Светлая et Jk

Primièra canso

Primièra сanso

JK et Светлая

I

Февраль 1185 года

Который день в Брабанте, не переставая, валил снег. Зима напоследок будто бы решила вволю напугать жителей маленького графства на севере Трезмона, где раскинулись от горизонта до горизонта черные горы с озерами Мирруар-о-фэ – природной границей королевства. Но жители Брабанта были привычны к высоким снегам и морозам. Боялись они только голода и запустения, к которому постепенно приходили их деревеньки.

Старый граф дю Вириль, правивший Брабантом последние двадцать пять лет, совершенно озяб и все требовал натопить пожарче, но в замок задували такие ветрища, что никакие очаги да шкуры не спасали. Он судорожно перебирал свитки, принесенные ему в это утро – ждал вестей из Святой земли, куда отправились его сыновья, чтобы прославить славный род дю Вирилей и вернуться домой, привезя с собой несметные богатства. Но вестей все не было. Зато привезли письмо от герцога де Жуайеза, не самого спокойного соседа, чье герцогство граничило с Брабантом на юге.

«Не иначе опять о Пэи-де-Марэ пишет!» – сердито размышлял граф, раздумывая над тем, как бы избавиться от проклятого болотистого края на меже их владений, но чтобы это не выглядело так, будто он сдался. Просто ему, в самом деле, ни к чему были эти болота. Ни под посевы не отдашь, ни животину на водопой не отведешь. А река в Брабанте чистейшая. Но Жуайезы вот уж сколько лет заявляли свои права на Пэи-де-Марэ, а дю Вирили из гордости отклоняли все притязания. Из гордости, но не от большого ума – так решил для себя старый граф. Впрочем, и он вот уже сколько лет не нарушал традиции. И бестолковая болотистая земля оставалась в пределах его владений.

Однако, развернув свиток с письмом герцога и прочитав первые же строки послания, граф Артур дю Вириль едва не уронил челюсть на пол.

– Dominus, gratias ago tibi! – воскликнул дю Вириль и вскочил с кресла, направившись в покои своей дочери Катрин, расположения которых он уже почти не помнил. Они встречались два раза в день: за завтраком и за ужином. Обедал граф обыкновенно в своих покоях. Они почти никогда ни о чем не говорили. И ровно никакой роли в жизнях друг друга не играли. Она не мешала ему, блюла честь графини дю Вириль и не доставляла хлопот. Этого графу было вполне довольно, чтобы терпеть ее в своем доме. И, хотя она так и не вышла замуж, хозяйка из нее была отменная. Он и не замечал ее усилий, но в замке все делалось вовремя и так, что ему почти никогда не приходилось браниться на слуг.

Все-таки отыскав нужную дверь в башне, где прежде жила его покойная жена, и которую теперь занимала Катрин, он без стука вошел и с порога сказал:

– Жуайез пишет мне. Я хочу, чтобы ты прочитала его послание и сказала, что думаешь об этом.

Убрав в сторону рукоделие, Катрин молча взяла у отца свиток и пробежала его глазами. В пространном письме, написанном изящным, хотя и несколько витиеватым слогом, герцог де Жуайез просил у графа Артура руки его дочери. Руки Катрин. При этом соглашаясь взять за ней лишь надоевшие не одному поколению дю Вирилей болота. Это было странным, но Катрин считала бы себя глупой уткой до конца своих дней, если бы не увидела выгоды от такого предложения. В свои девятнадцать лет она прекрасно отдавала себе отчет, что осталась старой девой и самая завидная ее участь – быть хозяйкой отцовского дома да молиться о его долгой жизни. В противном случае ее жизнь продолжится в монастырских стенах. Что для Катрин казалось равносильным смерти.

А потому упустить единственный выпавший случай уехать из опостылевшего Брабанта графиня дю Вириль не могла.

– Я думаю, отец, что вы должны дать согласие герцогу. Наконец-то вы избавитесь и от дочери, которая для вас только лишний рот, и от болот, за которые вам приходится платить налог, – ровным голосом проговорила Катрин.

Граф удивленно посмотрел на свою дочь. Обыкновенно он полагал женщин безмозглыми курицами, не способными думать ни о чем, кроме любви. Во всяком случае, его покойная супруга умела только плакать о том, что нелюбима, и рожать детей. На большее ей не хватало ума. Тем удивительнее было обнаружить толику разума у Катрин. Надо признать, она была красива. Он рассматривал ее лицо, будто заново узнавая. Тонкие черты ее, несомненно, были унаследованы от его матери. Та тоже считалась красавицей. Высокий лоб, скрытый до половины вимплом, темные брови, ровный нос и четко очерченные пухлые губы. Но самым красивым на ее лице, как водится, были глаза. Большие, в обрамлении длинных золотистых ресниц, удивительного цвета мха в горах Мирруар-о-фэ. Граф силился вспомнить точный оттенок ее всегда скрытых под покрывалом или вимплом волос. Он знал, что родилась она рыжей. Но какими ее волосы стали теперь, не имел представления. У Катрин было всего два недостатка. Она была слишком худой для девушки. Но на худобу тоже любители находятся. И у нее вовсе не было приданого. Последнее стало решающим в вопросе ее замужества. Она, представительница древнего рода дю Вирилей, достойная по крови стать супругой и королю, не могла выйти замуж за человека более низкого происхождения, чем была сама. Но те, кто подходили ей в мужья, без приданого ее не брали.

Граф нахмурился и тихо сказал:

– Я бы дал согласие герцогу даже в том случае, если бы ты возражала против этого брака. Все решено. Но я должен быть честен с тобой, Катрин, – Жуайез старше тебя. И, как говорят, довольно крутого нрава. Да ты и сама должна была видеть по тону его послания. Потому берегись – не вздумай идти поперек его слова. Иначе он может отказаться от тебя.

Катрин опустила глаза, спрятав довольный взгляд, и улыбнулась.

– Если желаете, Ваше Сиятельство, я могу написать герцогу письмо с благодарностями и обещанием быть ему достойной женой, чтобы он никогда не пожалел о сделанном им выборе.

– Даже не вздумай! – громыхнул граф. Все же относительно ума Катрин он сильно погорячился. – Прояви покорность воле отца. Я сам отпишу графу, что согласен отдать ему тебя. Твое же дело помалкивать. И быть послушной мужу!

– Конечно, отец, – смиренно кивнула Катрин. – Вы лучше знаете, как должно поступить. А я же сделаю, как вы скажете.

– Вот и славно. Вы обвенчаетесь так скоро, как это будет возможно. Ни к чему тянуть, так и прокиснуть недолго. Ты и без того уже старая.

II

Март 1185 года

У маркиза из провинций,

Жизнь, мессиры, непроста.

Старший сын, тот был патриций.

Младший – тот слуга Христа.

Только тот, что был патриций,

Переплюнул весь свой род!

Почитателем традиций

Проливал винишко рот.

Слыл растратчиком сестерций,

Портил девок по углам.

Он папаше был по сердцу,

Шел по папиным стопам!

Младший – чадо инквизиций,

Прозванный слугой Христа,

Не желал хранить традиций

И не слушался отца.

Он сбежал за музой-жрицей,

Он оставил монастырь.

Из него не вышел рыцарь,

И забыт давно псалтырь.

Сочиняет небылицы

И поет в харчевне вам.

Знал маркиз, что сын – тупица,

И всему семейству срам.

У маркиза из провинций,

Жизнь, мессиры, непроста.

Старший сын, тот был патриций.

Младший – тот слуга Христа.

Разлив из бочонка вино по кружкам, брат Паулюс крикнул девчонке, прислуживающей в харчевне «Три кабана», чтобы принесла еще, и, откинувшись к стене, камни которой холодили и слегка отрезвляли голову, похохатывая, слушал развеселую песенку Скриба – своего давнего друга.

Познакомились они еще в монастыре, где Скриб прожил совсем недолго, что, однако, не помешало им сдружиться. Не помешало их дружбе и то, что один был отпрыском благородной семьи, а другой – безродным подкидышем. Юноши беззаботно проводили время и в проказах, и в освоении наук, которые им вдалбливали святые братья. Особенно брат Ансельм, возлагающий большие надежды на обоих. Впрочем, в Серже ему пришлось очень скоро разочароваться, когда однажды утром он обнаружил, что тот сбежал. Долго потом настоятель выпытывал у Паулюса, куда делся его друг. Но будущий брат успешно отмалчивался. Сам Паулюс думал, что не доведется им больше свидеться после того вечера, когда Серж пришел к нему сказать, что покидает стены славной обители Вайссенкройц, и попрощаться. И какова же была его радость, когда однажды, спустя несколько лет, повстречал Скриба в харчевне, куда и сам нередко захаживал, прибыв в Фенеллу по приглашению короля Александра.

С тех пор уж который год они встречались в «Трех кабанах» пропустить по кружке славного трезмонского вина. Паулюс посвящал Скриба в мечты о собственном вине, трубадур пел монаху свои новые сочинения, а после они дружно отправлялись на поиски иных, не менее приятных развлечений.

Меж тем, убрав в сторону свой дульцмер, Серж подошел к брату Паулюсу и весело подмигнул.

– Видишь, друг мой Паулюс! Пишется всякая ерунда, а то, что надобно, мне музы не приносят.

