моста, занять оборону. Время готовности 14 декабря 9.00. Имеющимися огневыми средствами отразить атаки прорывающегося противника по шоссе Нешато – Верден – Бастонь. Поддержать с левого фланга первую роту. Третьей роте, командир – старший лейтенант Попов, первым взводом занять круговую оборону в западном форте. Усилить взвод минометными расчетами. Второй взвод расположить в засаде в лесу северо-восточнее трассы Нешато – Бастонь. Взвод действует самостоятельно, поддерживает с правого фланга первую роту. Третий взвод находится в резерве командира батальона. Артиллерийским и минометным огнем с форта подавить сопротивление противника, закрыть окружение американского десанта.

Время готовности роты 10.00

Время начало операции – пуск зеленой ракеты. Командирам приступить к выполнению боевой задачи…

Начальнику разведки сержанту Симакову, зампотеху капитану артиллерии Дурасову, остаться…

— Что видно, командир?

— Ничего особенного, тихо. Форт, как неживой. Наверху часовых нет, но четыре пушки стоят. Странно… Видно караул днем не выставляют. Хотя, подожди… — начальник разведки впился глазами в окуляры бинокля, заговорил с интересом: — Ворота КПП открываются. Подъехал крытый грузовик. В кабине двое. Водитель показывает документы, выехали. Повернули в город. Все. Принимаю решение. Это наш шанс, — сержант Симаков опустил бинокль, подмигнул рядом стоящим разведчикам. — Подползаем вплотную к воротам со стороны озера. Ожидаем машину. Думаю, она долго не задержится, скоро обед. Городок маленький. План такой. Капустин, Судовцев – вы берете водителя и гражданского. Я убираю проверяющего караульного. Виктор? Ты срезаешь сержанта. Он к машине не подходил, но стоял недалеко у постового домика. Только смотри, не промахнись.

— Обижаете, командир. 97 из 100 – мои, — худощавый молодой разведчик благодарно сжал карабин с оптическим прицелом. — Не подведу.

— Это хорошо. Все должно пройти мгновенно. Как только остановится грузовик и к нему подойдет часовой – начинаем работу. Вопросы?

— Николай! — к Симакову обратился смуглолицый разведчик. Темно-карие армянские глаза полны решимости.

— Предлагаю форт брать ночью, через вал. Как стадо барашков перережем, без шума.

— Нет, Рудик, вариант отпадает. Не все, как ты, тренированы по горам лазить. Кроме этого, идет оттепель. Возможно обледенение стены. Опасно.

— Сержант, наша помощь нужна? — вдруг раздался справа голос зампотеха. Небольшая группа артиллеристов, тяжело передвигая ноги, взмыленная, вышла правее из густого, заснеженного ельника.

Симаков с удивлением повернул голову на зов, скривился, ответил с досадой: — Все же догнали? Зря вы за мной пошли, товарищ капитан. Ваши пушки никуда не денутся. Я засек четыре. Когда захватим форт, милости прошу к нашему шалашу.

— Мы делаем общее дело, Николай. Я не мог остаться в лагере. Мне нужно готовить батарею.

— Общее – это правильно. Но ваша работа еще впереди.

— Как знаешь, сержант. Мы пока здесь передохнем. Если что, пришли связного.

— Вот-вот. Все по команде. До встречи, — Симаков махнул рукой артиллеристам. Бросил сердитый взгляд на разведчиков. — Что заснули? Работаем! Двигаем к озеру, далее по-пластунски к форту. Ориентир – кустарники по склону. Капустин первый, Галустян замыкает. Вперед…

Штрафбатовцы один вслед за другим, пригнувшись, раздвигая заснеженные ветки, вынырнули из ельника. Форт молчаливо возвышался на пригорке, в паре километров. Над озером стелился редкий туман, что давало шанс подкрасться незамеченным. Идти было тяжело. Берцы намокли, проваливались в глубокий, подтаявший снег. Открытую местность почти пробежали, оставив за собой извилистую темно-синюю нитку, тянувшуюся из леса. Повалились у заиндевелых кустарников, разросшихся по берегу озера. Дышали словно гончие после травли зверя на охоте.

— Привал десять минут, — выдавил Симаков хриплым голосом. Беспокойные глаза прощупывают группу. Выдыхаются разведчики. Мало тренировал в лагере. С другой стороны, молодцы. Пятнадцатикилометровый марш-бросок по лесу одолели. Не стонали…

— Командир! Грузовик! — вскрикнул Виктор, схватился за снайперскую винтовку. — Что делать?

Симаков подхватился, сгреб автомат и, доверившись зоркому стрелку, зловеще прохрипел: — Витя! Бегом влево на сто метров. Цель сержант. Взмахну рукой, вали! Остальные за мной! — и рванулся к форту.

Разведчики, задыхаясь, бросились за начальником. Спринтерская дистанция в гору дается с трудом. Вот и бетонная стена: холодная, скользкая, замшелая. Прижались. Замерли. Гадко и тревожно, словно прикоснулись к болотной жабе. Последним добежал Рудик, замыкавший группу. В глазах круги. Легкие работают, как кузнечные лемеха. Немного отдышавшись, армянин прошептал:

— Кажется, не заметили… Пронесло!.. Действуем по плану? Да?

Симаков махнул головой, приложил палец к губам. Рука скользнула к берцу правого ботинка. Еле слышный скрип ножен. Добротная кожаная рукоять уверенно легла в руку. Зрачки ярко вспыхнули. Мышцы налились, натянув куртку. Разведчик, словно барс, готовился к прыжку. Осторожно выглянул из-за угла.

Крытый грузовичок заворачивал к КПП. Массивные ворота пронзительно завизжали, медленно открываясь.

Щуплый низкорослый охранник тылового подразделения в каске и шинели лениво приблизился к машине. В глубине за воротами, широко расставив ноги-столбы, вальяжно раскачивался сержант – дежурный контрольного пункта. Мясистое, с крупной челюстью лицо, напряжено. Глаза-угольки внимательно прощупывали грузовик. Рука в кожаной перчатке высоко поднята.

Тщедушный афроамериканец застыл у двери, широко улыбается гражданскому, требуя документы.

— Пошли! — прорычал Симаков и, отклонившись, резко, мощно выбросил правую руку вперед.

— О-о-х, — раздался тихий полустон у машины. Дневальный, будто птица, взмахнув руками, осел на снег. Лезвие американского штурмового ножа на две трети вошло под левую лопатку.

Начальник КПП, словно футбольный мячик, оторвался от земли и, отлетев пару метров, грохнулся навзничь. Из небольшого отверстия во лбу, бежала тонкая струйка крови, окрашивая снег мостовой.

Водитель и экспедитор от испуга нырнули под сиденья. Но сильные, тренированные руки разведчиков моментально вытащили тыловиков из кабины, прижали к земле.

— Быстрее, быстрее, — подгонял Симаков. — Этих, в кузов… сержанта оттащите от дороги… Все – в машину… Виктор, молодчина! — тяжелая рука Симакова благодарно опустилась на плечо, подбежавшего снайпера.

Лицо юноши вспыхнуло, губы раскрылось в улыбке: — Я же говорил!

— Давай, в кабину! Пойдешь со мной. Капустин, за руль! Галстян, ликвидируешь казарму. Судовцев, берешь караул. Не церемониться! По схеме помните?

— Помним, командир. А вы?

— Я с Капустиным в столовую, — начальник разведки вскочил на подножку грузовика. — Поехали!

Караульная служба форта не придала значение одиночному выстрелу. Мало что могло послышаться. Форт жил тихой, спокойной, тыловой жизнью. Небольшое охранное подразделение было поглощено обедом. Для солдата любой армии обед – значимое, желанное событие дня, будь он в окопе, карауле или на тыловых работах.

В одноэтажной столовой американские солдаты, в большей степени не белокожие первогодки, выстроившись с подносами, пожирали взглядом повара. Кашевар неторопливо, с чувством собственного достоинства, разливал по мискам еду. Чавканье и хлюпанье, доносившееся с рядом стоящих столиков, подгоняли очередь. Солдаты волновались, продвигаясь к заветному котлу, в предвкушении обеда из картофельного супа с говядиной, перловой каши и лимонного сока. Поэтому разведчики, ворвавшись стремительно во внутренний двор форта, тремя группами беспрепятственно ринулись в бой.

Симаков проник в столовую с кухни. Шел по коридору смело, нахраписто. В руках автомат, палец на спусковом крючке. Двое американцев, случайно выглянувшие из подсобки, остолбенели, увидев грозного лейтенанта десантника.

— Назад! — крикнул разведчик.

Рабочие отпрянули. Лязгнула задвижка двери… — Посидите, чертята…

Вот и кухня. Повар недоуменно развернулся на шум. Увидев страшного десантника, растерялся, обомлел, вместо миски попал черпаком с варевом на голову сослуживца. Несчастный завопил от боли, прикрывая ошпаренное лицо, метнулся в сторону.

В это время зазвенели тревожно стекла. Снаружи, один за другим, стали раздаваться гранатные взрывы. Донеслись глухие, короткие очереди. Тыловики заметались в испуге. Необстрелянные бросились на выход, сбивая друг друга. Дежурный офицер суматошно кричал, пытаясь остановить подчиненных. Выхватил кольт, направил на Симакова.

От резкого удара ногой входная дверь разлетелась. По столовой пронеслась оглушающая автоматная очередь. Пули плясали, разбивали стекла, посуду, кроша потолок и стены. Капустин стрелял поверх голов. Безоружные солдаты отхлынули, закружились в центре и замерли в ожидании чего-то страшного. Рядом с бедовым разведчиком в готовности для стрельбы стоял Виктор и еще двое десантников.

Среди общего гвалта, свиста пуль, пороховой гари никто не услышал одиночного хлопка. Когда стрельба прекратилась, кто-то вскрикнул истошно: — Офицера убило!

Американцы в ужасе оглянулись. Капитан-интендант лежал возле разломанного стола, раскинув руки. Лицо застывшее, перекошенное, злобное. Глаза остекленевшие, открытые. Во лбу маленькое, темное отверстие. Из развороченного затылка натекла лужица бурой крови.

Симаков, не обращая внимания на солдат, сгрудившихся вокруг офицера, решительно подошел к толпе. Разведчики также приблизились, держали американцев под прицелом.

Солдаты расступилась. Русский штрафбатовец наклонился, молча закрыл веки капитану. Разжав пальцы, забрал кольт. Юнцы из Оклахомы и Небраски стояли изумленные. Кто-то в центре от страха всхлипнул, у кого-то начались рвотные спазмы. Тыловики не могли поверить, что их могут убить, вот так просто, как капитана Остина из Техаса, причем военные в американской десантной форме. Почему, за что?

Начальник разведки выпрямился, развернул плечи, взглянул сурово и на плохом английском языке проронил жестко:

— Обед закончен, господа американцы! Ужин будет сырым пайком. Всех в овощной цех, по одному. Капустин! — сержант подозвал разведчика, — проконтролируй. Первым идет повар.

— Есть! — Толя Капустин, бывший командир стрелкового взвода, легко перепрыгнул через раздаточный стол и ткнул автоматом в пивной живот краснолицего повара. — Вперед, кабан!

Симаков стоял и наблюдал, как три десятка пленных американцев вытягиваются в цепочку и бредут за Капустиным. Вдруг, что-то вспомнив, бросил вдогонку грозно: — И прошу, Америку, не шутить! Мои люди стреляют без промаха.

Фраза, словно щелчок хлыста, подогнала американцев. Они засеменили быстрее. Некоторые подняли руки вверх, вобрав голову в плечи.

Начальник разведки нашел взглядом Виктора, подмигнул. Снайпер моментально вскинул карабин, сдвинул брови, но глаза задорно блестели.

— Ко мне, подойдите, — командир окликнул разведчиков и сделал несколько тяжелых шагов навстречу. — Спасибо, Витя, за выстрел. Срезал красиво, — крепко сжал руку снайперу. — Этот, Сэм, мог бед натворить… Молодец! Вижу, освоился с должностью, а то краснел, как девица.

Виктор еще больше засиял.

— Я их завтра, только так буду щелкать!

— Верю, но это завтра, а теперь пойдем со мной. Закоулки проверим. А вы? — сержант взглянул на подчиненных требовательно, — остаетесь в подчинении лейтенанта Капустина, охраняете пленных. Кроме того, пошарьте по всем углам в столовой. Никто не должен уйти. Сбор группы здесь через тридцать минут. Пойдем, Витя…

…Вот и последнее донесение приняли, — довольно произнес капитан Новосельцев, прочитав шифровку из 1-й роты, положил на стол. — Все роты закрепились. Дорога нашпигована минами, как любительская колбаса. Под каждой елкой – растяжка. С боевой задачей справимся, как думаешь, Сергей Никитич? Все ли мы предусмотрели?

Коноплев неохотно приподнял голову со стола, протирая глаза, потянул мышцами. — Что за проблемы, командир? Ты голоден? Поешь. Симаков еды притащил на неделю.

— Проблемы? Никаких проблем. А Николай, молодец. Лихо справился с задачей. Форт с батареей Дурасова при поддержке третьей роты будет неприступен. Американцам будет жарко.

— Видишь, ты сам ответил на свой вопрос. Форт для нас, как золотое яичко. Снаряды, тяжелые пулеметы, мины. На орден тянет разведка. Все, давай спать. Светает. Скоро на командный пункт перебираться.

— И все же, мы выиграем бой?

— Командир, ты зануда. Не хватило политбеседы майора Ногайца? Посыльного отправить за ним?

— Где он сейчас?

— В 1-ю роту ушел, моральный дух поднимать. Видно уже спит, как убитый, после купания в озере, — начальник штаба зевнул. — Мы спать будем?

— Тревожно на душе, Сергей, будто иду первый раз в бой. Понимаешь? — комбат сделал чуть ярче огонь лампы. Наклонился. В глазах смятение. — Такое состояние было в мае 44-го перед операцией «Багратион». Тогда этот немец, Ольбрихт, здорово переиграл нас.

— …Э-э-э! Все понятно, — начальник штаба привстал, отстегнул с пояса фляжку, открутил крышечку. — Пей, командир!

— Поможет?

— Поможет! Сними стресс! Ты устал. Враг обязательно будет разбит. Иначе зачем нас было освобождать из Бухенвальда. Пей, за нашу Победу!

— За Победу…!

ГЛАВА 8

14 декабря 1944 г. Разгром американского 506-го парашютно-десантного полка, 101-й дивизии штрафбатом капитана Новосельцева под Нешато. Бельгия. «Русские Фермопилы»

— …В благодарность за службу и пролитую кровь, во имя страны, вы награждаетесь орденом «Пурпурное сердце»… Вы награждаетесь орденом «Пурпурное сердце»… «Пурпурное сердце»…

— Эй, парень! Что ты бормочешь?

— …Благодарю, сэр!

— Да он бредит! — воскликнул рядовой Коллинз и бросил недоуменный взгляд на товарищей, сидевших напротив.

Десантники молчали, плотно прижавшись друг к другу. Разговаривать никому не хотелось. Стылая погода забирала остатки казарменного тепла, хоронившегося под демисезонными куртками, заставляла беречь силы. Кто-то дремал под монотонный рев «Студебеккера». Тягач, словно черепаха, тянулся в середине полковой колонны, медленно поглощая километры обледенелой дороги.

506-й американский парашютно-десантный полк, сквозь декабрьскую утреннюю морось, пробивался в неизвестность.

Не заметив поддержки, Коллинз сильнее толкнул соседа, прошипел зло:

— Хватит стонать, парень!

— А… а, — встрепенулся десантник, схватился за карабин с оптическим прицелом. — Что случилось?

— Прекрати бормотать, тошно!

— Извини, друг, контузия. Две недели не разговаривал, а вчера в госпитале заговорил. Мне еще орден вручили.

— Орден? — в голосе Коллинза недоверие.

— Я снайпер. Орден мне вручил лично генерал Маколифф.

— Ты откуда, герой?

— Из Филадельфии, 17 улица. Я Джимми Блейт.

— Я тоже из Филадельфии из Центральной. Гарри Коллинз. Будем знакомы, — десантник легким толчком поприветствовал нового друга. — Ты, Джона Веника, из 6 улицы, знаешь?…Оттуда еще Грин Миллер, из первого батальона.

— Не помню.

— К нам в роту «Изи», как попал?

— Из госпиталя по тревоге. Кто стоял на ногах, всех отправили на передовую. Пришел дежурный офицер, объявил, что танковые дивизии СС прошли через леса в Арденнах и смяли наши пехотные дивизии 1-й армии. Офицерам было приказано явиться в штабы. Увольнения и отпуска отменили. Личному составу вернуться в казармы. Вот я здесь. Куда нас везут, Гарри?

Коллинз скривил губы, приблизив лицо, прошипел язвительно: — Генералы облажались, Джимми, прозевали наступление бошей. Вот затыкают нами дыру… Лейтенант! — десантник повысил голос, фамильярно обратился к командиру взвода: — Почему проблемы первой сваливают на десант?

Лейтенант Кафтан, сидевший по борту сзади, открыл глаза, бросил недовольный взгляд на солдата, ответил жестко:

— Коллинз, у тебя мозги замерзли. Сейчас будет привал. Канистру в руки, разожжёшь костер. Согрейся…

— Вот видишь, — Гарри толкнул Джимми Блейта, — никто толком ничего не знает. Держись меня. Со мной не пропадешь. Смотри, кажется останавливаемся. Что-то случилось.

— Это хорошо. Согреемся у огня. Покурим.

— Угостишь? — Гарри сглотнул слюну. Глаза загорелись алчно.

— Я не жадный, нам хватит…

— Проезжай, проезжай, давай налево. С дороги, с дороги… — ворвались в кузов команды сердитого регулировщика.

«Студебеккер», подрулив к обочине, остановился. Слева и справа быстро парковались другие машины. Шумно гремели открывающиеся задние борта. Десантники выскакивали, с гоготом бежали справлять малую нужду в кювет. Ледяная морось обжигала лицо, руки…

— Отойдите-ка, парни, я целый час терпел…

— Выходи-и-и! — лейтенант Кафтан подал команду зычно, раскатисто. — Перекур 15 минут, если есть, что курить. Согреваемся!.. Коллинз! Что заснул? Бегом за канистрой.

— Есть, — отозвался десантник неохотно. — Джим, поищи лунку, — попросил Коллинз друга и побежал к водителю тягача. Тот уже стоял с канистрой. Перехватив емкость, просеменил назад.

— Спички давай! У кого есть спички? — крикнул весело Коллинз, вылив в неглубокую яму полканистры горючего. — Поджигай!

Бензин полыхнул, обдал солдат жаром и копотью. Десантники радостно загудели, обступили костер, грея руки, согреваясь у огня.

— Вот это кайф! — воскликнул Джимми Блейт. — Угощайся, Гарри…

— Давай сюда!..Сюда! — десятки рук потянулись к пачке сигарет снайпера. Пачка «Лаки Страйк» опустела моментально. Смятая, брошена в огонь.

— Вот это другое дело! — воскликнул здоровяк Грей, после нескольких глубоких затяжек. Лицо расплылось в улыбке. Тяжелая пятерня опустилось на плечо Блейта. — А ты не жадный. Молодец. Я таких уважаю. Может шинелька завалялась на меня?

— Грей, отстань от новичка. Смотри, бока поджарил, — смеялись десантники.

— А носки у тебя есть запасные? — не унимался здоровяк.

— Одна пара.

— Надо четыре. Плохи твои дела, Джимми. Но за сигареты, спасибо.

— С дороги, с дороги, пропустите машину командира полка, — донеслась новая команда регулировщика до солдат второго батальона. Десантники оглянулись, теснее прижались к кювету. Сердитый водитель джипа, выпучив глаза, уверенно крутил баранкой, объехал солдат, притормозил.

— Жди здесь, не глуши двигатель! — раздался сухой, хрипловатый голос Роберта Синка. Полковник резко открыл дверь, выскочил живо. К командиру 506-го парашютного-десантного полка уже спешили офицеры батальонов. Синк в каске крутил головой, разминал шею, пальцы рук, как будто хотел кого-то послать нокаут. Лицо мужественное, худощавое, чисто выбритое до синевы. Состояние нервозное. Комбаты отдали честь. Синк, не снимая перчаток, быстро развернул карту на капоте.

— Смотрите сюда. Времени у нас мало. Въезжаем в Бельгию через Седан, Нешато. Конечная цель – городок Бастонь. Это стратегический перекрёсток семи дорог. Идеальное место для перемещения бронетанковой техники фрицев. Получен приказ Айка: лишить бошей такой возможности. Поэтому, по прибытии мы установим плотное кольцо вокруг города, вгрыземся плотно, как клещ. Второй батальон разместится на востоке в лесу. Вот здесь! — Синк постучал пальцем по лесному массиву на карте, прижимавшемуся к городу. — Первый батальон разместится на вашем левом фланге и севернее. Третий батальон будет в резерве. За нами идет 502-й полк, он расположится на юге города. Вопросы.

— Сэр, во втором батальоне нет зимнего обмундирования, острая нехватка боеприпасов, — строгие проницательные глаза капитана Уинтерса устремились на командира.

— Насколько острая, Дик?

— В лагере был ограниченный запас.

— Не валяйте, капитан. Собирайте везде, где можно. Заберите у леворуких. Но город нужно держать.

— Так точно, сэр.

— Поехали, Боб… Да, — полковник обернулся, бросил сердито: — Патроны должны вот-вот подвезти, ждите…

Джип рванул с места, однако сразу сбросил газ. По узкой дороге навстречу тянулась колонна раненых и больных американских солдат. Лица понурые, небритые, спины согбенные. Шаркая ногами, утомленно проходили отступающие пехотинцы. Тяжелораненых везли на машинах.

— Господи, откуда они! Гарри, взгляни!

— Что за хрень? Что происходит? Черт побери. Парни, вы не туда идете? Эй, приятель, расскажи, ты откуда?

Коллинз вцепился двумя руками в шинель солдата. Раненый остановился. В глазах страх, опустошенность.

— Боши налетели, откуда ни возьмись, смяли нас. Уходите отсюда быстрее, мы еле унесли ноги.

— А мы только едем… Приятель, дай патроны, они тебе не пригодятся, — Коллинз нагло полез в подсумки, забирая боеприпасы. Солдат не сопротивлялся.

— Эй, у кого есть патроны?

— Патроны есть? Давай, Давай. А гранаты есть? Давай гранаты…

Десантники налетели на бредущих солдат, забирая оставшиеся боеприпасы.

Мощный сигнал джипа, ехавшего по дороге, подстегнул колонну отступающих. Она быстрее двинулась на запад. Джип с визгом остановился. Офицер утомленно вылез из машины, но глаза радостно блестят. — Я боеприпасы привез! 101-я, разбирай!

— Подождите, — оборвал галдеж подчиненных исполнительный офицер второго батальона капитан Ричард Уинтерс, прошел вперед к машине. — Лейтенант, вы наш спаситель. Откуда вы?

— Лейтенант Хайс, 10-я бронетанковая. Ваш генерал связался с нашим штабом, просил помочь. Вот я здесь.

— Молодец, лейтенант. А чем они вас долбанули?

— А всем чем можно: «Тиграми», «Пантерами». Пехота сыпала без конца.

— А мины есть?

— Сделаю еще одну ходку, но надежды мало. Танковая дивизия фрицев выходит на южное шоссе. Будет несладко. Думаю, завтра они будут здесь. Похоже, город окружают. Поспешите, осталось 50 миль.

— Мы десантники, лейтенант. Мы всегда в окружении, — глаза Уинтерса потемнели, заиграли желваки, руки сжались в кулаки.

— Удачи вам, капитан.

— Спасибо… — Уинтер обвел тяжелым взглядом подчиненных, выкрикнул с надрывом: — Разбирай боеприпасы. Живее! Живее!.. По машинам!!!

— Американцы! Американская колонна! Едут! — прокричал наблюдатель КП резко, звонко, отстранился от бинокля. Встревоженные глаза бегают по заснеженным, мохнатым елям.

— Тише, крикун! Белок распугаешь, — одернул Виктора, появившейся из-под разлапистой ели, начальник разведки. Взгляд суровый, уставший.

— Так они едут, командир? — недоумевал снайпер.

Сержант прильнул к биноклю, навел резкость. К форту медленно приближались серо-зеленые «студебекерры». Шли плотно: бампер к бамперу, на дверях и капотах белые звезды. В авангарде колонны – бронированная машина разведки. Это они, подумал разведчик. Только бы не спугнули, обернулся на шорох.

— Галстян?

— Я, товарищ командир.

— Бегом за комбатом, американцы идут! Через двадцать минут будут у развилки.

— Есть! — разведчик шустро, без промедления протаранил густой ельник, обжигая лицо, руки, вынырнул на опушке. У входа палатки разговаривали старшие офицеры, заспешил к ним.

— Не обманули нас фрицы, — начштаба произнес с сожалением, выпуская сигаретный дым, взглянул на часы. Стрелки показывали без четверти час.

— Ты о чем, Сергей Никитич?

— Абвер ловко сработал… Странно, однако… Разведка бежит, обернись. Время "Ч" наступило.

— Уже? — Новосельцев вздрогнул, развернулся кругом. Лицо посерело. Жестким взглядом встретил посыльного.

Подбежавший Галстян выпалил скороговоркой: — Товарищ капитан! Американцы!.. Колонна американских десантников. Скоро будут у развилки. Меня начальник разведки послал.

Новосельцев без промедления ответил: — Передай Симакову продолжать наблюдение. Всех поднять по тревоге. Приготовиться к бою. Я скоро подойду. Выполняйте!.. Пойдёмте, майор, ротные на связи. Думаю, они сами уже обнаружили врага, ждут нашей отмашки.

Комбат рывком отвернул брезент, пригнув голову, вошел в палатку.

— Американцев, так американцев, — буркнул под нос начштаба. Носком берца решительно раздавил докуренную сигарету «Лаки Страйк», проследовал за капитаном.

В палатке царила обстановка таинственности и тревоги. Радист, сидя в полумраке, взволнованно колдовал над радиостанцией. Свист и шипение сглажены, частота настроена.

— Есть, товарищ капитан. На связи первая. Можно говорить…

…Американская колонна, словно гигантский железный питон, подтягивая вороненые кольца, медленно вползала по обледенелой, петлеобразной каменке в предместье Нешато. Причем, бронированная голова, достигнув развилки, ленивым взглядом прощупывала дорогу на Бастонь. Раздутое брюхо повисло на гребне, пыталось соскочить и следовать за головой. Хвост юзил беспокойно возле форта, настойчиво помогал сжиматься телу в кольца и двигаться вперед.

Десантники 101-й дивизии, уверенные в своей мощи и непобедимости, продрогшие и полуголодные, не заметили, как по периметру дороги в их сторону ощетинились десятки тяжелых пулеметов, готовых разорвать в клочья железного питона. Не обратили внимания на замаскированную батарею 75-миллиметровых орудий, застывшую в тягостном ожидании в форте. Прозевали ожесточенные взгляды сотен русских штрафбатовцев, которые из засады следили за продвижением полка, держали на мушке каждое звено гигантского военного организма.

Ошеломляющий, шквальный, неожиданный огонь разорвал тишину окрестностей Нешато, поверг в шок противника.

— Дуг-дуг-дуг-дуг, — заработали тяжелые пулеметы, изливая раскалённый свинец. Зашипели, переходя на душераздирающий свист, десятки мин. Вздрогнула земля от разрывов фугасных снарядов.

От яростного тротилового удара питон разваливался на десятки маленьких питончиков, которые горели, взрывались, гибли. Пламя перескакивало от машины к машине, зажатых в узкой петле. Раскаленным огнем пожирались тягачи, боевая техника, оружие, раненые солдаты. Кто сидел с краю бортов, успевал выпрыгнуть и скатиться в кювет, находясь в замешательстве. Кто оставался ближе к кабине, в центре – горел, вываливался, катался по снегу, безумно орал, пытаясь сбить пламя. Невообразимый хаос, паника охватили десантников с белоголовыми орланами. Стоны, проклятья, крики о помощи доносились со всех сторон. Американские солдаты с мизером боеприпасов метались, убегали в лес, скатывались с обрыва к озеру, укрывались под уцелевшей техникой.

— Рассредоточиться!.. К бою!.. В укрытие! — раздавались команды офицеров, не понимавших, что происходит. Враг был везде. Разрывы снарядов и мин волнами проходили по всем участкам колонны. Разящий пулеметно-автоматный огонь велся со всех сторон. Танго смерти Вагнера, как никогда явственно, без фальши звучало в ушах обезумевших солдат. В смертельный круговорот вовлекались все новые и новые души 506-го американского полка.

Наиболее интенсивный огонь велся по первому и третьему батальонам. Второй находился на изгибе каменки перед лесом, принимал удар последним. Времени для ответных действий было больше.

— В укрытие! Все в лес! — кричал командира роты «Изи» лейтенант Харигер, размахивая кольтом.

— Взвод, за мной! Подымаемся. Вперед. Вперед. Пока не перестреляли, мать вашу. Шевелите копытами, — подгонял лейтенант Кафтан десантников истеричными воплями.

Подразделение, слегка прореженное свинцом, утопая в снегу, полезло в гору в спасительный ельник. Сто пятьдесят метров и передышка от кошмара. Солдаты петляли, как зайцы. Пули, осколки настигали отдельных. Десантники падали, ползли, оставляя кровавый след на снегу, но двигались к заснеженному вечнозеленому пятну.

— Давай, давай, не отставай, — подбадривал Блейта рядовой Коллинз. — Первый взвод уже в лесу.

— Ложись!!!

Коллинз рухнул в снег, потянул за шиворот Блейта.

Рванула правее мина. Сыпануло смертельным горохом.

— Я ранен! Я ранен! Черт, Вытащите меня отсюда! — орал верзила, зажимая пальцами хлещущую кровь из бедра.

— Это Грей! — Блейт поднял голову, выискивая товарища. — Гарри. Это Грей! Надо помочь.

— Санитары помогут. Вперед, Джимми. Ты слышал, что лейтенант приказал?

Блейт ослушался друга, вскочил, подхватил карабин, метнулся вправо на помощь знакомцу.

— Оставь! — заорал Коллинз. В два прыжка настиг Блейта, рванул за плечо, прорычал зло: — Мы ему не поможем, Джимми. Это дело санитара, понял? Санитар! Где санитар? Вашу мать…

— Ты что, Гарри? Надо помочь, — Блейт одернул руку Коллинза и подбежал к дико вопящему верзиле.

Десантник лежал на правом боку и грязной лапищей старался прикрыть распоротое бедро. Лицо бледное, глаза красные, шальные. Блейт рванул аптечку, вытащил тюбик с морфием и всадил обезболивающий наркотик раненому в бедро.

— Терпи, терпи, Грэй! Сейчас будет легче, — с силой отнял руку здоровяка от раны и заложил два тампона. Вата моментально пропиталась алой кровью. — Черт, повреждена артерия. Нужен жгут. Коллинз, давай жгут. У тебя есть жгут?

Десантник промычал нечленораздельно, мотнул головой, но в аптечку не полез. А вот и санитар! — воскликнул радостно Коллинз. — Где вас черти носит? — заорал он. — Бегом сюда… Уходим, Джимми.

— Спасибо, Джим… Ты мне сразу понравился.

Солдат оперся окровавленной рукой, приподнялся, но тут же упал на спину. — Что-то жжет под лопаткой…

Взгляд жалкий, померкший. Подбородок дрожит. По щекам катятся крупные слезы… — Т-т…ты, не жадный. Т-т…ты, настоящий… — губы разошлись в улыбке. Пузырями выступила кровь.

Убегая за Коллинзом, Блейт вдруг осознал, что видит Грея последний раз…

Капитан Уинтерс лежал распластанный в грязи. Звуки и запахи страшного боя вонзались в сознание. Сильная головная боль мешала думать. Его подташнивало. Пошевелил руками, ногами. Кости целы, промелькнула мысль. Повезло. Сколько же я пролежал без сознания? Минут двадцать?

Уинтерс осторожно приподнял голову. Широко открыл глаза. Серая пелена расступалась. Он узнал свой джип. В пяти метрах дымился его джип, опрокинутый набок. Из разбитого двигателя стекало масло. Впереди лежал ординарец Зелинский: голова в крови, тело застывшее, без признаков жизни.

Надо уползать отсюда, пока не взорвалась машина, подумал офицер. Взглянул правее. Черт! Желудок вывернуло наизнанку. В кювете догорал разорванный тягач четвертой роты. Вокруг разбросаны обгоревшие труппы солдат.

Подальше от смерти. Подальше… К озеру. После рвоты голова работала яснее. Тело живо двинулось по-пластунски вниз. Локти и колени заелозили по снежной каше, словно лапы ящера.

Разрывная, длинная очередь крупнокалиберного пулемета прошлась тугой, настильной струей вдоль берега. Уинтерс мгновенно вдавился в хлябь. Замер. Ледяная вода обжигала лицо, шею, попадала в рот. Пролежал несколько секунд. Пополз дальше. Очередь прошлась выше, по машинам батальона. Раздался взрыв. Волна гари, мазута вновь придавила к земле. Зарылся, как крот. Зубы сводило от холода. Нервы на пределе. Он был готов разрядить обойму в тех, кто послал их сюда. Благо увесистый кольт 45-го калибра давит ребра. Бросить полк без подготовки, без боеприпасов, тщательной разведки? Тьфу! — сплюнул прогорклую слизь. Чертыхаясь, пополз дальше к редкому заиндевелому ивняку у обрыва. Последние метры перекатился по рыхлому снегу. Залег. Навел бинокль. Предстала удручающая картина гибели полка. Левая передовая колонна, словно дождевой червь, разрезана противником на множество окровавленных, мечущихся кусочков. У развилки и близ моста десантники 1-го батальона вступили в бой, пытались сходу вырваться из окружения. Стреляли дружно. Без поддержки артиллерии атака захлебывалась. Интенсивный пулеметно-автоматный огонь из засады, минометные залпы бошей косили десятками американских солдат. Уинтерс перевел бинокль вправо. Здесь ситуация показалась еще более трагичной. Вражеская батарея громыхала с форта без остановки, не жалея снарядов. Фугасы прямой наводкой рвали на куски третий батальон. Неистово заливались тяжелые пулеметы. Майору Никсону жарко, проскочила мысль. Там же командир полка! Почему молчат наши минометы? — заныло под ложечкой. Раззявы! Мины не подвезли… Надо принимать решение… Оглянулся назад.

— Эй-й… — Уинтерс окликнул десантника без оружия и каски, пробегавшего мимо. Звук получился слабый, неубедительный. Солдат оглянулся: дыхание частое, язык вывален, взгляд ошалелой собаки.

— Солдат, ко мне! Помоги!

Зомби не остановился, сиганул с обрыва в озеро.

Уинтерс сжал кулаки, прохрипел более мощно:

— Радист! Радист! Ко мне!

Зашуршала, осыпаясь земля. Правее из крупной воронки показалась голова десантника.

— Я здесь! Я здесь, сэр!

— Ко мне, солдат! Телефон!

Радист юрко, словно ящерица, приполз к офицеру.

— Рота?

— Рядовой Мерфи, сэр. 5-я рота. Возьмите.

Уинтерс схватил трубку коротковолновой носимой станции. Переключил тумблер на фиксированную частоту командира полка.

— Господин полковник!.. Полковник Синк! Сэр, ответьте!.. Полковник Синк! Черт, не отвечает, — отбросил трубку.

— Капитан, что будем делать?

— Что? — Уинтерс обернулся резко, ожег офицера свирепым взглядом. Он не понимал, кто обратился. Лицо десантника было измазано жженой пробкой.

— Кто вы?

— 5-я рота, старший лейтенант Игер.

— Игер? Я вас не узнал. Что с вами? Что за маскарад?

— Для устрашения противника, сэр.

— А-а-а. Ну, давай! В бой готовы?

— Да, сэр.

— Где подполковник Стрейер?

— Не знаю, сэр. Боши обстреляли нас из пушек. Такое началось! Машина командира батальона шла впереди в тридцати ярдах. Кажется, туда попал снаряд. На связь он не выходил.

— Ах! Черт! — вырвалось из груди Уинтерса с горечью. — Плохо, если так, — в глазах комбата были боль, усталость, но не отчаяние. — Это война, лейтенант. Без жалости, без сострадания, без сожаления. Надо выдержать.

— Понимаю, сэр.

— Где рота Изи?

— Сер, Изи бросилась в лес на север. Оглянитесь назад.

— Спасибо, офицер, — Уинтерс прильнул к биноклю. По ту сторону дороги, за разбитыми машинами, солдаты роты Изи лезли на гору к спасительной зеленке.

— Кто отдавал приказ бежать?

— Сэр! Приказа вообще никакого не было. На связь никто не выходил.

— Хорошо. Подымайте роту и вперед, Игер. Только вперед на Бастонь. Фрицы стреляют по недвижимым целям.

— Дик, с тобой все в порядке?

— Что не так?

— Куда вперед? Впереди кошмар. Впереди лежит первый батальон.

— Тогда в лес. Все собираемся в лесу. С севера пробиваемся на Бастонь. Где ваши люди, сколько их?

— Чуть больше сотни, залегли в кустах.

— Давай, ротный, подымай людей.

— Есть, сэр! — Игер поднялся во весь рост, зычным командирским голосом прокричал: — 5-я рота, примкнуть штыки, с оружием к лесу, перебежками, за мной! Живо! — офицер взмахнул рукой, оглянулся на Уинтерса и тут же замертво рухнул на снег.

— Черт, — взревел Уинтерс, подскочил к ротному. На тыльной стороне каски, прямо по центру широкой, вертикальной белой полосы зияло пулевое отверстие. Развороченная голова была залита кровью.

— Вжик, — пуля скользнула по его каске. Уинтерс метнулся в сторону к кустам. — Проклятье. Это снайперы! Они стреляют по офицерам.

— Сержант! — прорычал Уинтерс, подзывая командира взвода. — Что лежите, мать вашу. Все в укрытие, в лес. Иначе боши побьют нас, как индеек на охоте.

В этот момент в лесу началось что-то невообразимое. Первые десантники, прорвавшиеся в лес, наскочили на растяжки. Донеслись разрывы пехотных мин, пулеметно-автоматный треск. Рота Изи, нарвалась на засаду, теряя людей, отхлынула назад к дороге…

— Это ловушка, сэр. Нас окружили, — заверещал сержант. — Все потеряно! Бой проигран!

— Прекратить панику! — Уинтерс бросил зловещий взгляд на сержанта. — Застрелю, как саботажника. Всем оставаться на месте. Офицеры, кто живой, ко мне!

Комбат огромными прыжками под свист пуль добежал до воронки, запрыгнул. За ним бросились телефонист и еще несколько десантников командирского звена. Американцев набилось в яме, словно рабочих в последнем трамвае Детройта.

— Сэр? — засуетились офицеры..

— Отставить доклады. Позже.

Дик вдавился в рыхлый скат, с трудом развернул карту. Глаза впились в рельеф местности, изучая квадрат за квадратом. Его ошеломили серьезность и масштабы подготовки диверсионной операции. Выбор места западни был очень удачным. Складывалось впечатление, что боши заблаговременно знали, что полк пройдет именно здесь. Заманили его в петлю и расстреляли из пушек и крупнокалиберных пулеметов. Это полный бред! В это трудно поверить! Их могли послать другим путем, в другое время, в другое место… Мозг раскалывался от напряжения извилин, не хотел принимать чертовщину и предательство.

— Время?

— Двадцать минут третьего, сэр.

— Карандаш! У кого есть карандаш?

— Возьмите, сэр!

Уинтерс стал отмечать на карте увиденные позиции врага: пулеметные гнезда, минометы. Вот и пушки… — рука поставила жирный знак батареи в районе форта. — Облажались, кретины! — процедил американец, подняв голову. Глаза из-под каски полыхали огнем. Уперся взглядом в лица командиров, добавил: — Не разведка, а собачье дерьмо…!

Десантники притихли, как мыши. Смотрят в рот комбату, ждут указаний.

— Остаются два выхода…

— Сэр, есть связь! — воскликнул неожиданно радист. Белозубая улыбка осветила чумазое лицо. — Я заменил батарею. Я починил аппарат.

— Давай! — оживился капитан, перехватил увесистую трубку. Дунул в микрофон, заговорил: — На связи капитан Уинтерс. Что? Не слышу…

— Минометы! Ложись! — донеслось снаружи.

Офицеры попадали, образовали кучу-малу. Пронзительный свист над ними. Тела сжались, замерли. Хлопок. Содрогнулась рядом земля. Комья снега, дерна, осколки проносятся ураганом сверху. Хлопок, еще хлопок. Мины ложатся густо, рвут крутой берег. Тяжелая, прогорклая взвесь серой шапкой нависает над вторым американским батальоном. Трудно дышать. Еще труднее выжить. Стоны, искалеченные тела, кровь на снегу.

— Сэр! Говорите громче. Не слышно! — надрывает глотку Уинтерс, упираясь каской в бруствер. Палец до боли давит козелок уха. — …Есть, сэр, прибыть к вам… Есть, понял… Есть, оставаться на местах, готовиться к бою…

— Вот и все, — выдохнул комбат. Расправил плечи. Комья серозема шуршат по куртке, осыпаются вниз. — Страшно?

Десантники поднимаются, насупились. Минометная атака сместилась к первому батальону.

— И мне страшно! — улыбка комбата расползлась на все лицо: грязное, щетинистое, повеселевшее. В глазах сумасшедшинка. — Война – это ад! Здесь всем страшно, даже чертям. Тут мы сжигаем жир наших душ. Понятно, салаги?

— Понятно, сэр! — ответил бойко за всех офицер, с живыми, выразительными глазами.

— Лейтенант Спирс? — Уинтерс ткнул пальцем в грудь десантника.

— Так точно, сэр. Командир 1-го взвода 5-й роты, — взводный попытался встать.

— Сидеть. Я тебя узнал. Принимаешь 5-ю роту.

— Есть, сэр, принять 5 роту.

— Готовься к бою. Собери минометные расчеты, достань хоть два десятка мин. Полковник Синк в двух километрах отсюда. Я иду к нему. Держи связь. Одно отделение пойдет со мной. Жду его внизу у озера. Выполняй…

— Есть, сер.

Дик выглянул из воронки. Белоснежный берег превратился в раскуроченное, с глубокими опаленными язвами, поле. С разных сторон доносились стоны раненых, возгласы о помощи. Кое-где появились санитары. Остатки роты Изи подползали к ним.

— Офицер, выполняй приказ! — выдавил жестко Уинтерс. Не оглядываясь, не прощаясь, выскочил из воронки. Мгновенная оценка высоты обрыва, толчок, собранное тело летит вниз. За ним прыгают десантники отделения.

— Все в сборе?

— Так точно, сэр.

— За мной.

Группа американских солдат побежала вдоль берега. Редкий туман, лежащий над молочным озером, скрывал их от противника. Боши могли находится в южном лесу. Тренированные парашютисты шустро двигались в кожаных берцах по свежему, хотя и глубокому снегу, радовались спасению. Они понимали, что в штабе полка находиться безопаснее.

— Раз, два. Раз, два. Нога в ногу, след в след, — бежит десантная группа. — Не отставать! — подгоняет командир отделения.

— Стой! Кто идет? Пароль! — неожиданный окрик прерывает движение.

Десантники тормознули, схватились за оружие.

— Капитан Уинтерс, к командиру полка.

Из укрытия, вырытого в склоне, показалась каска, затем голова темноликого сержанта. Взгляд настороженный, пристальный, боязливый.

— Сержант, — рявкнул Уинтерс, — не шлюшку выбираешь в притоне. Веди к полковнику Синку, немедленно.

— Сэр, я вас узнал, — глаза сержанта теплеют. — Вы были инструктором в 42-м году в Камп Крофте, Южная Каролина.

— Тогда, в чем дело? — Уинтерс приблизился к блокпосту.

Афроамериканец оперся о бруствер, выскочил из окопа. Карабин прихватил с собой. Не представляясь, произнес смелее: — Сэр! Получен приказ. Всех прибывающих в штаб, независимо от должности, звания, основательно проверять. Боши выбросили ночью десант, переодетый в нашу форму.

Уинтерс в гневе заскрипел зубами, выдавил: — Проверил, сержант? У меня на заднице шрам от бейсбольной биты. Показать? Я играл за сборную колледжа Франклина и Маршала.

— Спасибо, сэр. Я вижу, что вы не бош, проходите. Штаб за поворотом. Полковник ждет вас. Он тяжело ранен, не задерживайтесь…

— Этого нам еще не хватало, — буркнул капитан. — За мной, — шагнул вперед, задел грубо плечом сержанта.

Десантник устоял, снес оскорбление. В ответ на улюлюканье, убегающих шутников, прокричал: — В следующий раз у меня будет плохое зрение, — и выбросил негодующе средний палец.

Пробежав метров двести, группа оказалась в маленькой бухточке, скрытой от противника высоким, отвесным берегом. По центру размещалась палатка командира полка, чудом уцелевшая, наспех поставленная. Ближе к крутому обрыву располагалась палатка с красным крестом. Вокруг нее толпились раненые, много раненых. Кто не мог стоять, тот сидел или лежал на снегу. Санитары, их явно не хватало, оказывали помощь. Торопливо кололи морфий, перевязывали раны.

— Нога! Моя нога! Где моя нога? — вдруг вырвался истошный вопль из груди одного несчастного. Десантник метался в агонии. Его придерживали двое товарищей.

— Во имя отца, сына и святого духа… Аминь! — капеллан перекрестил тяжелораненого, наклонился, промолвил вкрадчиво: — Терпи, сын мой. Терпи. И молись. Господь поможет. Я буду молиться за твое спасение…

Комбат скривился, мельком подумал: — Человек двести собралось. Это все что осталось от третьего батальона? Что с Никсоном?

— Привет, Дик! — окликнул Уинтерса офицер связи у палатки командира, обрадовался встрече, подскочил. — Ты смотри, что творится? Я видел их в бинокль. Боши в нашей десантной форме. Рожи злые, решительные. Как воевать, Дик? — глаза офицера округлились до размера пивного бирдекеля. — Это неописуемая наглость!..Тут же, приказ сверху. Проверять всех на идентичность и соответствие. Я понимаю… но не настолько, чтобы…

— Да…? — прохрипел Дик. — Располагайтесь, — кивнул солдатам сопровождения. — Бенни, иди к чертям! Не до тебя. Спешу к полковнику.

— Понимаю. Ему не позавидуешь. Хорошо, что навылет. Давай, — хлопнул Уинтерса по плечу. Если удастся, еще поговорим?

Дик удивленно взглянул на капитана, съязвил: — Ты потерял свой шейный платок.

— Что? — смутился связист, чувствуя, как щеки становятся пунцовыми.

Уинтерс этого не видел, скрылся в палатке.

Командир 506-го полка лежал на матрасе из елового лапника, укрытый шерстяным армейским пальто. Возле него суетился офицер-медик. Влажной салфеткой промокал кровь на губах, поправлял повязку.

Уинтерс изумился бледностью и худобой лица полковника, глубинами лобных складок. Особую тревогу вызвало поверхностное, хлюпающее дыхание.

— Куда его? — шепнул комбат.

— Правая сторона, ниже ключицы. Задето легкое. Пулевое ранение, — ответил военврач, не поворачивая головы.

— Говорить может?

Офицер выпрямился, возразил недовольно: — Полковник слаб. Видите, состояние. Ему в госпиталь надо.

Веки Синка дрогнули. — Дик, это ты? — произнес комполка тихим, хрипловатым голосом.

— Так точно, сэр. Вы проснулись?

— Я не спал. Подойди ко мне…Кернер, подымите голову выше, мне трудно дышать.

Медик немедленно выполнил просьбу. Мешок с бинтами превратился в подушку.

— Меня задело, Дик. Извини, не могу подняться.

— Вам срочно нужно в госпиталь.

— Успею. Только управимся с бошами. Где Стрейер?

— Командир батальона убит.

— Плохо, — засипел Синк. — …Очень плохо. — Капельки крови выступили на губах. Военврач тут же промокнул их тампоном.

— Оставь, док. Это лишнее… Дик, ты здесь? Ты меня слышишь?

— Сэр, я рядом. Вот моя рука, — пальцы Уинтерса коснулись плеча командира. — Говорите.

— Кажется, нас подставили, Дик. Сильно подставили. Айк не виноват.

— Сэр, это спланированная операция бошей. Кто-то их навел.

— Ты так думаешь?… Мне приятно, что ты так думаешь. Ты вырос до командира батальона, Дик. В другой раз, я распил бы с тобой бутылочку бурбона.