– Отчего ж ерунда? Знатная песенка, – рассмеялся Паулюс, придвинув к Сержу кружку, и подмигнул. – А ты, никак, поздравительную канцону сложить не можешь, друг мой Скриб?

Трубадур вздохнул и сделал глоток вина.

– Который день уж бьюсь над ней, а все никак! И вздумалось же Его Светлости жениться. В его-то возрасте пора о Боге думать!

– Прежде наследниками стоит озаботиться. Вот пару-тройку сыновей заведет, можно будет и к праотцам отправиться.

– Так и невеста, говорят, старуха! Что может родиться от двух пней?

– Может, хотя бы одного успеют произвести на свет, – захохотал Паулюс, поднимая кружку. – Хотя, поговаривают, полдеревни его отпрысков бегает. А невеста, поди, благородных кровей. Богатая, что ль, что герцог ее в жены берет, – монах задумчиво почесал затылок.

– Да какая богатая! – рассмеялся трубадур. – За ней никакого приданого не дают, кроме земли на границе с Жуайезом. Болота одни! Но герцог вздумал торфом промышлять, с тех пор, как вернулся из Фландрии. Ну и знатная, да... У Жуайезов всегда была древность рода в чести. А эта породистее многих сук.

– Повезло герцогу! Двух зайцев убил. Осталось дело за малым – за наследником.

Служанка принесла новый бочонок, Паулюс снова налил вина и, напустив печальный тон, спросил:

– Так что же мешает твоим музам?

Серж, приняв не менее грустный вид, посмотрел на брата Паулюса и скорбно произнес:

– В канцоне велено воспеть красоту будущей герцогини. Я же не умею лицемерить. Вообрази, как стану я петь о ее прекрасных глазах, коли окажется, что она косая?

– Эх, друг мой Скриб, разве ж это твоя забота, коль она окажется косой? – усмехнулся святой брат. – У мельничихи твоей глаза прекрасные. Ее ведь тоже Катрин зовут?

Паулюс отхлебнул из кружки и приуныл.

– Вот у меня забота так забота. Как бы мне обряды завтра не перепутать. Совсем не вовремя отец Григориус из жуайезской часовни преставился. Не мог, что ль, сначала герцога своего обвенчать, а потом уж умирать со спокойной душой, – Паулюс вздохнул. – А я после похорон короля Александра ни одной службы не правил.

– Разберешься! – уверенно заявил Скриб. – Все молитвы одинаковые. Коли чего перепутаешь, никто и не заметит. А собьешься, так заладишь Pater noster. Обвенчаешь и забудешь. Это мне, коли придется опростоволоситься, потом будущую герцогиню каждый божий день лицезреть со всеми ее обидами. Что, согласись, удовольствие сомнительное.

Святой брат махнул рукой.

– Так ты не обижай Ее Светлость. Спой ей о красоте. А чья будет воспета красота, герцогини или простолюдинки, кто ж догадается!

Тут взгляд трубадура вспыхнул, и он, чуть прищурившись, сказал:

– А у простолюдинки сестрица имеется. Тоже... с глазами.

– Правильно говорил брат Ансельм. Сбиваешь ты меня с пути праведного, – рассмеялся Паулюс, наполняя кружки. – Монах я!

– А я – поэт. Тебе женой религия, а мне – мои канцоны. Но удовольствия искать, успокоенья, музу ни одному из нас не запретишь.

– Хорошо у тебя язык подвешен, Скриб! – восхитился Паулюс и поднялся из-за стола. – Что ж, идем, друг мой, в поисках твоей музы и моего удовольствия.

Утро застало трубадура Скриба в обнимку с его музой на старой мельнице ее отца. Он видел в то утро яркие сны, толком не отличая их от воспоминаний о прошедшей ночи. Ночка, в самом деле, весьма удалась. И открывать глаз ему совсем не хотелось.

– Скриб, – шептала ему его муза Катрин, – Скриб, опоздаешь ведь!

И он точно знал, что опоздает. Но вот куда и зачем – ему дела не было. Слишком уж сладок сон поутру.

В это же самое время брат Паулюс, подхватив рясу, мчался, сломя голову, в замок, чтобы облачиться в праздничное одеяние и поспеть к назначенному часу в часовню. Его безымянное удовольствие осталось досыпать на хозяйском сеновале, выпросив на прощание у монаха, что он прочтет молитву об отпущении ее грехов.

III

С любопытством оглядывала Катрин свой будущий дом. Ей понравилась простая архитектура замка. Жуайез выглядел внушительно и строго, без излишней напыщенности. Таким же оказался и владелец замка, встретивший графиню в большом зале. Герцог Робер был крепким, среднего роста немолодым, но еще далеко не старым мужчиной. По его фигуре было понятно, что о рыцарских подвигах он знает не понаслышке. А загорелое лицо его с упрямым подбородком наверняка не оставляло равнодушными замковых служанок.

Катрин слегка улыбнулась острому взгляду его черных глаз из-под густых бровей. И склонилась в легком поклоне.

После, в покоях, отведенных ей будущим супругом, она стояла перед зеркалом, где ее одевали две служанки, подгоняя платье. Сшитый специально для нее на свадьбу жуайезскими мастерицами роскошный ярко-голубой котт Катрин подвязала широким серебряным поясом – единственным ее богатством, доставшимся от матери. Расшитое золотом покрывало закреплено было золотой диадемой с изумрудами – еще одним подарком жениха. День выдался солнечным, но морозным, и служанка накинула на плечи Катрин подбитый рысьим мехом плащ. Еще раз взглянув на себя в зеркало, Катрин осталась довольна.

Родственников графини на празднике не ожидали. Братья невесты – кто в походах, кто при дворах далеких королевств. Отец же отказался ехать, сказав, что он до конца исполнил свой родительский долг, передав ее герцогу де Жуайезу. Ее дальнейшая судьба старика дю Вириля больше не интересовала.

Церемония вышла недолгой и красивой. По ее завершении брат Паулюс проводил герцога и герцогиню де Жуайез с крыльца часовни. Во дворе их приветствовали все жители деревни, выстроившиеся вдоль дорожки, ведущей к замку. Герцог выглядел довольным, как и подобает молодожену, ведя под руку Катрин, которая с достоинством смотрела прямо перед собой, почти ничего и никого не замечая.

Едва они стали подниматься по ступенькам на крыльцо, как из толпы слуг вышел музыкант с дульцимером наперевес. Серж Скриб, сочинивший свою песенку в перерывах между любовью и сном в эту ночь, с самой почтительной улыбкой склонился перед своим покровителем и благодетелем и его женой, стараясь лишний раз на нее не смотреть – все же ему еще петь во славу ее красоты.

– Счастья новобрачным! – воскликнул он и стал на одно колено. Но, когда все-таки поднял глаза, замер на мгновение, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть. Потому что женщина, которую в это самое мгновение он видел перед собой, заставила его сердце, на котором ее образ отразился в ту же минуту, забиться так сильно, что дыханию места не оставалось – она была... прекрасна.

– Счастья новобрачным... – повторил Скриб. И, все-таки устроив на колене свой дульцимер, запел:

Ее глаза подобны диамантам.

Их блеск затмит сиянье синих звезд.

Она пришла в наш мир из мира грез,

А вовсе не из славного Брабанта,

Страны прекрасной самых алых роз.

Ее улыбка – как сиянье солнца.

Его лучи померкнут рядом с ней.

Она – благословенье вешних дней.

Чистейшая вода целебного колодца -

Ее улыбки нежной не ясней.

Прелестная Катрин, подобная виденью,

Достойная игры волшебных звонких лир.

Ее принес собой ласкающий зефир.

И неба, и земли прекрасное творенье,

Да принесет она любовь и свет в наш мир.

Полуобернувшись к музыканту, герцогиня подняла на него холодные глаза. Ничто на ее лице не выдало сердца, которое пропустило удар и после, словно сумасшедшее, сорвалось в пропасть. Вслед за ним ринулась и сама Катрин. В это самое мгновение она поняла – ей больше никогда не знать покоя, до самого ее последнего вздоха. Но грудь продолжала ровно дышать, а надменный взгляд был устремлен на придворного трубадура не больше и не меньше, чем то дозволено знатной даме.

Отвернувшись, она приблизила свое лицо к герцогу и что-то негромко сказала ему. Тот улыбнулся и, накрыв своей ладонью руку Катрин, провозгласил:

– Отменная канцона, Серж! Ты делаешь успехи. Ее Светлость просит поблагодарить тебя за нее.

Молча, не чувствуя своего тела, трубадур Скриб откинул дульцимер за спину и, склонившись еще ниже, подхватил подол платья герцогини и поднес его к своим губам.

– Я не достоин похвалы Ее Светлости, – произнес трубадур. – Но, если Ее Светлость позволит, отныне все мои канцоны будут посвящены лишь ее красоте.

Катрин незаметным жестом выдернула ткань юбки из рук музыканта и, не глядя на него, ответила:

– Если на то будет дозволение моего супруга.

– Если таково ваше желание, – с улыбкой ответил герцог де Жуайез. В день их венчания он хотел угодить супруге, – то теперь в обязанности Сержа будет входить услаждение вашего слуха.

Скриб, поднявшись, так и не мог оторвать взгляда от прекрасного лица герцогини. И понять не мог, что такого случилось с ним в это мгновение. Словно бы из его сердца тонкие серебристые нити устремились к ее сердцу. И это чувство сражало силой и глубиной, потому что ничего подобного он никогда не чувствовал. Он, потомок древнего рода де Конфьянов, был бы счастлив служить ей в доме своего покровителя.