— Спасибо, сэр. Какие будут указания?

— Нас ждут в Бастони. Прорывайся туда. Доложи генералу Макколифу все, что произошло с нами…

— Есть, сэр, прорываться в Бастонь.

— Иди берегом. Через озеро не ходи, потопишь людей. Собери всех и прорывайся.

— Сэр, здесь скоро будет 502-й полк. Может стоит его подождать?

— 502-й готовится основательно. Будет только завтра. Боюсь, его встретят танки бошей. Ситуация развивается стремительно не в нашу пользу. Выступишь на рассвете, когда чуть осядет туман. Это приказ!

— Как быть с ранеными?

— Всех собери в бухте. Ночью санитарная колонна отправится на Седан. Думаю, боши нас не тронут. Им не до нас. Они упиваются славой нечестной победы.

— Я выполню ваш приказ, сэр, — рука капитана взметнулась к виску.

— Я верю тебе, капитан Уинтерс… Верю… — голос Синка слабел, переходил на шепот. — Действуй… Без проме… дле… ния…

ГЛАВА 9

Отто Скорцени. Дорога на Маас. 15 декабря 1944 года

Группа «Штилау» 150-й бронетанковой бригады осторожно двигалась в тумане по арденнской заснеженной дороге. Непроходимый лес враждебно принимал непрошеных гостей. Подступая вплотную к крадущейся технике, колючими лапами царапал бока машин, острыми корягами, снежными заносами тормозил движение.

Джип разведки шел первым, зондируя путь. Следом нарушали патриархальную тишину бронемашины и грузовики с диверсантами. Сквозь утреннее сизое марево, лязгая гусеницами, шумно проходили «Пантеры». Железные листы, установленные вокруг пушек и башен, придавали танкам некоторое сходство с «Шерманами». Связисты двигались чуть отстав от грозных машин. Колонну замыкал темно-серый, цвета маренго «Хорьх» в сопровождении нескольких мотоциклеток и «Пантера» без опознавательной раскраски с антеннами радиосвязи.

Несмотря на свет прожекторов, подсказки командиров экипажей, торчащих, как столбы из башенок, опасность свалиться в кювет на крутых поворотах и подъемах, была реальной. Третьи сутки над Валлонией висел плотный, угнетающий туман.

Оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, в буквальном смысле, не находил себе места. Двухметровая фигура эсэсовца с трудом вмещалась на заднем сидении «Хорьха». Колени, словно копыта мустанга, топтали жилистый зад водителя, а голова билась о потолок. Главный диверсант Вермахта сожалел, что пересел в машину подполковника Ольбрихта. Помощник фюрера подвизался ехать до Нешато, чтобы лично убедиться в разгроме американского десантного полка, прихватив фотокорреспондентов.

После очередной встряски Отто заметил раздраженно: — Господин Ольбрихт, удивляюсь вашему хладнокровию. Тянемся, как стадо баранов, а вы мечтаете в полумраке.

Франц взглянул косо на Отто, отодвинулся к двери. От нависающего Скорцени, разило перегаром, ответил назидательно:

— Отто, берегите нервы! Они пригодятся в боях за Маас. Здоровье, смотрю, вы вчера подорвали. Хотите поправить? Я всегда держу про запас дядюшкину фляжку с коньяком.

— Не вижу препятствий! Башка раскалывается, — пробасил Скорцени радостно. — Давайте.

Франц достал из внутреннего кармана фляжку с нацистским гербом, подал Скорцени. — Берите, друг. Предупреждаю, там должно в остатке, что-то булькать.

— Несомненно, дорогой Франц.

Ароматная жидкость торопливыми глотками переместилась в объёмный желудок диверсанта.

— Благодарю! — выдохнул Скорцени облегченно. Открыв окно, высунул голову.

Ледяная морось обжигала лицо, шею. Капельки влаги затекали за ворот. Шрам, от некогда располосованной на дуэли левой щеки от уха до подбородка, уродливо сжимался от холода.

— Бр-р-р, — втянул голову диверсант, сплюнул, закрыл окно.

— Я вас предупреждал, Отто, — усмехнулся Ольбрихт, — нельзя напиваться, как сапожник. Даже если фюрер вас лично поблагодарил за участие в штурме Бастони.

— Каюсь, перебрал. В последнее время у нас не было случая устроить праздник, а здесь такой повод. За коньяк, спасибо. Превосходный. Ваш дядюшка знает толк в подобных напитках. Кстати, где сейчас генерал?

— Генерал Вейдлинг готов наступать. Ждет, когда мы с вами займем переправу через Маас.

— Пусть прогревает двигатели. Два-три дня и мосты будут в моих руках. Трем группам удалось пройти сквозь брешь, открытую в союзнических линиях, и продвинуться до берегов Мезы в районах Юи, Намюра и Динана. Там они спокойно устроились на пересечении дорог, дают ложные направления, проходящим частям, проводят диверсии. Предупредил: не переусердствовать, затаиться, ждать команды.

— Есть опасения?

— Еще бы. Моя бригада – это бригада глухонемых.

— Кого? Глухонемых? — Франц рассмеялся звонко. На глазах выступили слезы. — Еще скажите, слепых!

Прыснул и Криволапов за рулем, хотя не понимал сути разговора. — Шеф смеется, значит смешно, можно поддержать.

— Да-да глухонемых, я не шучу, — повторил Скорцени, облизав пересохшие губы. Хотелось пить. Но ему было приятно, что он рассмешил Ольбрихта и продолжил рассказ. — Лингвисты из Вермахта подобрали мне всего дюжину людей, в основном бывших моряков, которые могут разговаривать на американском сленге. 30–40 человек нашлось, кто может бегло общаться. Человек 150, те кто могут сносно говорить. 200 – это те, кто что-то помнит из школьной программы. Остальные знают только «да» или «нет». Это почти две тысячи солдат. Вот я и говорю, что у меня бригада глухонемых, фальшивых американцев. Она одета непонятно во что, вооружена как попало. Вы представить не можете нашу подготовку. Один американский карабин на троих. Остальное оружие немецкое. Я не говорю про боевую технику. В день наступления я стал счастливым обладателем двух танков «Шерман». Вы не ослышались, Франц, двух танков, один из которых к тому же отказал, едва пройдя несколько километров.

— Вам не позавидуешь, Отто. Но операция «Дракон» в действии.

— Куда деваться, она под личным контролем фюрера.

— Отто, операция развивается успешно. Усилия вашей бригады нацелены на Бастонь, Динан, Намюр, а не на Мальмеди, как спланировано, где вас ждала бы неудача. Вам не показалось это странным?

— Еще бы! Генштаб не дал мне объяснений. Меня это обескуражило, но я сдержал гнев.

— Отто! Это сделал лично фюрер. У него было видение насчет всей операции «Стража на Рейне». Именно по этой причине в последний момент ставка сделана на 5-ю армию Мантейфеля. Ему переданы основные танковые корпуса СС. Дитрих остался на вспомогательных ролях, прикрывая пятую армию с севера. Так что же вас беспокоит?

— Группы наделали много шума за три дня, дезорганизовали оборону противника. Успех отрядов далеко превзошел мои надежды, но есть и провалы. Кстати, вы слышали новость, — улыбка Скорцени расплылась во все лицо. Шрам – багровый плотный рубец, собрался как червяк. — Американское радио в Кале говорило о раскрытии огромной сети шпионажа и диверсий в тылу союзников – и эта сеть подчинялась полковнику Скорцени, похитителю Муссолини. Американцы даже объявили, что захватили более 250 человек из моей бригады – цифра явно преувеличенная. Я стал популярен. Так вот, меня беспокоит, что американцы на нас устроили тотальную охоту. Есть ли у меня резерв времени, чтобы выполнить свою историческую миссию? Смогут ли продержаться глухонемые джи-ай под прицелом настырных квадратоголовых америкосов, до того, как мы захватим мосты?

— Вы зря паникуете, друг, — Франц произнес твердым, наставническим голосом. — Конечно, это вас не спасет, — он постучал пальцем по американскому шеврону на куртке Скорцени. — Ваш маскарад виден за полкилометра. Но факторы неожиданности и дерзости сыграют роль. Ваш успех зависит от наступательных действий танковых дивизий. За нами следует 47-й танковый корпус генерала Хейнрика фон Лютвица. При паническом бегстве противника легче захватить мосты, обеспечить переправу. Молитесь на него.

Отто Скорцени посуровел, задумался.

— Вот вы говорите, что я мечтаю в полумраке, — продолжал беседу Ольбрихт. — Я не мечтаю, Отто. Я думаю, как вам помочь. И здесь приходит мысль вновь использовать русский батальон, этих сорвиголов. Вы поняли меня, Отто? — Франц толкнул локтем в бок соседа, который притих в полудреме.

— Что, русский батальон?… Бьюсь об заклад, моя бригада достигнет раньше другого берега, чем ваши русские. Мне кажется, вы им слишком доверяете, — выпалил Скорцени, не теряя нити разговора.

— Спокойнее, Отто. Русские меня не подводили, — парировал Франц. — Не подведут и в этот раз. Они отвечают за свои слова. Спешу посмотреть на их работу. Уверен, под Нешато есть, что показать фотокорреспондентам. Хорошая русская поговорка гласит: «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь». Отто, придержите свои бахвальства фюреру. Ему будут приятны ваши подвиги. Вы ходите у Рейхсканцлера в любимчиках. Слышал, что он вам даже запретил идти во вражеские порядки, дабы не позволить себе вас потерять. Это правда?

Лицо Скорцени засияло от гордости. — Франц, это правда. Фюрер дважды просил оставаться в тылу, поберечься от пуль. Но разве это выполнимо? Кстати, вы обласканы экселенцем не хуже чем я.

— Это заметно?

— Очень. В Генштабе говорят, что фельдмаршал Модель боится, что вы разделите с ним славу побед в операции. Думаю, по этой причине он дал согласие на ваш отъезд со мной.

— Мне слава незачем, Отто.

— Так ли это, подполковник? А фотографы, служебный взлет?

— Это видимая сторона. В душе – я тихий парень. Тише едешь, дальше будешь.

— Не смеши меня, брат, — вдруг зарокотал в голове Ольбрихта Клаус. — Говоришь, тихий, а ввязался в мировую драку, сталкиваешь лбами союзников, ставишь генералов по стойке "смирно". Это как понимать? Двух жен заимел, детей настрогал – все из-за скромности?

— Зачем проснулся, Клаус? — недовольно отозвался Франц. — В твоей помощи и критике не нуждаюсь. И вообще, я думал, что мы уже одно целое. Ты давно не уделял мне внимания. Выскочил, как черт из табакерки. С какого перепуга?

— Засиделся у тебя. Руки чешутся по делу. Я же профессионал. Советуйся больше со мной. Мне скучно, друг.

— Хорошо, придумаю для тебя что-нибудь. Сейчас не мешай. Видишь, Скорцени уставился недоуменно. Бывай, волк-одиночка…

— Франц? Вы меня слышите? С вами все в порядке? — Скорцени щелкнул пальцами перед лицом штабиста.

Ольбрихт вздрогнул. Шире открыл глаза. Взгляд затуманенный. Произнес глухо: — Это после контузии. Приступ головной боли. Не обращайте внимания. Говорите. Я прослушал, что вы сказали.

— Я сказал, что вы хорошо вжились в русскую культуру за время войны. Ваши высказывания могут вызвать подозрения у службы безопасности. Не обижайтесь. Я имею польские корни, это чувствую.

Франц молча достал фляжку, сделал глоток. Боль проходила. Он вновь мыслил ясно. Не раздражаясь, бросил Скорцени: — Не преувеличивайте, Отто. Подозрение, скорее, вызовут ваши диверсанты, за незнание столицы штата Кентукки или тому подобное. Допьете? — протянул фляжку. — Скоро приедем. Видите, туман расходится.

— Не вижу препятствий, Франц!

— Гос-сподин подполковник! — вскрикнул неожиданно Криволапов.

Завизжали тормоза. Машина пошла юзом, занесясь влево. Криволапов бросил педаль тормоза, выворачивая руль, на последнем метре дороги погасил-таки скорость. Обернулся с вытаращенными глазами и произнес, заикаясь: — С-стреляют-с, господин подполковник!

До немецких офицеров ясно доносилась пулеметная стрельба. Отвечали "шмайсеры". В поле зрения, почти у кювета, вдруг рванули мины среднего калибра. Огромная ель, иссеченная и срезанная осколками, на глазах изумленных пассажиров, вздымая клубы снежной пыли, шумно повалилась на дорогу. Крики фельдфебеля. Вопли подмятого мотоэкипажа. Оглушительный выстрел «Пантеры». Многократное эхо разнеслось по всему лесу.

— Что это? — рявкнул Скорцени. Не дожидаясь ответа, небрежно передал фляжку Францу и, рванув дверь, скатился в кювет.

Приземление было мягким. Тем не менее, Отто почувствовал головокружение. Чтобы сбавиться от дурноты, зачерпнул пригоршнями рыхлый снег, приложил к пылающему лицу, пожевал. Осклабился от удовольствия. Талая вода потекла под рубашку, обжигая грудь. Черт, раскрыли быстро! заработали мысли. Надо выводить группу. Иначе не доберешься до Мааса. Выглянул. Туман заметно поредел. Хмурое декабрьское утро наступило. Дорога забита техникой. Где-то впереди колоны разгорался бой. Отто поднялся, не стряхивая снег, размашисто побежал к бронетранспортеру связи. Тормознул у огромной, густой ели, преграждавшей путь. Под заиндевелыми лапами стонали придавленные мотоциклисты. — Подымайтесь живее! — гаркнул эсэсовец бесцеремонно. — Помоги им! Не стой! — прикрикнул на фельдфебеля, вылезшего из кювета.

Словно Йети: огромный, встревоженный, злобный, с растрепанными волосами и уродливым фиолетовым шрамом, Отто, цепляясь за ветки, царапая руки, перелез через ель.

К Скорцени уже бежали офицер связи и командир группы капитан фон Фолькерсам. Приблизившись к грозному диверсанту, они вытянулись в струну.

— Кто дал команду стрелять? — выдавил, хмурясь Скорцени.

— Господин оберштурмбанфюрер, — сбивчиво заговорил капитан фон Фолькерсам. — Мы следовали… нас раскрыли. Мы вступили в бой согласно инструкции.

— Черт, каким образом нас опознали? Силы противника?

— Уточняю… Рота десантников. Может больше.

— Откуда взялась эта рота десантников? — зарычал эсэсовец. — Почему проморгали? Спят, свиньи?… Кто там? — Скорцени обернулся на шум.

К диверсантам спешно подходил Ольбрихт, одетый, как и они в американскую униформу, поверх немецкой. Сзади на малых оборотах двигалась командирская «Пантера».

У Скорцени перекосился рот от опеки со стороны Франца. Из груди вырвалось: — Господин подполковник, я не нуждаюсь в вашей помощи. Зачем вы здесь?

— Отто! Прекрати брань! Твои люди не виноваты, — заступился за офицеров разведчик, не отреагировав на бестактность любимца фюрера. — Это остатки 506-го десантного полка. Американцы прорываются к Бастони. Любое движение в обратную сторону вызывает подозрение.

— Хорошо! Допустим, — согласился раздраженно Скорцени. — Если вы такой умник, Франц, то подскажите выход. Мне нужно сохранить отряд. Я не привык обороняться, я привык нападать первым. Не мой промысел добивать отступающие части.

— Отто! Выводите танки вперед. Немедленно! Пока их не расстреляли из базук в этой лесной глуши. Атакуйте ими. Моя «Пантера» останется сзади. Перекрестным, корректированным огнем разделаем американцев под орех. Капитан? — Франц обратился к командиру группы. — Американцы атаковали с двух сторон?

— Нет, господин подполковник. Нападение внезапное слева, — глаза фон Фолькерсама благодарно светились.

Франц легким кивком ответил на благодарность офицера, перевел взгляд на Скорцени. — Нам повезло, Отто. Американцы вступили в бой без подготовки, наткнувшись на колонну. Всех гренадеров на правую сторону, займите оборону. При поддержке танков подавите десантников. Отдавайте приказ, оберштурмбанфюрер. Время идет…

— Ложись, — вдруг заорал связист. Падая, потянул за собой фон Фолькерсама.

— Где? Что? — шарахнулся от бронетранспортера Скорцени.

Знакомый свист, два хлопка справа в подлеске. Эсэсовец почувствовал будто удар по лбу, свалился в кювет. По лицу потекло что-то теплое. Ощупал щеки, нос: над правым глазом пальцы коснулись лоскута дряблого мяса. Отто в ужасе вздрогнул: Неужели глаз потерял? Хуже этого ничего случиться не может. Теперь полный Квазимодо, подумал он. Пальцы ощупали место под мясом. Облегченный выдох. Глаз цел.

Офицеры устремились к Скорцени, помогли подняться. Взгляды оторопелые, сочувствующие. Лицо шефа в крови. Правая штанина посечена осколками, пропитана кровью.

— Разойдитесь, дайте осмотреть командира, — ворчливо растолкал всех усатый эскулап с орлиным профилем. Позади топтались молодые санитары с носилками. Медик окинул профессиональным взором лицо главного диверсанта. Нагнулся, осмотрел рассеченное в двух местах осколками правое бедро, подытожил: — Господин оберштурмбанфюрер, вам нужно срочно в санчасть. Раны неглубокие, но нужно вытащить осколки, обработать раны, зашить. Нельзя допустить сепсиса.

— Что? К черту, санчасть! — взревел Отто. — Только не сейчас, медикус. Я себя чувствую твердо на ногах. Обработайте в полевых условиях. Это приказ! — подумав, добавил спокойнее: — От стакана коньяка и порции гуляша я не откажусь, — подмигнул Ольбрихту. — Франц, вы обещали русскую кухню.

— Обещал, — сдержанно, без эмоций ответил Франц. — До форта пять километров, там обед. До Нешато – три. Слева недобитые американцы. Разберитесь вначале с ними, Отто.

Левый здоровый глаз Скорцени недобро загорелся, ожег фон Фолькерсама. — Вы почему еще здесь?

— Так…

— Немедленно выполняйте боевую задачу по отражению атаки американцев. За мной есть кому присмотреть…

Ветки кустарника, обнаженные дыханием осени, покрытые декабрьской коркой измороси, дрогнули. Зашуршал игольчатый покров. Уинтерс опустил бинокль. В усталых глазах командира 506-го американского десантного полка была тревога, даже смятение. Немецкая колонна просматривалась плохо. Впереди в кювете дымился джип разведки, рядом стоял поврежденный бронетранспортер. Немцы, словно растревоженные муравьи, выпрыгивали из тяжелых «Студебеккеров», рассредотачивались, вступали в бой. За ними, еле различимы в туманной дымке, силуэты танков, похожих на «Шерманы». Будто слоны с вытянутыми хоботами, подумалось ему. Это разведка. Что за ней? Неужели танковая дивизия?

Уинтерс оглянулся на шум. К нему сквозь кустарники пробирался командир роты «Изи» лейтенант Харигер.

— Это боши! — выдохнул офицер, чуть не сбив командира. Смуглое лицо десантника в испарине, в грязных подтеках. Дыхание шумное. Руки подрагивают. Каска сбилась от быстрого бега по глубокому снегу. — Я сразу смекнул, что фрицы. На джипе «циркулярка Гитлера», а не наш «браунинг» 50-го калибра. Это диверсанты в нашей форме. Первый взвод вступил в бой. Что дальше, Дик? — чтобы унять заметное волнение, Харигер крепче сжал автомат Томпсона.

Глаза капитана сузились, устремились на подчиненного. На потемневшем, заросшем лице заиграли желваки.

— Ты спрашиваешь, лейтенант, что дальше? — произнес Уинтерс холодно. — Отвечу. Харигер, у тебя сало вместо мозгов. Почему мне не доложил? Почему ввязался в бой, не зная сил противника? Что это: бравада или трусость?

— Сэр, рация не работает. Я подумал…

— Рация не работает? — Уинтерс сделал шаг вперед, схватил лейтенанта за грудки, процедил гневно: — Если не сыграем в ящик, я тебя отправлю чинить старые велосипеды, а не командовать ротой. Понял? — оттолкнул жестко офицера. — Лейтенант, отводи взвод назад. Не дай себя окружить. Кто за пулеметом? Обгадился, что ли? Два рожка выпустил. Экономить патроны!

— Сэр, я командир роты «Изи».

— Был командиром роты. Где твои люди? Положил под горой у зеленки? — Уинтерс с горечью сплюнул. — Выполняй приказ!

— Мерфи! — офицер кликнул радиста.

— Я здесь, сэр, — молодой десантник юрко подскочил к капитану.

— Срочно минометчикам: — 3 залпа, плотность 4 арм., пусть отсекают колонну. Лейтенант Джексон! — капитан перевел взгляд на офицера из первого батальона, сопровождавшего его. — Базутчиков к дороге. Жгите танки, как попрут. Им здесь не развернуться…

Засвистели мины, загоняя немцев в лес. Шумно, угрожающе, словно лавина, сорвавшаяся с гор, рухнула вековая ель. Ответный выстрел "Пантеры" внес сумятицу в умы американских солдат. Далекий взрыв многократным эхом оповестил Нешато о новом сражении.

Американская атака не готовилась заранее, больше походила на спонтанный, хаотичный наскок. Минометная поддержка была краткой, малорезультативной. Рота «Изи», обескровленная в недавнем бою, не смогла подавить сопротивление бронетанковой группы «Штилау». Немцы опомнились быстро. Рассредоточившись по правой стороне леса, ответили дружным пулеметным огнем. Огненные вспышки зловеще вырывались из раскалённых стволов MG-42. Свинцовые осы резали кустарники, ветви придорожного мелколесья, обжигали заповедные деревья. Потекла смола из глубоких ран хвойных красавиц, полилась солдатская кровь на рождественский снег. Крики и стоны раздавались с обеих сторон.

— Ты видел? Ты видел? — Коллинз подскочил к другу, толкнул в бок. — Я его завалил, Джимми!

— Подожди, не видишь, я целюсь, — Блейт из положения для стрельбы с колена целился во врага. Затаив дыхание, плавно нажал на курок. Выстрел. Пуля точно нашла цель. Водитель «Студебеккера» повис на дверях.

— Джимми, ты молодчина! Урезонь того боша толстозадого.

— Где?

— Под машину заполз, гаденыш.

— Это тебе за Грея, — прошептали обветренные губы снайпера. Щелчок. Краснолицый фриц уткнулся в снег у колеса.

— Перебегаем, Джим, сейчас такое начнется… Смотри, черный Билл спрятался под корягу. Эй, десантник!

Длинная раскатистая пулеметная очередь прошлась по кустам подлеска. Одна, вторая, третья. — Вжик, вжик, — пули засвистели, срезая стволики кустарников, подернутые инеем, придорожные елочки, укутанные снегом. Запах свежести и хвои стремительно погнался за десантниками. — Вжик, — у самого уха.

— Эй, гансы! Мы так не договаривались. Достану, надеру задницу… Черт, меня ранило! Джимми! Ты где? Помоги…

Коллинз пробежал еще несколько десятков метров в глубь леса, остановился от нестерпимой боли. Спину жгло, будто дотронулся кожей до раскаленной плиты. Сжал зубы, чтобы не стонать, лицо перекосилось, потекли слезы. Он понял, что теряет силы. Пошатываясь, сделал несколько шагов к огромной мачтовой сосне, навалился грудью. Пальцы разжались, карабин упал к ногам. Гарри на мгновение стих. Что-то теплое и липкое текло по рукаву куртки, капало на снег. Это моя кровь, содрогнулся он. Я ранен…! Чтобы не упасть от нахлынувших чувств жалости к себе, он обхватил руками шершавый могучий ствол. Медленно запрокинул голову, посмотрел вверх, кого-то выискивая, прошептал: Боже! Умирать глупо…

— Гарри! Я здесь! — Блейт спешил на помощь другу, карабин с прицелом держал наперевес. Перескочив валежину, бросился напрямик через густой кустарник на зов товарища. Увидел Коллинза под сосной, обрадовался, подбежал. — Куда тебя? Ты будешь жить, Гарри! Давай, перевяжу.

— Джимми! — губы Коллинза дрожали, — Джимми… Дружбан… Я рад. Где ты так долго пропадал? Я умираю. Посмотри сзади. Рука онемела, не поднять.

— Гарри, терпи. Задело выше правой лопатки. Только мясо срезало. Сделаю укол и перевяжу. Ты не поверишь! У меня есть ампула морфия. Ты будешь жить, Гари! Ты еще получишь орден «Пурпурное сердце» за убитого боша. Я тебе своих припишу, тогда наверняка, — Блейт быстро достал из индивидуальной аптечки ампулу, снял колпачок и всадил обезболивающий наркотик другу в бедро. — Теперь опускайся осторожно на снег, перевяжу. Санитаров нет. Их вчера боши перебили.

— Подожди, Джимми, передохну… Смотри, командир бежит. Эй, лейтенант! — прохрипел Коллинз. — Лейтенант Харигер?

Офицер оглянулся, услышав стон десантника.

— Меня ранило, лейтенант. Ухожу в сторону… Мне жаль…

— Давай назад! Отходим! — Харигер крикнул на ходу, побежал дальше, оставляя на снегу глубокие, размазанные следы. Много раненых, огорчился мысленно офицер. Даже разгильдяй Коллинз подставился. Может комбат прав, зря полез в драку? Обежав густой ельник, Харигер выскочил на полянку к минометчикам. Удивился встрече с лейтенантом Кафтаном. Тот, сидя на пне, с безразличным видом заряжал в обойму патроны. Рядом отдыхали минометные расчеты, несколько легкораненых десантников.

— Что такое, Кафтан? Почему не на передовой?

Комвзвода посмотрел недоуменно на Харигера, огрызнулся: — Лейтенант! Какая передовая? У них пулеметы, танки, а у меня последняя обойма. Мин нет. Надо отходить. Что сказал комбат?

— Есть приказ Дика. Смещаемся левее на пятьсот ярдов к штабу. Собирай раненых. Не дай себя окружить. Шевели копытами, Кафтан. Я к дороге и назад.

— Смит, разруливай сам. Не я начинал, — буркнул офицер.

— Да пошел ты… — Харигер круто развернулся, побежал к месту боя.

В подлеске по левой стороне от дороги десятка три-четыре десантников, зарывшись в снег, из-за деревьев, вяло отвечали на пулеметный натиск бошей. Боеприпасы были на исходе. Немцы также не шли в атаку, чего-то выжидая.

Вот и вся рота. Неужели в этом моя вина, застыдился Харигер. Я же хотел, как лучше в том бою. Отводил роту в укрытие. Кто знал, что в лесу растяжки и засада? Сегодня я вступил смело в бой, не прятался. Разве мог я пропустить бошей? Это явные диверсанты. Кто-то должен был их остановить. И вновь Дик недоволен…

— Вжик, Вжик, — пули свистели, иссекая лес.

Будто налетевшая саранча поедает кукурузное поле, как у нас в Техасе, подумал Харигер. Черт, откуда у них столько пулеметов?

— Вжик, Вжик.

— Пригнитесь, сэр! Пригнитесь! Ложитесь.

Харигер прислонился к сосне, вскинул автомат и дал длинную, прицельную очередь в сторону пулеметчика. Ага, затихли, обрадовался молодой офицер. Глаза азартно заблестели. Как мальчишка сложил ладони в рупор, прокричал из-за дерева: — Отходим, ребята. Смещаемся влево. Шевелитесь! Я поддержу!

Офицер отбежал несколько шагов в сторону. Автоматом отодвинул обледенелый куст, с подтаявшей снежной шапкой, выглянул. Ему страстно захотелось посмотреть на убитого боша. Он увидел глаза нового пулеметчика: колкие, насмешливые. Смит нажал на курок. Очередь была странно короткой, с сильной отдачей. Его отбросило назад в сугроб.

— Санитар! Санитар… — голос слабый, угасающий. — От… хо… дим… — дрогнули губы, остывая. Кровь выступила, побежала тоненькой струйкой на снег.

— Внимание всем экипажам! Колонной, дистанция тридцать метров. Скорость максимальная. Противник слева. Подавить огнем из пулеметов. Выйти из зоны поражения. Вперед! — прозвучала команда Скорцени басовитым, требовательным голосом. Вспомнив о ранении, главный диверсант, с пьяной усмешкой, добавил: — Поджарим этих свиней, ребята. Они этого достойны!

Взревели немецкие «Шерманы». Выхлопные газы, снежная пыль клубятся за трубами. Капитан фон Фолькерсам взмахнул рукой, скрылся в башне замыкающего танка. Взламывая полузамерзший грунт, «Пантеры» двинулись по лесной дороге. Из-под широких гусениц полетели комья грязи, снега, льда.

— Сэр, танки подходят! Танки! — прокричал ошалело американский наблюдатель в телефонную трубку.

Лейтенант Джексон вздрогнул, приняв сигнал, сурово взглянул на гранатомётчиков. Десантники в грязной, непросохшей одежде, сидели на валежине, прислушивались к отдаленному бою, переговаривались. Лица понурые, изнеможённые. Офицер вытаращил глаза, гаркнул: — Что заснули, черти? Бегом на огневой рубеж. Жгите бошей.

Первым выскочил к дороге расчет рядового Нельсона. Стрелок присел на правое колено возле небольшой разлапистой елочки. Осмотрелся. Пространства для газов сзади хватало. До дороги метров двадцать. Взгромоздив на плечо полутораметровую трубу базуки М9, прицелился.

Заряжающий достал из укупорки следующую гранату, с дрожью в голосе произнес: — Ну как, Фрэнк, едут?

— Подходят стремительно. В лоб не возьмешь и экраны стоят. Пропустим, ударим по корме. Расчет Титери добьет. Он на холме засел.

— Давай, не промахнись.

Танки шли плотной колонной, быстро приближаясь к окраине леса, не боясь сползти в глубокий кювет. Первый танк проскрежетав рядом, умчался вперед.

— Какого хрена пропустил? — завопил десантник.

— Заткнись! Не успел. Второй не уйдет.

Грозная «Пантера» надвигалась скалой. Командирская башенка крутилась в поисках противника. Грохот, лязг гусениц, едкий запах выхлопных газов приближались. Лицо Нельсона побелело. Руки подрагивали. Губы нашептывают фразу: — Убить без колебаний, убить без колебаний… — десантник нагонял злость, агрессию. Адреналин зашкаливал. Вот и задница танка. Базутчик вскочил, взвалил трубу на плечо, нажал на спуск. Граната, шипя устремилась за танком. Косой удар в левый борт.

— Проклятье! Давай еще! — заорал стрелок.

Новый заряд ракетой умчался за целью.

— Противник слева на 10 часов. Зиберт, Майер, Крафтер, Хосман. Огонь! — прозвучала резкая команда по внутренней связи.

Ударили курсовые пулеметы, срезая все живое на пути, подавляя любое шевеление при дороге. Первый расчет базутчиков не успел оценить результаты пуска второй гранаты. Тугие пулеметные очереди превратили десантников в решето.

Танк фельдфебеля Майера закрутился на месте, заглох. Перебитая гусеница растянулась на всю длину. Танкисты пришли в ярость. Их товарищи осторожно объезжали, катились дальше, а они застряли. Фельдфебель прильнул к окулярам перископа. К всеобщей радости экипажа заметил на холме американцев, крикнул:

— Противник слева. Башню на 11. Фугасным. Дистанция 300. Атака!

Наводчик «Пантеры» моментально повернул башню в указанное направление. Через монокулярный прицел засек, застывших базутчиков в готовности для стрельбы. — Цель вижу… — ответил немец тихо, затаив дыхание. Подправив расстояние, уверенно нажал на кнопку спускового механизма. — Попадание! — прорычал он, расплывшись в злорадной улыбке. Немец видел, как снаряд разнес небольшой холм. Росшие кустики и деревца вместе с базутчиками, словно сорняки из грядки, были выдернуты и разорваны в клочья. На месте американского расчета образовалась огромная воронка.

Лейтенанту Джексону не терпелось увидеть результаты боя с танками бошей. Наблюдатель молчал, на сигналы не отзывался. Уинтерс также требовал ясности на дороге.

— Черт, что происходит? Почему молчат? — занервничал офицер. Проклиная немцев, двинулся к дороге мелкими перебежками, прячась за деревья от пуль. Вот и ельничек. Выглянул. От ужаса чуть не вскрикнул. Словно черви поточили десантников, настолько их тела были истерзаны, распотрошены пулями. Глаза командира налились кровью, он прохрипел: — Черт! Вы достали меня до печенок. Хотите потягаться со мной? Ну, давай!

Джексон решительно вытащил из подсумка противотанковую гранату. Не глядя на приближающийся танк, иначе сердце разорвалось бы от страха, согнувшись, подбежал к раненному чудищу. Размахнулся и метнул с силой гранату в двигательный отсек. Упал сразу на снег, прикрыл голову.

Грохнул взрыв. Из развороченного двигателя вырывались языки пламени. Танк окутался черным дымом. Заскрежетали люки. Подкопченные танкисты с воплями выскакивали из горящей машины, бросались в снег, пытаясь затушить пламя.

— Что, жарко стало? Сейчас будет еще жарче! — выкрикнул в боевом запале Джексон и с ненавистью надавил на спусковой крючок Томпсона. Автоматная очередь придавила эсэсовцев к земле.

— Атака! Атака! Атака! — орал капитан фон Фолькерсам в ларингофон. На его глазах горел один из лучших танковых расчетов.

Джексон, расстреляв немецкий экипаж, вскочил и петляя как заяц, побежал в сторону ельника.

Наводчик фон Фолькерсама видел американца. Ухмыльнулся, прошипел мстительно: — От меня не уйдешь, свинья! — крутанув прицел, решительно надавил пусковую педаль спаренного пулемета.

Задрожал башенный пулемет, раскаляясь от тягучей свинцовой струи. Пули рвали спину десантника, превращая в глубокие кровавые струпья. Офицер упал ничком, словно молодой побег, срезанный мачете.

— Разворачиваемся. Атака! — раздалась новая команда в наушниках немецких экипажей. Танкисты развернулись на окраине леса, впереди на горизонте уже виднелся бельгийский городок Нешато, пошли на схождение с танком Ольбрихта, обстреливая противника. По сути это был бесполезный заход. Американцы не вели ответного огня.

Рота «Изи», получив приказ на отход, сразу ретировалась с места боя. Остатки 506-го парашютно-десантного полка, углубившись в лес, взяли ускоренный курс на юго-восток в сторону Арлона на соединение с частями 3-го армейского корпуса армии Паттона. Капитан Уинтерс сумел связаться по рации со штабом 3-й армии, кратко передав сведения о трагедии полка под Нешато.

Группа «Штилау», закончив бой в последней фазе с лесными сороками и сойками, готовилась к продвижению в сторону Нешато. Подбитый танк и раненых диверсантов оставили в лесу под охраной, ожидать ремонтно-технический батальон и санитаров из 21-й танковой дивизии. Передовые отряды которой, уже шли по южной дороге из Бастони.

Отто Сокрцени был в восторженном настроении. Он шутил с Ольбрихтом, несмотря на ранение, потерю времени и части сил в лесной стычке с американцами.

— Дорогой Франц, — разглагольствовал гигант возле в машины, — я жду обещанного гуляша и наваристого русского борща. Вы видите, американцы растерялись. И мы их перестреляли в лесной чаще, как поросят в свинарнике.

— Да, Отто, вам осталось совсем немного, показать удаль под Маасом и похвастаться первым фюреру. Обед состоится, как обещал. Пока мы посмотрим на рождественский подарок от русского штрафбата. Я думаю, вы будете изумлены. Картину сражения запечатлит фотограф из газеты «Фолькишер беобахтер». Мы его возьмем с собой. Транспорт, где он ехал, разбит. Бедолага в панике.

— Не вижу препятствий, Франц. Впереди место свободное. Тем более, он потратил на меня половину пленки. Я люблю кураж. Все для истории. Господин Ланцберг, — окликнул диверсант корреспондента партийной нацистской газеты. — Мы уезжаем, прыгайте к нам в машину.

Худощавый фотограф в длинном кожаном пальто, фетровой шляпе суетился возле раненых солдат, расставлял их возле упавшей, но уже сдвинутой с дороги, ели. Длинное пальто явно мешало в работе. Но видимо, фотограф чувствовал себя более уверенным в такой одежде, считая, что похож на работников тайной полиции. — Одну секунду, — отозвался фотокорреспондент. — Внимание… Вспышка. Снимок готов.

Газетный клерк подбежал к вездеходу, стал извиняться: — Оберштурмбанфюрер, извините, ради бога. Столько впечатлений! Одно ваше фото, где вы ранены на поле боя, принесет газете дополнительный тираж. Сейчас очень необходимы положительные, победные материалы. Нужно поддержать германский национальный дух.

Губы Отто Скорцени растянулись в самодовольной улыбке, здоровый глаз возбужденно заблестел. Эсэсовец, держась за дверь, произнес: — Я знаю, меня любят молодые кухарки и вдовы. Их сейчас миллионы. Размещайте фото, если это поможет нации.

— Садитесь, Ланцберг, не задерживайте нас, — поторопил фотографа Ольбрихт. — Ваша работа впереди.

— Спасибо, господин подполковник, — корреспондент, смущаясь, торопливо уселся рядом с Криволаповым.

— Поехали, Ваня, — немец хлопнул перчаткой по плечу русского коллаборациониста. — Вези нас на Куликово поле.

Армейский вездеход «Хорьх-901», в сопровождении мотоэкипажа и командирской «Пантеры», тронулся в путь. Сзади уже дрожала земля от лязга гусениц и шума майбаховских моторов. 21-я танковая дивизии, значительно усиленная «Королевскими тиграми», стремительно рвалась к Маасу. Заповедный бельгийский лес все больше наполнялся звуками, сопровождавшими такие понятия: как сила, разрушение, смерть.

ГЛАВА 10

16-17 декабря 1944 г. Бельгия. Разработка операции по захвату моста через Маас. Динан

Франц Ольбрихт понимал сложность операции по захвату мостов через Маас. Особенности заключались не столько в неприступности фортификационных укреплений Динана, Намюра, сколько в вероятности подрыва мостов, в случае явного захвата. Простым танковым ударом взять мосты неповреждёнными было сложно. Нужно было их разминировать до того, как в город ворвутся немецкие штурмовики. С этим заданием могли справиться только разведчики СМЕРШ и штрафбат, с их невероятной способностью выполнять боевые задачи любой сложности. После увиденной картины разгрома 506-го американского парашютно-десантного полка, Франц еще больше проникся симпатией к русским солдатам за их умение воевать. Он тут же отдал радиограмму майору Шлинке с просьбой прибыть в Нешато. Причину не указывал, ибо понимал, что русские могут послать его куда подальше, узнав о целях вызова. Ответ получил быстро с коротким текстом: — Группа выезжает.

Все послеобеденное время Франц нервничал, находился в томительном ожидании. Русских все не было. Скорцени, уезжая, заметил по этому поводу: — Что, Франц, волнуетесь, кто выиграет пари?

— Да нет, Отто, беспокоюсь за вас, — отреагировал Ольбрихт, находясь в задумчивости. — Вам не избежать сражения с 502-м американским парашютно-десантным полком. Командир 21-й дивизии генерал Фойхтингер предупрежден. Будьте начеку и вы. Это сильный противник.

— Спасибо, Франц, учту. В мои планы не входит перехватывать инициативу у комдива и руководить предстоящим боем. Оставим эту тему. Я прощаюсь с вами в хорошем настроении. Мне было приятно иметь дело с вами. Вы человек слова. Борщ действительно был отменный.

— Только борщ?

Скорцени остановился у вездехода, на секунду сморщил лоб, поправил фуражку с нацистской кокардой и без смущения ответил: — Ваша помощь в бою тоже много значила. Но мои ребята славно поработали. Прощайте. Даст бог, еще увидимся, — главный диверсант лапищей обхватил ладонь Франца, крепко сжал, улыбаясь широко, добавил: — Все же, друг, поспешите водрузить знамя над цитаделью Динана, если хотите меня обскакать. Мои джи-ай под командованием обершарфюрера СС Ошинера под Намюром уже готовятся к захвату моста, ждут сигнала к атаке.

— Непременно воспользуюсь советом, Отто. До встречи на том берегу…

Франц закончил изучать местную карту Динана, откинулся на спинку кресла. Задумался. Черты будущей операции прорисовывались. Оставалось дождаться русских, обсудить план действий. Времени на подготовку совершенно не было. Как долго они едут, мысль возникла с новой силой. Хотелось движений: быстрых, решительных, победных. Штрафбат можно пускать в дело, отдохнул. Нет только группы Шлинке. Взглянул на часы. Потертые, побывавшие не в одном бою, с флюоресцентными стрелками, они шли точно, были дороги, как память о начале офицерской карьеры. Четверть пятого, засек время. Задерживаются на четыре часа. Завязли где-то. А Отто уже в пути. Черт бы побрал эти заторы! Пальцы побелели, сжимая подлокотники кресла. Оперся, встал резко из-за стола. Спрятал карту в сейф. Надев десантную американскую куртку, вышел в приемную. Криволапов дремал на стуле после сытного обеда.

— Лежебока! Вставай, прогуляемся! — крикнул Ольбрихт, разбудив водителя.

— …А! Что? Слушаюсь, — протараторил Криволапов спросонья. Вскочил, одернул шинель. Лицо припухшее, небритое. Чуб замятый.

— На выход. Возьми автомат…

Шли по коридору старой казармы. Бросались в глаза толстые, обшарпанные стены, отвалившаяся штукатурка. Деревянный пол, давно не мастичный, серый, в чёрных писягах от каблуков, в отдельных местах прогибался от ветхости, но был чист. Из арочных кубриков тянулся спертый запах сохнущей одежды, кожаных берцев, перемешанный с солдатским потом и сигаретами. Неприятный душок не смущал. Отдыхали штрафбатовцы, чудо-богатыри, его главные помощники в операции. Дневальный отдал честь.

— Молодцы! Служба организована хорошо, — подумал Франц, удовлетворенный, как к нему подбежал дежурный.

— Вас сопроводить? — обратился сержант.

— Спасибо, не надо. Комбата не беспокойте. Мы пройдем наверх.

Гранитные ступеньки, истертые временем, привели на верхнюю площадку западной стороны форта. Она не охранялась. На восточной, возле орудий, прохаживался часовой.

Франц вытащил из футляра бинокль и припал к окулярам. День завершался. Легкая сизая дымка сгущалась, опускалась на землю. Дорога, забитая техникой, просматривалась еще хорошо. Грохоча, медленно проходила колонна новой танковой дивизии. На «Пантерах» и «Тиграх» сидели штурмовики в маскхалатах с рунами СС, плотно прижавшись друг к другу. Лица молодые, даже совсем юные. Попадались лица суровые, задумчивые, пенсионного возраста. Вот она тотальная мобилизация, пронеслось в сознании Ольбрихта. Тянулись грузовики с личным составом, тягачи с противотанковыми пушками, легкими зенитными орудиями. Немецкие дивизии после захвата Бастони, не задерживаясь, шли на запад. На развилке регулировщик с кем-то спорил и настойчиво указывал направление на Динан. Левее проходила дорога на Намюр.

Далеко с северо-запада вдруг донеслись раскаты орудийных выстрелов. В десяти километрах начинался бой. Справятся, подумал Франц. Генерал Фойхтингер и Скорцени предупреждены. Значит должны предпринять упреждающие меры. Согласившись с мыслью, перевел бинокль правее. Его интересовали части, идущие через Нешато. Где же они? терзался немецкий разведчик, пристально вглядываясь в двигающуюся колонну. Среди пехотинцев заметил огромного роста фельдфебеля, на голову выше других штурмовиков. Это был русский сержант. Да, это был сотрудник СМЕРШ, он его признал. Где майор Шлинке? Где старший лейтенант Клебер? Где Инга Беренс?

Франц опустил бинокль, обернулся.

— Криволапов! Бегом вниз, встречай группу СМЕРШ.

— Что? — танкист опешил, лицо побледнело, губы дрожат: — Только не это задание, господин подполковник.

— Ван-ня, не трясись. Они не по твою душу. Ты находишься под моей опекой. Я тебя не дам в обиду.

Глаза Криволапова вспыхнули, грудь подалась вперед. Настроение мгновенно поменялось. Танкист выдохнул радостно: — Спасибо, Франц! Я за вас, если надо, под танк лягу.

Фамильярность денщика развеселила Ольбрихта. Он подошел вплотную к Ивану, обхватил за плечи, проронил: — Ну-ну, Ваня! Этого не требуется. Идем вместе, тамбовский волк. Не трусь.

Когда они спустились и вышли к дороге через боковой выход, колонна штурмовиков уже подходила к форту. Русский гигант, завидев крепость, словно ледокол, протаранил впереди идущих немцев, под их злое ворчание, вывел за собой группу. К ним уже спешил Ольбрихт.

Майор Киселев не ответил на приветствие немца, выдавил зло:

— Господин подполковник, вы злоупотребляете нашим доверием и нашими возможностями. Вы перегибаете палку.

— Перегибать палку – это значит тянуть на себя одеяло. Это так, майор Шлинке?

— Можете считать так! Я сказал, что мы будем вам помогать, но это не значит, что будем выполнять за вас боевые задачи. Мы и так потеряли 82 человека из числа отобранных красных офицеров. Они пали в боях под Ставло, у Бастони, Нешато. Мы доставили вам американского генерала Ходжеса, разгромив штаб 1-й армии. Что еще вам надо? Какая муха вас укусила, что вы спешно вызвали нас?

Франц не смутился наскоком Киселева, твердо вымолвил: — Господин Шлинке, здесь не место для серьезного разговора. Мы поговорим позже. Поверьте, я рад вас видеть. Я рад, что вы добрались без приключений.

— Что вы говорите, Ольбрихт? — сорвался на фальцет Киселев. — Я не знал, что у нас не было приключений. У нас сплошные приключения. По дороге страшные пробки. В отдельных местах машины продвигаются скачками: пятьдесят метров, сто метров, еще пятьдесят. Мы потеряли всякое терпение. Близ Нешато дорогу перегородил огромный прицеп Люфтваффе, зацепивший несколько машин, в том числе и нашу. Человек тридцать безуспешно пытались высвободить эту платформу на колесах. Когда я спросил о ее грузе, то с удивлением узнал, что это запасные части к «Фау-1». Вероятно, их заслали так далеко вперед, в надежде, что фронт уже за рекой Маас и нужно обстреливать Антверпен. Этот приказ не имеет смысла, но какой дурак забыл его отменить?

Мне пришлось вмешаться. Платформу разгрузили сотни рук, затем ее сдвинули, и она скатилась в озеро. За пятнадцать минут дорога была освобождена. Франц, я не узнаю старушку Европу. Где ваша немецкая точность и распорядительность?

— Шлинке, вы настоящий герой!

— К черту геройство! Я и мои люди сотню километров от Ставло добирались семь часов. Мы измотаны. Ведите нас на отдых, Франц. Затем поговорим о деле.

— Иоганн, конечно ужин и отдых. Но разве на войне хорошо отдохнешь? Как у вас говорят: — Делу время, а потехе час.

— Я устал! Ведите нас туда, где тепло и сытно! — рубанул Киселев. — О, перебежчик! Ты еще живой? — офицер СМЕРШ только сейчас обратил внимание на Ваню Криволапова, прятавшегося за спиной немца. Жесткие, ледяные глаза вперлись в побледневшее лицо коллаборациониста. Ваня вскинул "шмайсер". Из группы, сделав метровый шаг, выдвинулся могучий Следопыт с пулеметом в руках. Палец лежал на спусковом крючке.

— Не трогайте его, Шлинке, — ощетинился мгновенно Ольбрихт, заслонив Ивана. — Криволапов, как и я, работаем на Москву. Проходите вперед, вы голодны.

Губы Киселева разошлись в кривой усмешке. Окинув Франца отчужденным взглядом, махнул рукой. — Ладно! Пусть живет пока, выродок. Дальше посмотрим…

Когда офицеры СМЕРШ поужинали и немного отдохнули, Франц пригласил их вместе с командованием штрафбата в канцелярию на совещание. Русские осознавали, что разговор будет серьезный. Помощник фюрера встречался только в экстренных случаях.

Новосельцев и Клебер сидели тихо, готовы были внимательно слушать немецкого патрона. Коноплев, впервые присутствующий на подобном совещании, с любопытством поглядывал на Ольбрихта и Шлинке, мысленно сравнивал их, видя явное соперничество. Он догадывался о сомнительном немецком происхождении Шлинке, понимал откуда могла прилететь эта птица.

Киселев был раскован, развалившись на стуле, ухмылялся, окидывал немецкого подполковника взглядом победителя, в любой момент готовый доказать свое превосходство силой.

Ольбрихт выглядел уставшим, озабоченным. Глаза потускневшие, в голосе простуженная хрипотца. Бой с американцами, шумный Скорцени, заботы об операции утомили помощника фюрера.

Франц повел разговор на русском языке.

— Господа офицеры, товарищи командиры Красной Армии! — произнес разведчик. — Отечеству вновь понадобились ваша смекалка и доблесть.

— Что? Отечеству? — прервал немца Киселев, привстав на стуле. — Какому Отечеству, господин подполковник?

— Германскому и Советскому, господин майор. Вы садитесь, послушайте вначале, что я скажу, не перебивайте.

— Я сам знаю, что мне надо делать, — огрызнулся Шлинке, опускаясь на место. — Вы, Ольбрихт, изъясняйтесь более конкретнее, и я не буду вас перебивать. Продолжайте доклад.

— Хорошо… Наступательная операции Вермахта против англо-американцев успешно развивается. Первый этап вступил в заключительную стадию. Немецкие войска, сломив начальное сопротивление противника, подходят к крупной естественной преграде – реке Маас. Для закрепления успеха в помощь 5-й армии Мантейфеля с Восточного фронта переброшены четыре танковые дивизии. Подготовлена танковая армия нового типа под командованием генерала Вейдлинга. Бригады выдвинулись к границе, ждут условного сигнала. После захвата плацдарма на левом берегу Мааса, по расчищенному коридору, бригады хлынут на территорию Франции и Голландии. Они будут решать основную задачу. Но ключевую роль в операции играете вы, ваши солдаты. Вы захватили топливо в Ставло, тем самым обеспечили горючим дивизии. Вы уничтожили штаб первой американской армии, тем самым внесли переполох в ее войсках. Не будь вас, Бастонь оставалась бы в руках десантников 101-й дивизии и не было бы такого ошеломляющего наступления. Вы незаменимы и сегодня.

Командование высоко оценило ваши заслуги перед Отечеством, — Франц убрал "и фюрером", чтобы не злить русских.

Киселев скривился, услышав слово Отечество второй раз от немецкого офицера, но смолчал.

— Майору Шлинке и старшему лейтенанту Клеберу, — продолжил Ольбрихт официальным тоном, — присвоены очередные воинские звания: подполковник и капитан. Фельдфебелю Реймсу – старший фельдфебель. Поздравляю вас, господа офицеры!

— Что? — рык вырвался из груди смершевца. Глаза вытаращились. В них протестный огонь и даже затаенный страх. Майор шумно отодвинул стул, подался вперед. Но тут же остыл, хмыкнув, твердо сказал: — Согласен! — пятерней утвердительно стукнув по столу.

Франц оставил без внимания выпад Шлинке, пафосно произнес: — Подан рапорт о представлении вашей группы, а также, офицеров Новосельцева и Коноплева, Симакова к награде Рейха «Железный крест 2 степени». Поздравляю вас, господа!

— Этого нам только не хватало! — отреагировал Киселев с усмешкой. — Но мы возражать не будем. Заслужили честно.

Русские офицеры молча переглянулись. Легкие улыбки разошлись по худощавым лицам, но быстро пропали. Командиры понимали, что немецкая награда хороша на этой стороне. Но как эти награды и действия групп в тылу врага расценит Москва, товарищ Сталин? Не поменяются ли их взгляды на ситуацию в Арденнах в пользу союзников? Этот вопрос беспокоил офицеров СМЕРШ и штрафбата прежде всего. Такой информации не было.

— Господин подполковник! У меня вопрос, — подал голос капитан Новосельцев.

— Говорите.

Офицер поднялся. Взгляд прямой, не заискивающий. Лицо обветренное в шрамах от былых побоев. Выступают скулы. Виски седые. Комбат не волновался. Мельком, взглянув на Коноплева, обратился к Францу: — Какая дальнейшая судьба батальона? В Бухенвальд мы не пойдем, но и с Красной Армией воевать не будем.

— Не беспокойтесь, товарищ командир Красной Армии. В концлагерь вас никто не отправит. Я ручаюсь, — ответил Ольбрихт искренне. — Вы доказали, что если и суждено вам умереть, то в бою, а не в Бухенвальде. Более того, ваш батальон – моя главная диверсионная сила. Особым распоряжением фюрера он обозначен, как «русский диверсионно-штурмовой батальон особого назначения». Он подчиняется только мне. У вас будет на руках специальный документ за подписью Рейхсканцлера Германии, в котором определены особый статус батальона, его широчайшие полномочия. Всем офицерам батальона присвоены воинские звания согласно штатному расписанию. Вам – звание подполковник. Форма одежды, как в Русской освободительной армии, но со своим шевроном. Позже разработаем вместе. В настоящее время – это форма десантников 101-й американской дивизии. При определении конкретных задач – по ситуации. С 16 декабря личный состав батальона поставлен на все виды довольствия, установленные военным ведомством. Доведите до всех бывших узников мою благодарность за проявленное мужество. Начальник штаба пусть доведет штатное расписание и подаст рапорт на поощрение отличившихся в боях. Еще вопросы есть?

— У меня вопрос, — Шлинке не поднимался, говорил с места. — Могу я задействовать людей батальона для своих целей?

— Можете, согласовав со мной. Я предлагаю вам быть куратором батальона при взаимодействии с русской стороной. Не возражаете?

— Не возражаю.

— Тогда, господа офицеры, переходим к основной теме совещания. Франц подошел к стене и отодвинул шторку, зарывавшую карту Арденн. — Взгляните сюда. На карте нанес участок Западного фронта, который нас интересует.

Войска 47-го танкового корпуса, составляющие южное крыло 5-й армии Мантейфеля, двумя главными ударами устремились к мосту через р. Маас в городе Динан. 2-я танковая дивизия пошла на Селль, 12-я танковая дивизия СС на Рошфор. Динан прикрывают части 30-го британского корпуса под командованием генерала Хоррокса.

58-й танковый корпус, составляющий северное крыло наступающей армии, 21-й танковой дивизией устремлен на городок Марш, с целью выхода на мост в городе Намюр. Прикрывают город части 7-го американского корпуса и 30-го британского корпуса.

Эту информацию даю для ознакомления с боевой обстановкой в том месте, где нам придется работать. Предположительно к 18–19 декабря передовые части танковых корпусов подойдут к реке. С юга атакуют Динан в районе скалы Баярд танки 2-й дивизии полковника Майнрада фон Лаухерта. С севера в районе Цитадели атакуют танки 12-й дивизии СС бригадефюрера Хуго Крааса. Они прорываются через Мон-Готье и Лиру со стороны Рошфора. Наша задача следующая, — Франц оторвался от карты взглянул на офицеров. Русские слушали внимательно. Лица сосредоточены, даже Шлинке не бузил. Это понравилось Францу. Он порадовался, что согласился с Клаусом наградить русских офицеров за мужество и доблесть в боях во время операции. — Наша задача следующая, — повторил фразу Ольбрихт, глядя русским офицерам в глаза: — Проникнуть на мост в районе бельгийского городка Динана, разминировать его и удержать до прибытия основных штурмовых сил. Время на разработку операции и подготовку одни сутки. Возражения не принимаются. Вот этот мост. Франц развернулся к карте и указкой показал Динан.

Взгляды офицеров устремились на маленький бельгийский городок. Задуматься было над чем. Коноплев нервно забарабанил по столу. Новосельцев застыл в раздумье. Михаил Дедушкин пожав плечами, глянул недоуменно на Киселева. Майор СМЕРШ откинулся на спинку стула и, почесывая двухдневную щетину, холодно произнес: — В общем, господин подполковник, получается, как у нас в анекдоте: — Всю ночь гулять, а к утру родить?

Лоб Франца сморщился. Он думал над фразой. — Я вас не понял, Шлинке, повторите, что вы сказали? — в интонации немца послышался робкий протест.

— И не поймете, Ольбрихт. Куда вам, немцам, постичь наш великий и могучий. Я сказал, что мы выполним задачу, но хватит ли у Германии золотого запаса, чтобы расплатится за жизни русских, погибших в войне из-за вашего гребаного фюрера?

Ольбрихт стоял и хлопал глазами. Он не знал, что ответить офицеру СМЕРШ.

Но вдруг его губы зашевелились и полились слова, которые ошеломили русских командиров.

— Германия будет стыдиться того часа, когда к власти пришел Адольф Гитлер с теорией нацизма, — говорил Клаус голосом Франца. — Будет расплачиваться за то горе и страдания, которые принес немецкий фашизм русскому и другим народам. Но это произойдёт в будущем времени. Впереди общая победа Красной Армии и немецких сил национального возрождения. Давайте, господа, вести разговор, исходя из ситуации дня сегодняшнего. Товарищ Сталин и Советы ждут разгрома англо-американских войск на Западном театре военных действий. Это позволит России диктовать США и Англии свои условия на Ялтинской конференции трех государств в феврале 1945 года. Итоги конференции превзойдут ожидания русской стороны. Поэтому, докажите товарищу Берия, на что вы способны, чтобы ему не пришлось краснеть перед товарищем Сталиным. Пока вы обдумываете мои слова я достану карту Динана.

Русские офицеры застыли в изумлении. Даже майор Киселев молчал. Бледность лица и пульсация височной вены, говорили о невероятном волнении и растерянности офицера СМЕРШ.

Щелкнул замок сейфа. Посредине стола легла небольших размеров местная карта бельгийского городка Динан, расположенного среди невысоких остроконечных скал на правом берегу Мааса в провинции Намюр. Городка, с населением в пять тысяч человек, имеющего всего две основные улицы: одну – круто спускающуюся с юго-востока по заросшей скалистой возвышенности через центр к мосту, вторую – набережную.

— Ожили, товарищи красные офицеры? Смотрим карту, — Франц улыбался. Он был доволен помощью друга.

— Это невероятно! — прохрипел наконец Шлинке. — Господин Ольбрихт, откуда у вас эти сведения?

— Господин подполковник, поговорить на эту тему разумнее: тэт-а-тэт. Сейчас важнее другое. Вы согласны работать со мной или нет?

Шлинке замялся, мгновенно пошла мыслительная работа. — Нужно оперативно связаться с Москвой, доложить архиважную новость. Ольбрихту стала известна правительственная секретная информация. Он враг, полностью доверять ему нельзя. Нужно срочно истребовать для руководства инструкцию. Но такой возможности нет. Послать радиограмму Альфреду? Ждать вестей из Москвы? На это понадобиться неделя. Что делать? Хотя, что собственно, он теряет? Свою жизнь он давно не бережет, а чужие – тем паче. Выйдет сухим из операции, доложит в Москву обо всем. Выкрутится и в этот раз.

Тишину разорвал голос Новосельцева: — Штрафбат готов участвовать в операции.

— Я подтверждаю слова комбата, — произнес вслед за капитаном худой, нескладный начштаба Коноплев.

— А вы, Шлинке, что скажете?

— Мы? — Киселев поднял голову, усмехнулся, съязвил: — Мы как все, господин подполковник. Мы не можем подводить товарища Берия. Записывайте нас в разведку.

— Замечательно! Просто замечательно, что вы поверили мне, — повеселел Франц. — Как у вас говорится: — «Тянем-потянем, вытянем репку». Да, товарищи красные командиры? Прошу к карте Динана…

Разведчики устало подошли к краю леса. Дальше, метров триста до скалистого обрыва правобережья Мааса, рос мелкий кустарник. Кое-где тянулись ввысь молодые грабы и дубки.

— Все, добрались, делаем привал, — произнес тяжело Симаков, остановившись возле валежины, небрежно сбросил на снег американский ранец, автомат Томпсона прислонил к скользкому, некогда сваленному ветром, дереву. Начальник разведки присел отдышаться.

Судовцев остановился у вековой ели. На лапах, склонившихся к земле, лежали тяжелые шапки, недавно выпавшего снега. Окинув восхищенным взором рождественскую красавицу, разведчик загляделся. Ель стояла тихая, таинственная, покорная. — Как у нас зимой на Вологодчине, подумалось ему. Как там моя, Бакланка…? В груди защемило от грустных воспоминаний, кровь прильнула к лицу, остро захотелось курить. Судовцев небрежно сорвал каску. Рукавом маскхалата стер грязные капли пота со лба, выдохнул: — Командир, курнуть бы?

— Я тебе курну, ползи наверх, наблюдаешь. Кстати, — Симаков хмыкнул, глядя на взъерошенного разведчика, — что башку оголил, демаскируешь позицию.

— Да это я так, вспомнилось, сейчас.

— Терпи, Судовцев, еще успеешь накуриться.

— Отдыхаем, да? — на валежину рядом с начальником присел смуглолицый разведчик. — А этот, великан, из группы СМЕРШ, только посмотрел на часового, рукой провел по лицу, тот и обгадился. Глаза стали, как мандарины. Рот открыт, а говорить не может. Ну силища! И «язык» готов и дорога свободна.

— Вот что, Рудик, хватит трепаться, — одернул десантника Симаков. Напоминание, что группе навязали помощника из СМЕРШ, его раздражало. — Где Виктор? Найди, пусть лезет… — офицер привстал, бросил торопливый взгляд на берег реки, — во-он на тот высокий ясень. С него Динан виден, как на ладони. Подстрахуй, вперед.

— Это скальный дуб…

— Что? — Симаков дернулся, обернулся. Он не слышал, как сзади подошел и навис, словно вырубленный из гранитной скалы, разведчик СМЕРШ.

— Это скальный дуб, — повторил спокойно, приглушенным басом, Следопыт.

— Подожди, так ты ботаник, а не разведчик? — процедил Симаков, вытянувшись во весь рост. Но при своих 180 он выглядел подростком перед Следопытом.

— Тайга всему научит, командир. Отдыхай. Я помогу вашему мальцу на дерево залезть. Зима, можно сорваться.

Симаков повертел носом, ухмыльнулся, пробормотал: — С дуба падают листья ясеня, ни хрена себе, ни хрена себе. Присмотрелся я и действительно: — Ахренительно! Ахренительно! — после чего добавил громко: — Ладно, иди, варяг. Не возражаю.

— Я здесь, товарищ командир, — подскочил к Симакову Витя Хлебников. — Я оправлялся.

— Молодец, Витек! В кусты сходить – дело нужное. Теперь иди, лезь на… скальный дуб. Товарищ из СМЕРШ тебя подстрахует. Срисуй зону обороны.

— Есть!

Гибкий, юркий разведчик, словно куница, прошмыгнул среди заиндевелых кустарников к одинокому дубу, корнями, вцепившемуся в берег. Могучее дерево возвышалось метров на двадцать. До нижнего сука не достать. Витя оглянулся. Посмотрел нерешительно на Следопыта, такого же могучего, как стоящий дуб. Великан издали улыбался, подойдя, проронил густым басом:

— Подсоблю, брат. Не бойся. Слышал, ты тоже снайпер. Я своих в беде не бросаю. Полезешь на дерево, не забывай золотое правило верхолаза. Всегда имей три точки опоры, тогда не упадешь, — отложив винтовку, Следопыт выставил сложенные ладони, присел. Получилось вроде широкой лопаты «шуфля». — Становись! — приказал.

Витя оперся руками о стальные плечи разведчика, встал берцами на ладони. Следопыт, будто и не было веса, только чуть дрогнули брови, медленно поднял юношу на двухметровую высоту. Виктор мгновенно зацепился за тонкие ветки сука и, подтянувшись, осторожно полез наверх. Сучья были скользкие, но помня напутствие большого друга, он безбоязненно забрался на вершину. Примостившись удобнее между стволом и сучьями, приставил бинокль к глазам. Окрестности зимнего Динана приблизились. У Виктора сперло дыхание от увиденной красоты с высоты птичьего полета. Будто в сказку попал, промелькнуло в голове. Справа, у подножья скалы, возвышалась церковь, удивительной красоты – церковь Богоматери Notre-Dame. На самой вершине, на уровне 100 метров, разместилась по хребту старинная крепость – Цитадель. Вдоль набережной стояли маленькие, игрушечные, каменные домики. Через речную гладь на противоположную сторону от Церкви тянулся каменный мост…

Вдали слева у набережной к воде примыкала остроконечная скала – Скала Баярд, оторванная неведомой силой от основной скальной гряды. Через проход, образовавшийся между ними, убегала дорога. Дальше располагалась лодочная станция с маленькими лодками и катерками. За ними просматривались в редком тумане, прижатые к берегу, одинокая баржа и буксир.

— Эй, романтик, что там? — донесся снизу бас.

Виктор вздрогнул, услышав голос Следопыта. Чтобы не упасть, невольно отпустил бинокль и ухватился правой рукой за верхний сук. Бинокль повис на ремешке.

— Витя, что молчишь?

— Очень красиво. Вижу крепость, под ней собор, река, игрушечные домики.

— Я не об этом. Вражеские укрепления засек?

— Подождите, — ответил взволновано Виктор. — Дайте еще пару минут разглядеть.

— Валяй.

Снайпер вновь осмотрел окрестности города в бинокль, запоминая расположения пулеметных гнезд, блок-постов, бронетехники и артиллерии. Когда картина стала ясна и четко закрепилась в памяти, молодой разведчик осторожно, на последнем этапе с помощью Следопыта, спустился на землю.

— Эх ты, Дик Сэнд, — с укоризной сказал гигант и легонько похлопал юношу по спине.

— Что, такой смелый, как пятнадцатилетний капитан? — отозвался игриво Виктор. Ему понравилось, что новый большой друг назвал его именем молодого капитана по книге Жюль Верна. Он любил и с удовольствием читал книги французского фантаста, знал о ком идет речь.

— Еще не понял, — улыбнулся добродушно Следопыт. — Но то что юный, совсем еще пацан, точно. Пошли, командир заждался. Скоро сядет туман, надо принимать решения…

Степан, пригнувшись, бросая косые взгляды по сторонам, торопливо шел по проложенной тропе назад к отряду. За ним, делая два шага на его один, бежал Виктор. Скоро разведчики нырнули в лес и сразу попали в руки начальника.

— Долго возились, — сказал Симаков недовольно. — Комбат ждет уточнённых данных.

— Не шуми, командир. Надо было для дела. Спешка пригодится в другом месте, — заступился спокойно за юного друга великан. — Показывай, Витя, не волнуйся.

— Товарищ капитан, дайте карту, — обратился разведчик к Симакову. Он уже знал, что по штатному расписанию Симакову присвоено звание капитан.

Губы начальника разведки разошлись в улыбке. Он кашлянул, услышав непривычное обращение. Развернул карту и, присев на валежину, произнес мягче: — Садись рядом, Виктор, показывай, что заметил.

Витя несколько секунд всматривался в карту, как бы сравнивал ее с увиденной панорамой окрестностей Динана, после чего заговорил: — Отмечайте. Здесь у церкви расположился основной вражеский пункт обороны. Вокруг мешки с песком, один станковый пулемет, есть легкая зенитка. Рядом стоит танк, но не "Шерман". Американца я видел. У этого пушка маломощная и два пулемета.

— Это английский средний танк «Матильда», — уверенно произнес Симаков, отметив его на карте, — продолжай дальше.

— Мост с двух сторон оборудован огневыми позициями, укрепленными мешками с песком. Тяжелого вооружения не видел. Вообще позиции без солдат. Видимо, сидят в церкви, там у них что-то вроде казармы или штаба. У центрального входа стоит часовой. Мост патрулируется. Патруль из двух человек, вооруженных карабинами. На левом берегу, кроме огневой точки у моста, траншей не видел. Города там нет. Всего несколько домов и дальше дорога уходит в лес.

Вот здесь у скалы, примыкающей к воде, — Виктор переместил палец южнее по карте, — дорогу перекрывает блок-пост. Дорога между между остроконечной скалой и основной грядой очень узкая, метров пять. Есть противотанковое орудие. Дальше вниз по реке – лодочная станция. Есть лодки и одинокая баржа.

— Баржа? — переспросил Симаков, задумался.

— Да, товарищ капитан, баржа с буксиром.

— Это хорошо, что баржа с буксиром… Что еще усмотрел?

— Вверх по течению за крепостью было не разглядеть. Возможно там набережную запирает такой же опорный блок-пост, как у скалы. Вроде все.

— Скажи, что представляет собой мост?

— Мост? Мост каменный. Длиной 80-100 метров. Шириной до 10 метров. Состоит из двух половин, опирающихся на береговые и центральную опоры. Все, товарищ капитан.

— Я добавлю, разрешите, — отозвался Следопыт, который внимательно слушал доклад Виктора, сидя на корточках.

— Разрешаю.

— Пока Виктор, занимался альпинизмом, я через оптику винтовочки тоже посмотрел город. Помечайте, что увидел. Есть два пулемета на Цитадели, направлены на мост. Орудий не заметил. На колокольне есть пулеметное гнездо. Возможно, там выставлены и снайпера. Уж больно место хорошее. Мост просматривается и простреливается на все сто. Надо перепроверить. Кроме того, на том берегу патруль выходил откуда-то из холма. Мешал туман, не разглядел. По набережной – это было в пять вечера, я засек время, пробежал один раз бронетранспортер. Возможно менял состав блок-поста. В домах вдоль набережной могут сидеть гранатометчики. Набережная узкая. Танки пожгут в один раз. Поэтому, нет траншей с пехотой. Зачем окапываться, когда город нависает над водой. Это мои дополнения.

— Да…! — нахмурился Симаков, брови сошлись на переносице. — Задача трудновыполнимая: захватить, разминировать и удержать мост без шума не получится. Что увидели – это цветочки. Какие основные силы в городе и на подходе? Не ясно. И времени для изучения нет. Но дело сделано. Дадим по рацию депешу. Пусть штабные стратеги думают. Спасибо, Виктор, отдыхай.

Когда Витя ушел, начальник разведки внимательно посмотрел на Следопыта, обратился к нему: — У вас, товарищ, будут какие-то соображения? Говорите, для всех полезно.

Следопыт оперся о винтовку, поднялся с корточек. Шершавой лапищей смахнул с приклада снег, погладил любовно цевье. Глядя на разведчика, пробасил сверху: — Я вижу только места снайперов: свое и Виктора. Они здесь на этом берегу, на вершине. По команде и наводке, рации уоки-токи у нас есть, мы перещелкаем резвых англичан, как канадских белок в парке, уберем снайперов. Линия фронта в пятнадцати километрах. Пока до нас доберутся с передовой, наш след не возьмет ни одна собака Баскервилей. За это ручаюсь. Не помешает отделение автоматчиков для прикрытия со стороны Цитадели. Подумайте, как использовать баржу. Вот мои предложения. Их доведу подполковнику Шлинке.

— Разумно. Как тебя зовут, богатырь? — глаза Симакова изливали тепло, в голосе появилась доверительность.

— Зови меня Следопыт. — Степан протянул разведчику руку…

Выяснив расположение английских сил, обороняющих Динан, разведгруппа повернула к лагерю. Впереди шел Следопыт. Опытный охотник, словно таежный зверь, видел в темноте и вел группу к ночлегу.

Ноги разведчиков гудели от усталости. Передвижение на последнем этапе давалось с трудом. Крутые каменистые подъемы и спуски, заросшие диким лесом, глубокий снег, отнимали последние силы, не восстановленные после броска под Маас. Взмыленные, под тяжестью боевой ноши, они цеплялись за каждую ветку, чтобы не упасть. Только Следопыт был неутомим. Где осмотрительно ползком, где, переходя на бег, уверенно вел группу к батальону. Взмахом метровой руки, подгонял бойцов. Оставалось проскочить шоссе, идущее южнее Динана и спуститься к реке Лесс, а там и лагерь. Его разместили в пещере, недалеко от местечка Понт-а-Лесс.

Штафбатовцы нашли пещеру случайно. Накануне, передовой отряд прокладывал дорогу вдоль русла притока Мааса. Шли осторожно, прислушиваясь к каждому звуку, присматриваясь к каждому кусту. Неспокойный Лесс, словно змея, петлял среди холмов, приближал к городу.

— Смотрите, дыра! — воскликнул кто-то удивленно. В скалистом холме, покрытым густым кустарником, зиял вход размерами полтора на два метра, засыпанный наполовину скальной породой и снегом. При проверке оказалось, что это вход в разветвлённую пещеру. Пещера представляла собой галерею, местами расширяющуюся, в довольно большие залы, высотой до тридцати метров. Дно хода полого спускалось к выходу, который был завален обломками горных пород. Батальон дальше не пошел. Комбат сразу приказал укрыться в пещере. Место тихое, безлюдное, вокруг лес и до моста всего десять километров…

— Ложись, — Следопыт подал команду глухо, коротко. Мгновенно упал, образовав снежный бугор. Разведчики зарылись в снег.

По дороге шла военная колонна. Первыми катились, шумно урча, боевые мотоциклетки. Свет фар подрагивал, блуждал при тряске мотоэкипажей на обледенелых кочках. Из сумеречного поворота выплывали бронемашины и легкие танки. Земля дрожала от грохота «Шерманов» и «Матильд», следовавших за ними. Куски утоптанного снега, льда, перемешенные с мазутом и грязью, летели из-под широких гусениц. Натужно ревели «студебеккеры», набитые личным составом. Каски английских солдат были похожи на женские шляпки. Сзади машин покачивались стволы противотанковых пушек, скрепленных жесткой сцепкой. Через Динан на Сель проходили подразделения 3-го английского королевского танкового полка.

— Жарко будет фрицам, — выдохнул Симаков, подползший к Следопыту.

— Это не наше дело, командир, — заметил лениво сибиряк, заглотнув горсть снега. Доложить доложим. Главное, чтобы британцы до утра проехали, не помешали нашей операции. Тише… — Следопыт приподнял голову, прислушался. Рев двигателей удалялся. — Проехали. Вперед!

Симаков взмахнул рукой, поднял разведчиков. Одна за другой промелькнули тени, пересекая южное шоссе. Когда последний разведчик скрылся в лесу, дорога вновь наполнилась ревом английской бронетехники. Но бойцы, ведомые Следопытом, уже спускались с холма. Ноги бежали вниз без дополнительных усилий. Группа приближалась к лагерю. Последние метры съехали на спинах. Окрик часового собрал разведчиков у реки. Ответный пароль и через пятнадцать минут все оказались в большом зале пещеры, где размещался состав первой и второй роты. Блеклого освещения от коптилок было достаточно, чтобы не наступить на отдыхающих вповалку солдат. Группа, не останавливаясь, прошла дальше по узкому, темному коридору во второй меньший зал. На стенах зала кое-где выступали натечные кальцитовые коры, похожие на кожу древнего ящера и друзы кальцита метровой величины. Чуть подсвеченные, они придавали пещере таинственный, сказочный вид. Но третья рота и разведчики, обосновавшиеся здесь, не искали рыцарские клады. Было не до них.

— Всем отдыхать, — приказал начальник разведки, сбросив тяжелый ранец на пол. Автомат и боеприпасы уложил в одну из многочисленных ниш в стене. Степан, словно атлант, вырубленный из горной породы, склонив голову, прижимался к кальцитовым наплывам, ждал Симакова.

— Следопыт, что не рассупониваешься? — бросил Николай устало.

— Я со своими.

— А мы, значит, чужие? — фыркнул недовольно Симаков.

— Пойдем, Коля. Командиры ждут, утром бой, — отреагировал спокойно разведчик.

— Ну, пойдем, раз ждут.

Завернув по коридору в новое разветвление, разведчики попали в небольшой, лучше освещенный третий зал, который служил штабом. По центру, за импровизированным каменным столом, накрытым брезентом, на бревнах сидел командный состав батальона и СМЕРШ. Офицеры, склонившись над картой Динана, обговаривали план операции.

— Долго дышите свежим воздухом, — заметил Шлинке, оторвав голову от карты. Он располагался лицом ко входу. — Мы уже подумали, что вы мост захватили и пришли получить железные кресты с бантами? — пухлые губы смершевца расползлись в саркастической усмешке. Новосельцев и Коноплев отстранились от карты, но в разговор не вступили, ожидая окончания диалога Шлинке.

— Еще рано улыбаться, господин подполковник, — огрызнулся Симаков, сжав кулаки.

— Что так? Мост уже взорван?

— Мост стоит. Танки англичан идут.

— Танки…? Пусть идут. Под Селью их встретят. Там сосредоточилась почти вся вторая дивизия Вермахта. Но фрицам информацию доведем. Так, что с мостом, капитан?

— Разминировать мост – ваша задача, господин подполковник. А наша? — капитан Симаков бросил вопросительный взгляд на комбата, ища поддержки.

— Вот о задачах мы сейчас и поговорим. Садись капитан, — Шлинке оборвал начальника разведки. — Не обижайся за резкость, не девица. Ночью выдвигаться, а вас нет. Следопыт, не раздувай ноздри, как бык. Иди, вздремни пару часов. Я соберу вас отдельно… Теперь о задачах.

— Господин подполковник, вы не уточнили разведданные, — Симаков продолжил разговор.

— Капитан, садись ты наконец! То, что передали по рации, нам достаточно. Картина ясна, — одернул Шлинке разведчика, злясь, поднялся с колоды. Окинув офицеров суровым взглядом и раскачиваясь на ногах громко произнес: — Слушайте внимательно. Подполковник Ольбрихт выехал в Берлин. Срочный вызов. Посему, командование операцией возлагаю на себя. Возражения есть…? Возражений нет!

Уточняю план операции и ставлю боевую задачу. Местное время, — Киселев взглянул на часы с флуоресцентными стрелками, — 18 часов 20 минут. Динан. Бельгия. 18 декабря одна тысяча девятьсот сорок четвертого года…

ГЛАВА 11

19 декабря 1944 г. Бельгия. Динан. Сражение за мост через Маас

Лодка бесшумно подходила к берегу. Несмотря на мощные взмахи весел, которые в руках Следопыта выглядели прутиками, всплесков не было. В последний момент, весла замирали у самой воды, затем, стремительно войдя, придавали судну уверенное, сильное движение. Даже уключины не скрипели, заблаговременно смазанные богатырем. Рыбацкое судно, разрезав тонкий ледок запорошенный снегом, уперлось в грунт.

— Тише, — шикнул Киселев, — приехали.

Разведчики затаились, вглядываясь в ночную мглу, пытались засечь присутствие англичан. Нервы напряжены до предела. Пальцы на спусковых крючках.

— Берег пустой, — проронил Следопыт невозмутимо, поглаживая американский «Браунинг». — Дымом от моста тянет. Видно греются бритты. Стыло.

Киселев потянул шумно носом, вдохнул полной грудью сырой морозный воздух. — Чепуха, не слышу.

— Поверьте. Вы не охотник. Я чую зверя и человека за версту.

— Ладно, верю. Медведь, пошел!

Михаил закинул автомат за спину и, удерживаясь рукой за борт, спрыгнул на берег. Ноги чавкнули, провалились в снежную кашу, но почувствовали твердь.

— Сирень, пошла.

Девушка неуклюже перевалилась через борт. — Вода! — ойкнула она, плюхнувшись в неглубокую припорошенную полынью.

— Черт! — ругнулся Киселев. — Ты не газель, а корова! Медведь, помоги!

Миша без команды подхватил радистку. Жилистые крестьянские руки без труда вытащили исхудавшее тело на берег.

— Ну как же так? — шепнула девушка с горечью, уткнувшись в плечо белоруса, — У меня вода в ботинках, как сидеть на морозе?

Миша дотронулся шершавой ладонью до лица Инги, ответил тихо, чтобы слышала только девушка: — Потерпи. Выйдем на сухое, переобуешься. У меня есть запасные носки. Все будет хорошо, я с тобой.

— Мишенька, я потерплю. Иди ко мне, — радистка притянула голову Михаила и чмокнула холодными влажными губами в щеку, сразу оттолкнула. — Смотри, наши приплыли.

Левее раздавались легкие шлепки весел. Причаливали лодки с десантниками.

— Ложись! — прорычал вдруг Следопыт. Лапищей подхватил Шлинке, вскочившего со скамейки и чуть не свалившегося в реку и, удерживая левой рукой пулемет, сильно оттолкнулся о борт лодки. Упали у самого берега на рыхлый снег, пропитанный водой. Сибиряк придавил Киселева, словно бетонная плита, не вздохнуть. Речная жижа противно потекла за воротник Киселеву. Офицер замычал, резко крутанул головой, вырвался из объятий, ругнулся: — Придушил, дубина стоеросовая, блевать начну!

— Не шуми, подполковник, летит, — буркнул Следопыт, вновь придавил голову Киселева в снег.

С Цитадели, протяжно шипя, летела сигнальная ракета. Достигнув апогея, она скрылась в сгущающемся тумане. Стало еще темнее. Но через несколько секунд золотые гроздья пробились через предрассветное марево. На какое-то мгновение река осветилась очень ярко. Обнажились темные быстрые воды Мааса, бегущие к Северному морю, береговые скалы и холмы, Церковь Богоматери, низкорослые домики, подступающие к реке, каменный мост с тяжеловооруженной охраной.

— Дуг-дуг-дуг-дуг, — ударил вдруг пулемет с колокольни храма. Свинцовые осы крупного калибра полетели короткими очередями. Пули свистели над рекой, вспарывали тонкий ледок противоположного берега, секли заиндевелые кустарники.

Десантники вдавились в снег. Холмистый берег и маскхалаты скрывали от врага.

Ракета, выпущенная с какого-то перепуга, как и треск пулемета, погасли одновременно. Над Маасом вновь наступили мрак и безмолвие, сомкнулся оседающий плотный туман.

Десантники ожили. — Командир, мы здесь, приказывайте, — кто-то выдохнул в ухо Киселеву.

— А-а! — дернулся Шлинке очумело, приподнялся, повертел головой, как будто поднесли ватку с нашатырем. — Это ты, Музыченко? — бросил в темноту.

— Так точно!

— Ты зачем чеснока нажрался? — рот смершевца неприятно скривился. По лицу стекала талая вода. Голова кружилась, слегка мутило.

— Так, цэ ж с салом, от простуды, — расплылся в улыбке командир группы, трогая свисающий запорожский ус.

— Цэ ж с салом? Все шутишь? Дошутишься у меня, говорливый, ты мой, — разозлился смершевец. Ему остро захотелось врезать по физиономии десантнику, извергающему в лицо чесночно-водочные пары. Сдержался. Заскрипел зубами, сжав кулаки, выдавил: — Следуй за нами, прикрываешь с тыла. Мы сами разберёмся с охраной у моста. Выполняй.

— Есть, — запорожец вьюном отполз от Киселева, почувствовав недоброе.

Офицер глянул в сторону сержанта, рыкнул: — Следопыт, помоги подняться, что-то ногу свело.

Сибиряк стоял молча возле начальника, согнулся буквой «г», чтобы не казаться таким большим. Он понимал, что переборщил специально, обнимая вечно недовольного смершевца. — Заколебал!

Подполковник оперся о стальную руку Степана, поднялся, оглянулся. К ним еле заметными тенями подтягивались бойцы отряда прикрытия.

— Надо двигать дальше, — бросил недовольно офицер. — Башку мне больше не крути. Оторвешь. Понял?

— Угу, — промычал виновато Следопыт.

— На первый раз прощаю. Понял?

— Угу.

— Угу! Угу! Подозрительного ничего не заметил? Разбудили берег, мать твою. С какого ляду? Вроде, тихо пристали.

— Берег пустой, Константин, как я и говорил.

— Говорил? Тогда вперед пошел. Руки за спину!..Тьфу!!! Бегом! Мы за тобой.

Гигант легко подхватил тяжелый американский пулемет, ранец, снайперскую винтовку в чехле и бесшумно двинулся по снегу вдоль берега, мысленно разговаривая с собой. — Хорошо отделался, только бранью. Могло быть и хуже… Майор, зануда, злопамятен. Надо быть начеку…Однако, времени мало. Природа просыпается. Мост в двух километрах, надо успеть, — Степан прибавил шагу. Михаил еле поспевал за ним. Инга и Киселев почти бежали, тяжело дыша, с трудом преодолевая глубокие снежные завалы. На дорогу не выходили, боясь раскрыться. Узкая и накатанная, она тянулась выше по холму, левой стороной прижимаясь к зарослям кустарников.

— Медведь, дальше нельзя. Я сам, — пробасил вполголоса Следопыт, остановив Михаила, когда до моста оставалось несколько сот метров. — Предупреди Константина. Впереди блок-пост, часовой. Я его сниму. Дам знать.

— Может подождем командира?…Будешь? — Миша протянул фляжку с водой.

— Давай, — Следопыт сделал несколько больших глотков воды. — Спасибо. Мне пора.

— Может подождем?

— Нет.

— Хорошо, я рядом. Иди, — Миша хлопнул товарища по плечу.

До уха гиганта донеся шум, подходившей группы десантников. Ждать не стал, растворился в темноте…

Степан осторожно, словно амурский тигр, вплотную подкрался со стороны реки к английскому дозору. Мешки с песком, сложенные друг на друга, обступали мост полукругом. Выезд запирался шлагбаумом. Железных надолб, проволочных заграждений не было. Не успели закрепиться, подумал сибиряк. Немец застал врасплох. Блокпост возведен наспех, значит и служба поставлена плохо. Это хорошо. Двое истуканов по мосту ходят… Ладушки…

Разведчик выждал, когда часовые развернутся и пойдут в сторону города, заглянул в бойницу. В центре площадки у костра грелись двое солдат в шинелях цвета хаки с поднятыми воротниками. Шеи и головы укутаны широкими вязанными шарфами, поверх них – каски-тарелки. Один, опершись о карабин с примкнутым штыком, верещал что-то на английском языке. Второй сидел на бревне, ковырял прутом угли, слушая байки напарника, лыбился. Костер потрескивал, горел ярко. По правую сторону от моста у дороги стояла будка на колесах, где спал дежурный расчет.

План созрел моментально. Сибиряк вытянул губы и жалобно заскулил. Подвывание было настолько натуральным и трогательным, что англичане сразу обратили внимание на собачонку. Сидящий караульный вскочил, замахал руками, показывая в сторону реки. Тот, что был с карабином, на полусогнутых, выставив оружие вперед, осторожно вышел из укрытия. И тут же повис, вздернутый удавкой охотника. Ни звука, ни хрипа, ни дерганья ногами. Отвоевался, служивый, не судьба… выдохнул удрученно Степан, укладывая убитого британца на снег у мешков. Вновь подвыл собачонкой.

— Эй, Джон? Ты где? Помощь нужна? — донесся встревоженный голос караульного из-за песчаной стены.

Следопыт понял английскую фразу, прижался у входа, сосредоточился. Второй солдат: худой длинный, зыркая по сторонам, высунулся из укрытия. Тут же рухнул к ногам Следопыта. Легкое медвежье прикосновение по лицу нейтрализовало британца. Глаза и рот широко открыты, язык запал, говорить не может, словно ударило током.

— Какие вы хилые, нынче, ребята? Вас не кормят что ли? Ну-ну, не дергайся, — Следопыт наклонился и вновь дотронулся пальцами до шеи английского солдата. — Я же по-доброму, с душой к вам. Мы же славяне…

Караульный, откинувшись на мешки, спал.

— Вот и все. Война закончилась для тебя, Робин Гуд. Теперь все нам расскажешь, — усмехнулся Степан и, сложив ладони лодочкой, крикнул сойкой: — Крэ- крэ. Крэ- крэ.

Ждать группу пришлось недолго. Первым подбежал Михаил. За ним Киселев и Инга. Почти бесшумно подтянулись десантники Новосельцева. Военные обступили Следопыта, который отдыхал, сидя на корточках, спиной, прислонившись к мешкам. Рядом лежали два английских солдата. Один сладко похрапывал.

— Молодец, Следопыт, — похвалил богатыря Киселев, — хорошее начало. Ты на меня не обижайся, требую за дело.

— Я не обижаюсь, война, — ответил сибиряк спокойно, выпрямился и сверху, как дядя Степа из стихотворения Михалкова, посмотрел на начальника снисходительно.

— Ну да, война, — хмыкнул Киселев, повел плечами. Он впервые почувствовал беспокойство, находясь рядом со Степаном. — Ведь чуть не утопил сибиряк.

Майор СМЕРШ, чтобы отогнать неприятные мысли, засуетился, стремительно подошел к спящему английскому солдату и ударил в бок ботинком. Солдат проснулся, поднял руки. Его тут же скрутили десантники.

— Медведь, отведи задохлика в сторону, допроси. Узнайте где караул, где взрывчатка? — бросил Киселев Михаилу. — Я разберусь с десантниками, чую, дышат мне в спину. — Музыченко, это ты?

— Так точно, товарищ командир.

— Простуду вылечил?

— А як же.

— Ты больше не дыши на меня. Скулу выбью.

— Понятно… — Музыченко сделал шаг назад. — Что нам делать? Наша задача?

— Задача следующая, запоминай. Одно отделение направишь на блокпост, пусть займет оборону. Второе отделение пойдет с нами. Расчет в вагончике ликвидируй. Проведи операцию быстро, тихо, без выстрелов. Двоих бойцов переодень в английскую форму, пусть маячат на виду. Остаешься за старшего. Задача ясна?

— Так точно.

— Выполняй!.. Как будем брать патруль, Следопыт? — Киселев обратился к Степану, когда Музыченко удалился к десантникам, в душе почувствовав вновь неприязнь к разведчику.

— Буром?

— Это как?

— С моста сбросить и все дела.

— А без шуток.

— Все просто, Константин. Нужно брать караул. Узнать пароль, выставить свой «американский» патруль, а этих убрать. Мы же отступающие десантники 506-го полка, 101-й дивизии. Мы эту тему перетерли с Николаем Симаковым. Он у скалы на той стороне таким методом будет ликвидировать блокпост. Ждет вашей команды, после захвата караула.

— Почему не говорил об этом раньше?

— Так вы и не спрашивали. Все сами решили за нас.

— Ладно, согласен. Идем в караул. А где наши голубки? Выбили информацию? — Киселев осмотрелся. Но в оседавшем декабрьском тумане трудно было кого-то увидеть. Пять шагов – человек пропал. Медведь, где ты? — позвал Киселев заместителя, спускаясь к реке.

— Мы здесь рядом, в кустах, — отозвался Миша, — берите правее от моста.

Разведчики сползли с насыпи и в зарослях кустарников наткнулись на Михаила. Он крепко удерживал за руку пленного, а Инга задавала вопросы.

— Что рассказал британец? Есть сведения?

— Молчит, — ответила недовольно девушка, сделав шаг назад, пропустив Киселева.

— Упертый брит, — добавил раздраженно Михаил, дернул пленного за руку.

— Молчит? У меня заговорит.

Киселев сжал кулак, придвинулся вплотную к солдату.

— Отпусти, Медведь, — Миша отстранился от пленного. — Привет Черчиллю! — выдохнул яростно майор и нанес резкий боксерский удар в челюсть снизу.

— О-ох…! — вскрикнул солдат, заваливаясь в обледенелые кусты.

— Следопыт, не стой. Встряхни его, только душу оставь.

Степан вытащил солдата, поднял за шиворот, как шелудивого котенка, подтянул к Киселеву.

— Дорогу в караул? Говори! — выпалил разведчик на немецком языке. — Быстро, я сказал. Говори!.. Сирень, переводи! — шикнул Киселев, застывшей Инге.

Инга перевела вопрос. Солдат сплюнул кровь на снег, замычал нечленораздельно.

— Где караул, говори? — выдавил Киселев, сжав зубы. — Ну! Будешь упорствовать, не вернешься в свой коварный Альбион!

Солдат молчал. Разведчик схватил в гневе брита за грудки и стал трясти. — Говори! Последний раз спрашиваю!

— Через пятьсот метров по дороге, налево. Одинокое здание. Не убивайте, я все расскажу. Я все расскажу, — прорвало солдата.

— Где заложена взрывчатка? Пароль? — не унимался Киселев, войдя в раж, тряся пленного, как грушу.

— Я не сапер, но я видел, что ящики с динамитом закрепляли под центральную опору, — пролепетал, всхлипывая новобранец.

— Пароль?

— Норфолк.

— Молодчина, хороший мальчик. Следопыт, принимай! — пленный полетел в сторону Степана.

— Что с ним делать, Константин?

— В расход! Хотя, нет, отставить. Запереть в каптерку к остальным, если живы. Может еще что расскажет. Всем вперед.

Разведчики вскарабкались по насыпи к блокпосту, подгоняя военнопленного. Тот с трудом переставлял ноги, обессилев от допроса. В укрытии уже вовсю командовал Музыченко. Двое десантников, переодетых в английские шинели и каски-тарелки, нарочито выставлялись напоказ. Несколько человек с автоматами сидели у бойниц. Пулеметный расчет заправлял ленту. Сам командир сидел у костра, грелся. Завидев Киселева, Музыченко вскочил, подался навстречу. Взор внимательный, подобострастный.

— Справился, Музыченко, все тихо? — бросил сходу разведчик.

— А як же. Субчики упакованы, не в обиде. Хлопцы расставлены, несут дежурство. Скоро…

— Мы идем в караулку, — оборвал Киселев командира группы. — Сидеть тихо, как мыши под веником. Станцию не отключать, быть на связи. Следите за мостом. Под центральной опорой заложена взрывчатка. В случае раскрытия и нападения англичан, отразить атаки, не дать взорвать мост. Этого, — Киселев махнул в сторону пленного, которого придерживал лапищей Следопыт, — к остальным. Не спускайте с пленных глаз, чтобы не убежали. Приказ ясен?

— Так точно.

— Повтори.

— Если нападут англичане – отразить атаки. Не дать взорвать мост. Пленных держать под охраной. Быть на связи.

— Хорошо, бывай… Следопыт, веди группу. Ты у нас один зрячий. Надо успеть закрепиться, рассветает. Сирень рядом. Если что, ответь. Пароль – Норфолк. Бегом!

Степан забросил винтовку за спину, прихватил «Браунинг» и спешно вышел из укрытия. Шел не оглядываясь. Взор и слух устремлены вперед. Рядом с ним налегке бежала Инга. Киселев с группой сзади. Подкрались к зданию быстро, незаметно.

Караульное помещение, подсвеченное фонарями, представляло каменный, одноэтажный дом без проволочного ограждения. У входа прохаживался часовой.

— Стой! Кто идет? Пароль? — раздалась резкий окрик.

Киселев смело выдвинулся вперед, пошел навстречу часовому, шепнув Инге: — Следуй за мной.

— Стой! Кто идет? Пароль? — еще резче выкрикнул часовой. Щелкнул затвор.

— Норфолк, — выдавил сквозь зубы разведчик.

— Кто вы? Цель вашего прибытия… сэр? — часовой при свете фонаря узнал по форме американцев.

— Инга, отвечай. Мы смена караула, десантники 506-го парашютно-десантного полка, 101-й дивизии, — шепнул Киселев. — Не молчи, говори смелее.

— Смена караула. Приказ Айка, — выкрикнула не оробев девушка. — Я представитель Верховного штаба лейтенант Дайсон. Солдат, вызывай начальника караула. Быстрее.

Часовой смутился, опустил карабин.

Киселев ухмыльнулся, видя совсем юного, неопытного английского солдата. Видимо, из тыловиков подобрали, подумал он. Всех бросили закрывать прорыв.

Солдат крутанул ручку телефона, заикаясь, доложил о случившемся. Начальник караула выскочил из помещения опрометью, не одев шинели. Стройный моложавый офицер, лейтенант интендантской службы, выглядел достойно, даже щегольски. Китель цвета хаки с открытым воротом, галстук, рейтузы такого же цвета, коричневые ботинки до щиколоток с обмотками, портупея – все было новенькое, подобранное по размеру. Не хватало лишь стека.

— Лейтенант Харрис, — представился начальник караула, приложив руку к новенькой фуражке с невысокой тульей и широким козырьком. Его взор был обращен на Киселева, как на старшего по званию.

— Капитан Адамс, — смело ответил разведчик, на ходу придумав фамилию.

— Сэр, предъявите ваше письменное распоряжение. Я не получал из штаба никаких приказаний на ваш счет.

— Лейтенант! — вступила в разговор Инга. — Вы не очень приветливы. Здесь не место встречать доблестных десантников. Ведите к себе. Предложите бутылочку виски. Наши рейнджеры продрогли, они голодны. Их нервы ни к черту после поражения под Нешато. Не злите их, пока они не разнесли ваш караул.

— О, да! Извините, лейтенант.