Герцогиня де Жуайез с легкой безразличной улыбкой на устах милостиво кивнула трубадуру и проследовала вместе с мужем в замок.

А трубадур Скриб только и мог, что смотреть им вслед, пока те не скрылись из глаз за спинами прочих подданных и гостей, устремившихся за ними в замок – на пир. Серж почувствовал, что спина покрылась липким холодом. Только теперь он начал осознавать, что произошло в это самое мгновение. Он приветствовал жену герцога де Жуайеза. И ей он пел эту глупую канцону, которая была написана вовсе не о ней. И от этого становилось гадко. Он остался один перед тяжелой дубовой дверью в замок. Вокруг него порхали снежинки. Вот тебе и весна. Но хуже, пожалуй, было только понимание того, что вот сейчас он войдет в эту дверь и будет веселить на проклятом пиру гостей, с которыми имел полное право разделить стол. По праву рождения. Но все же оставался трубадуром для потехи.

IV

Тихонько скрипнула тяжелая дверь за вышедшими из покоев служанками. Легко вздохнув, Катрин забралась под покрывала приготовленного ими брачного ложа. Она рассеянно вспоминала веселый и шумный пир, после которого теперь ее одолевала усталость, и с бо́льшим удовольствием сейчас бы заснула. Но герцогиня де Жуайез гнала от себя сон, покорно ожидая супруга и не желая выказать ничем своего непослушания.

Она оставалась одна не так долго, но время тянулось непривычно медленно. Комнату хорошо натопили. В ней не было запаха сырости, такого знакомого по маленькой башне, которую она занимала в Брабанте. Постель нагрели горячим кирпичом, устроенным в изножье.

Наконец, у входа послышался шорох, и дверь распахнулась. Тяжелым, но нетвердым шагом в опочивальню вошел герцог Робер. Он снял торжественные свои одежды. Но даже и в камизе казался таким же крепким и сильным. Он приблизился к постели со свечой в руках, склонился к Катрин и посмотрел на ее лицо.

Она на мгновение зажмурилась от яркого пламени и, распахнув глаза, взглянула на герцога. Мимолетно подумав о том, как хотела бы, чтобы поскорее все закончилось.

– Встань, – коротко сказал герцог.

Катрин опустила глаза, в которых было удивление, и послушно выбралась из-под покрывал.

– Туда ступай! – герцог указал глазами на огромный сундук, стоявший у другой стены.

Она бросила быстрый взгляд на мужа и молча подошла к сундуку.

– Обопрись о него руками, – теперь его голос звучал очень тихо, почти глухо.

Катрин застыла, не понимая, к чему все это. Всю свою жизнь она провела в родном замке, среди многочисленных братьев и не самых строгих нравов в деревне. И до теперешнего мгновения думала, что знает, что ее ожидает.

– Катрин, я должен повторить? – осведомился герцог, приближаясь к ней до тех пор, пока между ними не стало тесно, а потом, обхватив ее плечи, резко развернул к себе спиной, при этом продолжая касаться ее всем своим телом. – Обопрись о него руками.

Новоявленная герцогиня не посмела ослушаться и сделала так, как он велел. Теперь она его жена, и она в его власти. В следующее мгновение он уже завозился, задирая ее камизу, грубовато щупая живот, бедра, ноги. Потом руки его поползли вверх, по бокам, по ребрам к груди. Пальцы его были горячими, влажными, с отросшими ногтями, чуть царапавшими кожу. Он наклонился над ней, будто сжимая, сминая ее волю и ее силы. Когда горячее дыхание герцога опалило ее затылок, она почти упала на сундук под его тяжестью, но он не дал ей упасть. Удерживая ее одной рукой, он поднимал подол своей камизы.

Катрин слабо дернулась и равнодушно замерла. Подумав, что чем меньше она станет сопротивляться, тем скорее герцог отпустит ее.

Спустя четверть часа герцог де Жуайез покидал покои герцогини все тем же неровным, но тяжелым шагом. Он не привык делить ложе с женщиной. Он вообще не привык жить с женщиной. Впрочем, к этой вполне можно было привыкнуть со временем. Приказав слуге достать ему другую нижнюю одежду, переоделся и вскоре заснул крепким сном до самого рассвета. Просыпался он всегда рано.

Катрин же, вернувшись обратно в постель, закуталась в покрывало. Устало подумала, что все могло бы сложиться гораздо хуже. И, закрыв глаза, она представила себе серый взгляд, который видела лишь несколько мгновений на ступенях замка, но воспоминание о котором преследовало герцогиню весь вечер. Это было так не похоже на нее, всегда рассудительную и сдержанную. Но Катрин так и заснула, представляя серые глаза и удивляясь себе.

И только трубадур Скриб не спал в эту ночь. На душе его было холодно. Так холодно, как никогда в жизни. Этот липкий холод, сковавший его еще во время встречи новобрачных, так и не отпускал. На свадебном пиру, как и полагалось придворному музыканту, он был весел, много пел и много пил. Но после, когда уже под утро гости устроились на ночлег, он не пошел в свою опочивальню. Он точно знал, в какой половине замка должна была разместиться герцогиня. И отчего-то ноги сами понесли его под ее окна. В окне было черно. На воздухе холод, такой же как внутри, не тревожил его. Он стоял под порхающими снежинками, не заметив того, что приближается рассвет. И не ведал, отчего он здесь. Это было так не похоже на него, обычно веселого и беззаботного. Но Скриб продолжал стоять у башни, представляя зеленые ее глаза и удивляясь себе.

V

– Эй, Скриб! И что тебя с утра пораньше несет-то! – раздавался во дворе голос старой кухарки. – Поел бы сперва. Хлеб с сыром да мед давно для тебя готовы.

– Тебе еще Их Светлостям обед готовить, ступай, – смеясь, отвечал Скриб, замахиваясь топором над колодой с поленом.

Кухарка прищелкнула языком и, полюбовавшись несколько минут на воспитанника Его Светлости, только улыбнулась – что с него взять-то, с чудака? И пошла на свою кухню, не беспокоясь теперь о том, чтобы дров было довольно.

Меж тем чудак, разрубив полено, перевернул половинку его и снова ударил по ней топором. В это морозное утро в самом начале марта рубка дров была лучшим, что отвлекало его от глупых мыслей, роившихся в голове и не дававших покоя.

Утро в Жуайезе мало отличалось от утра в Брабанте. Разве что работники многочисленнее, да занятий у них поболее. После завтрака, к которому герцог не явился, Катрин вышла прогуляться и осмотреть замок и сад, увиденный ею из окон спальни.

Среди прочих слуг, занятых чем-то во дворе то тут, то там, она заметила и Сержа Скриба. Это имя она запомнила хорошо. Он стоял без плаща, в простом черном котте, с закатанными до локтей рукавами и просто рубил дрова. То наклоняясь над колодой, то выпрямляя спину, занося топор над головой. Голова его была непокрыта. Катрин не могла отвести глаз от него, сдерживая неожиданную дрожь в кончиках пальцев: словно она касается его тела, и чувствует под его прохладной от морозного воздуха кожей разгоряченные работой мускулы.

Вздохнув, герцогиня заставила себя отвернуться и продолжить прогулку. «Он всего лишь слуга, выполняющий любую работу в замке, – твердила она себе. – И то, что ему позволяют петь при дворе – лишь милость герцога, за которую он должен быть благодарен». Но сделав несколько шагов, она обернулась, снова бросила взгляд на Сержа и быстрыми, уверенными шагами скрылась среди деревьев.

Проводив взглядом мелькнувшую в саду фигуру герцогини, брат Паулюс сонно усмехнулся. Пир накануне удался на славу, и монах только с рассветом завалился спать на какой-то лавке. С утра его разбудила жуайезская кухарка, накормив вкусным свежим хлебом и поставив бочонок местного вина. Тоже очень неплохого.

Паулюс задумчиво почесал затылок, тронул пятками своего ослика и медленно двинулся в сторону замковых ворот, напевая песенку Скриба.

Тот обернулся, услышав голос своего приятеля, да еще и ужасно перевравшего мотив, и, оставив топор на колоде, поспешил к другу.

– Тебе впору самому канцоны писать! – крикнул он на ходу. – Что за дивная мелодия!

– Нет, друг! Если я начну сочинительствовать, твоя слава померкнет! – усмехнулся монах. – Так что я лучше буду выращивать свой виноград и почитывать иногда молитвы.

– Ты главное с молитвами не переусердствуй. А то станешь как брат Ансельм. С кем мне дружить прикажешь?

– Я, Скриб, никогда не променяю нашу дружбу с тобой на молитвы. Но и ты, смотри, не переусердствуй в написании хвалебных песен. А то некогда тебе станет в харчевню заглядывать.

Паулюс хлопнул широкой ладонью друга по плечу и подмигнул:

– Старуха-то оказалась не такой уж старухой. И вовсе не косой. Худовата, правда. Но если ваша кухарка хоть чуточку похожа на нашу Барбару – она ее быстро откормит. Будет герцогу за что ухватиться. Теперь можешь смело воспевать ее красоту, никто не посмеет назвать тебя лицемером. А потом станешь оды в честь появления наследников писать. По одному в год.