Харрис перевел взгляд на группу десантников, стоявших позади. Глаза округлились от увиденной картины. Русские десантники, словно каменные изваяния, набычившись, плотной стеной обступали капитана. Лица обветренные, небритые, щеки впалые, в глазах решимость и бойцовская злость. Кое-кто покусывал ремешок каски, словно ленточку бескозырки. Оружие они держали наизготовку к бою. Особенно был ужасен гигант, который одной рукой удерживал тяжелый пулемет с коробкой, причем палец лежал на спусковом крючке. Легко, непринужденно, словно бейсбольной битой, он водил стволом вправо-влево и приветливо улыбался. В глубине глаз гиганта таилась небывалая грусть и ожесточённость.

— О, да! Простите, господа, — еще раз извинился офицер, с трудом отвернувшись от Следопыта, который удерживал его внимание невидимыми нитями. Лейтенант сразу почувствовал эту внутреннюю силу, которая не отличалась по мощи от физической. Ему остро захотелось быстрее избавиться от этой силы, он добавил, опустив глаза: — Я вижу, что ваши парни устали, но пришли строгие указания быть начеку. Ползут слухи, что боши, приближаются к городу.

— Поэтому Айк и приказал укрепить оборону моста более надежными американскими частями. Вы против приказа Верховного главнокомандующего?

— Сэр, вы подтверждаете слова лейтенанта Дайсона?

— Да, сэ-эр! — выдавил развязно Шлинке и незаметно кивнул Следопыту.

— Хорошо, идите за мной. Пропустить!

Как только за лейтенантом и разведчиками закрылась входная дверь, десантники тут же скрутили часового и окружили караульное помещение. Внутри здания захват караула прошел не менее быстро. Следопыт, войдя в караул, молниеносно подскочил к пирамиде с оружием и закрыл ее собой. Михаил вскинул автомат, направил ствол на бодрствующую смену.

— Что происходит, сэр? — растерялся Харрис, хватаясь за кобуру.

— Не дергайся, лейтенант! Аппендикс прострелю! — выдавил Шлинке враждебно. Холодный ствол кольта уперся в тощий живот британца.

На помощь офицеру из числа караульных отделились два рослых солдата. Они с устрашающим рыком бросились на смершевца. Но не добежав до Киселева, словно бейсбольные мячи, подлетели в воздух и шумно спикировали на кафельный пол. Хруст ломающихся костей и дикий вой сопровождал их взлет и падение. Следопыт успел сделать резкий выпад вправо и вперед и стволом тяжелого пулемета нанес со страшной силой двойной колющий режущий удар с прокрутом вокруг оси. Двое солдат со вспоротыми грудинами и переломанными ребрами катались по полу от боли.

— Я же сказал, смена караула! — гаркнул оглушительно Шлинке в обезумевшее от страха лицо Харриса. — Сирень! Переведи! Народ какой-то непонятливый. Пистолет давай! Ну! — разведчик бесцеремонно вытащил оружие из кобуры начальника караула, тот не сопротивлялся.

— Вперед! — Киселев толкнул бритта в его комнату. — Медведь, Сирень – ко мне. Следопыт, проследи за всеми, только без зверств. Первый раз вижу, как ты сделал врагу харакири. Усыпи, чтобы не мучились.

Войдя в комнату начальника, Шлинке наклонился к бледному, как полотно, лейтенанту, присевшему на стул, бедолагу ноги не держали, и спросил грозно: — Где карта минирования моста? Говори!

— Матерь божья, матерь божья, — бредил офицер, вздрагивающими губами, — не дай погибнуть. Прости и помоги. Я не хочу умирать.

— Что с ним?

— Молится.

— Как?

— Просит прощения у божьей матери. Не хочет умирать.

— Это правильно. Никому не хочется умирать за коварство толстобрюхого Черчилля. Передай, что останется в живых, даю слово офицера, если укажет карту минирования моста и точку взрывного механизма. Впрочем, что с ним возиться. Ему только с бабами воевать, слишком лощеный какой-то… А побледнел, а побледнел… Фу! — Шлинке махнул рукой, спокойно подошел к рабочему столу и дернул за ручку выдвижного ящика.

— Смотри, открылся! — обрадовался разведчик, как мальчишка. — А вот и золотой ключик! — Офицер вытащил из дальнего угла связку ключей, потряс ими. Губы разошлись в улыбке. — Видишь, Медведь! У них тоже офицеры не любят носить амбарные ключи в карманах. Нам проще. Поехали.

Щелкнули замки, заскрипела массивная дверь несгораемого сейфа. Бесшумно открылся замок внутренней секции-шкатулки.

— А вот и наш клад, — сказал Шлинке довольным голосом, и вытащил коричневый пакет из сейфа.

Англичанин еще больше запричитал, увидев в руках немецкого диверсанта секретный пакет от командира 30-го британского корпуса генерала Хоррикса.

— Сирень! Скажи, чтобы замолчал. Иначе врежу в ухо.

Инга перевела просьбу. Англичанин склонил голову, обхватил уши руками и стал покачиваться, но уже без стенаний.

— Вот и наша карта. Медведь, это тебе, изучай. Готовься разминировать. Сирень, а это тебе, — Киселев передал разведчице письменный приказ Хоррекса о подготовке к минированию и проведению взрыва моста через реку Маас. — Работайте друзья, работайте. У вас это хорошо получается. Я пройдусь на свежий воздух, дыхну кислородом. Что-то тошнит от этих англичан…

Вернувшись в караульное помещение Киселев сразу заметил отсутствие лейтенанта Харриса.

— Где этот пугливый козлик? — спросил офицер оживленно, переступив через порог кабинета.

— Упрятан в отдыхающую комнату, где и остальные караульные. Пусть немцы занимаются англичанами. Теперь это не наша забота, — деловито ответил Михаил и, улыбнувшись начальнику, добавил: — Лучше смотрите, что я нашел, — Миша положил на стол металлическую коробку с ручкой. — Мост обезврежен, товарищ Константин.

— Это что?

— Конденсаторная взрывная машинка.

— Не умничай. Я вижу, что это не швейная машинка «Зингер». Ты где ее нашел?

— Здесь, в опечатанном ящике. Все у этих, «сэ-э-эр», оказалось куда проще, чем я предполагал. Они используют обычную электрическую систему подрыва заряда. Это подрывная машинка, источник тока. От нее до моста к ящикам с тротилом проложен саперный провод. Крути ручку машинки, нажимай на кнопку, разряд и мост проваливается в тартарары. Машинка у нас, значит взрыва не будет.

— Это все? — удивился Шлинке. Глаза недоверчиво сверлили подчиненного.

— Пока все.

— Я перевела инструкцию, Константин, — вступила в разговор Инга, выглянув из-за широкой спины Михаила.

— Ну-ну, что там? — офицер присел на стул. — Слушаю.

— Из приказа командира 30-го британского корпуса генерала Хоррекса видно, что ответственность за взрыв моста возлагается непосредственно на начальника караула. Он или сапер, придаваемый в караул, обязаны взорвать мост после получения письменного распоряжения начальника гарнизона Динана или его заместителя. При смене караула эта ответственность передается другому офицеру. Ни особого офицера СМЕРШ, ни саперов НКВД. Все просто и понятно, Константин, как в детском саду.

— Все просто? И штанишки на лямочках? Да нет, не просто, Сирень. Тротиловые шашки могут сдетонировать в любую минуту при обстреле моста. Кроме того, противник может воспользоваться проводом, проложенным в земле. Вы об этом подумали? — усмешка застыла на губах начальника.

— Подумали? — ответил Михаил и, спрятав в машинку в сейф, добавил поучительно: — Чувствительность самого тротила к внешним воздействиям низкая, это не динамит. От прострела обычной оружейной пули не взорвется. Но детонация капсюлей-запалов не исключена. Провод обрежем. Поэтому…

— Поэтому, бери Следопыта, людей и бегом к мосту, — возразил Киселев недовольно. Вскочил со стула, забегал. — До рассвета осталось полчаса. Чую задницей, скоро будет горячо. Тишина настораживает. Ну! Чего стали?

— Собственно, я готов, — буркнул Михаил, положил ключи в карман.

— Так иди, Медведь, не зыркай! Сирень, не спи, работаем! Соедини с Новосельцевым, пусть начинает операцию.

Миша закинул автомат за спину, вышел, хлопнув дверью.

Десантники сменили патруль быстро, без проблем. Англичане не сопротивлялись. Они легко поверили в легенду о замене их американским десантом, тем более был назван пароль. Когда по мосту бодро зашагали русские, переодетые в английскую форму, Миша взялся за дело. На середине моста обвязал себя прочной альпинистской веревкой, приказал Степану: — Бери веревку, Следопыт, опускай. Смотри, не урони.

— Давай, скалолаз, поторопись. Англичане зашевелились на той стороне.

— Где ты их увидел в тумане?

— Третьим глазом увидел. Пошел! — пробасил Следопыт, накрутив конец веревки на руку.

Трос натянулся. Миша повис в воздухе на высоте семиэтажного дома.

— Майна, — подал разведчик тихо команду.

Следопыт осторожно стал опускать Михаила. Блеклый свет фонаря рыскал по центральному быку. Метр за метром разведчик просматривал бетонную опору.

— Стой! Нашел! — Миша дернул трос. Луч фонарика уперся в зеленые деревянные ящики с тротилом. Стальная проволока с мизинец толщиной крепко стягивала их вверху к опорной части быка. Ящик слева, ящик справа ближе к центру дорожного полотна, словно гигантские змеиные гнезда несли смертельную опасность. — Ни хрена себе, закрепили? подумал Михаил. Зубилом, что ли, срубать это железо. Как добраться до них? Вот задача?

— Что-там, где тротил? — пробасил Следопыт, вглядываясь в черные воды Мааса.

— Нашел, но достать таким методом нельзя. Ящики закреплены ближе к центру к опорным частям быка под речным пролетным строением моста.

— Под мостом, что ли?

— Да!

— Так и говори, математик. Что будешь делать?

— К ним подобраться можно только со стороны воды, по лестнице, подойдя на большом катере или барже.

— Барже? Будет тебе баржа, Медведь. Подымаю. Вира.

— Подожди, — рука Михаила потянулась к десантному ножу, закрепленному у правого берца. Поддев лезвием саперный провод с натягом перерезал. — Вот теперь – «вира». Давай…

В это время возле скалы Баярд русские десантники, получив сигнал, пошли на захват южного блокпоста. Большая группа русских офицеров, бывших узников, переодетых в форму 506-го американского парашютно-десантного полка с клекочущими орлами на шевронах, выплывала из тумана. Шли раскованно, смело при полном вооружении. Впереди «раненые». Лица усталые, обветренные, в глазах злость и боевой задор. Группу вел длинный худой майор в форме не по росту.

— Смотри, Джек, что за привидения? — сержант в каске-тарелке толкнул локтем товарища, который, подняв воротник шинели и, облокотившись на мешки с песком, дремал.

— Отстань, Кевин, — пробурчал солдат, глубже натянув шинель, но через щелку, взглянул на друга, спросонья осклабился: — Это ты привидение, синий и тощий, как те цыплята, что нам готовят на Рождество. Иди согрейся, бедолага. Я покараулю.

— Нет, Джек, это не привидения, это американцы, вроде десантники, — проговорил возбужденно бритт, не отрывая взора от дороги. — Откуда они идут? Матерь божья, раненые… Беги за офицером.

Кевин вскочил, протер недовольно глаза, впился в дорогу. Светало. Из утреннего тумана прямо на них двигалась колонна американцев. — Точно, янки. Что они здесь делают? Отступают? Бегут? А как же мы..?

Когда русские десантники подошли вплотную к шлагбауму, их встречали английский офицер и двое солдат с карабинами. И за всех щелей блокпоста вылезали сонные бриты поглазеть на отступающих братьев по оружию.

— Что варежку раззявили? Поднимайте свой журавль быстрее! — выпалил с напором по-английски майор Коноплев, не дожидаясь вопросов от офицера. — Не видите, бежим от Нешато, словно нам задницу скипидаром намазали. Танки бошей прорвались под Селью. Черт побери, а вы здесь дрыхнете!

Старший лейтенант и солдаты открыли рты от удивления и пытались понять фразы, сформулированные американским майором. Толпа русских молча придвинулась к шлагбауму, но дальше не двигалась. Проход в скале был очень узкий, всего: метров пять-семь. Английский офицер переварил «чистый говор» американца, как сленговое ругательство и дружелюбно засмеялся.

— Да, сэр! Я вас понял. Вы из Техаса. Я знал офицера Стивена. Он точно так же ругался. Крутой нрав. Это супер, — офицер лихо козырнул, представился: — Старший лейтенант Барлоу. Как мне доложить о вас? Представьтесь, сэр.

— Майор Уинтерс, 101-я парашютно-десантная дивизия. Исполняю обязанности командира 506-го полка. Полковник Синк тяжело ранен, отправлен в госпиталь.

— Так это вас потрепали под Нешато? — удивился британец, поняв кто перед ним стоит. Не веря своим глазам, он отступил чуть назад, всматриваясь в суровые лица десантников. — Мы наслышаны о мясорубке под Нешато. Целую дивизию в лепеху!!!.. Сочувствую. Но я обязан доложить. Приказ майора Эванса, коменданта Динана, докладывать немедленно о всех прибывающих в город.

— Докладывай, офицер, живее, я подожду. Захвати бутылочку виски, если она у тебя есть. Во рту дерет так, что я забыл имя любимой тети из Филадельфии.

Офицер приветливо махнул рукой, убежал. Караульные заулыбались, карабины опустили. Любопытные солдаты безбоязненно вышли из укрытия, пытались заговорить с десантниками. Те откашливались, тупо молчали, опускали глаза.

— Только бы Симаков успел спуститься по ту сторону Баярда, подумал начальник штаба и, полуобернувшись, тихо шепнул командиру первой роты капитану Степанову: — Передайте по колонне, приготовиться.

— Господин майор, — смело обратился к Коноплеву сержант Кевин, подойдя вплотную. — Почему ваши десантники молчат, словно воды в рот набрали?

— Контузия! — произнес Коноплев строго. — Лучше тебе, сынок, этого не знать. Так долбануло всех по ушам, что языки к небу прилипли. Стакан воды на завтрак показался яичницей с беконом. Это была жесть!

— А-а-а?! — удивился откровенно Кевин. Спешно достал полпачки сигарет из внутреннего кармана шинели, припрятанных на особый случай и, глядя больше сочувственно, чем недоверчиво, сунул одному из десантников в руку. — Курите, парни…

Британский офицер, добежав до укрытия, отбросил брезент, нырнул к телефонисту. Темень и спертый воздух встали стеной. — Черт, Огден! Ты куда подевался, раззява? Бегом ко мне! — крикнул офицер негодующе. Никто не отозвался. — Что происходит, куда все подевались? Почему фонарь потушен? — взволновался британец, щелкнул зажигалкой. Бледный огонек тускловато осветил просторную времянку и тут же потух. Чья-то сильная рука сзади обхватила его и, словно клещами, сжала кисть, что-то острое, проткнув шинель, больно уперлось под лопатку.

— Ух, ты! — вскрикнул невольно брит, дернулся вправо.

— Тихо, дядя, тихо! — прозвучало грозное предупреждение на английском с акцентом.

— Кто вы? Отпустите, мне больно, — взвыл британец, — рванулся вперед, падая грудью на стол.

— Не дергайся! — застыла фраза в памяти Барлоу.

Разлитая боль в затылке от удара рукояткой ножа притерла фейс к столу… Гремела, падая, посуда. Звенел истошно телефон. Теплая кровь стекала по шее на стол, образовав небольшую лужицу. Рвотный комок подступал к горлу. Брит напрягся, попытался осознать, что произошло, оторвал голову и тут же потерял сознание.

Наверху послышались выкрики, нецензурная брань, шум коротких рукопашных стычек. С северной набережной донеслись выстрелы, взрывы гранат. Тревожно завыла сирена в центре города.

Коноплев, услышав звуки боя, понял, что третья рота на севере облажалась и раскрыта, принял мгновенное решение – действовать незамедлительно. Не дать врагу усомниться в их легенде.

— Где ваш офицер? — рыкнул начштаба, достав пистолет из кобуры. — Черт подери всех! Сержант, открывай шлагбаум, я приказываю! Боши ворвались в город.

— Есть, сэр! — отозвался доверчиво дежурный Кевин. — Открывай! — подал команду.

Англичане шустро и безропотно подняли шлагбаум, оттянули заградительную проволоку, стальные надолбы, пропуская американцев на блокпост и в город с юга. Они не поняли даже зачем их разоружили суровые молчаливые янки.

Щелкнул затвор ракетницы. Зеленые гроздья рассыпались над темными водами Мааса. Затарахтела в километре баржа. Глаза майора Коноплева, наблюдая за падением выпущенной звезды, светились радостным, лихорадочным блеском. Офицер верил в успех операции. Вдохнув полной грудью воздух, прохладный и чистый, закашлялся. Через минуту скомандовал твердым голосом: — Занять оборону. Приготовиться к бою. Орудие на Динан…

Сирена выла настойчиво, протяжно, душераздирающе, как будто бы пыталась поставить в строй не только гарнизон, торопливо собранный из тыловых подразделений заднего эшелона, военной полиции и армейского персонала Воздушных сил, но и павших защитников Динана за всю ее многострадальную историю.

— Вот разревелась, не успокоится, — пробубнил сердито командир первой роты капитан Степанов, подойдя к Коноплеву на наблюдательный пункт.

Начштаба, прижавшись к гранитной скале, у самого берега Мааса через бинокль изучал подступы к городу. Узкая набережная просматривалась метров на восемьсот, дальше пелена. Город, как и мост, скрывались в утреннем тумане. Квелый северо-западный ветер даже не пытался сбить плотную шапку, висевшую над Динаном.

Коноплев повел недовольно плечом, мол молчи, Степанов, не мешай. Офицер в это время всматривался в баржу, медленно ползущую к мосту. На барже находился комбат с бойцами третьей роты. Они должны были атаковать внезапным ударом британцев, засевших у церкви. Задача флангов – отвлечь англичан. Все идет по плану, подумал начштаба, когда баржа скрылась в тумане. Вот только Лысенко шумит, видно пошло не по сценарию…

— Да, растревожился улей, — поддакнул наконец Коноплев, опустив бинокль. — Думаю, скоро начнётся атака. Ты готов?

— Бойцы расставлены, рвутся в бой. Не развернуться только, зажаты с двух сторон горами и рекой.

— Плохо, но другой позиции не будет, — Коноплев присел на небольшой валун и, разглядывая свои длинные, тонкие, отмороженные пальцы, стал интенсивно их разминать.

— Разрешите идти?

— Подожди. Ты зачем приходил?

— Доложить.

— Доложил?

— Да. К бою готовы.

— Так иди. Хотя, постой. Где зампотех?

— Возится с трофейной пушкой.

— Разобрался?

Степанов уловил беспокойство в голосе начштаба, поэтому ответил строго:

— Разобрался, товарищ майор. Говорит, проблем нет. Шестифунтовка британцев оказалась новенькой противотанковой пушкой, типа нашей ЗиС-2, только калибр ствола меньший. «Матильды» и «Шерманы» возьмет хорошо.

— Обрадовал. Спасибо. Как ведут себя пленные?

— Сидят тихо, напуганы. Пришло осознание, что попали как кур во щи, что мы немецкие диверсанты.

— Э-э, Степанов, не говори так, — начштаба глубоко вздохнул, положил ладони на острые выпирающие колени и стал их растирать, размышляя в слух: — Ты многое не понимаешь по молодости. Я встречался с европейцами, когда-нибудь расскажу. Нелогичность их поведения, порой, мне русскому, непонятна. Что в их черепушке творится мне кажется они сами не понимают. Вот слушай, присядь на минуту, сам говоришь, что рота готова к бою.

Степанов снял автомат с плеча, присел рядом с Коноплевым.

— Мы в 39-м, — продолжил разговор начштаба, — предлагали Франции и Англии подписать договор о коллективной безопасности, предотвратить нашествие Гитлера на Европу и готовы были выставить 136 дивизий, а они только 6. Отказались. Где логика? Нет ее. Наоборот, получили заговор европейцев и США против нас. Они сговорились и подтолкнули Гитлера к агрессии, думали его руками задушить большевизм и первую страну Советов. Не получилось. У Гитлера были совершенно другие аппетиты. В итоге мышиной возни сами поплатились. Вся Западная Европа стала первой жертвой фашизма. Где нормальная логика? Ее нет, Степанов. Хитрость, враждебность, коварство, жажда наживы, но не логика. За руку здороваются, а за спиной нож. Возможно, не все так думают, но то, что их действия направляют империалисты США и Англии – это точно. Поэтому, пленные, скорее поверили нам, что мы американцы. Так проще по их логике. Они вполне могут думать, что мы действительно в целях безопасности разоружили их и посадили в темницу, дабы сберечь жизни.

— Товарищ майор, ну вы и наговорили? — удивился комроты, вскочил с камня. — Не ожидал услышать перед боем от вас таких речей. От замполита – да! От начштаба – нет!

— Комиссар сказал бы лучше, не преувеличивай. Майора Ногаец нам не хватает, хворь уложила в постель после купания. Жаль. Ладно, не отвлекай, — Коноплев поднялся, достал бинокль из футляра. — Слышишь? Первая британская ласточка летит.

По набережной в сторону блокпоста катилась мотоколяска. Экипаж ехал шустро, безбоязненно. Коноплев вновь прильнул к биноклю, через плечо бросил:

— Иди, Степанов, не мельтеши, готовься к бою. Пришли связиста и пару автоматчиков для охраны.

Британский мотоэкипаж, не доехав метров триста, остановился. Пулеметчик дал длинную фронтальную очередь по блокпосту. Посыпались отбитые куски гранита. Глухо лопнуло несколько мешков с песком. Свинцовые жучки вспороли их со свистом, забрались внутрь. Словно стая рыбок, очередь пробежалась по воде.

— Не стрелять! — гаркнул Коноплев вдогонку комроты. — Это разведка.

Выпустив треть ленты, мотоциклетка развернулась, затарахтела в обратном направлении, скрылась в тумане.

Через несколько минут показался бронетранспортёр с отделением английской пехоты. За ними грозно урча, вышла из тумана «Матильда». За танком бежало до взвода солдат.

Узкая набережная не давала британцам развернуться в цепь, поэтому скученность была высокой. Солдаты в плоских касках, словно опята облепивши танк, перемещались в сторону блокпоста.

Стесненность мешала не только британцам, но и десантникам. Блокпост располагался за скалой в направлении выезда из города. Англичане двигались с тыла. Пришлось срочно перестроиться. Сектор обстрела был узким через створки прохода в скале. Подойдя близко, англичане могли попасть в зону недосягаемости. Это хорошо понимал Коноплев, но и раньше времени выдавать позиции не спешил. Выжидал, чтобы бить наверняка и не давал отмашку на бой.

Англичане не выдержали неизвестности, не видя защитников, начали хаотичную стрельбу в сторону блокпоста. Грохнул разрыв снаряда далеко за скалой.

Десантники не отвечали, подпуская англичан ближе. Шум моторов и лязг гусениц доносились отчетливее. — Что молчит командир? — роптали отдельные штрафбатовцы, поглядывая в сторону наблюдательного пункта. Коноплева не спешил. Худое, серо-землистое лицо майора окаменело, впилось в бинокль.

Второй снаряд разорвался вблизи скалы. Узкий вход заволокло дымным туманом. Слабый ветер не успевал сносить его прочь, рваные клочья медленно поднимались ввысь и сносились к реке. Застегал пулемет бронетранспортёра, высекая искры на гранитных валунах.

— Вжик, — пуля пролетела рядом с головой Коноплева, чиркнув по краю скалы.

— Черт! — Коноплев вздрогнул, стер с лица кровь, выступившую из рваной царапины на щеке. — Пора вступать в бой, — подумал. Оглянулся назад. Десятки глаз десантников устремлены в его сторону. Из-за мешков торчал ствол орудия.

— Вы ранены, товарищ майор? — взволнованно спросил связист. — Вам помочь?

— Не лезь! — осадил Коноплев солдата. Офицер выпрямился, затрещала малоразмерная куртка, глянув в сторону десантников, крикнул: — К бою! Отразить атаку! — махнул рукой. Губы прошептали: — Давай, артиллерист, не подведи. Чай, два года в плену был, не стрелял, — артиллеристам нужно было попасть через узкий проход, не задев своих. — Ну, что молчишь? Меньше километра до танка. Пора ответить… Ну, давай же, стреляй!

Артиллеристы как будто прочли мысли начштаба . Сзади раздалась четкая команда:

— По головному танку. Ориентир 3-й. Бронебойным. Прицел 10. Наводить вверх. Огонь!

Начштаба сжался, волнуясь за наводчика, представив, как тот быстро направляет ствол пушки в танк; вертикальную линию шкалы прицела совмещает с серединой танка, а горизонтальную черточку «-10-» – с башней танка. Танк идет теперь прямо к орудию, значит, бокового упреждения не требуется.

Раздались выстрелы. Со звоном падают две стреляные гильзы…

Коноплев припал к биноклю. Снаряды легли влево от танка в реку. Вода вздыбилась от разрывов, поднялась и, шумно падая, поглотилась стремительной рекой. — Промазали! — екнуло сердце.

Англичане заметили орудийную вспышку, открыли огонь. Над головами десантников пронесся снаряд. «Матильда» рванула вперед. Расстояние сокращалось. Британцы побежали за танком, усилив стрельбу.

— Если капитан Дурасов промахнется, нас раздавят, — подумал Коноплев. Отгоняя неприятную мысль провел рукой по щеке, размазывая кровь.

— Правее полфигуры, наводить ниже! — донеслась бесстрастная команда артиллериста.

Наводчик мгновенно изменил точку прицеливания: вертикальную линию шкалы перенес вправо на полфигуры танка, а горизонтальную черточку совместил с серединой танка. Один за другим раздались два выстрела. В это время из танка тоже успели дать новый выстрел, но снаряд опять ушел над головой орудия. Начштаба без бинокля увидел, как «Матильда» остановилась. Оба снаряда попали в цель. Донеслась новая команда офицера.

— По бронетранспортёру. Ориентир 2. Прицел 6. Бронебойным. Наводить вниз. Упреждение полфигуры влево. Огонь!

Но не успела еще пушка произвести выстрел, как над головами расчета неожиданно со свистом пролетел снаряд и разорвался метрах в 50. «Матильда» была жива, превратившись в недвижимую крепость.

— Вот, зараза! Подранок! — выругался начштаба и замер на мгновение в ожидании развязки поединка.

— Стой! По танку! Огонь! — крикнул Дурасов, меняя команду.

За первым выстрелом из танка тотчас последовал второй. Снаряд разорвался совсем близко, с небольшим перелетом. Застучали осколки по щиту, впиваясь в мешки с песком, пролетели над головами расчета. Наводчик отбросило осколком . Из распоротого плеча бежит кровь. Сержант пытается подняться, но обессиленный падает на снег. Его тут же подхватили сильные руки десантников и отнесли в укрытие.

— Елисеев, наводи, бегом! — заорал зампотех батальона. Лицо тридцатилетнего капитана перекосилось, потемнело от нервного перевозбуждения. Пальцы подрагивают, сжимая бинокль.

Замковый немедля выполнил команду, быстро повернул ствол вправо. Выстрел. «Матильда» задымилась, затем вспыхнула.

— Получай, Чемберлен! — улыбнулся замковый.

Пламя быстро ползло к двигательному отсеку. Отчаянно кричат танкисты, пытаясь выбраться через люки. Двоим удается, они скатываются в ледяную воду Мааса.

Новые команды. Новые выстрелы из орудия. Вспыхивает бронетранспортер. Десантники бьют короткими, прицельными очередями, прореживая англичан, как морковку. Английская атака захлебывается. Британские штурмовики залегли, прижались к земле, но не отступают, ожидая команды. Пулеметный расчет из ветеранов, укрывшись за обломками бронетранспортёра, повел ответный, интенсивный огонь. Бьет здорово, прицельно в створ скалы. Двое десантников, менявшие позиции, распластались на брусчатке.

— По пулеметам. Гранатой. Взрыватель осколочный. Ориентир 2. Прицел 5. Огонь!

Снаряды ложатся густо, один за другим. Громыхают взрывы, летят осколки. Исковерканный броник взвивается вверх, тянет за собой пулеметный расчет и шумно падает в Маас. Над развороченной улицей стелется черный дым, сносится ленивым ветром в сторону десантников, к реке. Ничего не видно. Трудно дышать, тем более стрелять. Прогоркло-кислый воздух сжимает легкие.

Англичане, пользуясь задымлением, стали отходить к городу. Вдруг за их спинами раздался страшный взрыв горящей «Матильды». Танк раскололся, как орех, взорвались боеприпасы. Раскалённый металл, словно косой режет близстоящих солдат в касках-тарелках. Обезумевшие бриты, не оглядываясь, бегут к центру города, оставляя стонущих раненых и оружие.

— Товарищ майор, вас вызывает командир.

— Что? — Коноплев обернулся на голос связиста. Взор распаленный. На впалых щеках засохшая кровь.

— Подполковник Новосельцев на связи.

— Давай! — начштаба перехватил из рук связиста тяжелую американскую трубу, зажал пальцами левое ухо, чтобы не отвлекаться на выстрелы затухающего боя, крикнул: — Слушаю, первый,

— Помощь нужна? Слышу у тебя идет серьезный бой.

— Справляюсь. Яков выручил, молодец! Без английской шестифунтовки пришлось бы туго. Как вы?

— Объект в наших руках. Разминировали. Переходим к заключительной фазе. Поддержи, как освободишься.

— Есть поддержать! Что со второй? Как Лысенко?

— Там хуже. Рота попала на минное поле, есть потери, но блокпост захватили, удерживают. Нам главное до вечера продержаться. Фрицы на подступах к Динану. Сегодня пойдут на штурм. Немец пообещал кресты офицерскому составу и двухнедельный отпуск всем за успех в операции.

— Лучше пусть заказывает своим березовые. Гады! Не трави душу, командир, конец связи.

— Хорошо! Дам «зеленую», поддержи…

ГЛАВА 12

17-19 декабря 1944 года. Париж. Версаль. Отель «Трианон». Высший штаб совместных экспедиционных сил в Западной Европе

Генерал Кеннет Стронг держал перед собой объяснительную записку и внимательно читал. Бескровные губы заметно шевелились, а глаза наливались кровью по мере прочтения материала. Закончив читать, разведчик небрежно отбросил лист и выскочил разъярённый из-за стола. В одно мгновение подскочил к машинистке, сидевшей напротив на стуле, выкрикнул прямо в лицо: — Издеваешься, сержант?

Джессика Питерсон в испуге закрыла глаза и дрожащим голосом произнесла:

— Сэр, я написала правду. Что вам надо от меня?

— Правду? — взревел удивленно начальник разведки.

Холодные длинные пальцы ухватились за нежный подбородок девушки, приподняли голову. — Смотреть на меня! Не отворачиваться.

Их глаза встретились: широко открытая голубизна и сумрачно-желтая муть.

Главный разведчик прожигал взглядом машинистку, пытался парализовать ее волю, навязать свое мнение, выбить нужные показания.

— Вы зачем вынесли печатную бумагу из канцелярии? — процедил грозно Стронг, уставившись на Джессику.

— Я уже отвечала. Чтобы заворачивать булочки на обед. Иногда остатки еды заворачиваем и уносим, чтобы подкормить голодных котят.

— Каких еще котят, мерзавка? Смотреть, не опускать глаза! — Стронг хлестко ударил ладонью Джессику по лицу.

Девушка не упала, удержалась на стуле. Всхлипывая, дотронулась до рдеющей щеки. — Мне больно, сэр! Не бейте меня больше, я могу вечером к вам зайти.

— Зайти? Ко мне? Ты думаешь, я соблазнюсь твоим похотливым телом и закончу расследование? Ты ошибаешься, детка! Я очень брезглив. Я не из тех штабных солдафонов, которые не прочь лечь в постель с той, которая прыгает под одеяло к любому, кто поманит пальцем. У меня есть серьезные улики. Мы нашли у вас и в других комнатах общежития использованную печатную бумагу, подложку. Ее сейчас изучают на предмет секретности оттиска. Как она оказалась в комнате? Кто отдал команду вынести? Это лейтенант Кей Соммерсби Морган? Это так? Отвечай!

— Нет, сэр. Кей не отдавала команды. Я сама для булочек.

— Лжешь! Кей подбирала людей в канцелярию. Она не могла ни знать, что вы делаете и чем занимаетесь, что выносите. Если не вам, то другой машинистке могла отдать команду. Это так?

— Я не знаю, сэр.

— Лжешь! — генерал размахнулся и вновь дал пощечину Джессике.

Девушка вскрикнула. Глаза наполнились слезами. — Не бейте меня, мне больно, — всхлипнула машинистка.

— Будет еще больнее, если вами займется военный следственный отдел. Повторяю, могла лейтенант Кей Соммерсби Морган отдать команду собирать черновые копии печатных документов?

— Не знаю.

— Ну! — Стронг размахнулся, рука зависла над головой девушки.

Джесика сжалась, вобрав плечи, выдавила тихо: — Могла, сэр…

— Молодец, сержант Питерсон. Вы поступаете правильно, что идете навстречу следствию. Вы должны написать заявление о том, что лейтенант Морган, проявляя халатность, могла допустить утечку информации сотрудниками канцелярии в виде черновых печатных копий, а также возможно сама их выносила или кому-то давала поручение сделать. Уловила мою мысль?

— Да, сэр…

— Молодец, детка. Можешь идти. О нашем разговоре никому не слово. Это приказ.

Джессика нерешительно поднялась со стула, шмыгнула носом, стала поправлять на себе форму.

Стронг внимательно следил за руками машинистки. Девушка быстро из плаксивой школьницы превращалась в штабную куколку. Форменная блуза коричневато-оливкового цвета, прямая узкая юбка, бежевые чулки подчеркивали ее точеную фигурку, красивые ноги. А когда Джессика тряхнула головой, укладывая смоляные волосы под пилотку, Стронг залюбовался смуглой сотрудницей. Глаза заблестели, замаслились. Бескровные тонкие губы долговязого генерала сложились в улыбку, он мягко произнес: — Свое заявление, сержант, принесете мне лично после ужина в кабинет. Я буду ждать. Ясно?

— Есть, сэр! — ответила Джесcика, приложив руку к пилотке.

Идя на выход по большому кабинету, машинистка оглянулась. Генерал махнул рукой. Пухлые губы Джессики с трудом выдавили улыбку.

Все послеобеденное время начальник разведки Верховного штаба допрашивал сотрудников канцелярии. Допрашивал лично, с пристрастием, без свидетелей, как и сержанта Питерсон. Генерал Стронг пытался найти улики халатности в служебных делах руководителя канцелярии, выбивал наветы. Кей пока не трогал. Отстранил от выполнения обязанностей без объяснения причины до возвращения Главнокомандующего из Вердена, которого ждал 16 декабря к обеду.

Военно-оперативная обстановка в Арденнах менялась катастрофически быстро. Несмотря на усилия разведки Верховного штаба собрать достоверные сведения о противнике, его продвижении и отразить на карте – не удавалось. Из штаба Брэдли пришло подтверждение о захвате немцами Бастони, а также о стремительном наступлении на Намюр и Динан. Дивизии 5-й и 6-й армий Вермахта и СС быстро продвигались к мостам через Маас. Но Стронг не знал, как далеко зашли в глубь фронта передовые отряды бошей. Свои просчеты генерал решил свалить на якобы тайную сеть немецких диверсантов, внедрившихся в Верховный штаб, в частности, в канцелярию и передавших бошам секретные сведения. Этим он хотел объяснить неудачи на фронте, а также небывалую осведомленность немцев о расположении американских частей в первый день наступления.

Допросив машинисток и, выбив из них ложные показания, он до прибытия главнокомандующего приостановил работу канцелярии и отстранил от выполнения обязанностей лейтенанта Соммерсби Морган по подозрению в предательстве.

Генерал армии Эйзенхауэр появился раньше ожидаемого времени в 11 часов утра. Он не стал отдыхать в Сен-Жерменском дворце после длительной поездки, а сразу прибыл в Версаль. Приняв доклад дежурного по штабу, он устало, слегка прихрамывая, поднялся на второй этаж. Айк, идя мимо канцелярии, не услышал бойкой стрекотни машинок. Это его удивило. — Где лейтенант? — бросил генерал с порога, заглянув в комнату.

— Лейтенант?… — смутилась сержант Питерсон, не зная, что ответить. Но через несколько секунд Джессика собралась, робко проронила: — Сэр, Кей отстранена от работы. Я вместо нее.

— Отстранена? Кем? — еще более удивился Эйзенхауэр, с трудом справляясь с нахлынувшей волной негодования и злости.

Джессика подняла голову, набрала воздуха и уже смелее заявила: — Сэр! Начальник разведки штаба генерал Стронг, отстранил лейтенанта за недоверие.

— Стронг? Что здесь произошло, черт побери?

Генерал армии развернулся, не вступая в дальнейший разговор с машинистками, широко ступая, позабыв о хромоте, шумно ворвался в кабинет. Схватил телефонную трубку прямой связи с дежурным по штабу, бросил холодно: — Срочно ко мне генерала Стронга с докладом. В 12 часов провожу совещание. Прибыть генералам: Смиту, Хьюзу и Уайтли.

— А как же ваш второй завтрак, сэр? А мероприятия праздничного дня? Сегодня воскресенье, состоялась свадьба наших сотрудников.

— К черту завтрак, майор! Праздник отменяется. Молодым теперь не до нас. Все будут мобилизованы на фронт. Выполняйте!

— Есть, сэр… — дежурный растерянно положил трубку. Из кабинета главкома шли короткие сигналы.

Через десять минут в кабинет Айка постучали.

— Войдите! — крикнул Айк, сдвинув брови.

Начальник разведки Верховного штаба генерал-майор Стронг появился, как обычно, чисто выбритым, в выглаженной форме, в безупречно начищенных туфлях. Наклоном головы приветствовал главнокомандующего. Айк не подал ему руки.

— Кеннет! — сдерживая гнев, сразу обратился Эйзенхауэр к начальнику разведки. — У меня к вам три вопроса. Первый, вы готовы полно доложить на совещании о текущей обстановке в Арденнах? Второе, вы готовы изложить свою точку зрения на провалы вашей службы в информировании командования разведданными, а также выдать заключение по вопросу невероятной осведомленности немцев о расположении наших войск в первый день наступления? Третье, где мой личный секретарь? Почему лейтенант Соммерсби Морган вами отстранена без моего ведома и разрешения?

— Сэр, разрешите присесть?

— Пожалуйста, садитесь.

— Айк, буду краток, у нас нет времени вести пространный диалог.

— Согласен, говорите.

— Чтобы быть точным, у меня нет с собой оперативной карты. На совещании я доложу последние разведданные. Скажу прямо, обстановка меняется ежечасно. Уже подлинно известно, что противник захватил Бастонь. Забегая наперед, можно с большой уверенностью предположить, что немцы сумеют форсировать Маас.

Эйзенхауэр сжал кулаки, угрожающе засопел, но смолчал, услышав первые фразы начальника разведки.

— Успехи бошей в Арденнах я связываю с факторами, такими как: скрытая концентрацией сил, неожиданность наступления, проведение разведывательных мероприятий, введение новой тактики боевых действий с применением штурмовых батальонов из отчаянных коллаборационистов и танковых бригад. По работе канцелярии доложу следующее. Лейтенант Кей Соммерсби Морган отстранена мной от штабной работы до выяснения некоторых обстоятельств. После глубокомысленных рассуждений и бесед с ее подчинёнными я пришел к выводу, что Морган причастна к утечке секретной информации, проходящей по линии вашей канцелярии. Сотрудники не отрицают, что она не могла не видеть оперативных карт и сведений расположения наших частей в прифронтовой зоне и тем самым…

— Подождите, — вскрикнул Айк, трясясь от возмущения, перебивая Стронга.

Опершись о стол, Эйзенхауэр тяжело поднялся с кресла. Он почувствовал сильную головную боль. Сверля британца недружелюбным взглядом, выдавил: — Кеннет, вы в своем уме? Вы даете отчет своим словам? Вы подозреваете Кей в предательстве? Вы считаете, что от нее исходит утечка информации?

— Да, сэр, — голос генерала вибрировал от волнения. — Вот донесения сотрудников. Можете ознакомиться с ними, — пальцы генерала мелко подрагивали, когда он доставал заявления машинисток. — Пожалуйста.

— Хорошо, я их просмотрю, — произнес глухо Айк, не глядя на записки. — То, что вы говорите, генерал, это невероятно. Это ложь! Я лично знаком с биографией лейтенанта. Кей Морган два года со мной. Я ни разу не замечал с ее стороны даже намека на то, чтобы она интересовалась сведениями, превышающими ее должностные полномочия. Я доверяю своему секретарю полностью. То, что вы предполагаете, это клевета, — глаза Айка становились ледяными, в голосе появился металл. — Повторяю, это ложь и клевета. Вы не представляете на что вы покусились. Кей… — Эйзенхауэр сдвинул брови, придвинулся вплотную к Стронгу, — дорога мне не только как специалист… Если ваши сведения не подтвердятся, генерал, готовьтесь к отправке в Британию. Вы свободны. Жду вас на совещании через час…

Когда Стронг удалился, Эйзенхауэр бегло прочел объяснительные записки сотрудников канцелярии. Содержание записок у всех было одинаковое. Машинистки делали предположения о том, что лейтенант Морган могла выносить или давать приказания кому-либо вынести копии печатных секретных документов. Выводы не подкреплялись фактами, были безосновательные, что разозлило Айка.

— Негодяй! — прорычал генерал. — Все неудачи хочет повесить на Кей. Какая глупость!

Главком решительно поднял трубку прямой связи с дежурным по штабу.

— Клирк! — обратился он к офицеру, — пошлите немедленно дежурную машину за лейтенантом Кей Морган. По прибытии секретарь пусть явится ко мне. Выполняйте.

— Слушаюсь, сэр.

Через двадцать минут в кабинет Верховного главнокомандующего вошла Кей: тихая, осунувшаяся, с опущенной головой. На глазах застывшие слезы.

— Подойди ближе, Кей, — вымолвил генерал дрогнувшим голосом.

Кей подняла голову, взглянула робко на Айка. Глаза девушки выражали внутреннюю боль, привязанность к своему кумиру, но одновременно протест и возмущение. Враждебности не было.

Нет, она не предатель, утвердился мыслью главком.

Не отрывая взгляда, Айк грубо отодвинул кресло, с распростертыми руками подался навстречу к любимой. Кей сделала несколько шагов вперед. Подхваченная сильными руками, прижалась к Айку. Знакомый, тонкий аромат дорогих сигар сразу напомнил: она в безопасности. Не сдерживая больше слез, Кей разрыдалась. Громкие всхлипывания были слышны даже в канцелярии. Секретарши моментально притихли, остановив работу. Всем было интересно услышать, что происходит в кабинете главнокомандующего.

— Все, все, не плачь, — прошептал Айк, поглаживая Кей. — Я разберусь. Я обязательно разберусь. Я верю, что ты непричастна к злопыхательствам Стронга.

— За что, Айк? — всхлипывала Кей, вытирая слезы кулачком. — Я ни в чем не виновата перед тобой, перед народом. Я люто ненавижу бошей, как и ты. Они отняли у меня Томаса. Они хотят отнять тебя. Это подло, подло обвинять меня в измене. Я тебе верна, Айк! Ты мне должен верить, — Кей откинула голову и выплеснула весь ультрамарин широко открытых, преданных глаз. — Ты мне веришь, Айк?

Эйзенхауэр чуть не задохнулся от вспыхнувших чувств нежности, жалости и любви к Кей, настолько сильные эмоции всколыхнул девичий взгляд, настолько она выглядела несчастной и кроткой.

— Верю! — прошептал генерал и впервые без усмешки коснулся губами пухлых, обветренных губ девушки. Поцелуй был коротким, трогательным. Когда Айк отстранился, губы Кей потянулись за ним, но затем раскрылись в улыбке. Девушка стояла и улыбалась. Улыбалась как ребенок, счастливой, наивной улыбкой, которого спасли от злого дяди. Улыбалась с закрытыми глазами, чтобы продлить еще на мгновение то состояние покоя и счастья в котором она пребывала, прижавшись к Айку.

Айк легонько дотронулся ладонью до щеки Кей, смахнул застывшую слезинку, проронил мягко:

— Иди, детка, работай. Тебя больше никто не обидит…

Совещание началось с небольшим опозданием по просьбе начальника оперативного отдела верховного штаба генерала Уайтли. Время понадобилось для нанесения последних оперативных данных на карту Верховного главнокомандующего.

Эйзенхауэру понадобилось несколько секунд сосредоточиться на карте, чтобы понять насколько удручающим становится положение в Арденнах. Стоя у огромной операционной карты он видел мощные клинья немецких танковых дивизий врезавшихся глубоко в расположение армий Брэдли. 21-я группа разрублена надвое. Немцы стремительно двигались к Маасу, подтягивая резервы. Лицо еще больше посмурнело, когда он увидел, что Бастонь пала, а ее защитники попали в плен вместе с остатками разбитого 506-го полка 101-й парашютно-десантной дивизии. 502-й полк под Маршем сдерживал натиск 21-й танковой дивизии Вермахта, рвущейся к Намюру.

Эйзенхауэр сумрачным взглядом обвел притихших руководителей Верховного штаба. Остановился на генерале Стронге, жестко произнес: — Когда корабль тонет, с него бегут первыми крысы. Их появление на палубе вызывает невообразимую панику среди матросов. Вместо того, чтобы спасать судно, иногда матросы, поддавшись панике, тонут вместе с кораблем. Мне очень жаль, что среди генералов Верховного штаба появился паникер в лице начальника разведки. Генерал Стронг! — Эйзенхауэр повысил голос и ожег презрительным взглядом англичанина. — Вы, вместо того, чтобы заниматься действительной организацией разведывательной работы отдела, анализом разведдонесений и выдачей грамотных решений, в мое отсутствие занялись поиском врагов среди сотрудников штаба. Сэр, вы паникер! Вы создали неприемлемые условия для работы канцелярии и всего штаба в это тревожное время.

Стронг вскочил, как ошпаренный, вытянулся. Лицо генерала приобрело цвет перезревшего помидора. Он хотел что-то сказать в свое оправдание, но Айк махнул рукой, добавил:

— Я не буду слушать ваши бредни по поводу тайных агентов Абвера или Шелленберга, затаившихся в нашем штабе, особенно среди этих двадцатилетних сотрудниц канцелярии, тем паче в лице моего личного секретаря. Я прочел объяснительные записки машинисток. Ни одного вразумительного довода, кроме наветов на лейтенанта Морган. Думаю, сотрудники канцелярии нам все расскажут каким методом вы добились их так называемого признания. Я вас не отстраняю от выполнения обязанностей лишь потому, что нет времени на эту процедуру. Лучшее разрешение вашего вопроса – это написание рапорта о переводе в штаб английского военного ведомства. Садитесь, генерал и подумайте над моим предложением.

Стронг пришел быстро в себя от морального нокаута. — Сэр! — обратился он Айку, продолжая стоять. — Пока я начальник разведки, выслушаете меня.

— Хорошо, Кеннет, говорите, — Эйзенхауэр опустился в кресло, положив руки на стол, скрестил пальцы. — Слушаю вас.

Генерал сделал важный вид, приподнял голову, выдержав паузу, начал говорить.

— Сэр! Возможно мои выводы вам показались очень строгими, но мерами безопасности пренебрегать нельзя, даже Верховному главнокомандующему. Разведка ВШСЭС выяснила, что немцы организовали специальную группу англоговорящих немецких солдат, одели их в американскую форму, дали им захваченные американские джипы и забросили их глубоко за американскую линию фронта. В задачу их входит распространять ложные приказы, заражать солдат паникой, захватывать мосты и развилки дорог. Кроме того, распространен слух, и он подтвержден пленными диверсантами, что главная миссия групп – убить Верховного главнокомандующего, то есть вас, сэр. — Кеннет сделал ударение на местоимении «вас» и впился маленькими серыми глазками в Эзенхауэра.

Айк усмехнулся, дав понять, что это песня ему знакома, не перебил генерала.

— Вы напрасно усмехаетесь, сэр, — злился Стронг. — Именно по этой причине я стал чрезмерно осторожен в своей работе. Везде во дворце выставил караулы с пулеметами, усилил контрольно-пропускной режим. Я ставлю под подозрение любые проявления халатности и беспечности. Никому не даю спуску. Выяснено доподлинно, что сотрудники канцелярии выносят иногда печатную бумагу, поэтому я и сделал вывод о возможной утечке секретных данных и сделал упор на лейтенанте Морган, так как она является их руководителем. Мое твердое убеждение: за провалы и ошибки должен отвечать руководитель, а не пешка. Поэтому велся допрос с пристрастием, возможно я переусердствовал.