Святой брат хохотал на весь двор.

Серж молча ждал, пока смех монаха прервется, а потом сказал:

– Не так уж приглянулись ее кости герцогу. С утра опять Его Светлость наведывался к Клодетт. И что за охота взяла его жениться?

– Значит, точно откармливать станет... – святой брат махнул рукой. – Тебе-то какая разница, болота там или порода. Знай, сочиняй да пой свои канцоны, лишь бы Их Светлости были довольны.

– Слышал ты, какую чушь вчера петь пришлось? – хмуро спросил Серж. – И каким чудом про небесные глаза не вставил, сам не знаю. И самое худшее – ей эта глупость понравилась, Паулюс!

Святой брат от удивления хрюкнул.

– С чего это худшее? Радоваться должен – угодил хозяйке. А коль вкус у нее не взыскательный, так и тебе легче будет усладить ее слух.

– К черту легче! – сердито отозвался трубадур. – Драгоценность от подделки отличить не может!

– Эх, Скриб! Все у тебя сложно. Тебе бы больше понравилось, если бы она разбиралась в поэзии и прямо посреди двора, перед всеми гостями возмутилась? Или, того хуже, попросила бы герцога наказать тебя? – монах пожал плечами.

Серж в замешательстве замолчал. Справедливости ради, он не знал, что отвечать другу-монаху. Определенно ему бы больше понравилось, если бы накануне ее не венчали с герцогом. Отчего-то то, что после первой же брачной ночи обожаемый покровитель оставил супругу в одиночестве, отправившись к Клодетт, то заставляло его усмехаться, то вызывало раздражение. Впервые в жизни он был зол на своего благодетеля. И все это сплелось в такой странный клубок в его голове, что он и не смог бы ответить самому себе, каковы причины его нелепого состояния.

В конце концов, он поднял глаза на брата Паулюса и тихо сказал:

– Ты же знаешь, что герцог меня не накажет. Самое страшное, что мне грозит, – если он укажет на дверь. Но этого я не боюсь.

– Ты никогда ничего не боялся... – проворчал святой брат и почесал своего ослика за ухом. – Пора мне, друг Скриб! Разбирайся со своими Жуайезами, да меня не забывай. Я буду в «Трех кабанах» как обычно.

– Ну, прощай, друг мой Паулюс, – ответил Скриб, широко улыбнувшись, и похлопал ослика по шее. – Свидимся.

Монах махнул рукой на прощанье и, затянув новую песенку, направился в сторону Фенеллы, мечтая о том, как первым делом, вернувшись домой, сходит посмотреть на дорогой его сердцу виноградник.

Поэт же глядел ему вслед, едва ли соображая, отчего в голове его застряли слова, произнесенные приятелем, не умевшим выбирать выражений: «А потом станешь оды в честь появления наследников писать. По одному в год».

VI

Апрель 1185 года

Поправив на голове покрывало, герцогиня де Жуайез спустилась из своих покоев. Супруг велел ей собраться, назначив время, и ждать на крыльце, не сказав больше ни слова. Катрин же не спрашивала.

Герцог не любил расспросов. Это Ее Светлость поняла в первые же дни своего замужества. Он любил поговорить, особенно о днях, проведенных в походах. Но как только герцогиня спрашивала его о чем-либо, Его Светлость тут же начинал ворчать, что она глупа, как утка, и должна молчаливо слушать, а не тарахтеть ему на ухо. Часто обеды проходили под рассказы де Жуайеза. Впрочем, не каждый обед они проводили вместе. И не каждую ночь приходил герцог к Катрин.

Такая жизнь вполне устраивала герцогиню. Забот по дому у нее было немного. Сундуки ее наполнились одеждой и украшениями. И Катрин нередко думала, что ей вполне повезло в жизни.

Лишь одно доставляло ей беспокойство. Днем, где бы она ни находилась, она слышала трубадура, поющего печальные песни или игравшего такие же печальные мелодии, которые рождали его пальцы из струн дульцимера. А по ночам она видела его глаза, неотрывно следовавшие за ней. Эти сны мучили ее.

Но ни на минуту не позволяла себе Катрин забыть о фамильной чести, о чести мужа. И потому каждый ее взгляд был холоден, а голос всегда равнодушен...

Герцог уже ожидал ее на крыльце. Смерив жену не слишком довольным взглядом, он сказал:

– В следующий раз наденете мужское платье. Сегодня довольно и этого. Идемте

С этими словами он сбежал вниз по ступенькам и пересек двор, направившись к конюшням.

Катрин глянула на свое платье и улыбнулась. Оно ей было очень к лицу и очень ей нравилось. Ярко красное, с желтыми рукавами и золотой вышивкой по подолу и вороту. Герцогиня довольно оправила юбку и поспешила за супругом.

Погода стояла на редкость хорошая. В апреле потеплело – весна, наконец, вернулась в Трезмон. Солнце пригревало, касаясь своими лучами ее лица. И день был ясный и тихий – ни ветра, ни облаков.

У конюшни, сидя на большом плоском камне и опираясь спиной на частокол, расположился Скриб. Как ни странно, без дульцимера, зато в кои-то веки при плаще и шляпе. Увидев герцога с герцогиней, он вскочил на ноги и почтительно поклонился.

– Вот тебе ученица, Серж, – проговорил де Жуайез. – К вечеру она должна уже сносно сидеть в седле. Что хочешь, то и делай.

Катрин фыркнула и удивленно воззрилась на герцога.

– Ваша Светлость, вы всерьез полагаете, что трубадур может чему бы то ни было учить вашу супругу?

Серж только усмехнулся, сделав вид, что его нисколько не трогает то, как Ее Светлость говорит, будто его здесь нет. Де Жуайез же, сдвинув на переносице брови, сказал:

– Наш трубадур – лучший наездник герцогства после меня, мадам. И вы будете у него учиться верховой езде. Потому что я вовсе не собираюсь хоронить вас после первых же родов – вы должны родить мне крепких и здоровых наследников. Ваше тело не готово к материнству, а лучше верховой езды ничто его не подготовит.

Катрин смерила надменным взглядом Сержа и повернулась к герцогу.

– Надеюсь, Ваша Светлость, вам не придется хоронить меня до появления наследника, когда я сломаю себе шею, – проворчала герцогиня, не признаваясь, что с детства боялась лошадей. С того самого дня, когда ее шестилетней сбросила кобыла старшего брата, который спьяну однажды решил научить ее ездить верхом.

– А вы постарайтесь не ломать себе шею, мадам. Сделайте нам удовольствие, – рявкнул герцог. – Серж! Никаких отговорок не принимать!

Де Жуайез снова взглянул на супругу и пошел прочь. Кажется, он впервые по-настоящему рассердился на нее. Но и она впервые осмелилась почти открыто перечить ему.

Скриб рассеянно смотрел в спину герцогу, но едва тот скрылся, обратил свой взгляд к герцогине. И вновь почувствовал привычный уже холод в душе. И бешено колотящееся где-то в горле сердце.

Весь этот месяц, холодный, удушливый месяц он постепенно сходил с ума, чувствуя, что увязает в этом все больше. Едва ли не каждую ночь он стоял в коридоре башни герцогини, ожидая, когда герцог отправится к своей супруге. А потом едва ли не лез на стену, ощущая, что душа его горит огнем. Если же этого не происходило, то он сам как-то оказывался под ее окнами. Перебирая струны своего дульцимера, нередко там же, под окнами, он встречал рассветы. В дневное же время почти бесстыдно следил за нею, изображая всего лишь музыканта, желавшего развлечь ее музыкой. И испытывал в том, чтобы видеть ее, потребность, соизмеримую с жаждой в жаркий день. Что произошло с ним в тот миг, когда он увидел ее? Что происходит с ним теперь? Если бы он мог знать ответы... впрочем, знать их он не хотел.

– Идемте? – коротко сказал он, указав глазами на конюшню. – Выберем вам лошадку посмирнее.

Катрин, не желая выказать перед музыкантом своего страха, с высоко поднятой головой прошла к стойлам.

– Выбирайте любую, мне все равно, – бросила она, встав у стены подальше от животных.

Серж, наблюдая краем глаз за Ее Светлостью, прошел вдоль стойл конюшни, зная точно, какое животное ей подойдет для первого раза. Тандресс была молодой тихой лошадкой. Немного пугливой, но зато очень послушной. И изумительной красоты – белоснежной, в серебристое яблоко, с седой длинной гривой, заплетенной в косу, и удивительно глубокими глазами.

Серж снял с крюка на стене седло и принялся седлать ее, продолжая поглядывать на герцогиню и толком не понимая, что ей говорить. Столь недвусмысленное заявление герцога о целях этих уроков покоробило и смутило его. Но что она должна была чувствовать при этом?

Когда Тандресс была готова, он повернулся к соседнему стойлу, где стоял его Игнис – самый ценный подарок герцога, прекрасный гнедой скакун с черной отметиной на лбу.

Из-под полуопущенных ресниц, затаив дыхание, наблюдала Катрин за спорыми и уверенными движениями Скриба, на время позабыв, что ее ожидает, как только он закончит седлать лошадей. Серебристая лошадь была, видимо, предназначена ей, а гнедой жеребец... Даже Катрин, слабо разбирающаяся в лошадях, поняла всю его ценность. Не сдержавшись, она удивленно спросила:

– Его Светлость позволяет вам брать этого коня?