— Кеннет, вы говорите правильно, — вступил в разговор начальник штаба генерал Смит. — Скажите, вы сами руководствуетесь данными принципами? Вы нас убаюкали, что наступления бошей в Арденнах не будет. Кроме того, вы не дали вразумительного ответа откуда немецкому командованию до наступления были известны секретные стратегические объекты 1-й армии. По этой причине генерал Ходжес захвачен в плен. Не пора ли вам, как начальнику разведки, ответить за провалы отдела?

Стронг дернулся, посмотрел ошалелыми глазами на генерала Смита, взвизгнул: — Это черт знает, что? Вы все сговорились против меня. Да, я отвечаю за разведку объединённых сил! Да, с меня прежде всего спрос! Но доклады с мест не подтверждают проникновения немецких агентов в наши структуры. Вот я и ищу их здесь в штабе.

— Нашли? — выдавил Эйзенхауэр с издевкой.

Стронг засопел как паровоз, раздувая ноздри, ответил с озлоблением: — Нет, сэр!

— Тогда как понимать вашу возню, Кеннет?

— Сэр, это моя ошибка. Анализ найденной печатной бумаги у сотрудниц канцелярии не подтвердил подлинности копий секретных документов. Это были неиспользованные, чистые листы.

— Что? — Смит и Уайтли переглянулись, повернули головы к Айку, ожидая реакции на признание Стронга.

Глаза Айка блестели, он повеселел.

— С этого надо было начинать, генерал, — произнес главком. — Но это не все. Меня интересуют общие выводы расследования. Каким образом враг получает данные о расположении наших частей?

Стронг затанцевал на месте, растерялся, загнанный в угол, а затем окинул генералитет потухшим взглядом, выпалил:

— Я не понимаю откуда боши черпают развединформацию! Я не понимаю, как они узнают о местах дислокаций наших штабов, войск, об их маршрутах передвижения. Это выше разума! Это мистика! 101-я парашютно-десантная дивизия разбита не силой духа бошей и его оружия, а из засады. Враг как будто бы знал наперед где будет проходить дивизия и устроил засаду. Боюсь подумать, но видимо, это факт: боши знают расположение наших аэродромов, хранилищ и частей постоянного базирования лучше нас. Они каким-то образом узнают наши планы, направления ударов, перемещения войск. Мой отдел с ног сбился, пытаясь разгадать эту тайну, но тщетно, — генерал Стронг развел руками. — Тщетно, господа. Тщетно!

— Да…! — Смит почесал лысый затылок. Мистика, говорите… Ерунда. Работать надо лучше, а не машинисток щупать в кабинете во время опроса.

Стронг побледнел, сжал кулаки, выкрикнул в лицо Смиту: — Я сказал, это была моя ошибка!

— Тише, Кеннет, не ершитесь, — отреагировал Смит спокойно на вопль Стронга. — Лучше доложите свои соображения, как начальник разведотдела Верховного штаба.

— Какие соображения? Нас может спасти только ясная погода, а значит наша авиация. Остается ждать и просить у господа ясной погоды. Вот соображения! — выдохнул порывисто Стронг.

— И все же? — не успокаивался начальник штаба.

Стронг бросил взгляд на карту, присмотрелся щурясь, успокоив дыхание, ответил:

— Нужно срочно переподчинить маршалу Монтгомери все войска, расположенные севернее Арденн, так как связь с 1-й армией сильно затруднена. Генерал Брэдли сохраняет за собой 3-ю армию, Монтгомери получает 1-ю и 9-ю армии. Это мой главный вывод.

Эйзенхауэр вскинул брови, взглянул более доброжелательно на Стронга, задумался.

Обстановка очень серьезная, нужно предпринимать срочные меры. Стронг здесь прав. Но как не хочется переподчинить армии, обращаться к британцам за помощью для собственного спасения. Но другого выхода нет. Связь с первой армией практически отсутствует. Немцы двумя направлениями рвутся к Маасу. Что делать?

— Я согласен с выводами Стронга, — произнес Айк без настроения. — Другого выхода нет. Генерал Смит, позвоните немедленно Брэдли, отдайте распоряжение. Звоните из моего кабинета.

Командующего 12-й группой армий нашли быстро. Он и слышать не хотел о перекройке войск. Смит убеждал командующего: — Это логично, Брэд, — кричал он в трубку. — Монти возьмет ответственность за все войска к северу от выступа, а вы будете командовать теми, что к югу.

— Это неправильно, — убежденно возражал Брэдли. — Подобное изменение дискредитирует американское командование. — Мне трудно возражать, — добавил он. — Если бы Монти был американцем, я безусловно бы согласился с вами. Я хочу лично говорить с Айком, предайте ему трубку.

Эйзенхауэр взял трубку без желания, он думал Смит без него решит этот больной вопрос, не вышло. Не успев сказать слова приветствия, как из Люксембурга донеслась, словно пулеметная очередь, гневная тирада Брэдли.

— Видит бог, Айк, я не смогу отвечать перед американским народом, если ты сделаешь это, — кричал с сожалением в конце командующий. — Я ухожу в отставку.

Эйзенхауэр побагровел, засопел как бык перед схваткой с тореадором, выдавил яростно: — Брэд, это не ты, это я отвечаю перед американским народом. Твоя отставка ничего не изменит.

Но Брэдли не унимался, защищал свою группу. Айку надоели уговоры, он без угроз заявил: — Это мой приказ, Брэд, ты его выполнишь. Лучше подумай, когда ты сможешь провести контратаку 3-й армии Паттона с максимально ударной силой, — и бросил трубку.

Айк опускался медленно в кресло, проворачивая в голове сложный разговор с Брэдли. «Он поступает правильно, другого выхода нет. Брэд выполнит его приказ, перебесится.

Смахнув несколько капель пота со лба, вновь взял телефонную трубку.

— Соедините с Монтгомери, — приказал главком.

Связь была неустойчивой. Но Монтгомери в Брюсселе услышал все, что ему хотелось услышать, а именно, то, что Айк подчиняет ему 1-ю и 9-ю армии. Это была его победа над Айком.

После сильного эмоционального разговора с командующими групп Эйзенхауэр подошел к серванту, налил немного виски, выпил залпом. Генералам не предложил. Вернулся к столу. В глазах была тревога и усталость. Взглядом невольно прошелся по карте, затем остановился на поджаром генерале с выразительными, бегающими глазами.

— Генерал Уайтли, вы, что молчите? Слушаю ваши предложения, — бросил Айк раздраженно в сторону начальнику оперативного отдела штаба.

Генерал поднялся. Без суеты, спокойно подошел к карте, указкой очертил район Бастони, заговорил: — Я подчеркиваю еще раз, в чьих руках Бастонь, тот и победитель в Арденнах. Смотрите. Немцы наступают узкой полосой. Дорог явно не хватает, чтобы своевременно доставлять боеприпасы и прибывающий личный состав. Боши сделали ставку на один основной удар 5-й танковой армии. Под командованием Мантойфеля сосредоточены огромные силы. С флангов его поддерживают: на севере – войска 6-й урезанной танковой армии СС Дитриха, на юге – дивизии 7-й армии Бранденбергера. По нашим данным подтягиваются к Бастони бригадные соединения армии генерала Вейндлиха. В основном немецкие войска проходят через Бастонь.

Нужно захватить этот архиважный узел, тем самым разрезать бошей пополам. Для этой цели нужно ускорить контрнаступление с юга 3-го армейского корпуса, 3 армии Паттона. С севера, Монтгомери, сдерживая, переподчиненными армиями натиск бошей, предпринять контрнаступление 7-м и 5-м армейскими корпусами.

По узким лесным дорогам дивизии бошей растянутся на десятки километров, что сорвет их наступательный порыв. Генералу Хорроксу силами 30-го британского корпуса атаковать передовые части, рвущиеся на Динан и Намюр. Даже форсировав Маас, наступление немцев заглохнет без своевременного подкрепления. Здесь и погода установится. Кроме того, нам нужны новые дивизии из Штатов. Резервы объединённых сил исчерпаны. Можно перебросить войска с других направлений, но на это надо время. Последнее, — Уайтли отвернулся от карты и, глядя на Эйзенхауэра, добавил: — Нужно просить русских ускорить наступление на Восточном фронте. Немцы храбрятся потому, что молчат русские. По этой причине они сумели перебросить четыре дивизии с Восточного фронта и русские не отреагировали. Но это уже прерогатива президента США и премьер-министра Англии.

— Хорошо, Джон, спасибо за предложения. Наступление на Бастонь с южного и северного направлений утверждаю. Бедел, — Айк обратился к начальнику штаба Беделу Смиту. — Оформите соответствующий приказ, исходя из предложений Уайтли. Включите пункт, чтобы все обеспечивающие части занялись обороной мостов. Всех на передовую. Подчеркните жизненную важность того, чтобы ни один мост через Маас не попал в руки врага. Особенно подчеркните в приказе, что мы не можем удовлетвориться одним только отпором. Покинув хорошо защищенные укрепления, противник дает нам шанс превратить его авантюру в сокрушительное поражение. Пусть каждый постоянно помнит о главной цели – уничтожать врага на земле, в воздухе, везде уничтожать…

К концу первой недели сражения обстановка для американцев резко ухудшилась. Немецкие танковые дивизии, разрезав фронт на глубину до ста километров, с двух направлений подошли к Маасу.

3-й королевский танковый полк 30-й бригады Хоррокса, подошедшие в спешном порядке части 2-й танковой американской дивизии не смогли остановить 2-ю танковую дивизию Вермахта и были разгромлены под Селью. Отступив к Динану, остатки американских и британских сил, как и наспех собранное ополчение, попали в окружение и сложили оружие. 20 декабря Динан пал. В Намюре продолжались кровопролитные бои. Сбить наступательный порыв немецких танковых дивизий защитникам не удавалось. 21 декабря штурмовики Отто Скорцени решительным броском захватили второй стратегически мост через Маас. Утром 22 декабря Намюр был оккупирован силами Вермахта.

Бастонь оставалась по-прежнему в руках немцев, обеспечивая беспрепятственное продвижение танковых и моторизованных колон на запад.

Генерал Брэдли, обиженный на решение о передаче 1-й и 9-й армий фельдмаршалу Монтгомери, Айку не звонил, готовился неторопливо к контрнаступлению с юга на Бастонь силами 3-й армии.

Монтгомери наоборот, словно Христос, пришедший освободить храм от менял, разъезжал по штабам приданных армий, наводил показной порядок, детально не вникая в положение американцев. В разговоре с Эйзенхауэром требовал дополнительные американские соединения, назначения командующим всеми сухопутными силами экспедиции, так как считал, что атака Паттона будет недостаточной и ему одному придется разбираться с 5-й и 6-й армиями противника. Докладывая начальнику Имперского Генерального штаба Великобритании Бруку, он писал, что американцы счастливы, что нашелся человек, от которого можно получить твердые приказы.

Разногласия в высшем руководстве экспедиционных сил обострились настолько, что генералы в разговорах порой переходили на взаимные оскорбления. Генерал Паттон, сетуя на осторожность Монти, требовал от Брэдли надавить на британцев, чтобы те вели более решительную подготовку к контрнаступлению, обозвав Монтгомери «маленьким усталым пердуном», который не умет рисковать и грозился начать наступление в одиночку. Однако воздержался, согласившись начать операцию, как только восстановится погода.

…Эйзенхауэр потер виски, чувствуя новый приступ головной боли. Черт, устал. К вечеру опять подскочило давление, подумал он. Взглянул на настольные часы мастера Буля: инкрустированные, с мозаичными узорами, витиеватыми ножками – они были украшением большого рабочего стола главнокомандующего. Часовая позолоченная стрелка подходила к римской цифре 9. Айк приподнялся, хотел было уходить, но что-то вспомнив, сел в кресло.

— Писать письмо в Военное ведомство сейчас, не завтра, именно сейчас, — приказал себе. — Письмо пойдет в Штаты утром .

Нажал кнопку вызова секретаря.

Кей прибежала сразу.

— Что случилось, Айк? Канцелярия уже закрыта. Я могу чем-то помочь? — спросила девушка. В голосе тревога, но взгляд теплый, доброжелательный.

— Случилось, Кей, — выдохнул Айк с горечью, — неделю назад случилось.

— Что я должна делать?

Генерал оперся руками о стол, поднялся. Не глядя на секретаря, бросил мрачно: — Садись за машинку. Напишем письмо в Военное ведомство.

Угрюмый вид Айка подстегнул секретаря. — Слушаюсь, сэр! — ответила Кей и торопливо прошлась к маленькому столику, где стояла пишущая машинка. Заменила ленту, заложила лист бумаги. Подняв глаза, сказала коротко: — Я готова!

Эйзенхауэр, прихрамывая на правую ногу, подошел к столику, задумался. Девушка не сводила глаз с кумира, ждала, когда заговорит Верховный главнокомандующий.

Эйзенхауэр сжал голову руками, вновь помассировал виски, произнес глухо первую фразу.

Пальцы Кей: тонкие, красивые, с коротко подстриженными розовыми ногтями, моментально побежали по клавиатуре, медленнее чем у опытных ремингтоновских барышень начала XX века, но достаточно быстро, чтобы поспевать за речью Айка. Задвигалась каретка, строчки ложились четкие, ровные, одна за другой.

Фразы Айка звучали тихо. Но Кей хорошо улавливала слова, не переспрашивала.

— Несмотря на принятые меры, — печатала секретарь, шевеля незаметно губами, — остановить продвижение немецких танковых дивизий не удалось. Введенные в бой резервы, по непонятным причинам, попали в засады и были атакованы противником.

82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии понесли огромные потери, не выполнив поставленные задачи.

— Новый абзац, — Айк сделал небольшую паузу, обдумывая текст письма, прохаживаясь по кабинету. — Пиши дальше… Противнику удалось на Арденнском участке фронта, создать группу войск, превосходящую наши войска по численности личного состава и бронетехники. Такое положение стало возможным после прибытия с Восточного фронта трех танковых дивизий (9-й, 11-й Вермахта и 10-й дивизии СС) и одной моторизованной дивизии и двух дивизий из Норвегии. Кроме того, прибывают новые отмобилизованные и полностью укомплектованные ударные танковые соединения нового бригадного типа, ранее не отмеченные на театре военных действий. Соединения оснащены средними танками массового производства. К ним приданы штурмовые и диверсионные батальоны, обученные для ведения боевых действий в городских условиях. Бригады мобильны, обладают высокой ударной мощью и могут самостоятельно решать боевые задачи. Успеваешь?

— Да, сэр.

— С горечью сообщаю, — Айк скривился, сделав новую паузу, подошел к серванту и выпил обезболивающий порошок. Через минуту продолжил диктовать.

— С горечью сообщаю, — повторил он, — что под натиском новых танковых соединений, пришлось оставить города Динан и Намюр, не удержав мосты через реку Маас, тем самым открыв дорогу врагу на Брюссель и Антверпен.

Считаю первостепенным делом, немедленно пополнить экспедиционные силы тремя-четырьмя дивизиями, из них хотя бы, двумя бронетанковыми из числа стратегического резерва.

Военному ведомству, политическим кругам Штатов и Британии необходимо организовать переговоры с русскими по подготовке и начале ими крупномасштабного наступления на Восточном фронте в ближайшее время. Подчеркиваю – в ближайшее время. Желательно на Берлинском направлении. Это заставило бы противника остановить наступление, свернуть авантюрную операцию в Арденнах. Предлагаю возглавить военную миссию в Москву главному маршалу авиации Британии Теддеру… Маршалу авиации Артуру Теддеру.

Успела напечатать? — на Кей устремились серьезные, с красными прожилками, невероятно усталые глаза Айка.

Девушка оторвала голову от машинки, подняла пальчики, взглянула с улыбкой на генерала. — Да, Айк, успела. За два года, что, — она замялась, ей вдруг захотелось произнести: — «Что я с тобой, любимый», — но справившись с нахлынувшим волнением в груди, произнесла: — Что я с вами, сэр, я разбираю ваши слова, произнесенные, даже шепотом.

Губы Айка дрогнули, раскрылись в улыбке. Взгляд оживился. — Тогда закончим письмо, детка. Печатай. — Уповаю на высшие силы, силы американского оружия и… и…

— Ясную погоду, Айк

— И ясную погоду…

ГЛАВА 13

3 января 1945 года. Москва. Кремль. Кабинет Сталина

Иосиф Виссарионович Сталин неторопливо поднялся из-за стола. Лицо вождя красноватое, слегка побитое оспинами, выражало расслабленное довольство.

— Проходы, Лаврентий, присаживайся, разговор хороший есть, — сказал он, вошедшему Берия, указывая на стол заседания.

Мажорное настроение Сталина моментально передалось наркому НКВД. Лицо комиссара просветлело. Берия не знал причины вызова и был готов к любому развитию диалога со Сталиным.

— Спасибо, товарищ Сталин, — ответил приветливо он. Подойдя к вождю, с должным подобострастием пожал протянутую вяло руку.

— Ты смотри, Лаврентий, неплохо у нас получается, — продолжил разговор Сталин. — План "Антиольбрихт" сработал. Американцы и англичане поджали хвосты, бегут, отступают. Куда подевалась их хваленая выучка?

— Иначе и быть не могло, Иосиф Виссарионович. Не тот силен, кто бряцает оружием, а тот, кто проявляет хитрость и смекалку на поле брани.

— Ты это о немцах говоришь? — усмехнулся Сталин. Брови Верховного Главкома чуть сдвинулись, но серые глаза не потемнели.

— Нет, Иосиф Виссарионович, — не смутился Берия. — Что бы немцы делали в Арденнах без вашей мудрости.

— Хорошо сказал. Но нельзя допустить немецкого усиления. Западный фронт разорван. Танки Мантейфеля под Брюсселем и Антверпеном. Нанесен серьезный удар на Северном Эльзасе. Вот-вот падет Страсбург. Правильно ли мы поступили, Лаврентий, позволяя немцам так далеко продвинуться в своем наступлении? Фашисты – наши непримиримые враги. Только полный разгром и капитуляция гитлеровской Германии устроит нас. Чай будешь?

— Спасибо, Иосиф Виссарионович.

— Значит, будешь.

Сталин поднял трубку прямой связи с секретарем, сказал негромко: — Принесите два стакана чая и печенье «Большевик»…

— Не понимаю англичан, — возобновил разговор Сталин, неторопливо помешивая сахар в тонкостенном стакане и разглядывая рельефную чеканку кремлевских курантов на серебряном подстаканнике. — Все хитрят англичане, коварные планы вынашивают, а когда подожмет, обращаются к нам за помощью. Вот смотри, Черчилль письмо прислал. Слушай, что пишет.

Сталин отпил немного чая и, отставив стакан в сторону, стал читать медленно вслух послание английского премьера:

ЛИЧНОЕ И СТРОГО СЕКРЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ г-на ЧЕРЧИЛЛЯ МАРШАЛУ СТАЛИНУ

На Западе идут очень тяжелые бои, и в любое время от Верховного Командования могут потребоваться большие решения. Вы сами знаете по Вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы. Генералу Эйзенхауэру очень желательно и необходимо знать в общих чертах, что Вы предполагаете делать, так как это, конечно, отразится на всех его и наших важнейших решениях. Согласно полученному сообщению наш эмиссар главный маршал авиации Теддер вчера вечером находился в Каире, будучи связанным погодой. Его поездка сильно затянулась не по Вашей вине. Если он еще не прибыл к Вам, я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января и в любые другие моменты, о которых Вы, возможно, пожелаете упомянуть. Я никому не буду передавать этой весьма секретной информации за исключением фельдмаршала Брука и генерала Эйзенхауэра, причем лишь при условии сохранения ее в строжайшей тайне. Я считаю дело срочным.

3 января 1945 года.

(в действительности написано 6 января 1945 г)

Ты видишь, помощи просит Черчилль, считает дело срочным, — отложив письмо, подвел итог Сталин. — Президент США тоже прислал письмо в таком же духе. Что скажешь, Лаврентий? Я пригласил и других членов Ставки. Хочу послушать и их мнение.

Берия снял пенсне, стал протирать специальной ветошью стекла, хотя они были чистыми. Протирая стекла, нарком обдумывал вопрос Сталина.

— Что молчишь, Лаврентий? Говори прямо. Ты инициатор операции "Антиольбрихт" тебе и отвечать первому.

Берия надел пенсне, взглянул в глаза Сталину, произнес с волнением: — Я так думаю, Иосиф Виссарионович, что из двух зол выбирают наименьшее. Надо помочь американцам и англичанам. Гитлер может возомнить себя новым Наполеоном. Разбив союзников, он перебросит западные дивизии против нас. Этого допустить нельзя. Да и наши генералы засиделись. Надо предпринять наступление.

— Хорошо, Лаврентий. Я тоже так думаю. А что, перебежчик, этот Ольбрихт, как он себя ведет?

— Хорошо ведет, Иосиф Виссарионович. Нам известны все предпринимаемые Вермахтом шаги. Полученные разведданные ложатся на стол в генштаб. Правда, немецкий провидец выставил новые условия.

— Что еще за условия? — густые брови Сталина сошлись на переносице. — Говори, — мрачно выдавил он.

— Наша агентура докладывает, что немец хочет встретиться в Берлине со своей потаскушкой. Он предвидит скорое падение Рейха. Считает, что это его последний шанс увидеться с любимой женщиной.

— Хорошо, что предвидит. А когда капитуляция Германии он не говорил?

— Говорил. Берлин падет в конце апреля, Иосиф, Виссарионович. Будет подписание акта о полной и безоговорочной капитуляции фашистской Германии.

— Ишь ты, провидец…

Сталин поднялся, раскурил трубку и стал шаркающими шагами ходить по кабинету, находясь в раздумье. Берия тоже вскочил, внимательно следил за вождем, пытаясь по его жестам и словам понять настроение Верховного. Сталин вдруг остановился и взглянул на своего верного помощника с улыбкой, тихо произнес: — Лаврентий, хочу поручить тебе еще одно важное дело.

— Слушаю вас, Коба, — Берия подался вперед. Лицо наркома стало покрываться пятнами от напряжения. Взгляд сосредоточенный.

— Я думаю преподать еще один урок англосаксам. Нужно показать широчайшие возможности нашей разведки. Пусть этот Ольбрихт, при содействии посланной группы, доставит в Москву Гитлера. Это ускорит нашу победу. Справишься с этой задачей? — Сталин в упор смотрел на Лаврентия Берия. Взгляд не тяжелый, в глазах лукавинка. — А встречу с Дедушкиной организуй…

Берия оторопел, глаза округлились, отчего свалилось пенсне. Ладони рук моментально вспотели.

— Ты что, Лаврентий, кол проглотил? — усмехнулся Сталин, поглаживая усы концом трубки, ожидая ответа.

— Думаю, Иосиф Виссарионович, — произнес Берия в замешательстве.

— Садысь, Лаврентий, не нервничай. Я пошутил.

Нарком взглядом проводил Сталина до его кресла, не садился. Он понимал, что Сталин не шутит. Однажды, высказанная им мысль или задача вслух, вскоре будет проверена на предмет исполнения на очередных встречах.

— Я справлюсь, Иосиф Виссарионович, — произнес нарком твердым голосом.

Однако его слова заглушил телефонный звонок личного секретаря Сталина Поскребышева.

— Пусть заходят, — глухо ответил Сталин и взглянул на дверь.

Массивная дубовая дверь отворилась. В кабинет стали заходить, один за другим, члены Ставки Верховного Главнокомандования: Ворошилов, Буденный, Молотов, Жуков. Замыкал группу начальник оперативного управления Генерального штаба генерал армии Антонов. Левой рукой он прижимал папку с документами для доклада.

Глаза вождя: темно-серые, с прищуром, внимательно смотрели на входивших соратников. Властный, уверенный взгляд пронизывал каждого, словно рентгеном.

— Присаживайтесь, товарищи, — произнес Верховный. — Разговор серьезный есть.

Члены Ставки быстро усаживались за большой стол заседания, покрытый зеленым сукном. Рядом с Берия, сидевшим по правую руку от Сталина, уселись Молотов и Ворошилов.

Кивком головы Сталин поприветствовал генерала Антонова. Генерал торопливо подошел к Сталину, вытянулся.

— Вы подготовились? — тихо задал вопрос Сталин.

— Да, товарищ Сталин. Краткая справка готова.

— Хорошо, садитесь вместе с товарищем Жуковым, рядом с товарищем Буденным.

Тишина в кабинете воцарилась быстро. Члены Ставки ждали, что скажет их Верховный Главнокомандующий. Сталин медлил, обдумывал фразы, обводя строгим взглядом военных. Сталинский тяжелый взгляд немногие могли вынести, особенно в первые годы войны. Но в этот поздний январский вечер никто не отвел взгляда. Причин для неприятного разговора с первым лицом страны не было.

Постучав пальцами по телеграмме с грифом «особо секретно», Сталин заговорил. Фразы продуманные. Речь медленная, с акцентом. Голос глухой, с небольшой хрипотцой.

— Новый год, товарищи, принес большие неприятности нашим союзникам. Германия, начав наступления в Арденнах, успешно продвигается вглубь Бельгии. Стратегические мосты через реку Маас находятся в их руках, что позволяет им вести масштабную операцию по захвату Брюсселя и Антверпена. Кроме того, немцы нанесли серьезный, неожиданный удар в районе Страсбурга. Союзное командование в панике. Англо-американские войска отступают, потеряв стратегическую инициативу. В мой адрес идут секретные письма от президента США и премьер-министра Англии об оказании им помощи. Я собственно и собрал вас по этому вопросу. Хочу услышать ваше мнение. Позволить ли немцам дальше вести наступление или сбить их наступательный пыл своим мощным наступлением на Берлин?

Сталин сделал передышку. Взял трубку и стал набивать ее табаком, тем самым обдумывая дальнейший ход разговора. Раскуривать не стал. Отложил в сторону. Мрачно взглянул на притихших военных, продолжил речь.

— Мы приняли недавно трудное решение. Мы позволили Гитлеру снять несколько дивизий с Восточного фронта, а сами не проводили в это время крупных наступательных операций. Этим косвенно усилили группировку немцев на Западе. На то была причина: веская, основательная. Черчилль повел двойную игру. Он стал инициатором тайной операции «Немыслимое», направленной против Советского Союза. Нападение на СССР планируется на 1 июля. Коварство высшей пробы. Тайным замыслом Черчилль перечеркнул союзнические договоры. Теперь он просит нас о помощи. Вот это письмо, — глаза Сталина в гневе устремились на лежащий документ из Лондона. Вождь, протянув руку, пальцем несколько раз постучал по нему.

Сталин замолчал. Молчали и члены Ставки, понурив головы.

Вдруг Жуков поднялся из-за стола и, глядя Верховному в глаза, смело произнес: — Товарищ Сталин! Вы можете ознакомить нас с содержанием письма?

Пристальный взгляд маршала задел самолюбие первого лица страны. Сталин посуровел, но через несколько мгновений тень недовольства сошла с лица. Он спокойно сказал:

— Почему бы нет, товарищ Жуков. Вопрос серьезный. Вам готовить войска к наступлению. Кстати, солдаты получили подарки на Новый год?

— Да, товарищ Сталин! До каждой роты и батареи дошли подарки и поздравления от командования и тружеников тыла страны.

— Вот видите, товарищи! — Сталин улыбнулся. — Садитесь, товарищ Жуков. Советские люди делятся последним куском хлеба с армией. Все делают для фронта, для победы. Даже подарки собрали солдатам на Новый год. Поэтому, своим решением мы должны приблизить дату окончания войны.

— Добить зверя в его логове, вот наше решение, Коба, — бросил реплику Ворошилов и оглянулся на Молотова и Берия.

— Хорошо сказал, Клим. Послушай, пока, что пишет Черчилль.

Сталин взял письмо, медленно прочел вслух. Затем, не обращаясь к членам Ставки, разжег трубку, закурил, задумался.

Маршалы молчали, ожидали сталинского резюме.

Верховный, сделав несколько затяжек, произнес:

— Видите, товарищи, история пишется по нашему сценарию, какие бы палки в колеса империалисты ни вставляли. Мы никому не позволим вести с нами двойную игру.

Затем Верховный поднялся, прошел по ковру. Десятки глаз членов Ставки напряженно смотрели на согбенную спину, удалявшуюся в сторону окна. Вдруг Иосиф Виссарионович остановился, обернулся, сверкнув черными глазами, жестко обронил:

— Кто не со мною, тот против меня, и кто не собирает со мною, тот расточает…

Маршалы замерли. Тишина необычная. Мощный, кристально чистый бой Кремлевских курантов, ворвавшись в кабинет, поглотил слова: — Евангелия от Матфея, глава 12.

Когда куранты замолкли, Сталин плотнее задвинул шторы окна, выходящего на кремлевский двор и вернулся к столу заседания. Члены Ставки уважительно, даже подобострастно смотрели на Верховного Главнокомандующего.

— Что молчите? — буркнул Сталин недовольно, пробежавшись взглядом по лицам соратников. — Ви, товарищ Молотов, что скажете? Хроники сегодня не будет. И так понятно, что американцам и англичанам приходится туго.

Нарком иностранных дел торопливо поднялся, одернул на себе двубортный пиджак и немного заикаясь, глядя на вождя, сказал:

— Воп-прос серьезный, Иосиф Виссарионович. От него не отмах-хнешься. Время играет н-на руку Германии. Она наступает на Западном фронте, мы стоим, без-здействуем. Как бы пресса молчание наше не выдала за под-дыгрывание немцам?

— Спокойнее, товарищ Молотов, не торопитесь с выводами, — мрачно выдавил Сталин. — Вспомните лучше, что мы почти три года ждали открытия Западного фронта. Мы истекали кровью на Волге и под Курском, а союзники медлили, все выгадывали, не реагировали на наши просьбы. Только, когда мы разгромили всю восточную группировку немцев в операции «Багратион» и вышли к границам Европы, они ввязались в драку и то потому, чтобы успеть к разделу европейского пирога. Как понимать такую нерасторопность Америки и Англии?

Сталин резко поднялся из-за стола, не дав говорить Молотову добавил:

— Они хотели руками фашистской Германии раздавить нас. Не вышло! Они наши союзники потому, что им это выгодно! В этом суть империализма.

— П-победа над фашизмом будет об-бщей победой, Иосиф Виссарионович, — более взволнованно чем прежде вставил Молотов. — М-мое мнение, надо начать наступление.

— Хорошо, товарищ Молотов, садитесь. Мне понятно ваше мнение. Товарищ Буденный, что вы скажете?

Семен Михайлович Буденный неторопливо поднялся, расправил плечи, привычным жестом, крутанув правый ус, спокойно произнес:

— Пусть, товарищ Сталин, генерал армии Антонов доложит нам о подготовке войск к наступлению. Давайте послушаем его и примем решение. Немцы бросили все свои резервы на Западный фронт, вот тут нам и пойти в атаку.

— И порубить фашистов, как капусту, — съязвил Берия с улыбкой и оглянулся на Сталина.

Маршалы засмеялись. Улыбнулся и Сталин, проронил:

— Так и будет, Лаврентий. Бронированной лавиной погоним фрицев до самого Берлина. Я согласен с товарищем Буденным, послушаем, что скажет нам «шапошниковская» школа.

Сталин окинул потеплевшим взглядом генерала Антонова, с кем порой сутками засиживался за оперативными картами, доброжелательно произнес: — Доложите, товарищ генерал, Ставке о готовности войск к наступлению, только кратко.

Начальник оперативного управления Генерального штаба молодцевато поднялся, вытянулся. Быстро достал из папки оперативную записку и, не заглядывая в текст, твердым голосом стал докладывать:

— Товарищи! Оперативным управлением Генерального штаба разработаны две наступательные операции: Висло-Одерская и Восточно-Прусская. Для их проведения задействованы войска 1-го Украинского, 1-го, 2-го и 3-го Белорусских фронтов.

Согласно плану сосредоточения, войска 1-го Белорусского фронта начали выдвижение на вислинские плацдармы, с которых нанесут удары тремя общевойсковыми и двумя танковыми армиями, находящимися в 30–70 км восточнее Вислы. Стрелковые дивизии первого эшелона должны выйти к реке и переправиться на плацдармы к утру 8 января. Выдвижение должно закончиться к 9 января. Георгий Константинович может подробнее остановиться на этом вопросе.

— Не надо, — глухо выдавил Сталин, недовольно зыркнув на генерала Антонова. — Если понадобится, товарищ Жуков, нам доложит. — Продолжайте доклад.

— Войска 2-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского, — вновь заговорил генерал Антонов, — к утру 7-го января заканчивают сосредотачиваться на наревских плацдармах и будут готовы к боевым действиям.

Войска 3-го Белорусского фронта генерала Черняховского, согласно директиве, будут готовы к наступлению 8 января.

Войска 1-го Украинского фронта маршала Конева готовы перейти к наступлению 9 января. В настоящее время на сандомирский плацдарм выводится группировка в составе пяти общевойсковых армий, 3-й гвардейской и 4-й танковых армий, трех танковых корпусов.

Таким образом, Висло-Одерская и Восточно-Прусская операции могут начаться не позднее 10 января при сложившихся благоприятных погодных условиях. Если есть необходимость, товарищ Сталин, можно подойти к карте, где я наглядно покажу выдвижение войск на подготовленные плацдармы.

— Достаточно, товарищ Антонов. Мы с вами по-пластунски изучили всю карту. Я думаю, Ставка нам доверяет, — краешки густых, с проседью усов Сталина чуть приподнялись. Взгляд мягкий.

— Не только доверяем, Коба, но и полностью согласны с датой наступления.

— Ты, Клим, забегаешь наперед, — одернул Сталин беззлобно боевого соратника. — Ми поможем нашим союзникам. Но спешить нельзя, товарищи.

Иосиф Виссарионович вышел из-за стола и стал прохаживаться по мягкому иранскому ковру, рассуждая вслух.

— Маршал авиации Теддер – посланец генерала Эйзенхауэра, еще не прибыл. С какими известиями он едет к нам и с какими предложениями – нам неизвестно. Торопиться не будем, подождем приезда, послушаем, что он нам скажет, но и медлить нельзя. Немцы рвутся к Брюсселю и Антверпену. Нельзя допустить полного расчленения союзнических войск. Это будет катастрофой для них… Товарищ Антонов! — Сталин остановился, взглянул строго на начальника оперативного управления. — Еще раз уточните подготовку фронтов к наступлению. Учтите погодные условия. Очень важно использовать наше превосходство против немцев в артиллерии и авиации. В этих видах требуется ясная погода для авиации и отсутствие низких туманов, мешающих артиллерии вести прицельный огонь. Доведите до фронтов требования Ставки Верховного командования. Думаю, ориентировочной датой готовности войск к наступлению надо считать 15–20 января…

Поздно ночью, уже находясь на ближней даче в Кунцево, после совещания и после продолжительного застолья с членами Ставки, Иосиф Виссарионович Сталин присел за рабочий стол. Хотелось спать. Но он решил закончить начатый в Кремле разговор – дать ответ Черчиллю. Прокрутив в голове послание английского премьера, он взял перьевую ручку, обмакнул в чернило. Резкие, угловатые буквы, с сильным постоянным нажимом, ложились на лист.

ЛИЧНО И СТРОГО СЕКРЕТНО ОТ ПРЕМЬЕРА И. В. СТАЛИНА

ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ г-ну У. ЧЕРЧИЛЛЮ

Получил вечером 4 января Ваше послание от 3 января 1945 года. К сожалению, главный маршал авиации г-н Теддер еще не прибыл в Москву.

На несколько секунд Сталин задумался над продолжением текста, затем вновь стал писать. Тот же тяжеловесный нажим на перо. Буквы-зазубрины, непостоянные по размеру, ширине и высоте, плясали по бумаге, образуя слова и целые предложения.

Очень важно использовать наше превосходство против немцев в артиллерии и авиации. В этих видах требуется ясная погода для авиации и отсутствие низких туманов, мешающих артиллерии вести прицельный огонь. Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже…

Сталин оторвался от письма, всмотрелся усталыми, темно-серыми глазами в календарный листок с цифрой 5, дописал:

…второй половины января.

Последнюю строчку письма написал медленнее обычного, произнося вслух:

Можете не сомневаться, что мы сделаем все, что только возможно сделать, для того, чтобы оказать содействие нашим славным союзным войскам.

И. Сталин

Иосиф Виссарионович перечитал написанный текст, остался доволен. Подумал:

— Наступление – наша козырная карта на Ялтинской конференции. Можно диктовать американцам и англичанам условия…

Губы разошлись в усмешке:

— Наверное, Уинстон, забыл о своей задумке «Немыслимое», пыхтит, спит плохо. Вторым Дюнкерком попахивает. Вояки…

Глаза вождя почернели, взгляд ожесточился. Рука потянулась к трубке, но застыв, сжатым кулаком тяжело легла на стол.

— Все выйдет по-нашему! Дьявол! С мечом придёшь, от меча и погибнешь!.. Однако пора спать. День был трудный…

Иосиф Виссарионович отпил немного остывшего, холодного чая и, не раздеваясь, только расстегнув крючок френча и сняв сапоги, улегся на дежурный диван, укрылся пледом.

Щелкнул выключатель торшера…

Веки вождя потяжелели. Тело расслабилось, он погрузился в сон. На лице, изрытым старыми оспинами, застыла легкая ухмылка, губы подрагивали: — Кто к нам с мечом придет, от меча и погиб, нет… От меча и по-гиб-нет…

ГЛАВА 14

6 -20 января 1944 года. Вера – Франц. Москва – Берлин

Капитан госбезопасности Володин торопливо поднимался по широкой лестнице. За ним поспевала сотрудник управления НКВД Решетова – высокая статная женщина средних лет с миловидными чертами лица.

— Что будете делать с девочкой? — бросил офицер на ходу.

— Немного поживет здесь, я присмотрю. Позже, сдадим в детдом. А что, Дедушкину, в лагерь? — в голосе Решетовой слышалось волнение.

— Не знаю! — раздраженно выпалил капитан и остановился на площадке. Оглянулся по сторонам. Убедившись, в отсутствии жильцов, добавил: — Получил команду срочно доставить в управление, прямо наверх.

— Что, все так серьезно?

— Да, Аделаида, война. Ваша дверь, открывайте.

— Может обойдется? Жалко их. Я привыкла к ним.

— Открывайте.

Решетова вставила в замочную скважину длинный стальной ключ, повернула два раза. Щелкнул замок двери квартиры под номером 93. Аделаида потянула ручку, тихо промолвила: — Заходите, товарищ капитан.

— Вы первой. Только без фокусов. Приказано быть деликатными.

Златовласка, увидев Аделаиду, соскочила с деревянной лошадки и сразу побежала на кухню с возгласом: — Герасим-на, Герасим-на, — стукнула ладошками в дверь. Она открылась. Запах жареного лука потянулся сквозняком в коридор. На кухне готовился обед.

Глаза Решетовой посветлели, она громко сказала: — Вера! Выйдите на минуту. К вам пришли.

— Тише, Злата, разобьешься. Одну минуту, я сейчас, — отозвалась Вера.

Выйдя в прихожую, молодая женщина встревожилась. Она увидела Аделаиду и капитана Володина, подумала: Давно не видела вместе эту парочку. К чему бы это? Спросила: — Что-то случилось, Аделаида Герасимовна? Смотрю, вы не одни.

— Ничего не случилось, Верочка. Просто, вам нужно проехать с товарищем капитаном.

— Я сварила картофельный суп, может пообедаем?

— Спасибо, в другой раз, — вступил в разговор Володин. — Собирайтесь, Вера Ефимовна, проедете со мной.

— Мне надо покормить дочку. Может…

— Собирайтесь, — повторил капитан резче. — Вам 10 минут на сборы.

Вера побледнела, притянула к себе Златовласку, дрожащим голосом выдавила: — Что, уже…? Вы же говорили, что нас не тронут? Как же так? Что будет с дочкой, гражданин капитан?

— Вера, ведите себя ответственно, идите собираться, — потребовала Аделаида. — Я покормлю Злату, присмотрю за ней. Возможно, вас вызывают уладить какие-то формальности.

— Формальности? У вас не бывает простых формальностей и конвой не приставляют. Что вы за люди? — полуночно-синие глаза Веры жгли капитана, наполнялись слезами. — Вы же говорили, что с меня сняли обвинение?

— Вера Ефимовна, ну что вы скандалите, — скривился Володин, — вам сказали, что нужно уладить некоторые формальности в вашем деле, не задерживайте меня.

— Вера, не злитесь, — уговаривала Аделаида. — Вызов связан с вашей работой. Вы же писали заявление, что хотели бы устроиться санитаркой в военном госпитале. Вот вас и вызывают. Не беспокойтесь. Доверьтесь мне. Отпустите дочку. Злата, иди ко мне. Маме надо собираться.

— Это правда? Вы говорите правду, Аделаида Герасимовна?

— Правду. Делай, что тебе говорят.

— Хорошо, может вы правы, — такое объяснение вызова ее устраивало, тем более голос у Аделаиды был убедительный, спокойный. — Златочка, иди к тете Аделаиде. Мне надо отлучится из дома. Я скоро вернусь…

Ехали минут двадцать. Сотрудники госбезопасности молчали, молчала и Вера, раздумывая о необычном вызове.

Куда ее везут? Неужели опять в лагерь? Что станется с дочкой? Нет не в лагерь, повернули в центр города, а не на Ярославский вокзал. Может и не соврала Аделаида?

Улица хорошо просматривалась. Редкий снег падал на мостовую, дома. Дворники «эмки» лениво работали, сбивали снежные пушинки. Город жил военной, но праздничной жизнью. Тротуары и улицы были вычищены. Витрины магазинов в праздничном убранстве. Регулировщик на своем месте.

Машина повернула к площади Дзержинского и остановилась у входа огромного, величественного здания. Куда меня привезли? подумала Вера. В груди щемило, нарастало волнение.

— Выходите…

Тревога усилилась, ноги подкашивались, когда она увидела строгих офицеров, рослую дежурную охрану. Чтобы не упасть, она прислонилась к стене.

— Нельзя стоять, идите. Вас ждут, — подстегнул жесткий голос сотрудника.

— Сейчас, — девушка глубоко вздохнула и пошла по длинному коридору, застланному ковровой дорожкой. …Держаться, держаться, быть мужественной, как учил отец. Все будет хорошо. Это проверка, подбадривала она себя.

Поднялись на несколько этажей. В приемной министерского кабинета ее встретил седовласый полковник с усиками. — Здравствуйте, Вера Ефимовна, — поздоровался он. — Лаврентий Павлович вас ждет. Пальто и платок снимите, вот вешалка, зеркало.

Вера безропотно выполнила команду, провела рукой по волосам, молча посмотрела на полковника.

— Готовы? Тогда проходите смелее, — Саркисов подошел к массивной дубовой двери и открыл перед ней.

Вера с трудом переступила через порог, остановилась в нерешительности. Дверь за ней закрылась.

Из-за громадного стола поднялся генеральный комиссар государственной безопасности, невысокого роста, в пенсне.

Вера вздрогнула, остолбенела. Она узнала в нем Берию…

— Подойди ближе, Дедушкина, не стесняйся, не укушу, — произнес Берия с небольшим грузинским акцентом, пристально всматриваясь в гостью.

Вера медленно приблизилась к наркому. Подняла глаза. Взгляды встретились. Робкий, осторожный Веры и снисходительно-строгий, властный Берия.

— Вот ты какая, Дедушкина? — произнес нарком, пухлые губы разошлись в улыбке.

— Какая? — сконфузилась Вера.

Берия скользнул масляным взглядом по стройным ногам девушки, усмехнулся, глядя на валенки и, усевшись в кресле, произнес: — Спрашиваешь какая? Обычная… правда, глаза небесные, красивые. Ими свела немца с ума?

Щеки Веры порозовели, сердце учащенно забилось.

— Что молчишь? Ты садись. Не стой, это не допрос.

Вера отодвинула тяжелый дубовый стул, оббитый черной, качественной кожей. Затаив дыхание, стала ждать разговора, искоса наблюдая за наркомом, за спиной которого, висел внушительных размеров портрет товарища Сталина.

Огромный кабинет с добротной служебной мебелью из натурального дерева, дорогие напольные часы, портрет Сталина, наглухо зашторенные арочные окна, ковровые дорожки малинового цвета – все подчеркивало высочайший статут хозяина кабинета, незыблемость его положения.

Вера, находясь в этом величественном, но страшном месте, почувствовала себя серой мышкой, попавшей на обед к главному коту страны. Она не могла дать объяснение происходящему. Она не могла ответить на вопрос: Почему она здесь?

Неизвестность угнетала, отбирала физические и моральные силы. Вера впадала в полуобморочное состояние. Чтобы как-то держаться, она стала читать про себя «Отче наш».

Берия, тем временем, достал из сейфа папку бордового цвета с грифом «Секретно». Из бокового кармана достал фото Франца Ольбрихта в форме майора Вермахта, взглянув на него, язвительно выдавил: — Лощеный какой! А пробор, а пробор! — затем развернул фото лицевой стороной к Вере, бросил хмуро: — Это он?

— Вера еще больше зарделась, онемела, не поднимая глаз, утвердительно махнула головой.

— Любишь его?

— Он отец моей дочери, — пролепетала девушка.

— Любишь, по глазам вижу, что любишь. Это хорошо. Встретиться с ним хочешь?

— Что…? — глаза девушки распахнулись, загорелись. Кровь прильнула к голове. — Разве это можно? Он же…?

— У нас все можно… если осторожно, — улыбнулся с сарказмом Берия. — Или ты не поняла куда попала, с кем разговариваешь?

— Я догадалась, — ответила девушка, справляясь с волнением. — Значит я реабилитирована? С меня снято обвинение?

— Обвинение снято. Но реабилитирована будешь только после выполнения одного задания. От того, как ты его выполнишь, зависит твоя жизнь, жизнь твоей дочери и жизнь Франца Ольбрихта. Ты готова выполнить такое задание, Дедушкина?

Вера вскочила, резко подалась вперед. В глазах решимость. Пальцы рук побелели, впиваясь в стол заседания, готовы разорвать сукно.

— Что нужно сделать? — вырвался возглас из ее груди. — Я на все готова, чтобы они остались в живых!

— Ну и темперамент? — усмехнулся генеральный комиссар. — То пугливая, как лань, то вскочила, ощетинилась, словно дикая кошка. Садись! — махнул рукой нарком.

— На немецком языке разговариваешь? Мне доложили, что говоришь бегло? Это правда?

— Правда! Я в школе была лучшей ученицей.

— Хорошо! Очень хорошо! — Берия вдруг произнес свое восхищение на немецком языке.

Вера улыбнулась, молча присела.

— Задание будет трудным, — продолжил разговор Берия. — После определенной подготовки тебя переправят в Берлин. Там организуют встречу с Францем Ольбрихтом. Во время встречи ты должна будешь его убедить, сделать то, что прикажут наши люди. Я надеюсь на тебя, товарищ Сталин надеется, и смотри, не подведи! — Берия постучал указательным пальцем по столу. — Ты поняла меня?

— Я согласна, но что будет с моей дочерью? Я беспокоюсь за нее.

— А-а-а, — нарком махнул вновь рукой, — нашла о чем беспокоиться. Лучше беспокойся, чтобы задание не провалить и в лапы к немцам не попасть. А за девочкой присмотрят. Даю слово.

— Когда нужно приступать к заданию?

— Вот это другое дело! — Берия поднялся из-за стола, расстегнул ворот коверкотового френча на погонах которого красовались большие золотистые звезды, окаймлённые красным, синим, зелёным и краповым шитьем, вальяжно подошел к Вере. Окинул взглядом стройную фигурку гостьи, остановился на глубоко вздымающейся груди, которая отчетливо вырисовывалась, несмотря на толстый шерстяной свитер, наклонился к лицу Веры.

— Мы тебе дополнительно сообщим. Подготовка будет проходить днем и ночью, ночью и днем. Мы сделаем из тебя нашего агента. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Вера почувствовала запах дорогого одеколона. Через пенсне на нее смотрели вожделеющие, красные глаза наркома.

— Серьезная будет подготовка, — протяжно, почти шепотом говорил нарком. — Не подведи нас, Дедушкина. На карту поставлены жизни многих людей, в том числе твоей дочери…

Вера сжалась, закрыла глаза, интуитивно сделала шаг назад, выставив правую руку… Через несколько секунд глаза открылись.