– Он мой, – легко ответил Скриб. – Его зовут Игнис.

– Ваш? Но...откуда он у вас? – еще больше удивилась Катрин.

– Подарок Его Светлости.

– Щедрые подарки делает Его Светлость своим слугам, – чуть пожав плечами, сказала герцогиня де Жуайез, направившись к выходу из конюшни.

Серж замер, глядя на нее и чувствуя, как по лицу расползается дурацкая улыбка. Она, в самом деле, считала его слугой! Самым обыкновенным настоящим слугой! Не больше! Стало быть, герцог ничего не сказал ей о том, что он его воспитанник и родственник! От этого сделалось и смешно, и горько. Ведь в том была правда – места своего в этом доме у него не было. То ли слуга, то ли названный сын, то ли гость... Что ж, теперь это место, наконец, определилось. Прозвучало впервые – из ее уст. Потому что в действительности у него не было никаких прав, и всю свою жизнь он, трубадур Скриб, зависел от воли прочих.

И все-таки ему было смешно. Никогда прежде ему не было так смешно.

Он взял под уздцы обеих лошадей и проследовал за Катрин во двор.

– Вы когда-нибудь ездили верхом? – спросил он, широко улыбаясь.

– Н... нет, – чуть запнувшись, ответила Катрин, заставляя себя без опаски взглянуть на лошадь и пытаясь оттянуть время, спросила: – Как ее зовут?

– Тандресс. Его Светлость привез ее из Фландрии в прошлую весну. Еще жеребенком. Но остался ею недоволен – не увидел в ней норова. Ему нравится объезжать их.

В словах Сержа герцогине послышалось что-то совсем другое, то, что граничило с дерзостью. Сердито сдвинув брови, она сделала вид, что рассматривает Тандресс, которая была красива и вела себя, и вправду, очень смирно. Наконец, Катрин взглянула на трубадура.

– Коль Его Светлость велел вам учить меня, так начинайте!

Серж перекинул поводья обоих животных через сучья частокола.

И уже в следующее мгновение подхватил Ее Светлость на руки – разумеется, чтобы усадить ее на лошадь. И вот теперь, держа ее на руках, он не хотел прекращать невольного мимолетного объятия. Но не успела она всерьез рассердиться или испугаться, как уже сидела в седле.

– Вставьте ступни в стремена, – сказал Серж, надеясь, что его голос звучит достаточно беззаботно.

Герцогиня молча сделала, как сказал ей Скриб, и напряженно смотрела в одну точку прямо перед собой. Неожиданно оказавшись в его руках, теперь она гнала от себя чувство, что он по-прежнему держит ее. Сколько еще будет таких уроков?

– В следующий раз я бы желала, чтобы вы показали мне, как я смогу сама сесть на лошадь, – проговорила Катрин.

– В следующий раз покажу. Сперва я хочу, чтобы вы перестали ее бояться.

– Я ее не боюсь!

Серж не повел и бровью. Вместо этого он снял повод с частокола и подал его герцогине, продолжая пытливо смотреть на нее.

– Превосходно, Ваша Светлость. В таком случае держите поводья. Крепко держите.

Катрин сглотнула. Ее злила странная затея герцога, еще сильнее ее злил пристальный взгляд трубадура. Судорожно вцепившись в повод, она повернула лицо к своему учителю и посмотрела куда-то мимо него.

– Что дальше?

Серж погладил Тандресс по крупу. Потом торопливо отвел Игниса от частокола и сел верхом.

– Троньте ногами ее круп, немного, не сильно. Она понятливая. Чуть дерните поводья. Команды знаете? Но! Смотрите.

Он сделал ровно то, что сказал и чуть причмокнул губами. Игнис неторопливым шагом направился вдоль частокола.

– Если вам нужно повернуть направо – отведите повод влево. Если налево – наоборот.

Кивнув, Ее Светлость все в точности повторила за Сержем. Когда Тандресс медленно тронулась, Катрин беспокойно глянула вниз. К горлу поднялась тошнота. Все же сумев поднять голову, герцогиня теперь смотрела вперед, на дорогу, по которой спокойно вышагивала ее лошадка. С поводом она ничего делать не рискнула и молилась о том, чтобы Скрибу не взбрело в голову куда-либо поворачивать. Уже одно то, что она сидит на этом животном, было слишком для Катрин.

– Мы с вами доедем до той лужайки, а там спешимся, – он указал рукой куда-то в сторону от выгона, где начинались пастбища, – вы просто пройдетесь, держа ее на поводе. Чтобы вы привыкли, и чтобы она привыкла.

Катрин негромко фыркнула:

– Чтобы она привыкла... ко мне...

И, чтобы отвлечься, она принялась считать шаги, приближающие ее к заветной лужайке.

Серж следил за ее напряженным лицом и нарочито расслабленно держал поводья. Улыбка его была ленивой и спокойной. Но, между тем, он... любовался... Белизной ее кожи, которая казалась на солнце почти жемчужной, удивительным изгибом темных, но при этом золотистых бровей, словно бы вылепленными скулами... и нежным абрисом чуть выпяченных коралловых губ, созданных для поцелуев. Во рту пересохло, и он на мгновение прикрыл глаза, отгоняя наваждение.

В этот самый момент раздался свист с выгона. Серж обернулся – старый Гийом опять свистел собакам, не желавшим гнать овец на пастбище. Трубадур рассмеялся и хотел было отпустить колкость по этому поводу, но тут же услышал ржание Тандресс.

Герцогиня же не поняла, что произошло. Все смешалось – раздавшийся свист, сорвавшаяся с места Тандресс, гул в ушах от ветра. Все мелькало, кружилось. И в центре этой круговерти была Катрин. Она не могла вздохнуть. Попыталась дернуть повод, но стало еще хуже. Лошадь сделала резкий прыжок в сторону, Катрин не удержалась в седле. Время остановилось. И прошла целая вечность, прежде чем она почувствовала острую боль от удара. Бессильно откинув голову на траву, она старалась унять сбившееся дыхание.

Уже в следующее мгновение Серж был возле герцогини, осторожно подхватывая ее под плечи и устраивая ее голову на своих коленях. Не слыша ничего из-за отчаянно бьющегося испуганного сердца, он глупо вспомнил слова Паулюса: «Ты никогда ничего не боялся».

Сейчас он испугался. Впервые в жизни. Он не слышал, как раз за разом зовет ее, кажется, по имени, без титула. Он торопливо ощупывал ее плечи, ключицы, руки, ребра. Когда пальцы его добежали до ее ног, он резко замер, наконец, услышав себя:

– Катрин, только не молчите! Где болит? Катрин?

И будто впервые увидел ее. Покрывало сбилось с головы. И обнажило рассыпавшуюся косу удивительного цвета... Такого, каким бывает солнце на рассвете и на закате. Теперь он знал точно, что закаты и рассветы будут для него цвета ее волос. Они были намного светлее бровей и ресниц и отблескивали на солнце. А когда он заглянул в ее глубокие, яркие – ярче, чем обыкновенно – испуганные, как у ребенка, глаза, вдруг осознал, впервые осознал, что пропал – навсегда, на всю жизнь. И осознав это, утратил последние силы сопротивляться порыву. Он склонился над ее лицом и, теряя разум, припал к ее приоткрытым устам с поцелуем.

Задохнувшись то ли от возмущения, то ли от его настойчивых губ, Катрин отпрянула, насколько это было возможно. Серые глаза, такие же, как ее любимые серебряные нити, глаза, терзавшие ее каждую ночь, сейчас заглядывали к ней в самое сердце. Герцогиня размахнулась и ударила его по лицу. Не находя слов, она стала поправлять покрывало. Но пальцы дрожали, и ей никак не удавалось закрепить диадему.

Отстранившись, и вместе с тем, чувствуя, как пылает щека, не столько от боли, сколько от прикосновения ее руки, Скриб несколько минут смотрел на нее, рассерженную и, кажется, еще более испуганную, чем после падения. Не выдержал. Молча вырвал из ее пальцев диадему, приподнял ее голову повыше и сам закрепил украшение на покрывале. А после, заставив губы разлепиться, он, пытаясь скрыть собственную растерянность, мрачно спросил:

– Кажется, вы, Ваша Светлость, ничего себе не повредили?

– Вы совершенно правы, – Катрин стала подниматься. – Благодарю вас.

Серж вскочил раньше ее и почтительно подал ей руку.

– Быть может, следует послать за лекарем?

Она оперлась на его руку, но едва поднялась на ноги, отдернула свои пальцы.

– Не стоит. Но на лошадь я сегодня больше не сяду, – решительно выдохнула она. – Я возвращаюсь в замок!

– Как вам будет угодно, Ваша Светлость, – почтительно поклонился трубадур. – Но завтра мы продолжим занятия. Возьмите Тандресс под уздцы. Вернем ее конюшим.

– Вы вполне можете с этим управиться сами, – бросила Катрин, повернулась в сторону замка и, чуть прихрамывая, побрела по поляне.

Серж стоял на месте, глядя на ее удаляющуюся маленькую худую фигурку. И совершенно безразлично стало, что где-то позади, перепуганная, фыркает Тандресс. И неважным казалось то, что герцогиня неминуемо его возненавидит. И даже то, что она может поведать обо всем герцогу, было сейчас бесконечно далеким. Он все еще чувствовал на губах вкус ее губ – медовый, с горечью и сладостью трав... Он непроизвольно прикоснулся пальцами к лицу, к тому месту, куда она ударила его. Холодно больше не было. Было горячо. И вдруг прошептал, повторяя сказанное в конюшне:

– Он не увидел в ней норова. Ему нравится объезжать их.

VII

Герцогине де Жуайез было холодно. Она приказала натопить пожарче в комнате, но ничего не помогало. В кровать ей положили больше кирпичей, чем обычно, но теплее не становилось. Холод был внутри нее, и от него стыла кровь.

С тревогой ожидая герцога, Катрин молилась, чтобы этой ночью он не пришел. Потому что она не сможет...

Слабая улыбка растянула ее рот, которого впервые коснулись с поцелуем. Она чувствовала его и сейчас. Теперь она не отстранялась, она прижималась к горячим губам и повторяла вслед за ними.

В своей спальне, куда к ее облегчению сегодня не пришел супруг, Катрин позволила себе забыть, что Серж был простолюдином. Он был мужчиной, с которым хотелось вместе дышать и делить нежность. Она чувствовала его объятия, помнила его голос, зовущий по имени... Распахнув глаза и глядя в кромешную тьму комнаты, Катрин отчетливо поняла – она безумно хочет, до сведенных пальцев, до боли в голове, хочет, чтобы он ее целовал.

За окном забрезжил рассвет. Ночь скроет все ее мечты. И при свете дня никогда она не забудет о чести древнего рода. Никогда и ничем герцогиня де Жуайез не выкажет перед трубадуром того, чем полно ее сердце. И больше никогда она не сможет безропотно подчиняться герцогу. Катрин перевела дыхание. Не такая уж она утка, как думает ее муж. Она улыбнулась и кивнула вошедшей в ее покои служанке.

– Добренького утречка, Ваша Светлость! – поклонилась с порога Агас и подошла к герцогине, поставив перед ее ложем таз с теплой водой и привычно выложив на маленький столик гребни для волос. – Как почивали нынче? Я всю ночь глаз не сомкнула – такой дождь, такой дождь. Уж скоро грозы...

– Дождь? – удивленно переспросила Катрин, ничего не заметившая в своих раздумьях. – Жаль, я хотела с утра прогуляться.

– Ну, теперь-то на дворе грязно и сыро. Еще захвораете. Скриб уговорил Его Светлость повременить сегодня с вашими занятиями. Велено оставаться в башне, – беззаботно сказала служанка, откидывая с герцогини одеяло и протягивая ей смоченное в воде полотенце.

– А что сам герцог? – задумчиво спросила Катрин, взяв полотенце и сложив его на коленях.

Агас чуть заметно смутилась и отвела взгляд.

– С утра в деревню уехали.

– Ты же знаешь, зачем поехал? – усмехнулась Ее Светлость. Слуги всегда все знают. До Катрин уже доходили разные слухи. Да и Агас была довольно смышленой девчонкой. И герцогиня решилась. – Расскажи мне.

– И нужно оно вам? – прямо спросила служанка.

– Нужно, – кивнула с улыбкой Катрин. – Говори!

Агас грустно посмотрела на Ее Светлость и зачем-то уселась возле нее на кровать, вовсе не думая о том, что госпоже это может не понравиться.

– Его Светлость, – шепотом, будто опасалась, что их кто-то услышит, сказала она, – мужчина видный и до девок охочий. Теперь, правда, посмирней чуток стал. Но вы ж видели, не могли не видеть – полдеревни бегает ребятишек с его носами и подбородками. Девок портить – обычное для Его Светлости дело. Ни одна замуж не вышла, пока он первый с ней не лег. Нынче у него, надо сказать, постоянная бабенка имеется – Клодетт, пекарша. У них уж трое детей. Уж и жил бы с ней открыто, да хочет наследников... благородных.

– Так, говоришь, теперь постоянная имеется, – герцогиня по-прежнему улыбалась и посмотрела Агас прямо в глаза. – Четвертого еще не ждут?

– Да по ней не видно, ждут или не ждут! Она женщина... дородная – после второго-то... Что третьим брюхатая, никто и не понял, покуда не разродилась. Хлеб пекла. В печь поставила, а оно и... Через полчаса допекала. Даже не подгорело!

Катрин усмехнулась и сунула полотенце обратно служанке.

– Ступай пока. Возьми себе мой пояс зеленый, расшитый разноцветными нитями. Я знаю, он нравится тебе. Шкуру мне еще одну подай и натопи здесь получше. Холодно! – и закутавшись в покрывало, Катрин задумалась о том, как сделать визиты герцога еще более редкими.

VIII

Май 1185 года

Герцог был нетрезв. Собственно, в последнее время он пил довольно много. И в еде себе не отказывал. Постепенно вид его становился далек от здорового. Но это было вполне закономерно – радоваться-то нечему. За два месяца герцогиня так и не выказала признаков того, что носит под сердцем наследника. Гордившийся своей плодовитостью герцог всерьез задумался над тем, не оказалась ли супруга пустоцветом. Она сперва пробуждала в нем желание, но вместе с тем обдавала холодом. Тощая, с торчащими под маленькой грудью ребрами, она совсем ему не нравилась, как не нравились тощие и жилистые клячи. Но герцогу нужен был законный наследник. И нужна была эта женщина, у которой и взяться-то не за что, и которую он раз за разом придерживал у сундука, чтобы не переломить ее пополам. Старая знахарка, которая обыкновенно лечила его коней, говорила, что эдак быстрее он получит сына. Дескать, так-то оно вернее.

Его Светлость с шумом распахнул дверь в опочивальню супруги и замер, покуда глаза привыкнут к полумраку – лишь единственная свеча освещала комнату.

Скорбно взглянув из-под одеяла на супруга, герцогиня пробормотала слабым голосом:

– У меня сегодня мигрень.

– Опять? – рявкнул герцог. – Который раз за неделю, мадам?

Катрин закатила глаза.

– Но вы сами виноваты в этом, мессир. Я писала нашему доктору Септимусу в Брабант. И он ответил мне, что все это от жирного мяса и рагу, которые вы велели постоянно мне подавать. Козий сыр тоже не на пользу! Потому мои приступы повторяются все чаще, – Катрин печально вздохнула. – Но самое ужасное, что доктор Септимус, подробнее изучив по моей просьбе все связанное с болезнью, написал, что она страшно заразна. Как только у меня начинается приступ, мне лучше совсем ни с кем не общаться. Поберегите себя, Ваша Светлость. Иначе вам придется отказаться от ваших любимых пряных пирогов, – в ее голосе зазвучали слезы.

Чего-чего, а слез Его Светлость не выносил. В последнее время супруга часто стала брать подобный тон. И это не заботило бы его, если бы от него не пропадало в один миг всякое желание. Но отчего-то именно сейчас в его голову закралось смутное подозрение.

– Поднимись! – приказал Его Светлость.

Со стоном выбравшись из-под многочисленных шкур, герцогиня де Жуайез встала у кровати, привалившись к деревянному столбу, поддерживающему полог.

Герцог подошел к ней и нетерпеливо стал щупать ее живот, натянув камизу, чтобы видеть очертания ее фигуры. Потом недовольно крякнул и сказал:

– Vae! Рано! По утрам тебе дурнота не делается?

Опустив глаза, Катрин испуганно думала, что ответить. Не решит ли он приходить к ней теперь по утрам, вместо Клодетт?

– Случается, – выдохнула она.

– Vacca stulta! – прорычал он. – Что ж ты молчала? Отныне шить и вышивать я тебе запрещаю! Еще пуповина обовьется вокруг шеи юного герцога!

– Какого юного герцога? – удивленно спросила Катрин и неожиданно поняла. – Нет, нет... Доктор Септимус сказал, что вся причина в жирной пище и разлитии желчи. И ни в чем ином, мессир.

– То есть Господь пока не благословил меня наследником? – тупо спросил герцог.

Катрин с сожалением покачала головой.

– И ублажить меня ты сегодня тоже не в состоянии?

Катрин без сил опустилась на кровать.

– Нет, Ваша Светлость.

Герцог скрежетнул зубами и сердито сказал:

– Хорошо! Завтра можешь не есть козий сыр! Потому что мне нужен сын! И ты мне его дашь.

С этими словами он покинул комнату Ее Светлости, снова громко хлопнув дверью.

Он пронесся каменным коридором замка, чуть пошатываясь на ходу от выпитого и с мыслями о том, что Клодетт с утра будет радость – он не растратил любовный пыл на постылую герцогиню. И не заметил, как в полушаге от него в узкую нишу в стене почти вжался трубадур Скриб. Когда герцог скрылся на лестнице, Серж устало сполз по стене на пол и прислонил голову к холодному камню. Холодно. Лед.