Берия уже стоял возле огромного, оббитого зеленым сукном, рабочего стола, ухмылялся. Увидев, что девушка пришла в себя, нажал на кнопку вызова адъютанта.

Полковник Саркисов явился без промедления.

— Дедушкину отвезите домой. Готовьте к операции. Фитина – ко мне…

Январский утренний туман рассеивался. Плотная, непроницаемая дымка становилась белесо-синей, прозрачной. Все вокруг: от кустов и деревьев, до зданий и машин, украсилось изразцами кружевного синего инея. Красота необыкновенная.

— К машинам! — раздался зычный окрик фельдфебеля, разрывая тишину идиллического зимнего утра.

Боевой эскорт засуетился, забегал. Солдаты, побросав окурки, устремились выполнять команду. Офицер охраны с тревогой посмотрел на светлеющее небо, боясь уловить гул американской авиации, вытянулся перед хмурым шефом.

Мимо из отеля проходил Франц Ольбрихт – 28-летний помощник фюрера. На серебристых погонах-косичках офицера желтели по две четырехконечные звезды.

— Поехали, Иван! — бросил Франц, усаживаясь на кожаном диване.

— Куда ехать, господин полковник? — отозвался Криволапов, сдерживая зевоту.

— Клебер, знает, — буркнул недовольно Ольбрихт и глубже втянул голову в шинель.

— Ясненько!

Лимузин мягко тронулся, объехал воронку, вырулив на автостраду, проследовал за бронетранспортером охраны…

Что делать? Как поступить? Вопросы с новой силой закрутились в голове Франца, когда он прикрыл глаза.

Невероятные успехи в Арденнской операции: расчленение англо-американской группировки, захват Брюсселя и Антверпена, выход к французской границе и к морю – не дали ожидаемых результатов. Коалиционные силы не сложили оружия. Западный фронт не развалился. Поражение на Северном Эльзасе, оставление Страсбурга – не сломили общего сопротивления. Потери тактической авиации на земле после успешной бомбардировки Люфтваффе 1 января (уничтожено 800 самолетов) не ослабили воздушного натиска противника.

Как повести себя с фюрером? Какой дать совет? Ведь для этого рейхсканцлер вызывает в Берлин.

Опасение за исход операции усилилось после разговора с дядюшкой, генералом Вейдлингом. Тот раздраженно, доводя себя до ярости, выдал неутешительные прогнозы дальнейшего исхода битвы. Он и сам их знает.

Армия Вейдлинга наступает узкой полосой. Бригады потрепаны и обескровлены в постоянных сражениях с отступающим врагом. Остро не хватает горючего и боеприпасов, а что выдают, приходит с большим опозданием. Появилась реальная опасность окружения. Корпуса Брэдли и Монтгомери, получив резервные бронетанковые дивизии, переброшенные из Америки и Англии, перешли в наступление, тесня войска Дитриха и Мантейфеля, угрожая соединением в Бастони.

Главное, полное превосходство в воздухе. Их бомбят непрерывно, массированно «летающие крепости». Треть танкового парка уничтожена только бомбежками. ПВО с ЗУР «Вассерфаль», на которое они возлагали большие надежды в начале операции, оказалось малоподвижным и малоэффективным. Принятая двухлокаторная система наведения громоздкая, несовершенная. Точность попадания низкая, только треть успешных запусков, кроме того – острая нехватка самих ракет. Эти недостатки свели на нет ракетное ПВО. Люфтваффе защитить не может по причине малой численности самолетов.

Франц открыл глаза. От раздумий разболелась голова. Он вдруг понял, как сильно устал за время операции. Но делать что-то надо. Не время идти на покой. Взглянув на бритый затылок Клебера, вспомнил о русских.

Его вызывает срочно подполковник Шлинке. Зачем? Что нужно еще русским разведчикам? О причине вызова Клебер не сказал. Не знает. Сказал бы точно. Ганс постоянно находится с ним. Сдружились… — Франц с теплотой подумал о Михаиле.

Михаил почувствовал взгляд, повернулся, с улыбкой произнес:

— Есть указания, Франц?

— Пока нет… Следи за дорогой, в кювет съедем.

Франц смущенно отвернулся к окну, стало неловко за минутную слабость.

Михаил снисходительно улыбнулся.

Лимузин двигался медленно. Дорога была забита бронетанковой техникой, частями Вермахта, тыловыми подразделениями, колоннами. Регулировщики и полевая жандармерия с трудом управлялись с встречными потоками. Продвижение войск шло ночью, ранним утром, в сумерки. Порой была неразбериха кого куда направлять. Никто не хотел днем попасть под смертельную бомбежку «летающих крепостей».

— Совсем, юнцы, — подумал Франц на штурмовиков, проходящих мимо.

Батальоны «гитлерюгенд» двигались в сторону Брюсселя для первой армии. Новая униформа, новое оружие. Глаза наполнены решимостью и азартом.

Свежее пополнение. Результат тотальной мобилизации Германии. Сложат головы во Фландрии или Валлонии. Но разве он повинен в этом? Его вины нет. Или все же есть…?

Раздумывая о превратностях судьбы простых солдат, Франц задремал. Проснулся от возгласа Клебера.

— Господин полковник, перекур! Динан! Впереди мост! — глаза Михаила задорно светились, губы растянуты в довольной улыбке. — Наш мост, Франц!

— Ганс, прекрати кричать! — отозвался недовольно Ольбрихт. — Выйди и расчисти дорогу. Нет времени любоваться Маасом. Нас ждет фюрер!

— И Шлинке ждет! — огрызнулся с обидой Михаил, не поняв сурового выпада Франца, вышел из машины.

Полномочия у адъютанта помощника фюрера были основательные, а причины проезда настолько веские, что при виде документа, подписанного лично фюрером – gelber Ausweis желтый пропуск – их сразу пропустили на мост с колонной раненых. Впереди возвышалась церковь Богоматери, а за ней глубже, на вершинах скал, неприступная Цитадель.

Франц тер виски, снимая напряжение поездки. Голова по-прежнему болела.

В правом полушарии щелкнуло, появилось легкое жжение и раздался хрипловатый голос Клауса:

— Эх, друг, помял бы тебе бока, да нет возможности. Что разбудил? Хотя какой сон. Дорога разбита и забита войсками, тянемся, как черепаха. Говорил тебе, лети самолетом.

— Ты желаешь моей смерти, Клаус? Так и скажи. Но помни, это и твоя смерть. В воздухе практически одни «мустанги», «спитфайры» и… и… Что это, Клаус? Ты слышишь? А, ни черта ты не слышишь!

Франц притих на секунду, затем открыл дверь за Михаилом. До его уха долетел гул тяжелых бомбардировщиков. Гул натуженный, леденящий душу, с каждой секундой громче.

— Воздух!!! — крикнул Михаил, осознав первым опасность. — Франц! Криволапов! Из машины, бегом!!! За мной! — проорал Михаил во все горло и выскочил из машины, бросился вперед, прижимаясь к перилам.

Иван, словно уж, проскользнул между шеренгами, распадающегося строя раненых, рванул за Михаилом. — Отойди, раззява! — рыкнул на бугая-санитара, стоявшего на пути, для острастки ткнул автоматом в живот.

Франц замешкался. Его машину облепили бежавшие солдаты.

— Проклятье! Стоять! Застрелю за паникерство! — выкрикнул он и выстрелил два раза в воздух.

Выстрелы заглушила сирена: неистовая, душераздирающая. Протяжный вой подстегнул людей. Поднялась невообразимая паника. Людской гул разносился по всему мосту. Сзади напирали, пытаясь быстрее проскочить опасное место. Передние падали, истошно кричали, ползли, их давили. Некоторые раненые прыгали в темные воды Мааса, но не попав в полыньи, разбивались о лед. Франц успел отскочить к перилам, чтобы не быть задавленным.

До выхода оставалось метров тридцать. Михаил и Криволапов жестко работали локтями, продвигались вперед. Сжав зубы, выкрикивали: — С дороги! С дороги! Паршивцы!

Всех, кто становился на пути, Иван, не раздумывая, бил в челюсть. В кулаке была зажата увесистая свинчатка.

— Я сказал с дороги, свинья! — рычал шустрый тамбовчанин, нанося новый, хлесткий удар, свергая с пути очередную жертву: дрожащего от страха санитара-очкарика с безумными глазами.

Франц оглянулся, увидев впереди друзей, напряг мышцы и тараном пошел за ними. Лицо красное, взгляд решительный, злой, волосы растрепаны. — Пропустите, полковника, свиньи! Черт бы вас побрал! — орал он, метр за метром продвигаясь к выходу.

Оставалось совсем немного до края моста, как воздух наполнился пронзительным воем падающих бомб.

Кудахтали береговые зенитки, пытаясь оказать сопротивление крепостям. Выла, что есть мочи, сирена, извещая город о воздушной атаке. Людское море в форме Вермахта и СС растекалось во все стороны от моста, пытаясь укрыться. Гул и вой стоял неимоверный.

Задрожала земля от взрывов. Тяжелые бомбы ложились на левом берегу, где находились батальоны «гитлерюгенд». Изувеченные, растерзанные штурмовики сеяли берег своими телами, кропили снег кровью. Кто был жив, отбегал подальше от моста к спасительным кустарникам и невысоким скалам, кто был ранен, отползал и зарывался в снег.

Миша оглянулся, увидев Франца, с радостью крикнул: — Франц, сюда! — протянул руку и, вырвав из толпы, скатился с ним к реке в укрытие под береговые камни.

В это время в середине моста взметнулись огненные смерчи. Взрывные волны мгновенно объяли и разметали ревущую толпу. Пролеты вздыбились, раскололись и со страшным грохотом стали падать в Маас, кроша лед, затягивая в огромные смертельные воронки сотни несчастных врагов…

Подполковник Шлинке, развалившись в кресле, самодовольно ухмылялся, глядя, как Франц и Михаил аппетитно ели свиную рульку с тушеной капустой. Сочная, мясистая рулька легко поддавалась молодым зубам. Утомленные разведчики, чудом выжившие после бомбежки под Динаном, наслаждались едой, запивая добротным баварским пивом.

Миша стер с подбородка жир, весело промолвил: — Вкусно, но чего-то не хватает, господин подполковник.

— Понимаю, — расплылся в улыбке Шлинке, — сейчас сообразим, — разведчик оглянулся, разыскивая официантку.

Эльза в это время находилась возле Криволапова. Танкиста посадили обедать в зал, чтобы не мешал вести конфиденциальную беседу.

Иван с перебинтованной головой, уплетая котлету, крутился, поглядывал по сторонам, оценивая реакцию персонала на касательное ранение.

— Спасибо, спасибо, — благодарил Эльзу, когда та принесла второй бокал пива.

— На здоровье, господин старший фельдфебель, — ответила искренне девушка. — Я рядом, если надо, зовите, посетителей мало.

— Что так?

— Говорят, русские перешли в наступление под Варшавой. Вот отпускников и отозвали.

— Что? — Иван бросил недоуменный взгляд на Эльзу, перестав жевать. Поняв фразу официантки, сглотнул и удивленно воскликнул: — Так это же под Варшавой, Эльза! А мы в Берлине. Ты что, боишься? Живем, рыженькая! — отхлебнув пива, Иван уже спокойно, нравоучительно добавил: — Главное – мы живы, дуреха! Держись нас и все будет хорошо.

— Я так и делаю. Извините, господин старший фельдфебель, мне нужно идти, — официантка заметила, что ее вызывает подполковник Шлинке.

Эльза расправила белоснежный передник, короткую юбочку. Глядя в зеркальце, подкрасила яркой помадой губы и устремилась к офицерам.

Вход в кабинку перекрывал громадный Степан. Богатырь окинул суровым взглядом хрупкую, прелестную официантку, шагнул вправо, молча открыл дверь.

Эльза проскочила, словно мышка, под рукой великана, сияющая предстала перед Шлинке. — Я здесь, господин подполковник. Что подать? — взгляд подобострастный. Юное гибкое тело наклонено. В руках карандаш и блокнот.

— Графин водки, не шнапс, а водки. Да холодной! И студень, студень подай! Горчички не забудь. Поняла? Да грибочков солененьких не мешало. Грузди есть? — взор Шлинке скользнул ниже и остановился на глубоком вырезе блузки. Глаза заблестели.

— Слушаюсь, господин подполковник, — Эльза подалась вперед, поняв взгляд офицера. — Груздей нет. Есть только грибной гуляш.

— Хорошо, давай грибной гуляш. Беги, детка, выполняй…

Время было обеденное, но посетителей в ресторане «Папа Карло» было немного. Излюбленные места фронтовиков Вермахта служащие не заполняли, побаиваясь инцидентов. Водку принесли быстро. Графин действительно был холодный, запотевший.

Молодец, подумал Шлинке, старается Эльза. Надо позвать в номер. Разлив по рюмкам, бодро произнес: — За ваше здоровье, господа! Рад, что вы добрались целыми и невредимыми. Я переживал. Ну, будем!

Горячительный напиток залпом пошел по назначению. Шлинке не соблюдал осторожности. Он понимал, находясь с Францем в закрытой кабинке, бояться некого и нечего. Сыщики Мюллера, раз встретившись с помощником фюрера, обходили ресторан стороной.

Беседа шла в спокойной, непринужденной обстановке. Никто не торопился. Русские жили в гостинице, в доме, где находился и ресторан «Папа Карло».

Франц также не спешил домой. Дерганая, нервная беременная жена не притягивала в эту минуту. Он с удовольствием предавался беседе с новыми друзьями после тревожного возвращения. Открытость и искренность русских, бескорыстная поддержка и выручка в бою, дружелюбие – вызывали уважение, а высокие боевые качества, умение воевать – восхищение. Ему было приятно находиться в компании русских офицеров. Он не чувствовал себя одиноким и отверженным, как это было в кругу штабистов Вермахта. Генералы и офицеры Верховного штаба чурались его, недолюбливали, считали выскочкой. Он был чужим для них, словно пришелец. Знание будущих событий, опыт ведения современного боя, ставили Франца в ряд, недосягаемый для фронтовиков.

Вместе с тем, беседуя с русскими разведчиками, хмелея от очередной рюмки, Франц не переставал мучиться вопросом: Что нужно еще Шлинке и Клеберу? Взглянув на часы, стрелки приближались к четырем дня, подумал: Сидим почти два часа, и ни слова о причине встречи. И Клаус совсем ошалел. Стенает о свободе. Рвется в бой. Полагает, что этим поможет себе. Голова шумела от бормотания.

— Клаус, возьми себя в руки. Не мучай меня, — Франц дал совет попаданцу.

— Бум! Бум! Бум! — затрещало в ответ.

Франц скривился от боли: — Парень! Не пинай мозг десантным ботинком. Это перебор!

— Бум! Бум! Бум!

Болезненный скрежет зубами и мысленное проклятие: — Ну, пришелец! Сейчас потравлю таблетками, рука полезла в карман. Вдруг остановилась на пути. Тело развернулось в сторону русских и из уст Франца выскочила фраза на ломаном русском языке:

— Господа офицеры! А не хлопнуть ли нам еще по одной, да перейдем к основному разговору? Ведь вы для этого меня позвали?

Лицо Франца было перекошено. Глаза вытаращены. Голова тряслась, как у параноика. В правом полушарии зудело мозга пьяное ржание Клауса.

— О, черт! — застонал Франц, сжал голову руками, склонился к тарелкам.

Брови Константина ползли вверх от услышанной фразы. Михаил смеялся, громко, раскатисто, как никогда ранее. На глазах выступали слезы. Красное маслянистое лицо Щлинке сияло от удивления. Хлопок по столу и возглас: — Вот это по-нашему! Зауважал! Франц, ты учишься на ходу. Или «пришелец» помогает? — черные глаз Шлинке горели, буравили немца.

— Какая тебе разница! Переходим на «ты». Все, что знаю я, знает и твой генштаб. Но я не знаю, что задумал твой центр. Зачем ты пригласил меня и спаиваешь? У меня завтра встреча с фюрером. Я должен быть в форме.

— Это что-то новенькое, подумал Шлинке, а вслух произнес возмущенно: — Вот об этом и поговорим сейчас! — смершевец нервно сорвал салфетку, вытирая жирные губы от студня, выкрикнул: — Эльза, ко мне! — щелкнул пальцами.

Официантка прибежала мгновенно.

— Я здесь, господин подполковник. Что подать?

— Ближе подойди.

Эльза наклонилась.

— Третий графин и гуляш. Поняла? И нас не беспокоить.

— Может хватит водки, Иоганн, — вмешался Клебер. — Разговор лучше вести на трезвую голову.

— Сиди и молчи! — рыкнул на Михаила Константин. — Разговор ведут старшие офицеры. А ты, детка, что стоишь, беги, выполняй! Хотя стоп! — Шлинке притянул Эльзу за передник. Шепнул в рыжие локоны: — Вечером загляни ко мне. Я сделаю тебе подарок. Все, беги! — грубая, шершавая ладонь прижалась к выпуклому месту.

Щеки Эльзы стали пунцовыми. Она благодарно взглянула на офицера, убежала…

— Нет… нет… — ворочал пьяным языком Франц. — Это невозможно… Ликвидировать и погибнуть – да. Вывезти живым – нет… Да и фюрер… — Франц приложил палец к губам. — Цы-ы-ы… нас не подслушивают?

— Не беспокойся, Франц. Начеку сержант. Говори спокойно.

— А-а-а – человек-гора. Это хорошо… — Франц ковырнул вилкой остывший гуляш. Есть не стал. Бросил тусклый взгляд на пустой графин, скривился, подумал: — Зачем напиваться, чтобы вести деловой разговор? И ежу понятно, что задумка – блеф. Но почему настаивает Шлинке? Да, понятно ежу… — губы Франца разошлись в улыбке. Он размяк на стуле, прикрыл глаза. Из глубин памяти всплывали картины знойного лета 41 года. Поселок Поляниновичи. Закат солнца. Он и Вера держатся за руки, поднимаются от реки домой к бабке Хадоре. На тропинку выскочил ежик. Вера обрадовалась, как ребенок, тронула ежа. Еж зафыркал, пугал их. Они пошли дальше. А потом… а потом они спали на сеновале… на сеновале…

— Франц, очнись! — Миша толкал немца в бок.

Офицер дернулся, открыл глаза. Взгляд отсутствующий. Лицо бледное.

— Тебе дурно? Может выйдем на свежий воздух?

— Слабак! — буркнул подполковник Шлинке, повел шеей. Вены вздулись. Застегнутый ворот сжимал, словно обруч. С неприязнью расстегнул крючок, выдавил: — Тряхни его, дожми.

— Франц, как себя чувствуешь? Выпей воды, — Миша поднес к губам немецкого офицера стакан с минеральной водой. Немец сделал несколько глотков, открыл глаза.

— Спасибо. Мне лучше. Я готов еще раз выслушать свою задачу.

— Хорошо! — усмехнулся Шлинке. Подняв указательный палец, выдавил пафосно: — Повторение – мать ученья! Слушай внимательно. Задача простая. Нужно вывезти фюрера в Москву. Из Рейхсканцелярии сделать это почти невозможно. Но выманив из логова, схватить и самолетом переправить на нашу сторону – можно.

— А зачем вам фюрер, война и так скоро кончится?

— Фюрер – это ваш идол, ваш вождь. С потерей вождя армия будет деморализована. Она не способна дальше сражаться. Война закончится раньше и с другой расстановкой сил. Пока на западе американцы и англичане будут тягаться с Вермахтом, мы будем уже в Берлине.

— Хорошо, я подумаю, как это сделать.

— Подумай. До утра время есть. А на встрече убеди фюрера выехать к войскам. Лучше на Восточный фронт. Предлог – поднятие морального духа, награждение отличившихся в боях.

— На Восточный фронт фюрер не поедет, побоится. Вы перешли в наступление. Он и вызвал меня по этому поводу. Хочет узнать мои прогнозы, как поступать дальше. Если удастся организовать поездку, то только на Западный фронт. В Нешато в форте сидят ваши штрафбатовцы. Батальон Новосельцева под моей опекой и в моем распоряжении.

— Это замечательно! — Шлинке энергично потер руки, поднялся из-за стола. — Батальон задействовать по полной. Мы подключимся на последней фазе. Подготовкой операции займемся после встречи. А сейчас… — разведчик бросил оценивающий взгляд на стол, крутанул головой, высматривая Эльзу, — мы подведем итог нашего разговора.

— Иоганн, подожди, — с тоской в голосе остановил Шлинке Франц, — прежде чем я подпишусь под этой авантюрой, ты должен гарантировать безопасность моей семье. Вы даете мне такие гарантии?

— Что? — брови русского разведчика взметнулись вверх. Он впервые услышал свое немецкое имя от Франца, кроме того, мысленно находился на другой волне. — А… гарантии… Останемся в живых, тогда и поговорим о гарантиях.

— Нет! Я должен услышать их сейчас.

— Хорошо. Отвечаю. Мы гарантируем со своей стороны жизнь вашей семье, но ее надо вывезти из Берлина в тихое, безопасное место. Побеспокойся об этом сам.

— Я сделаю это сам, Иоганн. Но меня беспокоит жизнь Веры и дочери, которые находятся в Москве. Ответьте, что будет с ними в России? Вы можете гарантировать им нормальные условия жизни. И вообще, я хочу увидеть Веру перед операцией. Я иду на смерть. Это мое твердое решение.

— Ах ты наш двоеженец! — воскликнул с сарказмом Константин. — Зацепила тебя Верка, зацепила, постоянно думаешь о ней. Хороша, девка, да?

Франц побледнел. Руки сжались в кулаки. — Молчать! — рявкнул он и, сбивая стул, бросился на Константина.

Но тут же крестьянские жилистые руки Михаила обхватили сзади, затрещали кости. Франц дернулся, остановился, обмяк. В приоткрытую дверь всунулась огромная голова фельдфебеля. — Помощь нужна? — пробасил сибиряк.

— Тише, тише, Франц! Не ерепенься! Это шутка, — выдавил сквозь зубы Михаил, ослабляя захват.

— Да отпустите меня, — прохрипел немец, вырываясь из объятий Михаила. Отскочил к стене, взгляд неприязненный, кулаки сжатые.

— Все, все, все. Спокойнее, Франц. Сдаюсь. Это шутка, — Константин поднял руки вверх. В глазах горели искорки. Улыбнулся. — Тебе больше не наливаем. Ты как выпьешь, бешеный становишься. Шуток не понимаешь.

— Это не шутка, это насмешка, — выпалил Франц. — Ты насмехаешься надо мной, над моими чувствами, над Верой. — Кроме того, я не услышал гарантий в отношении Веры.

— Франц! Остынь! Это была шутка, — успокаивал Константин. — Шутка, понимаешь…?

Ольбрихт молчал, обдумывал ситуацию.

Разведчик подошел к немцу, дотронулся до плеча: — Извини, друг, не хотел обидеть. Гарантии будут. Мы умеем держать слово. Мы умеем предвидеть и опережать события не хуже тебя, — в голосе русского офицера была твердость, спокойствие. — Наши гарантии предъявит капитан Клебер. Ганс, — Константин махнул головой, — отведи господина Ольбрихта в его номер. Пусть воочию убедится в правдивости моих слов. Думаю, увиденное, предвосхитит его ожидания…

ГЛАВА 15

Январь 1945 год. Гостиница «Папа Карло». Берлин

Франц проснулся от яркого света. Сквозь веки чувствовался направленный, бьющий в лицо, свет. Что бы это значило, скользнула мысль. Глаза открывать не хотелось. Разбитость и легкое недомогание мешали сосредоточиться, прижимали к постели, укутывали в одеяло.

Языком пробежался по опухшим, пересохшим губам, скривился: — Фу…! — водочный привкус неприятно ощущался во рту. Сколько же он выпил… воспоминание отдалось болью в голове. Черт! Этого мне еще не хватало. И все же, что светит так безжалостно в лицо?

Веки дрогнули. Глаза приоткрылись с трудом. Слепили январские лучи. Пробиваясь через неплотно прикрытые шторы, они отражались от зеркала.

Вот что меня разбудило! Или не только это?

Франц нехотя приподнялся, прижался к холодной никелированной спинке. Ленивым взором, тяжело вздыхая, оглядел просторный гостиничной номер. Трюмо, платяной инкрустированный шкаф, диванчик с приставным столиком, копия картины Рубенса «Венера и Адонис», ваза с фруктами, недопитая бутылка шампанского… Стоп…! — за стеной слышалось глухое журчание воды. Кто-то принимал душ.

— Боже мой! Болван! Пропитые мозги…! Вера! Верошка! Моя принцесса, Хэдвиг…! Прости, прости…

Франц вскочил с постели, схватился за голову, осуждающе закричал двойнику:

— …Спасибо, Клаус, удружил! Твоя заслуга… Это же «Вдова Клико Брют»! Давай еще по бокалу. Кретин! Ты мое состояние помнишь?… Молчишь, свинья… Я тоже не помню… Говоришь, кто знал? Догадываться надо! Все, переселенец, прощай. Вера идет…

Франц зыркнул по сторонам, ища нательное белье, но тут же рухнул седалищем на кровать, прикрывая наготу простынею. Сердце забилось в торжественном испуге. Слышалось легкое шлепанье босых ног.

Дверь скрипнула, отворилась. На пороге стояла Вера в неглиже. Стройное тело прикрывалось короткой ночной сорочкой из тончайшего, воздушного батиста. Чуть увлажненная, она, прилипая, подчеркивала округлые бедра, выступающую молодую грудь. Набухшие соски протирали ткань. Пшеничные волосы, расчесанные, но не до конца высохшие, тонкими прядями опускались на открытые плечи. Большие, немного смущенные, проникновенные глаза светились лазурным блеском.

— Доброе утро, милый. Проснулся? — произнесла Вера ласково. В руках девушка держала бутыль с мутной жидкостью.

Франц онемел. Зрачки расширились. Он восхищенно, как будто в первый раз, рассматривал русскую жену. Дыхание поджимало, сердце учащенно билось. Во рту сухо, будто в пустыне, языком не пошевелить.

— Здравствуй, Верошка! — заговорил, наконец, Франц, справившись с волнением. — Извини за вчерашнее. Я вел себя, наверное, как идиот. Я ничего не помню. Был пьян, как… как…

— Как сапожник, в стельку, — улыбнулась Вера, продолжая стоять, раздумывая, как вести дальше.

— Да, да, как сапожник… — смутился Франц. — Извини, я не могу подняться, но я сейчас, быстро…

— Подожди, Франц. Я принесла тебе рассол, — Вера вспомнила о передаче Шлинке и без робости подошла к немцу, присела на кровать. — На, выпей. Тебе станет легче.

— Что это? Русский самогон? — выдохнул молодой человек страдальчески. Рот перекосился.

— Нет, любимый, это не самогон. Это огуречный рассол. Холодный из погреба. Шлинке побеспокоился, — девушка вытащила резиновую пробку из горлышка, протянула бутыль Францу. — Пей, дорогой. Тебе нужно быть в форме. У тебя важная встреча.

Ольбрихт взял запотевшую бутылку, принюхался, сморщился. Из бутыли шел специфический запах. Он взглянул неуверенно на девушку и…

— Ты чего, Франц? Пей… Это народное средство…

Франц не мог оторвать взгляда. Он смотрел, как зачарованный, осознавая, что это не сон, это явь. Эта полуобнаженная девушка – та самая, юная Верочка, с которой он познакомился летом в 41-году и так трагически расстался в мае 44-го. И вот эта встреча. Он не мог оторвать взгляда от ее васильковых глаз, от ее губ, которые, словно свежие, сочные ягоды малины, притягивали к себе, от ее вздымающей груди, которая вот-вот выпрыгнет из тончайшей, батистовой рубашки. И голос: сладкий, высокий, родной.

— Ты чего, Франц? Пей, — потребовала Вера шепотом, краснея от смущения.

— Просто, не верю, что ты со мной, что мы вместе. Я столько лет ждал этой встречи. Прости за вчерашний день. Мне очень противно за поступок.

— Я не обижаюсь. С мужчинами такое бывает. Это наши напоили, не знаю зачем. Голова болит?

— Да, — прошептал Франц, глядя в глаза.

— Тогда – пей.

Франц осторожно взял бутыль и сделал несколько больших глотков. Холодная, солоноватая жидкость, имевшая привкус трав и пряностей, приятно обжигала горло. — Ух-х! Хорошо! — выдохнул немец. Улыбка разбежалась по лицу.

— Полегчало? — Вера светилась ярче полуденных лучей.

— Да! Спасибо! Ты мой спаситель. Ты мой, ангел.

Франц поставил бутыль на тумбочку, сидя на кровати, обнял девушку. Вера не сопротивлялась, подалась к нему, прижалась. Губы сошлись: солоноватые, обветренные Франца и сочные, влажные Веры. Поцелуй долгий, жаркий, жадный. Он моментально всколыхнул память, напомнил поцелуи на берегу речушки при летнем закате, объятия на сеновале при звездной ночи.

Разум Франца туманился. Желание обладать любимой женщиной росло лавиной. Руки скользнули к талии… почувствовали шелк бедер… потянули Веру к себе.

— Подожди… — простонала Вера, задыхаясь от объятий, оторвавшись от жарких губ Франца. — Ты… ты не дал мне обещания. — Вера откинула голову назад, попыталась освободиться.

— Что такое, Верочка? — выдохнул распаленный Франц, не выпуская из рук русскую принцессу.

— Обещай, что ты выполнишь поручение Шлинке. У тебя встреча с фюрером. Я не знаю твоего задания, но ты должен обязательно выполнить его, иначе нас расстреляют, — выпалила девушка заученную фразу.

— Что? — удивился Франц, разжимая пальцы. В глазах появилось беспокойство.

Вера выпрямилась, глядя строго на лежащего Франца, сказала: — Ты должен выполнить задание Шлинке. Любой ценой. Помни, это главное условие нашей безопасности.

Глаза Франца сначала поблекли, затем в них появилось озорство. Он пафосно произнес:

— О, да! Я помню об этом, Верочка. Это сложное задание. Смертельно опасное для меня. Но я выполню его ради вашей жизни, ради жизни нашей дочери. Не беспокойся, моя Хэдвиг.

— Это правда? — вспыхнула девушка. — Ты не подведешь меня?

— Обещаю! Не подведу!

— Тогда, любимый, я счастлива, как никогда, — Вера грациозно потянулась, и сбросила ночную сорочку.

Франц замер, упиваясь близостью избранницы. Глаза вожделенно блестели.

— Ну, что же ты? — девушка игриво улыбалась.

— Я в твоей власти, — прошептал Франц смиренно, протянул руки.

Вера, плавно выгибая спину, пошла навстречу объятию. Шоколадные вишенки прочертили нежные следы, прижались к груди любимого. Золотистые локоны коснулись лица. Их губы встретились…

Чувства единения и счастья, хлынувшие потоком, закрыли весь мир…

После обеда из ресторана «Папа Карло» вышли: Вера, одетая в пальто «милитари», и Франц – в зимней форме полковника Вермахта. Их сопровождал подполковник Шлинке.

На стоянке, справа от центрального входа, красовался черный лимузин. Начищенные бока машины ярко отражали январское солнце. Степан Криволапов, с присущей энергией и рвением, протирал ветошью лобовое стекло. Рядом курил Клебер и беспокойно поглядывал по сторонам. Бульвар Унтер-ден-Линден выглядел пустынным и мрачным. В направлении Бранденбургских ворот двигался отряд немецкого ополчения «Вервольф». Десяток берлинцев закапывали большую воронку и восстанавливали рекламный щит, вещавший о защите Третьего Рейха.

— Ну что, полковник, желаю удачи, — произнес Шлинке, остановившись недалеко от машины, протянул руку. — И помните наш договор. Все очень серьезно, — черные, въедливые глаза смершевца прожигали Ольбрихта.

— Все в руках бога, — ответил Франц, приняв крепкое пожатие.

Шлинке нахмурился.

В душе немца защемило. Взгляд стальных глаз Шлинке напоминал, что русские не бросают слов на ветер.

— Буду очень стараться, — добавил Ольбрихт.

— Это хорошо. Ждем от вас положительных вестей.

Вера стояла чуть в стороне. Шлинке махнул рукой, девушка торопливо подошла.

— Прощайтесь, — коротко бросил офицер, отвернулся.

— До свидания, фрейлин Вера, — тихо произнес Франц, глядя в небесные влажные глаза любимой.

— До свидания… господин полковник, — Вера протянула руку. — Я буду помнить о нашей встрече, — голос девушки дрожал, она готова была разрыдаться. Только присутствие Шлинке сдерживало ее от проявления бурных эмоций.

Франц наклонился и прижался губами к руке, отстранился. — Спасибо, Верочка! Для меня наша встреча – самое яркое событие за последние годы. Я буду всегда помнить о тебе и Златовласке…

— Все, господа, нужно расходиться, — прервал прощание Шлинке. — Думаю, ищейки Шелленберга или Мюллера нас уже пасут, сидят где-нибудь в кустах, возможно, среди этих рабочих.

Франц сморщился, шрам натянулся, недовольно ответил: — Господин подполковник, пусть вас это не пугает. Нам нечего бояться, пока фюрер доверяет мне.

— Тем не менее, расходимся.

— Тогда, последний вопрос.

— Слушаю.

Я могу надеяться на встречу с Верой после войны.

— У нас говорят: — «Надежда умирает последней». Можете надеяться, но вначале дело. Делайте свое дело, Франц. И родина вас не забудет.

— Спасибо, за разъяснение.

Полковник Ольбрихт круто развернулся и быстро направился к машине. Дверь перед ним открыл Степан. Франц остановился, кинул прощальный взгляд в сторону Веры, скрылся в лимузине.

Капитан Клебер взглянул на часы. До начала аудиенции фюрера оставалось сорок минут. Успеем, промелькнула мысль. Миша кивнул головой сестре и захлопнул за собой дверь…

Франц шел по внутренней галерее Рейхсканцелярии. Справа, на два шага впереди – рослый адъютант. Шли спокойно, неторопливо, таково распоряжение фюрера. Красота и величие помещений нацистского дворца с великолепными колоннадами, фронтонами, тяжелыми канделябрами, средневековыми шпалерами уже не удивляли. Люди-статуи, гвардейцы СС в черных, отделанных серебряными галунами мундирах, у каждого поворота, у каждой двери уже не смущали. В голове одна мысль: — Как убедить фюрера выехать на фронт? В каком месте провести операцию? Как переправить в Москву…? Мраморная плитка закончилась, под ногами толстый ковер… он идет по большой приемной. Впереди за 6-метровой дверью из красного дерева огромный 400-метровый кабинет Адольфа Гитлера. — … Я собран, я готов… — навстречу торопливо двигается главный адъютант фюрера генерал пехоты Вильгельм Бургдорф…

— Полковник Ольбрихт, вы прибыли вовремя на расширенное заседание. У фюрера сейчас Кейтель, Борман, Геббельс и Шпеер. Идет обсуждение новой инициативы фюрера. Нужно подождать, — произнес Бургдорф сухо, без улыбки, встав на пути помощника фюрера.

— Господин генерал, у меня срочная встреча. Я прибыл прямо с фронта. Фюрер ждет моих оценок ситуации на Западном фронте. Доложите обо мне.

— Не спешите, Ольбрихт. Ожидается прибытие Гудериана от японского посла Осима. Пройдете вместе. Пока полюбуйтесь этими прекрасными гобеленами. Впрочем, уже нет необходимости, вот и он.

В зал уверенно вошел начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Гудериан.

— Проходите, господа, только не шумите, идет совещание.

Ординарец в черно-белом эсэсовском мундире распахнул дверь.

Ольбрихт, поприветствовав боевого генерала, проследовал за ним в величественный кабинет. Ноги утопали в толстом ковре ручной выделки. Приглушенный свет и зашторенные окна, вносили элементы таинственности и важности происходящего. Впереди за огромным оперативным столом, подсвеченным сверху, проходило совещание. На столешнице из красного мрамора с бежевыми и белыми прожилками лежала карта Восточного фронта. Докладывал министр вооружения Шпеер.

— Соберись, дружище, — пробасил Клаус в правом полушарии. — На совещании старые члены партии. Они не представляют нам опасности. Эрнста Кальтенбруннера, шефа гестапо, еще нет. Но вскоре он будет частым гостем совещаний у фюрера, для того чтобы не было панических настроений. Он создал бы нам угрозу. В общем, не дрейфь! Я с тобой.

Адольф Гитлер нервно отреагировал на появление новых советников. Скривился Гудериану, обдав близоруким, пристальным взглядом. Ольбрихту – чуть махнул головой. Фюрер был недоволен образовавшейся паузой. Раздраженно предложил занять места у окна, где сидел генералитет.

Геббельс находился подле нацистского вождя. Маленький, тщедушный, немного хромающий, но спесивый, готовый словесно укусить любого, кто неугоден фюреру, он тут же, наморщив лоб, язвительно бросил: — Господа так торопились, что опоздали.

Францу хватило одного взгляда на карту, чтобы понять безысходность положения Рейха. Стрелы советских войск прорывали оборону по всему фронту на глубину 100–150 километров. Оставлена Варшава, Краков. Части 1-го Украинского фронта вступили на территорию Германии. Курляндская группировка отрезана и зажата к Балтийскому морю.

— Продолжайте, — Гитлер махнул рукой в сторону Шпеера.

Министр тяжело вздохнул, произнес: — Мой фюрер! Всеобщая мобилизация населения нанесет невосполнимый ущерб нашей военной промышленности. Мы обескровим наши военные предприятия. Мы не можем полностью заменить военнопленными квалифицированных немецких рабочих. Это абсурд. Надо выводить войска с Западного фронта. Там в резерве простаивают более двух тысяч новейших танков. Надо использовать другие резервы, но не трогать заводы.

Геббельс с возмущением воззрился на Шпеера, затем повернулся к Гитлеру и торжественно провозгласил: — Тогда, господин Шпеер, вся ответственность перед историей за проигранную войну ляжет на вас, ибо для победы нам не хватит каких-то нескольких сотен тысяч солдат! Почему бы вам сразу не согласиться хотя бы раз в жизни! Подумайте! Во всем будете виноваты вы!

Кровь прильнула к лицу министра вооружения. Он стоял с открытым ртом, недоуменный и растерянный. Гитлер сразу поддержал Геббельса, разрешив сомнения по этому поводу: — Видите, Альберт, вы слабый стратег, — возразил он. — Именно народное ополчение должно совершить коренной перелом в войне. Все немцы, от мала до велика, должны встать на защиту отечества. Это решенный вопрос. Вы министр и думайте кем заменить рабочих. Садитесь.

Гитлер близоруко всмотрелся в лица сидящих напротив генералов. Краешки губ чуть приподнялись вверх, он вновь узнал своего помощника, но промолчал. Напрягся, посерел, увидев Гудериана. Взмахом руки поднял начальника генштаба, спросил: — Чем закончилась ваша встреча с японским послом? Вы добились чего-нибудь путного? Японцы высадят десант во Владивостоке?

Гудериан поднялся, спокойно ответил: — Японский посол Хироси Осима был доброжелателен, но хитер, как всегда. Он не видит сейчас возможности поддержать нас наступлением. Он сожалел об этом и дал понять, что доведет ваши требования до своего императора.

Фюрер вытаращил глаза, они налились кровью, вскочил. — Я им предложил земли до Западной Сибири, а они завязли, словно жуки, в Манчжурии. Они перехитрили себя. Они упустили возможность, — голова фюрера тряслась, правая рука постукивала костяшками по столу. — Результатом хитрости и бездействия Японии на Дальнем Востоке станет падение его режима. Император Хирохито падет прежде, чем японцы соберут урожай риса… Но мне не жаль его…

Гитлер нервно схватил лупу и наклонился над картой Восточного фронта. Долго всматривался в Восточную Пруссию, в Прибалтику. За столом воцарилась тишина. Гудериан стоял в положении «вольно», наблюдал за фюрером, находясь в раздумье. Рейхсканцлер, наконец, закончив обзор карты, приподнял голову, бросил в лицо Гудериану: — Миссию к японскому послу вы провалили. Говорите, генерал, свое видение по Восточному фронту.

Генерал кашлянул и, не поддаваясь на язвительный тон фюрера, ровным голосом стал докладывать.

— Наступление советских войск не было для меня неожиданностью. Я вас предупреждал. Но для укрепления Западного фронта и проведения операции «Стража на Рейне» были сняты лучшие танковые дивизии. Русские воспользовались этой ситуацией и 12 января начали крупномасштабное наступление. Фронт прорван во многих местах. Наше положение удручающее. Но меня сейчас беспокоит в большей степени Курляндская группировка. 16-я и 18-я армии, 3-я танковая армия отрезаны и зажаты двумя советскими фронтами по линии Тукумс – Лиепая. Группировка не блокирована только с моря. Надо заняться ее эвакуацией. Центральный фронт с ее помощью будет восстановлен. Командующий группировкой генерал-полковник Генрих фон Фитинхоф готов начать эвакуацию и ждет вашего приказа.

— Нет. Я не отдам приказа об отступлении, — вспыхнул фюрер. — Не может быть и речи об эвакуации. В связи с всеобщей мобилизацией ситуация на Восточном фронте изменится. Мы остановим наступление русских. После чего курляндская группировка будет необходима мне для нанесения русским удара во фланг. Смотрите сюда, — фюрер вытянул правую руку и положил пятерню на Прибалтику. — Здесь окажутся в котле десятки русских дивизий. Латышский добровольческий легион СС из 15-й и 19-й гренадерских дивизий – в помощь. Мы вновь восстановим порядок среди наших вассалов. Кайзер Вильгельм II признал создание Курляндии, как вассала Германской империи в 1918 году.

— Мой фюрер, мы теряем время, а с ним и солдат. Мы не сможем остановить наступление русских по всему фронту, освободить Курляндскую группировку из окружения, даже если падет последний латыш и эстонец. Отдайте приказ на отход. Мы спасем боеспособные дивизии и перебросим их на Центральный фронт.

— Еще раз нет, — фюрер сжал кулак и стукнул по столу. — Мое решение твердое. Я не разрешаю эвакуацию. Закрепиться и сражаться за каждый километр фронта. Я запрещаю отступать, так и предайте Генриху фон Фитинхофу. Если прибалты хотят оставаться нашими вассалами, то пусть сражаются под знаменем Рейха, как и немцы до последнего человека.

Гудериан отодвинул стул, вытянулся, уставился на Гитлера горящими глазами, усы встопорщились, он с вызовом выкрикнул:

— Наш долг спасти этих людей и, пока еще есть время, вывезти их!

Разъяренный Гитлер вскочил, парировал выпад генерала:

— Вы будете сражаться там, где я прикажу. Мы не отдадим врагу эти земли!

Гудериан не собирался уступать, процедил сквозь зубы:

— Это бессмысленные жертвы! Нельзя терять ни минуты! Мы должны немедленно эвакуировать солдат!

И вдруг случилось то, чего прежде никто и представить себе не смог бы: Гитлер явно был устрашен натиском Гудериана. Он никогда не терпел нарушения субординации, но в данном случае, его поразили не столько аргументы, сколько оскорбительный тон генерала. Гитлер вяло опустился на стул. Не глядя на Гудериана тихо промолвил:

— Я поступаю так, только из соображений военной целесообразности. Отступление к портам может привести к всеобщей дезорганизации всей группировки и вызвать еще большие потери, чем продолжение оборонительных боев, — фюрер поднял голову и скользнул взглядом, извиняющегося школьника, по постным лицам гостей.

Гудериан до конца был верен своей позиции и в этот раз не смолчал: — Мой фюрер! Все тактические детали отступления уже тщательно проработаны и операция вполне выполнима. Слово за вами, — бросил он с вызовом.

— Господин Гудериан, оставьте наконец вопрос о Курляндской группировке, — выкрикнул Геббельс, защищая фюрера. — Вы видите, что фюрер устал от вас.

— Господин генерал-полковник, — взял слово с места хмурый генерал-фельдмаршал Кейтель. — Я, как начальник штаба Верховного главнокомандования, поддерживаю последний вывод нашего фюрера. Массовое отступление Курляндской группировки создаст хаос и общую потерю управляемости войсками. Этого допустить нельзя. Мы сдерживаем громадные силы русских. Четыре армии русских – 1-я ударная, 22-я, 6-я гвардейская и 51-я – трижды переходили в наступление в Курляндии, но были успешно отбиты. Лучше свой энтузиазм направьте в сторону организации обороны на дальних подступах к Берлину. Штаб подготовит директиву фюрера.

— Да, да, — тут же взбодрился Гитлер, — глаза фюрера загорелись, взгляд приобрел уверенность и решительность. — Подготовьте, Вильгельм, директиву. Курляндию мы русским не отдадим. Лучше давайте поговорим о западном направлении, — рейхсканцлер покрутил головой, выдавил улыбку, найдя Ольбрихта, сказал: — Господин полковник, доведите до членов совещания свои взгляды на складывающуюся ситуацию на Западном фронте…

Франц вытянулся в струну. Стройный, красивый – он выглядел молодцевато. Фюрер загляделся на него. Он явно был доволен фаворитом. — Вам нравится новое звание, Ольбрихт? — неожиданно спросил Гитлер, подавшись вперед, чтобы еще лучше разглядеть молодого полковника.

— Да, мой фюрер! Я благодарен вам за это высокое звание. Оно помогает мне в делах и обязывает быть более настойчивым в выполнении боевых задач.

— На вас образцово сидит форма, она вам к лицу. Продолжайте доклад.

— Слушаюсь, мой фюрер… Чтобы доказать свою преданность и доложить лично вам о делах на фронте я проделал восьмисоткилометровый путь из Брюсселя в Берлин. Скажу, эта европейская артерия нами прочно удерживается. Коалиционные силы англо-американцев разрезаны пополам. На северном направлении корпуса Монтгомери прижат к морю. Антверпен в наших руках. Может повторится второй Дюнкерк.

На южном направлении корпуса Брэдли оказывают упорное сопротивление. Дивизии 5-й усиленной армии генерала Мантейфеля планируют операцию по окружению этой группировки. В авангарде находится первая танковая армия генерала Вейдлинга. Она готовит наступление на Париж…

— Браво, браво, Франц, — вдруг в голове Ольбрихта послышалось восклицание друга и шум в виде рукоплескания. — Соловьем заливаешься. Смотри, не переборщи. Ситуация на фронте дрянь, сам знаешь. Отвечать бы не пришлось за дезинформацию.

— Клаус! Не мешай. Дай закончить речь. Главное, чтобы фюрер поверил в успех. Фюрер поедет туда, где трубят фанфары в его честь, где победа.

— Ну-ну, давай, — хмыкнул Клаус и затих.

Франц, кашлянув, продолжил выступление напористо и четко. Фюрер довольными горящими глазами смотрел на фаворита и помахивал удовлетворенно головой.

— Мой фюрер! Ваш стратегический замысел полководца воплощают в жизнь солдаты. На Западном фронте солдаты Вермахта и СС вам верны. Но, в связи с наступлением русских, выходом к границам Германии, я видел в их глазах некоторую подавленность, страх за свой очаг.

Считаю необходимым без промедления готовить наступление на Западном фронте. Нужно закрепить успех Арденнской операции, окружить и разбить противника, тем самым заставить Америку и Англию подписать сепаратный мир, выйти из войны. Высвободившиеся дивизии бросить на Восточный фронт. Но кроме обеспечения заключительного этапа операции бронетехникой и топливом, нам нужно поднять моральный дух солдат. Это можете сделать только вы. Солдаты хотят видеть вас, слышать ваши зажигательные речи, подпитаться вашей верой в победу. Я предлагаю вам выступить перед большой солдатской аудиторией на Западном фронте. Под Нешато была разбита лучшая американская 101-я воздушно-десантная дивизия. Символично провести вашу встречу недалеко от этих мест. Таким местом может быть город Бастонь. Он расположен относительно недалеко от вашей ставки. По улицам и площадям Бастони предлагаю провести колонны поверженного врага. Во главе поставить взятого в плен, командующего 1-й американской армии генерала Ходжеса. Такое мероприятие укрепит арийский дух солдат Вермахта и СС, подтолкнет американцев к переговорам, даст небывалый патриотический подъем в Германии.

Гитлер, от услышанных предложений, вскочил. Схватился за лупу, устремил взгляд к карте, но затем лупу отбросил. Карту Западного фронта не раскладывали. Он вновь повернулся к Ольбрихту. Указательный палец фюрера взметнулся верх.