Его Светлость пробыл у супруги не более четверти часа. Не много. И не мало. Во всяком случае, дольше, чем обыкновенно в последнее время. О том, что эта женщина нужна ему только как племенная кобыла для рождения породистых жеребят, Скриб знал прекрасно. Все знали. Жил-то он с пекаршей почти открыто. Но отчего визиты в опочивальню супруги, от которой нужны были герцогу дети, теперь становились все реже? Неужели молодая и красивая женщина нисколько его не привлекала? Серж судорожно сглотнул. Весь прошедший месяц с того самого момента, когда он получил заслуженную оплеуху за поцелуй, она вела себя, словно бы ничего не случилось. Была холодна, заносчива и высокомерна. Она не замечала его. Она не видела его. А он, между тем, теперь уже больше не мог даже смотреть в сторону прочих женщин. Словно был околдован ею. Ее волосами, ее глазами, ее голосом... Ее губами, вкус которых не стирался из памяти. Горячими губами... Горячими губами холодной женщины. Чему тут удивляться, что герцог не желает чаще ложиться с нею? Не иначе она его заморозила совсем. Ледышка, а не женщина! Но, черт подери! Было в ней что-то такое, что отличало ее от прочих... Что-то настолько мимолетное, трогательное... от чего щемило сердце... Было! И это же было неподвластно уму трубадура. Он лишь только чувствовал это сквозь каменные стены и запертые двери, отделявшие его от нее.

Скриб взял в руки дульцимер, так и оставшийся стоять в углу ниши, и медленно провел по струнам рукой. Под окна ее он не пошел в эту ночь. В эту ночь он желал оставаться возле нее. Если бы он мог только знать, что делается в ее головке, что она чувствует? Ведь лед тает по весне. Может ли оттаять она? Он тихонько заиграл, сам не зная, что играет. Словно бы нащупывая новую мелодию, которая прежде никогда еще не звучала. Но вместе с тем, именно так, под эту мелодию уже теперь жила его душа.

Сквозь сон услышала Катрин звуки дульцимера. И сердце ее радостно забилось. Мелодия, которую наигрывал Серж, стала для нее наградой, что она и сегодня осталась одна в своей спальне. Ей вовсе не было стыдно, что она обманывала герцога. Пока она слышит музыку своего трубадура, ей легко будет избегать супруга.

Катрин живо выбралась из постели, завернулась в шкуру и, тихонько приоткрыв дверь, устроилась на полу. Теперь она слышала каждую ноту и чувствовала каждое движение его пальцев по струнам, которые были в ней самой.

IX

Июнь 1185 года

Его Светлость герцог Робер де Жуайез хмуро смотрел на своего воспитанника. Нет, он не был сердит. Когда он сердился, то обыкновенно напивался в одиночку. А хмурость была обыкновенным выражением его сурового лица. Меж темных густых бровей его пролегла глубокая складка. Он страдал от жары – в комнате, несмотря на лето, было жарко натоплено. И лоб его поблескивал от пота.

– А теперь, Серж, отвечай, что у тебя с Катрин?

Серж ровно посмотрел на своего покровителя, но в душе и наполовину не был так спокоен, как пытался показать.

Ничего не было! Ничего! Дни шли за днями, а он сходил с ума от одной мысли, что он для нее никто, пустое место, жалкий слуга. И вместе с тем, не желал раскрывать ей глаза на свое происхождение. Впрочем, какой был в том смысл? Он и оставался слугой, учившим ее ездить верхом. Они держались друг с другом, как то и полагается госпоже и простолюдину, она – холодно, он – почтительно. И все. Он не допускал даже мысли о том, чтобы мечтать о большем. Лишь смотрел на нее со стороны. И когда засыпал, видел ее во сне. Она была женой человека, который дал ему дом, который научил его всему, что он знает, который стал истинным благодетелем. И любить ее не братской любовью было преступлением. И вместе с тем, едва он понял, что это любовь, словно бы нашел покой – хотя бы в том, что теперь он мог принять эту любовь всей своей душою.

Скриб заставил себя улыбнуться и тихо сказал:

– Ее Светлость достигает успехов в наших занятиях. Не так скоро, как вам бы желалось, но она делает все, чтобы вы были довольны.

– Делает все, чтобы я был доволен... – повторил герцог и мрачно посмотрел в окно. Несколько минут он молчал. После вернулся к воспитаннику и сказал: – Я говорю о дочери мельника, Серж. Не разыгрывай из себя олуха. Что у тебя с Катрин-мельничихой?

Трубадур незаметно перевел дыхание и беззаботно рассмеялся:

– Исключительно интерес в изготовлении муки. Ведь без муки не испечешь хлеба!

Брови герцога удивленно взмыли вверх, ко лбу. Но бури не разразилось. Напротив, уже через мгновение в комнате звучал его громогласный смех.

– Тебя бы стоило наказать за твой острый язык! – заявил он. – Но я не стану этого делать – люблю тебя и не знаю, за что.

– Быть может, за то, что заменили мне отца, и за то, что я люблю вас в благодарность?

– Быть может, – задумался герцог. – Вот что, Серж... Коли я заменил тебе отца, то только мне и дозволено говорить тебе о таких вещах... Катрин с мельницы – девушка красивая, неглупая. Но она тебе не пара. Ты должен помнить, кто ты. Ни на минуту не забывать. Она всего лишь красивая мельничиха. Ты – потомок владельцев Конфьяна, ты сын маркиза. В тебе течет кровь рыцарей, которые всегда были опорой трону. И с Катрин у тебя ничего быть не может.

Серж криво усмехнулся. С Катрин-мельничихой ничего и не было. Давно. И она не слишком горевала по этому поводу. Но коли до герцога дошли слухи...

– Что же, дочь мельника любви не достойна?

– Дочь мельника должна быть счастлива уж тем, что ее ты взял в свою постель. Все прочие чувства ей не положены. А ты... люби, сколько вздумается, но и о том, что она тебе не пара, не забывай.

Герцог, довольный своей речью, встал и подошел к окну.

– Я надеюсь, ты, Серж де Конфьян, достаточно понятлив, чтобы мне не приходилось возвращаться к этому разговору?

– Вам не придется возвращаться к этому разговору, – ответил трубадур, проследив взглядом туда, за окно, в которое смотрел герцог Робер. Удивительно зеленый был день. Солнечный, освещавший изумрудные луга и леса далеко на горизонте. Скользивший золотым светом по домикам деревеньки Жуайеза.

И в этой самой деревеньке жили и пекарша Клодетт, и мельничиха Катрин... И десятки женщин, которые «должны быть счастливы уж тем, что их взяли в свою постель». От этой мысли во рту сделалось сухо. Кто он? Слуга? Знатный господин? Нищий, не имеющий дома и не имеющий своего настоящего имени. Едва ли он заслуживает любви больше, чем те, о ком говорил герцог. Себя не обманешь. Он никто. И даже Его Светлость Робер де Жуайез в действительности не его любит, а то, что вложил в него.

– Вот и славно, – сказал герцог. – Теперь мне нужно переговорить с тобой о деле. Ты знаешь дю Марто?

Серж только кивнул. Граф дю Марто был ближайшим другом Филиппа Кривого, короля Франции. Кто не слыхал этого имени!

– Так вот дю Марто прислал мне весть о том, что в это лето он прибудет в Трезмон. Я желаю показать тебя ему. И вместе с ним отправить в Париж, в услужение королю франков.

– И что мне делать при дворе? – засмеялся Серж, не веря тому, о чем говорит ему покровитель.

– Для начала услаждать слух короля. Ты лучший трубадур Трезмона. А если ты умен так же, как сладкоголос, то и в Париже сумеешь обеспечить себе прекрасную будущность.

– Вы отсылаете меня от себя?

– Болван! – рявкнул Его Светлость. – Я желаю тебе лучшей судьбы, чем прозябать в провинциях Трезмона. Нет крепче науки, чем жизнь при французском дворе. Не в поход же тебя отправлять! Коли там чего добьешься, будешь мне благодарен. Коли нет – пеняй на себя. Все, что мог, я сделал.

Серж вскочил с кресла и устремился к окну, где по-прежнему стоял герцог Робер.

– Но отчего бы мне не отправиться к Его Величеству королю Мишелю в Фенеллу, если так уж важно для вас, чтобы я состоял при дворе? Король примет меня по старой дружбе наших семей.

– Нет! – отрезал герцог. – Какой же ты еще мальчишка, Конфьян! Дю Марто поведал мне о том, что Его Величество король Филипп намерен предъявить свои права на трон Фореблё. На мой трон Фореблё! А это кусок лакомый. Коли будет война с королем Мишелем и прочими наследниками, ты в Париже мне больше пригодишься, чем здесь. А ежели все сложится наилучшим для тебя образом, то и обо мне не позабудешь. И тогда мы сможем заключить с королем Филиппом военный союз, чтобы после разделить эти земли. Половина – лучше, чем ничего.

Серж коротко кивнул, чувствуя, что герцог толкает его на нечто... нечто недопустимое для отпрыска славного рода де Конфьянов. Потому что те из поколения в поколение служили трезмонским королям де Наве.

– Вы ведь сами говорили, что мой род всегда был опорой трону, – выдохнул он.

– Ну я же не говорил, какому трону! – закатил глаза герцог. – Серж, я сказал, что ты отправишься с дю Марто в Париж. И это будет так.

– Как вам будет угодно, Ваша Светлость! – ответил Серж, поклонился и бросился прочь, чувствуя, как в душе его закипает ярость, какой никогда в нем не было, когда речь заходила о герцоге де Жуайезе.