— Вот! Вот истинные арийцы, которые постоянно думают о победе Третьего рейха. Недаром я приблизил к себе этого молодого офицера. Полковник Ольбрихт стоит больше, чем все наши напыщенные генералы в штабах, — Гитлер недовольно зыркнул на Гудериана.

Неожиданно Франца поддержал Геббельс. — Мой фюрер! — воскликнул громко тот, обратив на себя внимание. — Это может быть эпохальным событием. Переломным в ходе войны. Ваше выступление на фронте поддержит боевой дух солдат. Мы проведем сквозь строй колонну поверженного врага, бросим их знамена к вашей трибуне. Я уже вижу пестрящие заголовки на всех центральных газетах мира о возрождении мощи Рейха, о вашем выступлении. Я вижу уже парадные марши наших солдат по площадям Европы. А американцам, англичанам и русским мы оставим пустыню. Я готов поддержать полковника Ольбрихта. Пусть только Раттенхубер (начальник личной охраны), тщательно организует ваш выезд.

— Да-да! Ты прав, Йозеф, — оживился Гитлер. Рукой, поправив, сползшие на глаза волосы, он окрыленным взглядом прошелся по лицам генералов.

Каждый из членов совета по-разному встретил новаторскую идею Ольбрихта. Гудериан скептически ухмыльнулся фюреру. Шпеер посмотрел на вождя задумчиво-отрешенными глазами, опустил их. Борман оставался спокойным, хладнокровным. Кейтель озабоченно кивнул фюреру.

Глаза фюрера заискрились, потеплели, когда он остановился на Франце.

— Спасибо, полковник, — промолвил фюрер. — Только вы меня и порадовали.

Ольбрихт вытянулся. Краешки губ дрогнули, ответили на улыбку фюрера.

— Берегите себя, Ольбрихт. Вы мне нужны, — добавил фюрер и неторопливо оглянулся назад, разыскивая главного адъютанта. К нему тут же стремительно подошел генерал пехоты Вильгельм Бургдорф.

— Вильгельм, готовьте вместе с Раттенхубером поездку в Бастонь. Красивый городок. Помню, в июне 40-го меня принимал там фельдмаршал Клюге. Франция и Бельгия были у наших ног. И сейчас будут… Пусть зайдет Морель, принесет лекарства. На сегодня довольно. Совещание закрыто.

Задвигались стулья. Генералы поднимались. Вдруг из гуди Франца вырвался уверенный, твердый окрик Клауса: — Мой фюрер!

Все присутствующие недоуменно повернули головы в сторону Ольбрихта. Блонди, сидящая у ног хозяина, вскочила и направила грозную умную морду на Франца.

— Что мне передать солдатам? Когда им ждать вас на фронте?

Гитлер вздрогнул, недовольно повернул голову.

— Завтра, мой мальчик. Завтра. Приходите ко мне на полуденный чай. Мы обсудим этот вопрос.

На Франца смотрели уже холодные, даже возмущенные глаза вождя.

— А сегодня, поспешите к своей очаровательной Марте. Она со вчерашнего дня ждет вас. Кажется, она скоро родит.

Франц почувствовал, как помимо воли сердце застучало набатом. По спине противно скатываются капли пота. К лицу потоком хлынула кровь. — Неужели за мной установили слежку? — вихрем пронеслась мысль…

Гитлер поднял вяло правую руку к плечу и откинул кисть назад.

В ответ по кабинету прозвучало недружное, сдержанное:… — Хайль…!

ГЛАВА 16

27 января – 3 февраля 1945 года. Нешато. Форт. Бельгия. Разработка операции «Бельгийский капкан»

Ветер шумел и качал вершинами заснеженных деревьев. Темные-серые рыхлые тучи, словно шляпы старых поганок, нависали над ними, проплывали на восток и вдали сливались в сплошную, вязкую облачность.

Франц Ольбрихт медленно оторвал голову от узкого зарешеченного окна форта, вздохнув глубоко, вновь осознавая тяжесть задания, глухо произнес: — Адольф Гитлер прибудет в ставку «Адлерсхорст» (Гнездо орла) в штаб фельдмаршала фон Рундштедта через несколько дней. Оттуда 3 февраля вылетит в Бастонь. На 12 часов дня у него спланирован митинг-встреча с солдатами фронта. После митинга и небольшого фуршета он вылетит в Берлин.

Подполковник Шлинке, сидевший по центру рабочего стола, взметнув строгие глаза на Франца, спросил: — Вы уверены в дате прибытия Гитлера? Может ли Гитлер воспользоваться другим транспортом?

Поднял короткостриженую голову и капитан Клебер, сидевший по правую руку смершевца. Офицеры штрафбата, переодетые в форму РОА, также встрепенулись. Комбат Новосельцев, не ожидая ответа немецкого полковника, добавил: — Мы отрабатываем все варианты, но, когда знаешь точное время и путь следования, гораздо легче выполнить боевую задачу.

Ольбрихт молча уселся в торец стола, скрестив пальцы рук, бросил недовольный взгляд на русских офицеров, буркнул: — Нет, я не уверен… — опустил глаза. Но тут же схватил карандаш и на развернутой крупномасштабной карте города и его окрестностей, лежащей перед ним, зло обвел Бастонь: — Вот конечная точка. Фюрер сюда приедет бесспорно 3 февраля. На этот день спланирована его встреча с солдатами Вермахта и СС. Эта политическая акция. Ее спешно готовит Геббельс. Но, замечу, фюрер лично, в последний момент, выбирает маршрут следования и вид транспорта. Что придет ему в голову в этот раз, одному богу известно. К городу не проложена железная дорога. Поэтому, ехать поездом – значит выбрать окружной путь в 850 километров из Бад Наухайма через Кельн, Льеж до Любрамонта. Оттуда по шоссе 160 километров до Бастоня. Третий вариант гораздо короче. Он лежит через Арденны по проселочным лесным дорогам. От ставки фюрера примерно 250 километров. Мне кажется, второй и третий варианты опасные, а значит мало приемлемые для фюрера. Под Льежем идут бои с англичанами. Раттенхубер – это начальник личной охраны Гитлера, скорее всего не предложит второй вариант. Как и третий. Пробираться через Арденны по узким дорогам, забитыми ранеными и боевой техникой – затруднительно.

— Хорошо, какое ваше окончательное предложение, полковник? Задание должно быть выполнено любой ценой.

— Вы даже не представляете, во что мы ввязались! — почти выкрикнул Ольбрихт. Вскочил из-за стола. В глазах была растерянность. — Мне не удалось узнать маршрут передвижения и подробную схему охраны Гитлера. Это строжайшая тайна, — Франц несколько секунд смотрел в глаза русским офицерам, вглядывался в их лица. Глаза русских становились более холодными, колкими. Лица мрачнели. Как бы извиняясь, он добавил: — У меня не было оснований проявлять настойчивость, чтобы не попасть под подозрение службы безопасности. Поймите вы это наконец…

— Сядьте, полковник, — одернул Ольбрихта недовольный Шлинке. — Нервы ваши ни к черту к концу войны. Соберитесь с мыслями и не хнычьте. Мы десять минут смотрели вам в спину, как вы размышляли у окна, не мешали вам сконцентрироваться. Думали, что к вам приходит «видение», как приходило всегда в трудную минуту. Но вы раскисли, паникуете, словно баба. Вы не подготовились к встрече и собрали нас, чтобы доложить об этом? Не поверю. У вас большой боевой опыт в разведке. Неужели нечего сказать? Что вы вообще узнали о личной охране фюрера? Какие ваши наблюдения? Сколько человек личной охраны? Какое вооружение? Какие персональные машины? Что за самолеты, сопровождение, летный состав, расположение аэродрома. Хотя, аэродром мы сами изучим. Доложите, что знаете вообще по этому вопросу. А мы вместе с офицерами покумекаем, как подобраться к вашему оголтелому фюреру.

— Видение… Видение? Это вы хорошо сказали, — задумался Франц, потирая до красноты виски, скрежеща зубами.

Русские офицеры недоуменно взирали на немецкого полковника. Лицо Франца становилось бордовым от напряжения, при этом казалось, что губы шепчут молитву. Но вот прикрытые глаза вспыхнули, губы выдавили нервную улыбку. Щеки приобрели естественный цвет. Франц опустился в кресло и уверенно произнес:

— Все, господа! Я готов.

С Клаусом Франц не разговаривал неделю, разругался. Он не мог простить другу дерзкую выходку на расширенном совещании у Гитлера. Но сегодня пришлось помириться, встряхнуть память пришельца.

— В двадцати километрах от Бастони на севере расположен полевой аэродром, — начал он доводить он информацию. — Аэродром скрытно готовится для приема самолетов фюрера, гостей и охраны. Примерно, вот здесь, — Франц указал точку карандашом. — Недалеко проходит автострада на Льеж. Думаю, аэродром найдете без труда. У Гитлера несколько транспортных самолетов. Наиболее любимый – четырехмоторный «Кондор», фирмы «Фокке-Вульф». Крейсерская скорость корабля – 340 км в час. Максимальная дальность полета до 4000 километров. Практический потолок около 6000 метров. «Кондор» Гитлера имеет специальное устройство, позволяющее последнему, в случае опасности, путем нажима кнопки, открывать под собой в кабине люк, отчего вместе с сидением он может вывалиться из самолета, после чего автоматически раскрывается парашют.

Самолет имеет на вооружении два сверхтяжелых пулемета калибра 15 мм, установленные один в хвосте, другой – под фюзеляжем.

В полете самолет Гитлера всегда сопровождается эскортом истребителей в количестве от 6 до 10 машин, пилотируемых надежными асами. Сейчас должно быть меньше, думаю, 3–5 самолетов «Мессершмитт Bf.109». Командиром эскадрильи является генерал-лейтенант Баур – личный пилот Гитлера.

На аэродроме к самолету фюрера допускаются только члены экипажа, имеющие специальные пропуска за подписью Баура. Ремонт или осмотр производится в присутствии одного из членов экипажа. Экипаж состоит из четырех человек. Охрану несут караулы СС и полк «Великая Германия».

Возможно, фюрер решит приехать на личном автотранспорте. От границы Германии через Арденны до Бастони всего 100 километров. Однако, считаю этот вариант сомнительным. Могут быть непредвиденные препятствия. Но отвергать полностью этот вариант нельзя. Следует отметить, что Гитлер во всех случаях пользуется только личными автомашинами: 150-сильным «Мерседес-Бенцом» или вездеходом марки «Штейер». Если он летит самолетом или едет поездом в другой город, то вся его автоколонна подтягивается своим ходом к соответствующим пунктам.

Дорога от аэродрома до Бастони и через Арденны идет лесом. Он будет заполнен войсками и криминальной полицией с собаками. По самой трассе через каждые 200–300 метров будут стоять посты, готовые сообщить по телефону продвижение Гитлера. В городе меры безопасности еще более жесткие.

Все машины фюрера бронированы и снабжены специальными непробиваемыми стеклами. Броня выдерживает обстрел автоматического оружия, пулемета и не оставляет вмятин от взрыва гранат. Стекло выдерживает воздействие 7 винтовочных выстрелов в одну точку. В отношении бронирования замечу, что броня прикрывает все стенки машины, включая днище. При закрытом варианте крыша также имеет броневую защиту.

Фары-прожекторы исключительно сильные, так что ослепляют все встречные машины, исключая, таким образом, возможность обстрела со стороны последних. Кроме того, в машине имеется несколько небольших, управляемых вручную, сверхсильных фонарей, позволяющих освещать все пространство вокруг машины. Сзади машины также установлен сильный прожектор для ослепления машин, пытающихся нагнать машину Гитлера.

Машины сопровождения, их обычно две, имеют сзади светящуюся надпись: «Полиция, обгон запрещен». Таким образом, лица, пытающиеся обогнать конвой, подлежат привлечению к уголовной ответственности. Подножки в машинах закрываются вплотную дверями и исключают возможность впрыгивания на ходу посторонних лиц.

Автомобили охраны вооружены каждая двумя пулеметами с 1200 патронами к каждому их них. Автомобильная охрана имеет на вооружение автоматы и «панцерфаусты».

В целях безопасности поездка Гитлера на фронт будет скрытой, секретной. Естественно, на мероприятиях, готовящихся Геббельсом, фюрер будет представлен во всем своем величии. Но до встречи с солдатами Вермахта и СС его прибытие строго засекречено.

При передвижении Гитлера пешком его охраняют в буквальном смысле слова пять телохранителей…

Франц замолчал, для небольшого отдыха. Налил из графина воды, спокойно, не спеша выпил. С появлением Клауса он вновь почувствовал в себе уверенность и силу.

Лица русских офицеров в ходе прослушивания информации еще больше напрягались и ожесточались. Начальник штаба чесал затылок и через стол пристально всматривался в карту Бастони. Шлинке нервно тарабанил пальцами по столу. Выждав, когда Франц утолит жажду, раздраженно бросил:

— Это все?

— Все, господин подполковник. Задавайте вопросы, спрашивайте, возможно, еще что-то вспомню.

— Я не уловил главного в вашей речи, полковник, — хрипло выдавил майор СМЕРШ.

— Что именно, подполковник Шлинке?

— Я не услышал ваши предложения, как лица приближенного к Гитлеру и знающего его слабые стороны. В какое время и в каком месте лучше организовать охоту?

— Давайте выслушаем офицеров штрафбата. Что они думают о задании? Я вижу их желание высказаться. Затем мы поставим ближайшие задачи по подготовке к операции.

— Хорошо. Согласен.

Шлинке пробежался острым проницательным взглядом по лицам офицеров, потребовал:

— Слушаю вас, товарищи, высказывайтесь. Время для обдумывания операции было.

Поднялся начальник штаба майор Коноплев. Худощавый, рослый, немного сутуловатый, с впалыми щеками и воспалёнными глазами, он показался Ольбрихту больным, как будто вновь вернувшимся из Бухенвальда. И немец был близок к разгадке. Коноплев недавно перенес воспаление легких, подхваченное при взятии Динана. Франц хотел даже сочувственно предложить ему воды, но воздержался, заметив резкие, уверенные движения русского офицера. Майор, одернув серовато-голубой мундир штаб-офицера РОА с двумя красными полосками на погонах, поправив ремень, твердым и сильным голосом категорично произнес: — Скажу прямо, поставленное задание архитрудное и почти невыполнимое. И вот почему. У нас в батальоне осталось по списку 235 бойцов из 400-х по штату. На вооружении имеются: батарея легких пушек, три десантных американских миномета, два бронетранспортера с пулеметами, три мотоколяски, стрелковое оружие. Этих сил достаточно, чтобы захватить аэродром и какое-то время удерживать. А что дальше, господа? — Коноплев пробуравил взглядом Шлинке и Ольбрихта.

Брови Франца от неожиданно поставленного вопроса пошли вверх. Немец недоуменно посмотрел на Шлинке. Тот сглотнул слюну и подался вперед.

Но начальник штаба не дал им слова, продолжил выступление. — В ходе боя самолеты Гитлера могут быть повреждены. Значит транспортировка немецкого фюрера будет поставлена под угрозу. Да и сам бой спугнет Гитлера и его охрану. Эскорт просто развернется и скроется. Немцы пустят в ход танки или поднимут «Штуки», подтянется пехота и от батальона останутся только рожки да ножки. Поэтому, всем скопом не навалишься.

Шлинке сидел мрачным. На висках пульсировала вена. Он нервно расстегнул ворот кителя, промычал: — Ну-ну! — но и в этот раз не стал перебивать Коноплева, вслушиваясь в дальнейшие высказывания начштаба.

— Мое предложение следующее, — говорил Коноплев. — Нужно создать специальный отряд для захвата аэродрома и самолетов. Притом, отряд разбить на две группы. Первая – это собственно разведывательное ядро во главе с капитаном Симаковым. Она изучает обстановку в зоне аэродрома и действует тихо, стремительно, грамотно. Вторая группа – это группа поддержки и прикрытия на завершающей стадии захвата аэродрома. Остальные силы батальона держатся в готовности. Они мобильные. В любой момент прибывают на помощь, отсекают выдвинутые немцами подкрепления. Конечно, в это время фюрер должен быть захвачен и находится на аэродроме.

Как захватить Гитлера и как доставить до самолета – это задача не батальонного масштаба. Бесшумно, при такой охране, о которой доложил господин полковник, нам его не захватить. Погубим только людей. Думаю, непосредственным захватом фюрера должен заниматься господин Ольбрихт совместно с группой господина Шлинке. Вы, немцы, обладаете огромными полномочиями, имеете специальную разведподготовку. Вам легче подобраться к фюреру. Кроме того, для успеха операции нужны летчики. В нашем отряде есть три военлета. Их летную подготовку не проверишь, да и некому проверять. Приходится верить на слово. Говорят, что летали: один – на истребителе Миг-3, двое – на пикирующем бомбардировщике. Но для операции нужны пилоты высочайшего класса. Где они? У меня все.

— Ну ты и сказал, майор, — выдавил грозно Шлинке. В глазах смершевца вспыхивали зловещие искорки. — Говоришь, погубим только людей? Знаешь ли ты, сколько полегло героев под Сталинградом? Курском? А сколько жизней еще положено будет при захвате Берлина? Миллионы. А ты о своей жизни печешься, контра недобитая. Да я тебя…!

Болезненные впалые щеки Коноплева моментально приобрели окрас. Длинные обмороженные пальцы, поврежденные ревматизмом, вцепились в край старого дубового стола. Штрафбатовец вскочил, засопел. Глаза, налитые кровью, негодующе сверлили Шлинке.

Подполковник парировал взгляд. Губы смершевца разошлись в презрительной ухмылке. Он прищурился, оскалился, сжал кулаки.

Начальник штаба повел головой вправо, в сторону Новосельцева, прохрипел: — Помогай, комбат. Иначе сорвусь.

Новосельцев поднялся и силой посадил на место дрожащего от гнева начштаба. — Садись, Сергей Никитич, не дергайся. Я сам. Кто не побывал в застенках гестапо, в концлагере, тот не поймет, что и там можно выстоять, быть верным присяге и Родине, — после чего батальонный командир, взметнув колкий взглянув на Шлинке, произнес: — Начальник штаба прав. Не рычите на него. Агитировать нас за советскую власть не надо. Вы видели наших солдат в бою. Они смерти не боятся. Мы Гитлеру перегрызем глотку без вас, без ваших указаний за страдания, за горе людское, но под пули тупо подставляться не будем. Не то время. Операция очень сложная. Здесь нужна хитрость, а не наскок в лоб. Это мое четкое убеждение. Так что давайте разговаривать спокойно.

— Еще ты поучи меня, Новосельцев, — огрызнулся Шлинке, отвалившись на спинку стула, разжав кулаки. — Согласен, разговаривать надо. Извини, если обидел, — разведчик шел на примирение. Он понимал, что без поддержки штрафбата задание не выполнишь, а других сил у него не было. — Что предлагаешь, комбат? Может придумал новые Фермопилы, как под Нешато? И мы Гитлера заманим в капкан, как заманили американских десантников. Тогда вы здорово накостыляли этим профи, перемазанных жженной пробкой.

— Может и придумал, — успокаивался комбат, усаживаясь на стул. — Одно скажу, Гитлера брать надо хитростью и поступать, как учил великий русский полководец Суворов: «Воевать не числом, а умением».

Новосельцев развернулся в сторону начальника разведки, который нетерпеливо ждал своего часа, махнул рукой: — Поднимайся, Николай, докладывай свой план действий.

Симаков оперся руками о колени, поднялся, расправив широки плечи, обдумывая каждую фразу, заговорил: — Гитлера надо брать на аэродроме при выходе из машины. Аэродром в это время должен быть в наших руках. Худший вариант – все подготовлено к немедленному штурму. Других способов взять Гитлера живым не вижу. При такой охране в городе и во время пути следования живым взять его невозможно, только погубим напрасно людей.

— Ты сказочник, Симаков! — усмехнулся Шлинке. — Эсэсовская охрана за просто так, возьмет и отдаст нам свои позиции и вышки? Нате, мол, забирайте? И нашего фюрера в придачу. Не смеши! Каким образом ты собираешься тихо захватить аэродром?

— Очень просто, господин подполковник. Спросите у майора Коноплева, как мы брали укрепление англичан под Динаном, как он обвел тогда английского офицера?

Лицо Шлинке перекосилось. Он недовольно выдавил: — Если надо, спрошу. Не забывай, тогда бриты приняли вас за своих. Вы были в форме американских десантников, поэтому допустили к себе. Здесь эсэсовцы, их не проведешь. Раттенхубер поставит заслон – мышь не пролезет.

— Может мышь и не пролезет, а мы в форме РОА, как герои Динана и Нешато должны пройти. Чем не вспомогательные силы охраны аэродрома? Надо запустить шумок, мол американцы вот-вот пойдут в наступление со стороны Льежа, да и наш батальон может подыграть, ведь десантная форма есть. А мы тут как тут, на помощь охране аэродрома. А тут Гитлер на подъезде. Мы делаем свое дело тихо-тихо. Ножичком по горлу и караул поменяли. Удавку на шею и часовые сняты. Несколько снайперских выстрелов и пулеметчики на вышках заснули вечным сном. Господин полковник, — начальник разведки бросил смелый взор в сторону Ольбрихта, — вы сможете сделать нам пропуск на аэродром?

Брови немца сдвинулись. Шрам натянулся, стал багроветь. Франц не ответил сразу, обдумывая ответ.

— Да и сами поучаствуйте в сабантуе, — продолжил выпад Симаков. — Если все продумать детально, то при моем плане Гитлер тёпленьким будет упакован в самолет и доставлен товарищу Сталину на аудиенцию. Я ручаюсь за своих разведчиков. Главное – не дрейфить.

— На аудиенцию? — ехидно усмехнулся Шлинке. — Где ты нахватался, Симаков, таких слов?

— Было дело. Один профессор в лагере сидел с нами.

— Интересный план выдвигает капитан, — подал неожиданно голос попаданец.

Франц вздрогнул, услышав голос друга. Слегка потер правый висок, мысленно промолвил: — Продолжай, я тебя слушаю.

— Шансы на успех невелики, но это лучшее, что можно придумать в вашей ситуации, — лился баритон Клауса. — Нет, конечно, мы Гитлера можем нагло схватить и в апартаментах, но доставить на аэродром целым и невредимым и самим остаться в живых – не получится. Поэтому, соглашайся, Франц. Это будет наш последний бой, и мы возвращаемся в свое время. Да здравствует возвращение в XXI век!

Глаза Франца щурились. Слушая друга, он пристальнее всматривался в широкоплечего русского разведчика. От открытого, нагловатого взгляда Симакова исходила уверенность и сила. В глазах играли чертики. — Я согласен, Клаус! — послал он ответ попаданцу, мысленно убеждая себя в правильности выбора. — Русский капитан прав, перед вылетом, после успешного выступления фюрера, внимание охраны действительно может быть ослабленным. Рейхсканцлера в это время легче взять. Но как достать разрешение штрафбату? Лично он пройдет спокойно. При виде пропуска никто не посмеет его задерживать. Русский CМЕРШ пройдет тоже, проблем не будет. Но провести целый взвод?… Задача непростая. Риск большой. Но русские офицеры правы, при такой охране фюрера к нему без боя не подберешься. Придется лично возглавить операцию. А что таиться? Войне скоро конец. Он определился, будет с русскими строить новую Германию. Иных планов пока нет.

— Ну так как, господин полковник, возглавите захват аэродрома штрафбатом? Не струсите? — прервал затянувшуюся паузу Симаков. — Говорят, за вами числится личная «Пантера»? Вот и доставьте ее на аэродром. Тогда нам не страшен ни Раттенхубер ни американцы. Вдруг пиндосы пронюхали о выезде Гитлера и сами готовят на него покушение?

— Верно, Симаков, говоришь, — Шлинке махнул рукой, дав понять разведчику садиться. — Без вашей помощи, полковник, нам не обойтись. План толковый. Возьмем за основу в разработке операции. Клебер, — Шлинке толкнул в бок Михаила, — у тебя есть на сей счет мысли?

Михаил поднялся, вытянулся во весь рост, коротко выдохнул: — Сработает, господин подполковник. Главное, чтобы погода не подвела, да американцы не налетели.

— Не каркай, все будет ладушки, садись. Ваше мнение, господин Ольбрихт?

Я согласен с планом. Я и возглавлю операцию…

ГЛАВА 17

4 февраля 1945 года. Военный аэродром в 20-ти километрах от г. Бастонь, Бельгия. Покушение на Адольфа Гитлера

— Внимание! Всем постам, внимание! Проверка готовности! Доложить! — пошла команда с главного передвижного пункта управления контрольными постами батальона охраны фюрера.

Оберштурмбанфюрер СС Хайнц четко выполнял инструкцию. До назначенного времени проезда высокопоставленных лиц Рейха оставался час. Он не знал, кто промчится мимо постов, протянувшихся на двадцать километров вдоль трассы на север в сторону Льежа до аэродрома. Ему не докладывали, да этого и не требовала инструкция и его хладнокровная натура. Пройдя тщательный отбор в СС и в охрану фюрера, он понял одно: — Делай все по инструкции, не проявляй любопытства и останешься жив.

Хайнц выполнял служебные дела безупречно, был дисциплинирован, строг к подчиненным, за что и был выдвинут на высокую должность – командира батальона сопровождения и охраны фюрера.

Все шло четко и без задержек. Посты один за другим, выставленные через триста метров, докладывали на радиофицированные опорные пункты по телефонной линии о безопасности на правительственной трассе и примыкающих лесных дорогах. А те держали радиосвязь с командиром.

— Докладывает Пост 5…

— Отлично, Шенкель.

Четкий доклад. Подтянутый, педантичный сержант. Хайнц знал его в лицо.

— Не терять бдительность, Альфред. О всех замечаниях на дороге немедленно докладывать.

— Есть, господин оберштурмбанфюрер.

Хайнц гордился своим выдвижением по службе и в доказательстве преданности фюреру, показывал неистовое рвение. Но война заканчивалась не в пользу Германии. Со всех сторон ее окружали враги. Гибель Рейха была неминуемой. Это осознавали многие, в том числе и такой нацист, как Хайнц. Оставаясь наедине, он мечтал о спасении, как и многие другие немецкие солдаты и офицеры. Война осточертела, хотелось мирной жизни. Он мечтал о встрече с семьей, о том, что заменит престарелого отца в булочной.

— Ах, какие вкусные булочки «Бротхен» выпекаются на их маленькой хлебопекарне…! Они нежные, воздушные, с хрустящей корочкой… — Хайнц на секунду прикрыл глаза от спонтанно возникших воспоминаний, в ожидании очередного доклада.

Вдруг в ухе эсэсовца затрещало, будто там сидел кузнечик, а затем сигнал пропал. Немец резко отстранил трубку.

— Черт, что происходит! — гаркнул сердито он, сразу позабыв о возникших вожделенных мыслях, посмотрел озлобленно на связиста. В телефонной трубке раздавался слабый затухающий треск и шипение.

Сержант чуть крутанул ручку настройки и, найдя более четкий сигнал радиостанции и поставив громкость на максимум, вдавив ухо в наушник, прокричал раздраженно в микрофон:

— Хэнке, что со связью? Тебя плохо слышно. Прием. Что медлишь с докладом?

— Все в порядке, гауптшарфюрер. Сухие анодные батареи подсели. Сейчас поменяем на новые. Обершютце Берг выполняет эту работу.

— Кретин! Нашел время. Немедленно устраняйте. Господин оберштурмбанфюрер ждет доклад, — рыкнул старший сержант более грозно и передал трубку шефу…

— …Пост 20, конечный. Нарушений нет. Дорога свободна до пропускного пункта аэродрома.

— Хорошо, Кранке, продолжайте нести дежурство.

— …Что за черт, Фридрих…?

Унтершарфюрер Кранке толкнул в бок подчиненного солдата. В метрах двести от них из леса натужено урча выдвигался бронетранспортер. За ним показались военные.

— Да сколько же их, Фридрих?

— Больше взвода, унтершарфюрер, — ответил постовой, щуря глаза и всматриваясь в дорогу.

— Надо немедленно доложить! — проверещал трусливо Кранке.

Русские солдаты, предельно вооруженные, шли тяжелым, но уверенным шагом, быстро приближались к посту.

Кранке немедленно подключился к частоте шефа, сразу затребовал Хайнца.

— Что у вас стряслось, Кранке? — вырвался обеспокоенный, требовательный голос командира батальона.

— Видим небольшую колонну вооруженных солдат, господин оберштурмбанфюрер. Она движется в нашу сторону.

Это усиление аэродрома, пришла первая мысль в голову Хайнца. В противном случае был бы доклад от егерского патруля. Но Пауль молчит, тем не менее надо перепроверить.

— Остановите колонну! Выясните цель движения. И сразу доклад. До выяснения ситуации не пропускать! — рыкнул эсэсовец и скривил рот от неожиданно появившейся боли. Ныло в правом боку, то ли от возникшей проблемы, то ли от съеденной на обеде жирной свинины с картофелем.

— Черт! Этого мне не хватало, — буркнул офицер. — Остаёшься за меня, — кивнул старшему сержанту. — Примешь доклад, я немного пройдусь.

Хайнц, выйдя из радийного бронеавтомобиля, натянул глубже фуражку с околышем черного цвета и черепом-кокардой, поднял воротник и, кривясь от боли, взглянул на небо. Среди тяжелых, медленно ползущих облаков, местами пробивалась небесная синева. Только бы «крепости» не налетели, подумал эсесовец. Но уткнувшись взглядом в батарею мощных 88-мм зениток, размещенных на опушке, улыбнулся. Обнажились пожелтевшие зубы, давно не видевшие щетки с порошком. Может все еще не так плохо, раз фюрер на фронте, проскочила мысль. Хайнц хотел было удалиться в лесок, но тут же его окликнул дежурный сержант. Пришлось возвращаться в кабину.

— Оберштурмбанфюрер Хайнц, слушаю. Разобрались?

— Докладывает унтершарфюрер Кранке, — голос унтер-офицера взволнованный, дрожащий. — Это русские…

— Какие еще русские, болван! — взвизгнул, моментально взбесившийся, офицер, позабыв о боли. — Вы что там, шнапс употребляете, согреваетесь свиньи!

— Никак нет, господин оберштурмбанфюрер. Это русские коллаборационисты.

— Какого черта они оказались в запретной зоне? Позовите дежурного офицера по аэродрому.

— Слушаюсь…

Колонну остановили в десяти метрах от поста. К ней незамедлительно подкатили две патрульные мотоколяски, дежурившие по трассе. На русский отряд, чуть сбившийся, были направлены стволы пулеметов.

— Стой! — еще раз гаркнул патрульный Кранке, махнув жезлом. Однако подполковник Шлинке, выдвинувшийся решительно из строя, не думал останавливаться. Глаза офицера злые, взгляд колкий. Челюсть сжата, выступили скулы.

— Что раскричался, паршивец? Не видишь, перед тобой старший офицер Вермахта, — вырвалось ругательство из груди смершевца.

— Кто вы? Как сюда попали? Здесь запрещен проезд. Разворачивайтесь, — без смущения выдавил эсэсовец, помня указания комбата.

— Унтершарфюрер, не дури! Получена команда срочно передислоцироваться моему подразделению в район аэродрома для усиления его охраны.

— Извините, господин подполковник, но я не получал никаких распоряжений. Разворачивайтесь. Впрочем, выясняйте отношения с дежурным офицером. Вот он и сам.

Офицер СС подходил развязно, с застывшей нагловатой улыбкой на губах. Бегло окинув взглядом Шлинке, произнес: — Предъявите ваш пропуск находиться в зоне аэродрома.

Щлинке хмыкнул недовольно, но услышав грохот гусениц, обернулся. На гравийную дорогу из леса выкатила «Пантера». Танк шумно и зловеще приближался к посту. — Наконец-то, — облегченно вздохнул офицер, а сам ответил: — Вот наш пропуск! — краешки губ расползались самодовольно.

— Что это? Почему здесь танки? — заорал дежурный, схватившись за кобуру.

— Спокойнее, старлей. Сейчас все прояснится, — добавил Шлинке и оглянулся на колонну. Смершевцы, словно по команде, наставили стволы на блок-пост.

Танк остановился на обочине. Сдвинулся люк командирской башенки, показалась голова полковника Ольбрихта. Офицер неспешно вылез из танка и твердым шагом подошел к охране.

— Господин оберштурмфюрер, почему вы задержали моих людей? — произнес Франц твердым берлинским акцентом. — Вы срываете обеспечение подготовки полета высокопоставленных лиц Рейха. Вы даете отчет своим действиям?

— Я действую по инструкции, господин полковник. Никаких команд насчет дополнительных сил охраны аэродрома не поступало. Я обязан доложить о вас оберштурмбанфюреру Хайнцу.

— Я пройду с вами.

— Это будет лучше.

Когда произошло соединение, Франц взял трубку. Представившись командиру батальона, он бесцеремонно стал отчитывать того за срыв обеспечения безопасности подготовки к полетам.

— Извините, полковник, — голос Хайнца нервно вибрировал от волнения. Но мои люди действуют согласно инструкции разработанной управлением безопасности. Вашего подразделения не было в списке групп, обеспечивающих работу аэродрома. О вашем появлении в секретной зоне я обязан доложить лично группенфюреру СС Раттенхуберу.

— Я сам буду разговаривать с ним, — резко бросил Франц, сжав кулаки. Шрам на лице вздулся, покраснел. Ольбрихт был недоволен как стали развиваться события. Да еще Клаус нервно бубнил: — Блефуешь, командир, блефуешь.

А что делать? Пропуск для батальона он достать не сумел. Задание никто не отменял.

С начальником личной охраны Гитлера, группенфюрером СС, генерал-лейтенантом полиции Гансом Раттенхубером соединили быстро.

— …Что вы делаете на аэродроме, Ольбрихт? — раздался голос Раттенхубера: встревоженный, резкий.

— То же, что и вы, господин генерал, — ответил смело Франц.

— Ваше место находится недалеко от фюрера. Он отдает последние указания Моделю и Рундштедту. Вас разыскивал адъютант.

— Я знаю.

— Тогда, что вас занесло на аэродром, полковник?

— Мне стало достоверно известно о готовящемся нападении американских десантников на аэродром. Скорее всего информация об отлете фюрера просочилась за пределы вашего ведомства. Возможно, американцы готовят операцию, связанную с покушением на фюрера.

— Что за ерунда? В последних разведсводках нет подобных сведений. Приезд фюрера готовился под грифом «особо секретно». О подготовке встречи на фронте знали только высшие чины Рейха, приближенные к фюреру. Но если правда то, что вы говорите, я должен отменить выезд фюрера. И доложить ему об этом.

— Этого делать ни в коем случае нельзя, генерал. Рейс должен состояться точно по расписанию. Нельзя медлить. Американцы не посмеют совершить налет своими «крепостями» пока их люди находятся в зоне поражения. Кроме того, мой батальон займет внешний периметр аэродрома. Моим людям можно доверять. Вы знаете, русский штрафбат показал необыкновенную смекалку и эффективность в ликвидации американского десанта. Лично фюрер распорядился наградить отличившихся орденами Рейха за разгром американцев под Нешато. Так что доверьтесь мне. Я знаю, что говорю и отвечаю за свои слова. Фюрер в хорошем настроении и нельзя его тревожить. Выступление фюрера была моей личной инициативой и меня поддержал рейхсминистр пропаганды господин Геббельс. Все прошло с помпой. Ваша, как и моя задача, обеспечить возвращение фюрера в Берлин. Мы делаем одно дело, Ганс. Только вы охраняете его тело, а я душу. Остался последний штрих. И я уверен, через час или чуть более, фюрер будет уже над территорией Германии вне зоны опасности. Отдайте команду на пропуск моего спецотряда на аэродром в помощь вашим головорезам из дивизии «Великая Германия».

Раттенхубер молчал. В трубке слышалось его нервное сопение. Наконец он выдохнул и промолвил: — Насколько верны ваши сведения об американском десанте?

— Я всегда говорю точные сведения. Именно благодаря им фюрер и назначил меня своим помощником на Западном направлении.

— Хорошо, полковник. Если фюрер вам лично доверяет, то придётся и мне. Вы меня убедили.

— Я вас не благодарю, группенфюрер. Мы делаем одно дело. Безопасность фюрера превыше всего.

— Согласен.

— Сколько времени до вылета, Ганс? Фюрер не перенес отлет?

— Нет. Все готово к его отъезду. Личный «Мерседес-Бенц» у подъезда.

— Тогда я пожелаю вам удачу, группенфюрер. До встречи на аэродроме.

— До встречи…

Ольбрихт отдал телефонную трубку дежурному офицеру, бросил властно: — Вы слышали мой разговор с группенфюрером?

— Да, господин полковник.

— Тогда пусть ваши истуканы открывают шлагбаум. И главное, не мешать нам. Выполняйте!

— Слушаюсь…

Вооруженный отряд русских офицеров в форме РОА молча и беспрепятственно прошел на территорию аэродрома. Ему вслед смотрели удивленные, даже напуганные лица эсэсовской охраны.

Оберштурмбанфюрер Кранке, стоя у шлагбаума, подумал, что никогда не приходилось охранять фюрера таким составом. К чему бы это? Но мысли сержанта улетучились при виде проезжавшего бронетранспортера и грохочущей позади «Пантеры». Кранке вытянулся, отдал честь. На охранника строго смотрел Ольбрихт, возвышаясь над башенкой танка.

Франц, проезжая, радовался за русских разведчиков, которые накануне четко срисовали аэродром, ее охрану, расположение летно-технических объектов. Все сходилось.

— Периметр аэродрома огорожен колючей проволокой. Вдоль ограждения ходят патрули с собаками. На углах вышки с пулеметами. Возле каждой вышки недалеко установлены зенитные пушки Flak 38 калибра 20 мм. Возле них вырыты траншеи в полный профиль для охраны. На опасном северо-западном направлении от самолетов противника аэродром защищен батареей восьмидесятивосьмимиллиметровых Flak 18.

Вот и самолеты сопровождения. Всего пять Bf-109. И огромный «Кондор» недалеко, прямо напротив пункта управления полетами. Летчиков не видно, только технический персонал, да дежурная охрана. Видимо, экипажи располагаются в летном домике. Их надо брать сразу, пока не разбежались по самолетам. Хотя нет, может быть шум. Брать только у самолетов с началом операции… — закончил рассуждения Франц, подъезжая к русскому отряду.

Шлинке и комбат Новосельцев подошли к Ольбрихту. Лица офицеров напряженные, взволнованные.

— Успеваем, полковник? — тихо выдавил, Шлинке.

Франц взглянул на часы: — Успеем. Фюрер выезжает через полчаса. В пути будет двадцать минут. До начала операции осталось пятьдесят минут. Поэтому немедленно разводите людей. Действуем по утвержденном плану. Напоминаю, когда я сниму фуражку, снайпера начинают работать. Первыми убирают Раттенхубера и рядом стоящих телохранителей. Только не заденьте меня и фюрера, — в глазах Франца появилась тревога. — Поняли?

— Не беспокойтесь, полковник, — усмехнулся Шлинке. В глазах озорные огоньки. — Наши не промахнутся. Говорите дальше.

— Я быстро увожу фюрера в пункт управления полетами, сдаю под охрану вашим людям. Сам нахожусь в танке, поддерживаю в ходе боя огневой мощью. Ваши группы снимают пулеметчиков на вышках, захватывают малокалиберные зенитки, уничтожают караульное помещение, казарму, ангар. Склад с боеприпасами пока не трогают. Действовать нужно быстро, решительно.

— Это мы умеем. Пора выходить, полковник. Время.

— Подождите, — вступил в разговор Новосельцев. — Как поступить с немецкими асами? К приезду фюрера они уже будут у самолетов.

— Как, как? — нервно отреагировал Франц. — Мы этот вопрос оговаривали. Ликвидировать! — произнес отрывисто он, злясь на русского комбата. Ольбрихту было неприятно думать о физическом уничтожении немецких летчиков. Но брать их в плен и куда-то уводить не было времени. — Главное, берегите своих. Как у вас говорят: как зеницу ока! Русские пилоты должны быть наготове, где-то рядом. Еще вопросы?

— Назовите время вылета «Кондора», полковник. Я должен знать, чтобы подготовить своих летунов.

— Время? Кто сейчас скажет точное время? Не знаю. Как стихнет бой. Все зависит от вашего штрафбата. От вашей напористости и храбрости. Я дам зеленую ракету.

— Понял.

— Особое внимание уделите дороге на Льеж, — продолжил Франц. — Как начнется шум, по ней сразу начнут подтягиваться войска. Вот здесь и пригодятся малокалиберные зенитки. Расчеты вы не зря подготовили. Используйте зенитки в полную силу. Не дрогнете? — Франц всматривался в побледневшее лицо Новосельцева. Он понимал, что русские шли на верную смерть, как в прочем и он. Но у них не было другого выбора.

Новосельцев обернулся, бросил короткий взгляд на свое малочисленное, застывшее в ожидании боя, войско. Отобраны самые смелые и отчаянные. Взгляды штрафбатовцев дерзкие, решительные. Да, мало нас, промелькнула мысль. Не батальон, а рота по численности бойцов, и то, половина сидит в засаде вдоль трассы на Льеж, чтобы отсекать американцев или немцев в случае выдвижения и нападения на аэродром с севера, — Не дрогнем, — хриплым голосом ответил комбат.

— Эти не дрогнут! — откликнулся жестко на вопрос и Шлинке. — Проверены. Однако пора, полковник. Клебер пойдет с вами. Я и радистка будем находится в бронетранспортёре. Там же спрятаны и наши соколы.

— С богом!

— Ни пуха ни пера.

По возвращению к отряду, Новосельцев отдал краткий боевой приказ. После чего группы штрафбатовцев по три-пять человек рассредоточились беспрепятственно по точкам аэродрома. Возле расчетов зениток, несмотря на возмущения и ругательства немцев, они устроили свои пулеметные гнезда. На каждой вышке рядом с пулемётчиком поставили по своему наблюдателю-ликвидатору. Группа из пяти человек молча устроилась возле караульного помещения. У каждого самолета одновременно с немецкими часовыми, выставлены по два наших часовых. «Кондор» взял под свою опеку начальник разведки батальона капитан Симаков. Снайпера: могучий Следопыт и Витя Хлебников, надев маскхалаты, зарылись в снег на пригорке за летной полосой. Летный домик, пункт управления полетами и самолет фюрера просматривались хорошо.

Кое-где немцы сопротивлялись, высказывали упорное нежелание видеть рядом русских коллаборационистов. Но Михаил в сопровождении дежурного офицера-эсэсовца быстро успокаивал строптивых. Не прошло и четверти часа, как боевые позиции были заняты русскими офицерами.

— Господин полковник, — обратился к Ольбрихту немецкий дежурный у домика руководителя полетов, — я выполнил команду. Ваши люди расставлены.

— Спасибо, оберштурмфюрер, — Франц поблагодарил офицера, отвернулся. Сердце колотилось от волнения. Час икс необратимо наступал. Ему остро вдруг захотелось побыть одному, еще раз продумать алгоритм действий встречи с фюрером. Ничего больше не говоря, он проследовал по расчищенной от снега дорожке к «Пантере». Ноги быстро заскользили, Франц удалялся.

— Я свободен? — крикнул ему вослед дежурный офицер.

Франц остановился, оглянулся, подавив волнение, недрогнувшим голосом ответил: — Да, вы свободны, офицер. Продолжайте выполнять свои обязанности. Впрочем, загляните к летчикам, успокойте их. Мне сказали, что личный пилот фюрера генерал-лейтенант Баур недоволен нашим присутствием. Объясните ему, что мы здесь для усиления безопасности и русское присутствие согласовано с Раттенхубером.

— Слушаюсь! — молодой эсэсовец щелкнул каблуками. Он восхищенно смотрел на Ольбрихта, мужественного двадцативосьмилетнего полковника, фаворита фюрера…

— Пост номер три. Докладывает шарфюрер Харцер. Машина фюрера проехала. Обстановка спокойная.

— Отлично, Харцер. Сворачивайся. Вас заберет дежурный тягач, все на аэродром…

— Пост номер двенадцать. Машина фюрера проследовала на аэродром. Обстановка нормальная. Доложил роттенфюрер Линк.

— Доклад принял. Ждите дежурную машину. Все на аэродром. Построение.

— Пост номер двадцать. Машина фюрера проехала через КПП. Все спокойно.

— Превосходно, Кранке. Всем благодарность. Построение батальона через час. Готовьтесь!

Оберштурмбанфюрер СС Хайнц, удовлетворенный докладами, повелительно взглянул на дежурного сержанта, улыбнулся: — Мы выполнили задачу по сопровождению вождя. Можно расслабиться, — вдруг губы эсэсовца сомкнулись. В глазах появилось смятение. Хайнц почувствовал вновь резкую боль и бурчание в животе. Проклятье. Надо обязательно показаться врачу, подумал он, и уже озлобленно бросил сержанту: — Собирайся. Через десять минут отъезжаем. Я разомнусь.

Хайнц осторожно вышел из бронемашины и засеменил к ближайшим кустам, где была организована отхожая яма. Добежать не успел, упал, зацепившись ногой за бугристый корень, присыпанный снегом. — Черт побери! — ругнулся. Запыхтел, потянулся за фуражкой. Лицо синюшно-красное от злости. Талый снег каплями стекал за ворот рубашки. — Проклятье! — прорычал он, поднимаясь. Ему помогли охранники батареи, прибежавшие на окрик.

— Что это? Кто стреляет?

Из-за леса со стороны аэродрома доносились винтовочные и пулеметные выстрелы, разрывы гранат. Тарахтели мелкокалиберные зенитки, словно малооборотистые дизеля.

— Тревога!!! — заорал эсэсовец, и позабыв о конфузе, произошедшем во время падения, бросился к батальонному вездеходу. — Все на аэродром! — гаркнул дежурному сержанту, выскочившему из радийного автомобиля. — Передай гауптштурмфюреру Отто Рану пусть следует за мной, — и, рванув дверь личного «Кюбельвагена», втиснулся в машину. — Спишь, собачье отродье? — рыкнул на водителя. — Гони на аэродром…

Хайнц чувствовал, что произошло нечто архистрашное, непоправимое. Нахлынувший груз ответственности вдавливал в сидение, стеснял дыхание. Он, шумно дыша, расстегнул ворот рубашки и, подавшись вперед, пристально всматривался в дорогу. — Быстрее, быстрее, — торопил водителя.

По мере приближения к аэродрому интенсивность стрельбы усилилась, что еще больше будоражило воображение немецкого комбата. Он укреплялся мыслью, что на аэродроме произошло чрезвычайное происшествие.

— Лишь бы фюрер был жив, лишь бы фюрер был жив, — шептали обветренные губы. — Фюрер должен выжить. Сколько было покушений? Всегда он выходил целым и невредимым, он заговоренный. Вождь не может умереть… Он десятки раз видел вождя, выходившего из машины, знал личных телохранителей, готовых отдать жизнь за него… отдать жизнь за него… Этого не может быть… — Хайнц почувствовал во рту солоноватый привкус крови. Кровь шла из надкушенной нижней губы. Но он не замечал боли, не чувствовал капель, стекающих по подбородку, только солоноватый вкус, напоминал о ее присутствии. — Быстрее, быстрее, — гнал водителя. А перед глазами страшные картины – галлюцинации, похожие на видение сквозь туман…

…Группенфюрер отброшен на лимузин. Вокруг лежат, опрокинутые рослые белокурые телохранители, набежавшие адъютанты. Глянцевый бок «Мерседеса» в крови, снег в крови. Много крови. Снайперские выстрелы никому не дали шансов даже оглянуться. У ног Гитлера лежит водитель, пытавшийся втолкнуть вождя в машину…

— Фюрер жив, он не может умереть! Иначе погибнет нация… — шепчут губы.

— Быстрее, быстрее, — Хайнц рычит, подгоняет водителя, опережая «Опель», выскочивший из леса. Машина набитая егерями, как и люди его батальона, спешила на помощь.

«Кубельваген» ворвался на аэродром в самый разгар боя.

Завизжали тормоза, руль резко брошен вправо. Вездеход развернулся, но удержался, не перевернулся, подставившись левым боком. Водитель успел уклониться, уйти. Длинная, огненная трасса пронеслась рядом, превращая в щепу остатки шлагбаума, будку часового.

Хайнц с парабеллумом в руках, в расстёгнутой шинели, без фуражки, она так и осталась лежать недалеко от отхожего места, вывалился из вездехода и залег за передним колесом. Присмотрелся вокруг. Повсюду валялись трупы охранной команды аэродрома, разбитая автомобильная техника. Ангар и летный домик горели. Склад с боеприпасами оставался невредимым. Возле него из траншеи велся ответный автоматно-винтовочный огонь. Впереди в полукилометре возвышался домик руководителя полетов. Недалеко располагались истребители и огромный «Конкорд». Самолеты без видимых повреждений. Ближе к КПП грозно крутила башней «Пантера», рядом стоял бронетранспортер. Правые вышки молчали, по всей видимости, занятые противником. Из вышек слева велся интенсивный, убийственный огонь по караульному помещению и небольшой казарме, которые были разрушены и горели.

— Где же фюрер? — вновь подумал нацист и поднялся, чтобы лучше оглядеться. И сразу осел на снег, застонал от нестерпимой боли. Пуля задела правое предплечье, вырвав кусок шинели, распоров мясо. Хлестала кровь. — Шульц! Перевяжи! — рыкнул он, подползшему водителю. — Что видел? — бросил чуть погодя, и скривился, когда водитель наложил жгут.

— Я… я-я видел машину фюрера! Она там, — проговорил водитель, заикаясь.

— Где там? — выдавил Хайнц, стиснув зубы. — Что ты возишься, перевязывай быстрее.

Эсэсовец разжал пальцы, держать оружие было невыносимо. Пистолет упал на снег. — Подберешь.

— Господин оберштурмбанфюрер, ползите к нам, — вдруг донеся правее зов.

— Кто зовет? Посмотри, — приказал Хайнц. Шульц затянул посильнее узел, выдохнул: — Все, перевязал, — отстранился от офицера. Выглянув из-за машины, он увидел Кранке. Сержант интенсивно махал им рукой.

— Это унтершарфюрер Кранке. Он в окопе. Нам надо туда, господин оберштурмбанфюрер. Там безопасней. Подождем подкрепление.

— Где машина фюрера, болван?

— Она возле домика руководителя полетов, где самолеты, левее «Пантеры». Там и машины сопровождения.

— Ладно, бегом к траншее. Я за тобой.

— Слушаюсь, — ефрейтор подобрал автомат и согнувшись побежал к окопу. Но прямо на бруствере, распластав руки, рухнул вниз.

— Черт! Наказание! — рыкнул Хайнц. — Откуда снайпера? Что делать? Кто захватил аэродром? Американцы? Нет… Они скорее всего послали бы "крепости". Это русские… Да, это отряд русских коллаборационистов…! Он погиб. Во всем обвинят его, что пропустил русских на секретный объект. Сердце заходилось от накатившего панического страха, от приближающей смерти. Хайнц отрешенно привалился к колесу. Ничего не хотелось делать, никого не хотелось видеть и слышать. Одно желание – умереть спокойно. Пули свистели вокруг, находили, как цель, его «Кюбельваген». Корпус превращался в решето. Но Хайнц не реагировал на это.

Через какое-то время нацист справился с душевным потрясением. Здоровой пятерней зачерпнул снег, приложил к лицу, к груди. Талая вода приятно охлаждала. — Что делать…?

В эту минуту, левее вездехода, в сторону КПП пронеслись смерчем малокалиберные снаряды. Заработали вновь Flak 38. Одновременно зашелестел пулемет с вышки. За спиной туго ударило в воздух. Фугасный снаряд с ужасающим воем пролетел в сторону подходивших войск. На глазах немецкого комбата «Опель» с егерями, подбросило и разорвало на куски. Перекрестный огонь зениток, словно автогеном, вспарывал металлические бока бронетранспортёров, взрывал машины и мотоциклетки подходившего батальона «Лейбштандарт Адольф Гитлер», его батальона. Солдаты горели, метались, кричали, гибли. Груды разбитой горящей техники перекрыли въезд на аэродром.

— О мой, бог! — вырвался стон из груди. — Это конец…

Хайнц ничем не мог помочь своему батальону. Он сидел на снегу окровавленный, с истерзанной душой и подавленной волей. Он с ужасом смотрел, как гибнут его шутце, отобранные из лучших эсесовских частей.

Когда бой стал затихать, немец, не оглядываясь, загребая левой рукой снег и, отталкиваясь ногами, словно раненый ящер, пополз к траншее…

ГЛАВА 18

4 февраля 1945 года. Бельгийский капкан захлопнулся. Последние минуты боя

Франц сдвинул люк башенки, задышал полной грудью. Лицо разгоряченное, потное. Вскинул бинокль, присмотрелся.

Бой затихал. Зенитки молчали. Отдельные пулеметные очереди из вышек добивали остатки батальона охраны. Склад с боеприпасами и самолеты стояли невредимыми. Со стороны разбитого «кюбельвагена» в сторону траншеи полз тучный офицер СС. Франц узнал Хайнца.

— Ты смотри, Клаус, какой живучий комбат? Что будем с ним делать? — послал вопрос другу.

В голове справа раздался легкий щелчок, будто включился электропроигрыватель. Клаус, сонливым голосом, ответил: — Жаль булочника из Швабии, но он не жилец. Кальтенбруннер изувечит в гестапо. Помоги умереть достойно.

— Ты прав, Клаус, как всегда. Другого выхода не вижу. Достойно умереть в бою, нужно заслужить. Пусть даже авансом.

Франц включил ларингофон, отдал команду: — Единичная цель на 11, дистанция триста пятьдесят – уничтожить.

Задрожал основной танковый пулемет. Раскаленная настильная струя прошлась по брустверу небольшой траншеи, подняв снежный вихрь, а затем, взяв правее, распотрошила эсэсовца.

— Теперь пора… — офицер достал подготовленную ракетницу и отвел затвор.

— Полковник! Полковник Ольбрихт! — вдруг за спиной раздался окрик.

По голосу Франц узнал Шлинке. Черт! Что еще стряслось? Этот русский из СМЕРШ уже опостылел. Когда будет покой? — Франц обернулся. К «Пантере» стремительно приближался русский разведчик.

— Что случилось, Шлинке? — спросил Ольбрихт раздраженно, сойдя с танка.

— Не кричи. Пришла шифровка с центра. Читай.

Ольбрихт взял протянутый клок бумаги, мгновенно прочел короткую фразу. Вновь впился в текст, не веря содержанию. Заиграли желваки, шрам натянулся, побагровел.

— Я не пойду на это! — бросил Франц в бешенстве, отдавая шифровку. — Отступать поздно. Операцию доводим до конца.

— Тогда пойдем под расстрел, — произнес Шлинке жестко, но взгляд отвел. Разведчик впервые не знал, как поступить. Москва требовала невыполнимое – прекратить немедленно операцию «Бельгийский капкан». Фюрера оставить в покое. — Пойми, Франц, мы обязаны выполнить приказ, — уже мягче и тише добавил смершевец.

— Нет, Иоганн. Мы смертники: и там, и здесь. Я не хочу больше быть разменной пешкой в вашей кремлевской игре. Мы сами делаем историю и доведем свою игру до конца.

Шлинке начинал злиться, сжав кулаки, выдавил: — Я должен выполнить приказ.

— Да пошел ты к черту со своим приказом!

— Что? — Константин схватился за кобуру, попытался выхватить пистолет.

— Остынь, Иоганн! — рыкнул громче Франц и перехватил руку Шлинке, производя болевой прием запястья, оторвав от кобуры.

Шлинке стиснул зубы, но не стал сопротивляться. Радиошифровка напрочь сковала физические и душевные силы.

— Иоганн, — Франц, как можно мягче и спокойнее обратился к русскому разведчику, — операцию нельзя остановить на завершающей стадии. Это просто глупо. Я не могу осуждать вашего Сталина, так как не понимаю хода его мыслей и рассуждений. По моему разумению, захват Гитлера – это железный козырь в его руках на Ялтинской конференции. Но почему русский вождь дал отбой именно в день начала конференции, даже с моей развитой интуицией, мне не понять? Это исторический феномен. Несмотря на это, мы доставим фюрера в Москву. Нацистская Германия быстрее капитулирует с потерей вождя. Мы явимся победителями. Кто нас осудит? Казни не будет, поверь мне.

Франц обнял Константина за плечи, взглянул в глаза, встряхнул. — Ну, решайся. Не упускай шанс остаться в исторической памяти на века.

— Делай, как знаешь, — Шлинке повел плечами и вырвался из объятий Ольбрихта, но остался рядом. — Я не буду чинить тебе препятствий, но и помогать не буду. Бери на себя управление операцией. Вся ответственность за невыполнение приказа ляжет на тебя. Единственно, чем могу помочь, так это потребовать подтверждение текста радиограммы, тем самым потянуть время.

— Это все?

— Да, это все…

Константин, опустив голову, побрел в сторону домика управления полетами.

— Подожди, Иоганн, я с тобой. Кстати, Гитлер, как себя ведет?

Шлинке остановился, оглянулся, безучастно промолвил: — Сидит на стуле, сгорбился, что-то бормочет. Боюсь, тронулся умом. Рыскает глазами по сторонам, затем уставится в стену и буравит, будто хочет прожечь.

— Кто охраняет?

— С ним твой Степан и мой громила сержант с тремя автоматчиками. Ими руководит Клебер.

— Гитлеру надо вколоть лекарства, они в машине, иначе он не дотянет до Москвы.

— Я дам команду. Пошли, взглянешь на своего фюрера. Жалкое зрелище.

Вокруг домика стояли автоматчики. Вход охранял Следопыт. Лицо застывшее, взгляд строгий. В руках гигант держал пулемет MG-42, готовый к бою. Рядом стоял капитан Клебер. Михаил торопливо курил и поглядывал по сторонам. Увидев старших офицеров, подходивших к домику, белорус затушил сигарету, выпрямился.

— Гитлер не сдох? — вдруг вырвался скабрезный вопрос из уст Шлинке.

— Сидит, трясется, ни жив ни мертв, — ответил Михаил.

— Открывай, — Шлинке махнул Следопыту.

Атлант потянул легонько за ручку. Завизжали завесы, дверь распахнулась.

Офицеры вошли в притемненный небольшой коридор.

— Кто наверху? — спросил Франц, указав на винтовую лестницу, которая вела на остекленную площадку руководителя полетов.

— Снайпер-наблюдатель и пулемётчик. Вам сюда. Гитлер сидит здесь, в комнате, проходите, — Клебер открыл дверь, пропуская начальство.

Ольбрихт и Шлинке не успели ступить на порог, как неожиданно перед ними разыгралась картина истязания Гитлера. Криволапов подскочил к фюреру и на русском языке в гневе крикнул:

— Ну что, скотина! Гитлер, капут?!

Молниеносный взмах руки и с разворота резкий, хлесткий удар в левую челюсть, сопровождаемый звериным рыком: — На-а-а, гадина!!!

Гитлер улетел со стулом в угол. Страшный грохот. Одновременно с падением вой, характерный для гиены: мерзкий, противный, жуткий.

Франц и Константин застыли, на какое-то мгновение, не ожидая такой выходки от русского коллаборациониста.

Фюрер, ерзая ногами, всхлипывая, отползал к стене. Голова беспомощно тряслась. Левая челюсть опухла. Кровь хлестала из носа и рассеченной губы, заливая шинель. Карикатурные редкие волосы слиплись. Разбитые губы лепечут: — Не бейте меня, не бейте…

— Отставить! — крикнул Ольбрихт, придя в себя, после легкого замешательства и бросился вперед. Руки обхватили Криволапова сзади и отбросили назад.

Танкист упал. Вскочил на ноги, ощетинился. Рванул на себе широкий ворот танковой куртки, отлетели пуговицы, выкрикнул: — Вот вы как, господин полковник? За мою верность и службу… Вот вы как? Меня… танкиста?

Франц, не оглядываясь, отмахнулся рукой, подошел к фюреру.

Гитлер прижимался к стене, запрокинув голову, трясся, всхлипывал, но уже не выл. Увидев, что к нему кто-то наклонился, выпучив правый глаз, левый не открывался, оплыл, в кровоподтеке, уставился, щурясь. Правая рука дрожит и спонтанно пытается поправить волосы. Левая рука свисает, бьется костяшками о деревянный пол. Из тщедушной груди выдавливается стон, медленный, по слогам: — Кто вы…? Я вам ничего плохого не сделал… не сделал… полковник. Слышите? Ничего плохого не сделал… За что? — через секунду-другую взгляд окаменел, глаза вытаращились, словно у филина, даже левый приоткрылся. Гитлер узнал своего помощника, своего фаворита. — Это вы, Ольбрихт?!! — голова фюрера сильнее затряслась, по щекам покатились слезы, мутные, кровянистые. — Никому нельзя верить. Даже себе… Ни-ко-му…

Затем голова упала на грудь. Гитлер сник, изредка вздрагивал, как ребенок и скулил.

Франц резко развернулся на каблуках. Схватил за грудки пыжившегося Криволапова, затряс. Степан не оказывал сопротивления, понимал, что сила на стороне немца. Наоборот, скукожился и забормотал скороговоркой, словно беспризорник, попавшийся за хулиганство в отделение милиции: — Я только так, для острастки, я только так! Господин полковник! Вы меня неправильно поняли. Я же свой… Да я, за вас…! Вы же меня знаете…

— Степан! Гитлера не трогать! Слышишь меня. Не трогать!!! — выдавил Франц яростно и отбросил вновь танкиста. Развернулся к Шлинке, выпалил, глядя в упор: — Слышите, Иоганн? Не трогать! Как бы ни чесались у всех кулаки. Гитлера в Москву доставим живым, только живым. Это единственный шанс самим остаться в живых. Это приказ!!!

В эту минуту дверь с шумом распахнулась. В комнату ворвался взмыленный Новосельцев и гнетуще-мрачным голосом крикнул: — Танки!!!

— Что? Танки? — воскликнул Ольбрихт удивленно и, развернувшись на окрик, вдруг разразился, каким-то странным, неудержимым, гомерическим хохотом, срывавшимся на визг и вырывавшимся, казалось, изнутри Франца, а не из уст. Глаза немца были по-прежнему холодны и беспокойны. Тело же тряслось, отчего можно было подумать, что у Ольбрихта начался приступ легкого помешательства.

— Франц, что с вами? — недоуменно бросил Шлинке, подойдя к немецкому разведчику, ткнул кулаком в плечо.

Франц еще пуще затрясся. Смех был настолько неуместен в данной ситуации, что даже Гитлер, придвинувшись плотнее к стене, он по-прежнему сидел на полу, вытянул голову из шинели, словно вылупившийся детеныш динозавра из разбитого яйца, молча и любопытно уставился правым глазом на Ольбрихта.

Степан и Миша застыли, не понимая веселости немца.

Хохот прекратился так же неожиданно, как и начался. Франц, сжав челюсти, выдавил холодно: — Посмеялись, достаточно, — а Клаусу послал негодующую мыслеформу: — Ты нанюхался веселящего газа, пришелец?

— Да нет, смеюсь над тобой. Накаркал танки Раттенхуберу, вот и расхлебывай теперь позицию.

— Что застыли? — еще громче рыкнул Франц. — Степан, бегом к «Пантере». Шлинке, отразите атаки нацистов, если полезут. Летчиков к самолетам, готовность номер один. По моей команде взлетаем. Клебер… — Франц обнял Михаила, посмотрел в глаза. — …Миша, — задрожали губы от волнения. Немец впервые назвал белоруса по имени, — на тебя вся ответственность по охране Гитлера. Помни. Фюрер должен быть живым. В этом наше спасение. Охраняй здесь. По зеленой ракете – бегом к самолету. И еще… помоги Вере, Златовласке в случае… В общем, если меня не станет…Обещаешь?

— Обещаю…

— Господин полковник! — оборвал Ольбрихта Новосельцев. — Американцы движутся на Бастонь. Вот-вот будут здесь. Время!

Франц развернулся к комбату, пронзил жестким взглядом.

— Полковник! — вновь обратился Новосельцев. — Не теряйте времени. Принимайте бой!

— Да. Вы правы, — согласился Франц и, смахнув с висков скатывающиеся капельки пота, выдохнул с надрывом: — К бою! — и устремился на выход за Степаном…

К стартовому домику, лязгая гусеницами, уже неслась «Пантера». Из открытого люка торчала чубастая голова Криволапова.

— Вот, шельмец! Как на него обижаться? — подумал Франц о Степане.

— Битте! Битте, господин полковник! — крикнул Степан, остановившись возле Ольбрихта.

— Хорошо, Степан! Ты отличный сержант, — ответил Франц, улыбнувшись краешками губ. Мгновение – и он уже в командирской башенке. — Давай на возвышенность к зеленке, что за летным полем. Хотя, отставить!

Франц понял, что не успеет. Шум боя, стремительно приближался к аэродрому. Коноплев не удержал американские танки, которые рвались к Бастони. Дорога проходила недалеко от ВПП.

— Надо было взлетать! — заскрежетал Клаус. — Ты зачем долго возился на стартовом пункте, делал разборки с русскими из-за гребаного фюрера? Наци получил по физиономии и правильно. Ты потерял время, олух!

Франц скривился от боли в ушах. Хрип попаданца царапал барабанные перепонки, словно лапки жука, попавшего в ухо.

— Не лезь, Клаус! — огрызнулся он. — Тебе не видно в башке, что творится в реалии. Мне надо было прекратить избиение Гитлера. Он нам нужен живым.

— Тогда запускай ракету, что ты ждешь? Успеем взлететь до подхода «шерманов».

— Поздно. Ветер восточный. Самолеты не успеют вырулить на ВПП и взлететь. Лучше дай сосредоточиться. Это мой последний бой. Твой остался в Афганистане.

— Хорошо, не буду мешать, действуй по обстановке. Но помни, я вернусь в свой мир, когда ты впадешь в кому на операционном столе. Если ты погибнешь, то погибну и я. Желаю небольшой раны и главное – попасть на операционный стол. Я помолюсь за тебя. Конец связи.

— Господин полковник, жду команды! — подал хладнокровно голос Степан, всматриваясь в панораму. — Вижу справа танки.

Франц и сам заметил две зажигалки «Ронсон», выползавшие на дорогу еле заметными мишенями. — Степан, слева караульное помещение. Видишь? Дистанция 500 на 11 вечера.

— Вижу.

— Полный газ!

Взревел «Майбах». «Пантера», раскачиваясь, взрыхляя замерзший грунт, понеслась вдоль взлетной полосы к сгоревшему зданию. Около развалин Франц развернул грозное орудие на дорогу. «Шерманы» остановились на обочине, две высокие башни хорошо просматривались через перископ. «Пантеру» американцы не видели.

— Что, пиндосы, пора свернуть вам головы, — подумал, Франц.

Неожиданно рядом – два взрыва. Осколки фугаса, замерзшего грунта забарабанили по броне. Через несколько секунд, что-то тяжелое долбануло по башне и с воем отскочило. Франца тряхануло основательно, на мгновение оглушило.

— Черт, кто стреляет? — напрягся возмущенный мозг.

— Господин полковник! — вскрикнул радист-пулеметчик. Не вижу цели. Глаза ослепило.

Франц встряхнул головой, похлопал себя по щекам, прохрипел: — Криволапов! Назад в укрытие.

«Пантера» послушно отступила и спряталась в развалинах караулки.

Немец припал к смотровым приборам. Из укрытия, через перископ наблюдения, он заметил средние танки «своих». Pz-IV, ломая небольшие сосны, подминая кустарники, обходили аэродром слева.

Вот незадача! Откуда принесла их нечистая, выругался Франц. «В городе нет бронетанковых подразделений»!

— Ваттер! — Франц вызвал радиста. — Срочно выходи на переговорную частоту. Узнай, что за подразделение. Откуда танки? Соедини меня с командиром.

Весь экипаж застыл в ожидании. Минута в чреве железного монстра показалась вечностью. Все понимали, что разделаться с американцами и спугнуть «своих» не получится. Сгорят в бою.

— Господин полковник, господин полковник, — заверещал взволнованный радист, но сглотнув слюну, замолчал.

— Спокойнее, Курт, не паникуй. Говори.

— С вами хочет говорить штандартенфюрер СС Пайпер. Он на связи.

— Спасибо, Курт! Не дрейфь.

Франц прижал ларинги плотнее, услышав голос эсэсовца, бросился в словесный бой. Он поступал так всегда, когда надо было сломить морально оппонента.

— Пайпер! Черт тебя раздери! Что за шутки? Что ты себе позволяешь? Почему твои «шютце» открыли огонь по моей машине? Вообще, как ты здесь оказался? Твоя группа должна идти на помощь генералу Вейдлингу, под Антверпен.

— Полковник Ольбрихт? Вы еще живы, полковник? Вы в западне, полковник. У меня много причин быть недовольным вами и вызвать на дуэль. Вот появился случай. Мне приказано арестовать вас за государственную измену и покушение на фюрера.

— Пайпер, вы глупец и несете чепуху! Я не спрашиваю, кто отдавал вам приказ. Это ошибка. Фюрер со своими адъютантами и телохранителями в безопасности на СКП. Самолет готов к вылету. Мне удалось расправиться с американским десантом. Но подошло подкрепление. Разве вы не видите на автостраде американские «горящие котлы»? Так вы к тому же еще и слепец. Штандартенфюрер, я приказываю вам…

Франц не успел договорить, как в наушниках пошел треск. «Шерманы» дали залп, завидев немецкие танки.

— Ольбрихт, Ольбрихт, — вдруг прорвался голос Пайпера. — Нас атаковали. Я вступаю в бой. Больше не встречайтесь на моем пути. Мое французское воспитание не остановит меня намылить вам шею.

— Не обижайся, дружище Пайпер, — улыбнулся Франц. — Вы должны меня благодарить, а не укорять. Я спас вас от Нюрнбергской виселицы, от обвинения в расправе под Мальмеди.

— Я не пониманию вас, Ольбрихт. Я не люблю разгадывать ребусы. Я танкист.

— Вот и вставьте пиндосам свечку в одно место, покажите, на что вы способны, — засмеялся Франц, вспомнив новое жаргонное словечко, перенятое от Клауса. — Вперед, вперед, штурмбанфюрер! Я вам приказываю опрокинуть американцев и дать фюреру спокойно взлететь. Вам светят брильянты на дубовые листья…

Франц ликовал. Он выходил живым и невредимым из игры. Он видел, что танки Пайпера расползаются по краю леса и идут в атаку к автостраде. Бой разгорался.

Пайпер разделается с «Шерманами» быстро, подумал он, надо ловить момент и взлетать. Франц вскинул руку, нажал на спусковой крючок. Сигнальная ракета взметнулась с протяжным шипением. Достигнув апогея, рассыпалась зелеными гроздьями над аэродромом.

— Криволапов, поворачивай назад к самолетам. Летим в Россию…

Шлинке стоял недалеко от бронетранспортера, заложив руки за спину, нетерпеливо поглядывал в сторону, показавшейся «Пантеры». Лицо бордовое от возмущения, глаза навыкате, играли желваки. Когда танк приблизился, поднял руки крестом и резко опустил вниз, останавливая.

Сдвинулась крышка командирской башенки, показался Франц.

Офицер СМЕРШ, не дожидаясь, когда слезет Франц, выкрикнул резко:

— Ольбрихт! Останови взлет! Это приказ!

Франц не услышал команды из-за шума двигателей «Конкорда», набиравших обороты.

— Что такое, Шлинке? Летим. Вы готовы? — сказал он громко, подойдя к русскому офицеру. Завидев Михаила и Ингу, шедших к ним, махнул рукой, произнес еще громче, срывая голос: — Клебер, выводи Гитлера, взлетаем через десять минут.

Миша развернулся и бросился к СКП.

— Отставить! — гаркнул Шлинке. — Отставить взлет, полковник! Это приказ!

— Поздно, Иоганн, поздно. Мы летим. Мы должны доставить Гитлера в Москву. Это мое твердое убеждение. Этим мы спасем себя и изменим ситуацию на фронте.

— Это приказ, полковник! — взбесился Шлинке. — Я не шучу! — смершевец стремительно достал пистолет и направил на Ольбрихта.

— Убери пистолет, Иоганн! Не делай глупостей.

Франц шагнул вперед.

— Назад! — рыкнул Шлинке и, дослав патрон в патронник, выстрелил.

В эту же секунду рядом зазвучала длинная автоматная очередь. Кто-то опустошал прицельно весь магазин. Свинцовые осы, вспарывая морозный воздух, шквалом обрушились на разведчиков. Возгласы раненых, шум осыпающегося стекла, ошеломили на мгновение командную группу. Все попадали.

Шлинке лежал на снегу, раскинув неестественно руки. Серо-зеленая фуражка с нацистским орлом валялась рядом. Франц стоял левее на коленях, согнув голову, зажимал ладонью плечо, сильно кровоточащее. Два легкораненых охранника с автоматами, забежав за стену СКП, залегли для боя.

Следопыт отреагировал молниеносно. Он вскинул винтовку, припав на колено, взглянул в прицел. В перекрестие увидел рыжую голову эсэсовца. Лицо грязное, измазанное кровью, глаза устремленные, злобные. Пальцы дрожат, пытаются лихорадочно вставить новый рожок.

— Вот, дьявол, ожил! — проворчал сибиряк. Плавный спуск, без сожаления. Пуля вошла в лоб.

Унтершарфюрера Кранке отбросило за бруствер окопа. По нему с опозданием заплясали очереди автоматчиков, взрыхляя и перемешивая багровый снег с землей.

Франц, постанывая, с трудом поднимался. Степан уже бежал к нему, подхватил. — Вы ранены, господин полковник. Вам нужна срочная перевязка. Пойдемте к самолету.

— Подожди, Степан. Мне надо к Шлинке.

Франц попытался оттолкнуть водителя, но тот цепко поддерживал шефа.

— Я вам помогу, вы ранены. Не сопротивляйтесь.

Шлинке лежал на снегу с широко раскрытыми глазами. Шинель и китель расстёгнуты. Рубашка серо-мышиного цвета на глазах пропитывалась кровью. Инга, всхлипывая, неумело закрывала рану перевязочным материалом, пыталась остановить кровь.

Кто-то крикнул: — Санитара, санитара. Где санитар?

Крик тонул в нарастающем реве двигателей «Конкорда». Оттуда уже махали руками, звали к самолету, пытаясь перекричать рев. Клебер с Гитлером стояли у трапа в окружении автоматчиков. Миша не знал, как поступить. Душа рвалась бежать на помощь, туда где Инга, Франц, Константин. Но ответственность за охрану немецкого фюрера сдерживала порывы.

Франц наклонился к Шлинке, дотронулся пальцами до шеи. Пульс практически не прощупывался.

— Иоганн, Иоганн, что вы хотели мне сказать? Вы получили подтверждение?

— Он не может говорить. Он умирает! — истерично выкрикнула Инга. — Господи, где же эти санитары! — девушка обернулась. Вокруг никого не было. Даже Миши. Куда все подевались? После появления зеленой ракеты все куда-то пропали, как будто растворились.

Инга пробовала сдерживать себя, не отчаиваться. Но слезы текли сами собой. Она чувствовала себя одинокой и брошенной. Почему-то вспомнилась мама, отец…

— Это не Гитлер… — вдруг прохрипел Шлинке на выдохе. Кровь забулькала в горле.

— Что! Что вы говорите, Иоганн?

— Это дво… ник… — губы дрогнули, расползаясь, застыли в холодной усмешке. Тоненькая струйка крови побежала по подбородку.

— Иоганн, Иоганн, — Франц затряс Шлинке за ворот шинели, не веря его словам. — Что ты сказал? Этого не может быть? Я же видел…

— Он мертв, господин полковник, — всхлипнула Инга, взглянув на Шлинке. В открытых глазах русского разведчика отражалось серо-голубое бельгийское небо, заволакиваемое набегающими густыми облаками. Взор тридцатипятилетнего офицера был умиротворенный, спокойный, застывший. Рука Инги непроизвольно потянулась к лицу командира, дотронулась до век. — Прощай, Константин.

Связистка медленно поднялась, выпрямилась. Отчаяние и горечь заполняли ее сердце, тяжесть утраты принуждала стоять, хотя надо было бежать к Михаилу, бежать от смерти. Слез уже не было. Инга заметно дрожала и справиться с дрожью не могла. — П-полковник! — наконец обратилась она к Ольбрихту стуча зубами, который что-то шептал себе под нос, как бы с кем мысленно разговаривая. — Я, я вам все расскажу, п-полковник, — девушка волновалась, отчего рижский акцент прорывался в словах. — К-командир не все рассказал, не успел. Я… я вам все расскажу…

Справившись с дрожью и волнением, она заговорила тверже. — Мы не дождались с центра подтверждения об отмене операции. Но получен сигнал от «Альфреда», — произнеся эту фразу, Инга смутилась и замолчала, вспомнив, что Ольбрихту неизвестен этот канал связи. Однако несколько секунд подумав, она глубоко вздохнула и вновь заговорила: — "Альфред" передал, что Гитлер в последний момент поменял маршрут и уехал машиной через Арденны. На самолет вместо себя он послал двойника. Вы слышите, полковник? Двойника! Оказывается, у вашего фюрера есть двойник и он…

— Вот оно что…? — Франц заскрежетал зубами, опустился на снег рядом с Шлинке. Силы и уверенность оставляли немецкого разведчика. Значит Раттенхубер знал о подмене… Потому и дал согласие на пропуск русского штрафбата. Знал и погубил себя, промелькнула зловещая мысль. Дьявол!

— Шайзе! Шайзе! Шайзе! — вырвалось громогласное ругательство из груди Франца. Он ударил кулаком по заледенелой земле, сдирая кожу перчатки. — Проклятие, меня обвели. Но я же знал о его существовании, почему не предвидел такой вариант? Шайзе!

— Господин полковник… Франц, — пальцы Инги коснулись плеча. — Вы ранены, вы теряете кровь и силы. Вас надо срочно перевязать.

— Отстань, — огрызнулся Ольбрихт. Кровь из раны стекала по рукаву на снег. Франц не чувствовал боли в руке. Боль была в сердце. Он проиграл схватку с фюрером.

— Господин полковник! Взлетаем! Быстрее, — доносились вновь нервно- возбужденные крики со стороны «Кондора». — Теряем время.

Ольбрихт с трудом поднялся с земли. Его тут же подхватил Степан. Они медленно двинулись к «Кондору». Увидев Следопыта, Франц с болью выдохнул: — Сержант, несите Шлинке в самолет… Пусть в России отдадут последние почести герою. Мы улетаем…

В самолет Франца занесли на руках. Сам он двигаться не мог, обессилел от кровопотери. Сильные руки бортехника помогли подняться и Инге. Девушка была на грани нервного срыва. Зайдя по трапу, она тут же опустилась на пол.

Следопыт замыкал группу, грузно ступая по приставной лестнице. На руках богатырь нес командира. Поднявшись в самолет, обвёл всех мрачным взглядом, уложил Константина рядом с Ингой, прогремел механику: — Задраивай люк, командир, теперь можно лететь.

«Кондор», вырулив на взлетную полосу, остановился. Выйдя на максимальные обороты четырех двигателей, побежал тяжело и мощно. Замелькали развороченные объекты аэродрома. Впереди в небе уже набирали высоту два «мессершмитта». Сзади выруливали еще три самолета, управляемые русскими асами.

«Кондор» оторвался от земли. Миша посмотрел на лежащего Франца, на Ингу, перемещенную в кресло, вздохнул с облегчением: — Домой! Летим домой…

Франц очнулся от перепада давления во время набора высоты. — Где он? Где? — застонал немец, приподняв голову. — Помогите подняться.

Миша положил руку на грудь Франца, прижал слегка к подушке, произнес тихо: — Мы взлетели, Франц, набираем высоту. Не двигайся. Береги силы.

— Где фюрер? — громче спросил полковник. — Подведите его. Дайте взглянуть.

Михаил подал знак танкисту. Степан, морщась, крепко ухватился за шинель нациста, поднял Гитлера с пола, толкнул вперед. — Пшел, скотина!

Фюрер был жалок до отвращения. От него шел запах мочи и крови. Он дрожал от страха. Слипшиеся волосы сползли на кровоподтечный левый глаз и придавали нацисту еще более карикатурный вид. Правый глаз лихорадочно светился, бегал по сторонам.

Когда Гитлера подвели к Францу, который лежал на его диване, с перевязанным плечом и укрытый шинелью, нацист задрожал сильнее. Он хотел что-то сказать, но зубы стучали, что он не смог произнести слова, только выдавил улыбку.

Франц всматривался в землистое лицо Гитлера. Оно сливалось с шинелью серо-мышиного цвета. — Что в нем не так? — проскользнула гнетущая мысль. — Это Адольф Гитлер! Тот же овал лица. Те же усики "Toothbrush", схожие с зубной щеткой. Остронос. Тяжелые мешки под глазами. Дряблая кожа, покрытая капиллярной сеткой. И этот страх в глазах, панический страх. Это же вождь нацистской Германии!

Губы Франца разошлись в улыбке. Из груди вырвался облегченный возглас: — Это он…!

Вдруг Франц дернулся, как будто рука дотронулась до оголенного электрического провода. Он открыл шире глаза, прошептал: — Наклоните ближе.

Степан держал крепко нациста за шиворот. Поняв фразу шефа, резко потянул фюрера вниз. Гитлер вскрикнул, упал на колени.

Под левым ухом фюрера Франц заметил небольшую родинку. — Шайзе! — вырвалось проклятье из уст разведчика. Он остервенело, словно клещами, сжал пальцами здоровой руки лицо нациста и отбросил от себя. — Швайне! — И в эту минуту он почувствовал сильнейшую головную боль и крик из глубины мозга: пронзительный, разрушающий: — Этого не может быть!

Франц приоткрыл рот, чтобы ответить, и будто бы ответил, как его голова безвольно откинулась на подушку, а слова потонули в новой волне звуков: безмерно мощных и раскатистых: — Этого не может быть! Не-е-ет! Проща-й-й!

Глаза вздрогнули, открылись. Мягкий, приглушенный свет освещал комнату. Тихо гудела контрольная аппаратура, светился экран, на котором постоянно отображалась информация о работе сердца. Лекарство по тонкой трубке стекало и каплями попадало в вену. Через носовую канюлю поступал кислород.

Франц понял, что лежит на кровати-каталке в реанимационной палате. Пошевелил пальцами ног, рук. Они сгибались. Оторвал голову от подушки, опустил со стоном. Слабость неимоверная.

— Лежу в кардиологическом центре. Что произошло? Инфаркт? Сосуды? — потекли мысли. — …Клаус. Клаус… Где ты? Я произнес имя «Клаус». Это кто?… Клаус… Ничего не помню. Какой сегодня день, год? Где я нахожусь…?

Вдруг отворилась стеклянная дверь. В палату уверенно вошел седой мужчина в белом халате. За ним осторожно вошла миловидная женщина пенсионного возраста. Взгляд устремлен на Франца. В глазах тревога.

Седовласый мужчина бегло взглянул на экран, довольный увиденными кривыми, обернулся к женщине, произнес:

— Ваш отец пришел в себя после наркоза. Жизненно важные показатели в норме. Мы не имели права допускать вас в реанимационную палату, но пошли навстречу. Операция прошла удачно. Состояние тяжелое, но уже не критическое. Говорите недолго. Дежурная сестра рядом.

Женщина, мягко ступая, подошла к кровати. С ее глаз скатывались слезы. Чтобы удержаться на ногах она присела на стул. — Папа, папочка, — заговорила она почти шепотом. — Я люблю тебя, папочка, прости меня… Ты не представляешь, как мы все волновались за тебя. Семь часов на операционном столе. Семь часов под наркозом. И это в твоем возрасте? Но все позади. Профессор Шлинке сказал, что тебе поменяли аортальный клапан и провели аорто-коронарное шунтирование, три шунта. Ты будешь жить, папа.

Глаза женщины, немного помутневшие от времени, но не потерявшие небесной синевы, от произнесенных последних слов, радостно заблестели. Слезинки застыли, словно бриллианты. Посетительница достала из дамской сумочки носовой платок и аккуратно убрала слезинки, не размазав тушь. Затем положила ладонь на сухую, морщинистую руку отца, погладила ее. — Ты будешь жить, папочка, — вновь повторила она. Мы тебя выходим. Больше ни на какие встречи и конференции мы тебя не пустим.

— Шлинке, знакомая фамилия, где я ее слышал…? — прошептал Франц. — Не помню. Кто вы? Где я нахожусь? — Франц повернул голову в сторону незнакомки, устремил болезненный взгляд.

— Бедненький. Это наркоз, пройдет, — женщина нежно еще раз погладила отца по руке. — Я Злата, твоя дочь. Ты что, не узнал меня?

Брови престарелого немца: выцветшие, редкие сдвинулись в недоумении. Он закашлялся, проглотил, подкативший к горлу комок, растеряно сказал: — Не узнал… Я знал Златочку, двухлетнюю девочку, свою дочь, которую отняла у меня война. А сейчас ты такая взрослая. Я не узнаю тебя, Злата.

— Пройдет, пройдет наркоз и узнаешь, — вдохнула женщина, сдерживая слезы.

— А мама, где мама, где моя Верочка? Я с ней виделся мимолетно в Берлине зимой 45-го года.

— Мама? — удивлено переспросила Злата. Она умерла десять лет назад. Ты всегда был с нами, а тем более в это скорбное время. Маму похоронили на Ваганьковском кладбище. Разве ты этого не помнишь?

— Ничего не помню. Какой сегодня год? Я нахожусь в Москве, не в Берлине?

— Ну, папа, приехали?!!! Конечно в Москве. А год сегодня 2012, 10 июля. А вообще, мы живем в Евро-Азиатском Союзе социалистических государств. Ты это хоть помнишь?

— А Германия, деточка. Что с Германией?

— Ох-х… — вздохнула Злата. — Германия – это промышленный центр Евро-Азиатского Союза. Тебе, кстати, пришло письмо из Берлина от госпожи Марты Ольбрихт. А в комнате для посетителей сидит офицер союзной госбезопасности Клаус Виттман и ждет встречи с тобой.

— Марта…? Клаус…? — задумался престарелый Ольбрихт. — Златочка, ты оставь пока меня наедине, зайди через день. Мы поговорим обо всем: о маме, о внуках, о нашей жизни, но позже. Мне надо побыть одному… Прости… — Франц отвернул голову, закрыл глаза. Он не понимал, что с ним происходит, он не понимал по сути всего, о чем говорила ему Злата. Он не помнил времени, в котором находился, не мог мысленно сориентироваться в обстановке.

Женщина поднялась, поцеловала отца в лоб. — Поправляйся, папочка. Завтра я зайду с Катюшей. Она, как раз, возвращается из Франции после Всемирного фестиваля молодежи. Она звонила, что успела выполнить твою просьбу. Она съездила в Ниццу и посетила могилу дяди Степы на кладбище Кокад. Ей, как будущей журналистке, интересно с тобой пообщаться, поделиться впечатлениями о жизни за границей.

— …Степан? Николетт? Кокад? Ницца? — Франц вспоминал эти символы другой жизни и не мог вспомнить, осознавая, что они имели особое место в его судьбе.

— …Октябрь 2011 года …Да в октябре он посещал Ниццу, кладбище Кокад. Получается меньше года назад. Но там он прилетел с Катюшей из Берлина. Его провожала Марта. А здесь… Почему он здесь? — Франц силился понять, почему и как он оказался здесь, в CCCР, стране канувшей в лету? — мысли путались, уводили его вновь на кладбище. — Да, на кладбище его кто-то окликнул и это был… Это был Клаус! А после, после, произошло…

— Папа, ты побледнел, позвать врача?

— Что? Нет, нет. Спасибо… Пройдет. Ты иди.

— Хорошо. Я пошла. Тебе что-то принести из еды, фруктов?

— Ничего мне не надо. Все у меня есть… — раздраженно промямлил Франц. — Иди. Все потом.

Мысли немощного Франца в эту минуту были далеки от встречи с женщиной, которая назвалась Златой, у которой глаза, действительно были так похожи на глаза его дочери.

— Клаус…? — Франц вдруг вспомнил военного двойника, своего верного попаданца. Он вдруг вспомнил гневные окрики офицера СМЕРШ Иоганна Шлинке, свое ранение, взлет «Кондора». Все вспомнил, что произошло с ним в начале февраля 1945 года. В памяти детально воскресали события операции «Бельгийский капкан» по захвату Гитлера. Да, по взятию в плен нацистского вождя. Сердце Франца затрепыхалось от детализации воспоминаний. Он остро почувствовал неприятный запах, прорвавшийся из далеких времен, исходивший от фюрера, когда того подтащили к нему в самолете. Огромные кровянистые глаза нациста наплывали на него. В них стоял страх, мольба о помиловании и одновременно ненависть… Облик фюрера пропал. Появилось лицо русского вождя на приеме. Тихая речь, его слова: — Ну что, товарищ Ольбрихт, мы построим вместе новую, возрожденную Германию? — Теплое рукопожатие при награждении Золотой Звездой Героя СССР, а в глазах – лукавинка. Образ Сталина пропал так же молниеносно, как появился. Замелькали лица, множество лиц, одновременно знакомых и незнакомых. Они засасывались и пропадали в огромной воронке-дыре. Голова Франца, тело стремительно неслись, как бы отдельно, за ними. Он упорно сопротивлялся движению. Но огромный пылесос мироздания затягивал безвозвратно. Франц почувствовал острую, щемящую, а затем разлитую боль в сердце. Перед глазами пошли радужные круги. В груди стало очень жарко. Зримо поплыли картины жаркого лета 41 года: соломенные крыши, убогие, заброшенные славянские селения, пыльная дорога, пленные русские, много пленных, короткие бои, стремительное наступление и глаза, большие, небесного цвета, проникновенные глаза…

— Вера… Вера! — вскрикнул Франц. — Прости! Я изменил твою судьбу…

Дрожь тела утихла. Капельки пота выступили на лбу. Лицо посветлело и слилось с белой простыней. Дыхание становилось неглубоким, прерывистым. Кривые электрокардиограммы истерично плясали и быстро вытягивались в тонкие зеленые линии. Замелькал сигнализатор оповещения. Пальцы Франца потянулись к кнопке вызова. Губы вяло дрогнули: — Сестра… — мозг в эту минуту рассыпался на мириады звезд, и кто-то из глубин, рождавшихся созвездий, звал к себе. Голос насмешливый, уверенный, бодрый:

— Коммандос, не раскисай!.. Скисай… скисай. Нас ждут большие дела, дела-а…дела-а-а-а!!!

ЭПИЛОГ

Отзвучали фанфары, отыграли оркестры победные марши. Сотни знамен фашистской Германии брошены под барабанный бой к подножью Мавзолея. Всенародное ликование со слезами на глазах. Победа! Слаще нет слова.

Иосиф Виссарионович Сталин, после торжественного приема в честь участников Парада Победы в большом Кремлевском дворце и после затянувшегося празднования с ближайшими соратниками на Ближней даче, находился в раздумье. Разомлевший вождь сидел на диване, не ложился. Спать не хотелось, хотя стрелки часов показывали начало четвертого утра.

Сталина часто мучили вопросы: о его роли в истории России, о его теоретическом наследии, о его преемнике. Но в этот ранний час мысли вождя были не об этом. Он перебирал в памяти годы страшной войны.

Вновь, в который раз, Сталин с горечью подумал о 41-м годе. Допущенные просчеты, связанные с началом войны, и как следствие – огромные, невосполнимые потери Красной Армии, напомнили еще раз о себе. В груди Сталина защемило. Стало труднее дышать.

Вождь приложил руку к сердцу, глубже вздохнул, прикрыл глаза. Однако мысли не отпускали, возвращали в 41-й год.

Его предупреждали о готовящемся нападении Германии, о концентрации немецких дивизий на границе. Информация шла с разных сторон. Но он выжидал. Не хотел провоцировать Гитлера на более ранее выступление. Тем самым, дать больше времени стране на подготовку к грозящей опасности. И ошибся…

Сталин поднялся рывком с дивана. Сжал кулаки. — …Ошибся… Да, ошибся! Но и Лаврентий хорош! Жуков хорош! Почему не настояли, почему побоялись настоять? Угождали мне…? Трусы…? Нет, не трусы! Значит, что – враги?… Глупость. Что же тогда? Почему, зная правду, подстраивали ее под его мнение, увещевали его? Побаивались его гнева? Нет!!! Просто верили товарищу Сталину. Верили в его непогрешимость и правоту. Что он всегда прав и ошибок не допускает. Он лидер партии. Он рулевой. Он знает, что делает, раз говорит не поддаваться на провокации.

Сталину от возникших мыслей остро захотелось курить. Он взял трубку со стола, подумав, отложил. Лень было раскуривать. Взял папиросу. Вспыхнул огонек спички. Осветилось усталое в оспинах сероватое лицо вождя. Сделал несколько неторопливых затяжек.

— Почему бы не поверить? — вновь стал размышлять вождь. — Ведь под его руководством в сроки, невиданно короткие, построено новое государство. Через коллективизацию, через индустриализацию он привел страну к социализму и закрепил эту победу в конституции. Что планировал – все построено, все свершилось. Как не поверить вождю и в этом случае? Значит он один виноват в провале 41 года? Выходит, один. Спрос истории все равно будет с него.

Так уж сложилось на Руси. Без сильного правителя страна распадается. На Руси нужен всегда сильный, умный правитель. И спрос за все просчеты с него. Но и слава победителя в народной памяти остается на века…

Сталин, размышляя об итогах Победы, подошел к рабочему столу, на котором лежала большая карта фронтов, снятая накануне со стенки прихожей комнаты. Включил настольную лампу, взглянул на карту.

В глазах вождя появились радостные искорки.

Нет уже линий фронтов – одни наколки от флажков. И только один большой флажок в центре Берлина. Враг повержен. Гитлер повержен. Именно им повержен. Советским народом повержен. Именно Красная Армия стремительными ударами вышла к линии Зигфрида, встретила там американцев и не допустила на территорию Германии. Мы главные победители! Кто это оспорит? Поэтому на Потсдамской конференции будем диктовать свои условия.

Прежде всего территориальные претензии к Германии. К СССР должна присоединиться вся Пруссия: и Восточная, и Западная, а не треть с Кенигсбергом, как оговаривалось на Ялтинской конференции. Польше достаточно Силезии и двух третей Померании. И это даже много. Она двулична и всегда будет подыгрывать Англии. Берлин – не четыре контрольные зоны, а одна – советская.

Обязательно решить территориальные претензии к Турции. Наше требование благоприятного режима для СССР в Черноморских проливах основательно и убедительно.

Сталин сделал новую затяжку папиросы и, постояв в задумчивости над картой, усмехнулся:

— А ведь все началось с Арденн…

В памяти вождя невольно всплыл образ немецкого антифашиста Ольбрихта. СМЕРШ тогда хорошо с ним поработал. На стол лег коварный план союзников «Немыслимое» о нападении на СССР после разгрома фашистской Германии. Он, Сталин, извлек пользу из полученной информации. Он позволил Гитлеру обескровить американцев, задержать в Бельгии, не пропустить за линию Зигфрида. Он столкнул лбами лучшие боеспособные танковые дивизии СС, Вермахта и англо-американцев. Когда они терзали друг друга, Красная Армия, подготовившись, нанесла смертельный удар по Берлину. Капитуляция Германии была предрешена. Сопротивление было бесполезным. Даже оголтелые нацисты сложили оружие, когда их «вождь» – двойник Гитлера, во всеуслышание, объявил о капитуляции. Отряд СМЕРШ провел тогда изумительную операцию. В Москву был доставлен не только двойник Гитлера, но и труп этого мерзавца. По счастливой случайности, бомбы, сброшенные американцами, угодили в эскорт, следовавший через Арденны в Берлин.

— Собаке – собачья смерть! — подытожил Сталин мысленный разговор и растер окурок в малахитовой пепельнице. — Где сейчас этот Ольбрихт? — подумал вдруг Иосиф Виссарионович. Кажется, Берия докладывал, что он лежит в больнице, говорил – в коме. Надо выводить из комы. Хватит лежать. К США появилось много вопросов. Что поведает ему прорицатель…?

Сталин взял отточенный красный карандаш. Чуть прищурился. Зрачки потемнели. Не садясь, написал твердым слитным почерком на календарном листе: — США – ядерная бомба. Берия, Ольбрихт, — и поставил жирный восклицательный знак. — …Вот теперь, товарищу Сталину, можно и поспать… Прожит яркий день. День Победы! А завтра? — Сталин вздохнул устало, ответил: — Будет день, будет и пища, — подумав, добавил: — Из пепла возрождаться будем, будем строить светлое будущее… Здесь большое поле работы. Всё это ляжет на плечи Русского народа…

Content

Oberst Rein Чужой для всех-3 [СИ]

Роман "Чужой для всех" Книга 3 (Главы 1-18, Эпилог)

ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ЭПИЛОГ