X

По полу медленно двигался солнечный луч, все ближе подбирающийся к подолу котта герцогини де Жуайез. Катрин улыбнулась ему и разве что не показала язык. А после скинула туфли и поставила свои босые ноги на нагретые лучом камни пола, почувствовав, что стало чуть теплее. И снова склонилась над своим рукоделием. Она вышивала себе новое покрывало. Выкрашенную в синий цвет тонкую мягкую шерсть из Фенеллы герцогиня расшивала затейливыми цветочными узорами нитями своего самого любимого цвета.

– Агас! – окликнула она служанку, которая уже некоторое время копошилась у сундука. – Подай мне серебряную нить.

Агас, ткавшая здесь же, в этой комнате, полотно, встала и подошла к ларцу с нитями. Вынув моток, она приблизилась к Ее Светлости и протянула его ей. Нити в мотке были изумрудно-зеленого оттенка.

– Вот, Ваша Светлость, – сказала она, склонившись.

Удивленно посмотрев на нитки в ее руках, Катрин перевела не менее удивленный взгляд на лицо своей служанки. За эти несколько месяцев герцогиня научилась различать ее настроение и теперь ясно видела, что Агас чем-то расстроена. И очень сильно.

– У тебя что-то случилось? – спросила Ее Светлость. – Неужели Жером тебя обидел?

– Да если бы, госпожа! – воскликнула Агас и шмыгнула носом. В глазах ее сразу заблестели слезы. – Жером меня любит. Жером в жизни не обидит меня.

Катрин тихонько вскрикнула, уколов иголкой палец, и закусила его на мгновение зубами.

– Не реви! – бросила она служанке. – Рассказывай, что произошло.

– Сегодня говорила я с кухаркой, а та говорила с мельничихой, а мельничихе пекарша сказала, что Скриба Его Светлость из Жуайеза отсылает! – горько сказала служанка, и губы ее скривились, как у ребенка, который собирается заплакать.

Лицо герцогини стало похоже на маску. Она сосредоточенно сделала несколько стежков и, не поднимая глаз, спросила:

– Куда?

– В Париж! Кабы в Фенеллу, так хоть близко! А то в Париж!

– В Париж, – эхом отозвалась Катрин. – Но... зачем?!

Служанка по глупой своей привычке тотчас подсела к герцогине. И тихо, почти шепотом, заговорила:

– На июльский турнир прибудет граф дю Марто, посланник короля франков. И наш трубадур пойдет к нему в услужение! Вообразите, Его Светлости вздумалось, что Серж Скриб должен петь при французском дворе!

Катрин подняла голову и посмотрела прямо на Агас.

– Граф дю Марто? Ты уверена?

– Да кто ж не знает графа дю Марто?! – разревелась-таки Агас. – Его именем в деревнях детей пугают! Говорят, он однажды на рыцарском турнире восьмерых в мясо порубил! А еще говорят, он кровь своих жен пьет – коли слово поперек сказала, так режет им вены и пьет! А еще говорят, он...

Агас запнулась и покраснела.

– Кто ж не знает графа дю Марто, – ровно проговорила герцогиня и поднялась. – Найди мне мои нити. Серебряные, – и с этими словами она покинула комнату.

XI

– И знаешь ли, Жером, – разглагольствовал трубадур, глядя, как юноша старательно вычищает стойло в конюшне, – я полагаю, что худшее, что может случиться, это коли герцог рассорится с королем Мишелем из-за моей персоны. Но это столь нелепо, что самое неприятное, что мне грозит, это если Его Светлость не сумеет простить меня. Но то моя забота.

– И зачем тебе это нужно, Скриб? – удивился Жером, разогнувшись. – Обязательно тебе надо идти против чьей-то воли. Не умеешь ты жить спокойно, ей-богу!

– Я не хочу идти против чьей-то воли. Я иду за моего короля! – просто ответил Серж и уныло посмотрел на Игниса. В конце концов, в нем тоже была воля. Его собственная воля, пусть трубадура, а не маркиза. Но отчего-то все в жизни решалось за него. Сперва отец, решив, что младший сын ему не нужен под боком, дабы не мешать воспитывать наследника, отправил его в монастырь, нисколько не озаботившись тем, что мальчику служенье церкви было не по сердцу, но прикрываясь традицией рода. После святые братья вдалбливали ему в голову богоугодные науки. И, наконец, герцог, который его приютил и воспитал лишь затем, чтобы теперь использовать для своей выгоды.

– Королям все равно, – отмахнулся Жером. – Хоть Агас и ревет третий день, но и она говорит, что тебе следует покориться.

– Ни за что! – рявкнул Серж. И тут же заржал Игнис. Серж подошел к нему и потрепал его гриву. – Ну что ты, мальчик? Пойдем служить королю Трезмонскому? На кой черт сдался нам этот дю Марто?

Жером шумно вздохнул, бросил лопату возле стойла и сказал:

– Ну, как знаешь, Скриб. Мы-то тебя не выдадим. Но все это плохо закончится, ей-богу. Побудешь здесь, я за водой схожу?

– Ступай, ступай, – отозвался Скриб, продолжая возиться с Игнисом.

Жером торопливо покинул конюшню, и, глядя ему вслед в маленькое окошко в стене, Серж вдруг увидел спешившую к этой самой конюшне герцогиню! Он вздрогнул, оглянулся по сторонам. Сегодня учиться верховой езде они не собирались. К чему ей быть здесь? Шальная мысль мелькнула в голове трубадура. И уже в следующее мгновение, когда Ее Светлость вошла в конюшню, Серж, закатив рукава, с лопатой в руках, старательно скидывал в кучу навоз из стойла.

Приложив к лицу платок, надушенный розовой водой, Ее Светлость приблизилась к стойлу, которое чистил трубадур.

– Для вас не нашлось иной работы, кроме... этого?

Серж разогнулся и широко улыбнулся. Потом вновь склонился – на этот раз приветствуя герцогиню.

– Мои таланты, мадам, оценены по достоинству! Закончу с этим, найдется что-нибудь еще. Вы здесь какими судьбами? Соскучились по Тандресс?

– Я искала вас, – поморщилась Катрин.

Серж удивленно приподнял бровь.

– Вот как... – пробормотал он, не зная толком, что сказать, потом словно очнулся и снова, будто полудурок, подобострастно поклонился. – Я к вашим услугам, госпожа! Чего желаете? Спеть? Сплясать? Или на лошадке покататься? Как видите, я многое могу.

Изумленно взглянув на него, герцогиня де Жуайез проговорила:

– Не могли бы мы выйти отсюда? Хотя бы в сад...

– Разумеется, самое время нарвать керасундских плодов на стол Вашей Светлости, – проворчал Серж и поставил лопату возле стойла. Потом посмотрел на нее и быстро пошел прочь из конюшни, прекрасно понимая, что вел себя отвратительно.

Некоторое время они молча бродили по саду. Ее Светлость не знала с чего ей начать этот разговор...

– Я узнала, что мой супруг собирается отослать вас, – наконец сказала Катрин, остановившись у старой раскидистой черешни.

– Вам-то что? Вы станете тосковать по моим канцонам? – резко спросил Серж.

Оставив без ответа его выпад, герцогиня продолжила:

– Не соглашайтесь! Граф дю Марто – ужасный человек.

Это имя не раз звучало в Брабанте. И если младшие дю Вирили лишь посмеивались, то старый граф изрыгал самые страшные проклятия, едва заслышав его.

Скриб посмотрел прямо и открыто в ее глаза и замер, не веря себе.

– И что же в нем такого ужасного, мадам?

– О нем рассказывают страшные вещи, – Катрин отвела взгляд. – Он жестокий, бессердечный человек, погубивший множество жизней. И еще он содомит!

Трубадур опешил, чувствуя, как невольно отваливается челюсть. Брови его поползли вверх, а в глазах читалось совершенное недоумение. Если бы она смотрела на него в этот момент, то видела бы весьма потешную картину.

– Кто, мадам? – решив, что ему послышалось, спросил Серж.

– Содомит, – повторила Ее Светлость и посмотрела на Сержа. – Мой отец, граф дю Вириль, говорил, что даже смертная казнь была бы для него слишком легким наказанием.

– Потому что он... содомит?

– И поэтому тоже, – отмахнулась Катрин. – Поезжайте лучше к королю Трезмонскому.

– Вы полагаете, что при дворе короля Трезмонского нет... содомитов?

– Откуда мне знать, кто там есть? Я там не бывала, – возмутилась герцогиня.

Серж коротко усмехнулся, скрестил руки на груди, прислонившись спиной к стволу дерева, и прищурился.

– Но трезмонские содомиты пугают вас меньше французских, – рассмеялся он. – Вы полагаете, это именно то, что мне угрожает? Стать жертвой какого-то благородного рыцаря с... с необычными... наклонностями?

Катрин смотрела на Сержа, широко раскрыв глаза и не понимая, о чем он говорит. Она злилась на себя, что не сдержалась из опасений за него, и затеяла эту глупую беседу. Все же порой она бывала совершеннейшей уткой.

– Надеюсь, вам ничего не угрожает ни в Париже, ни в Фенелле, – равнодушно произнесла герцогиня. – Теперь вы можете вернуться в конюшню, а после ехать, куда вам велит Его Светлость.

Вдруг ему стало легче дышать. От забавной мысли, промелькнувшей в голове. Она не знала, совершенно не знала, о чем говорит. Тем более, говорит с ним! С тем, кого полагает слугой в этом доме. Иначе... иначе ее опасения попросту не прозвучали бы!

– И все-таки... вы беспокоились обо мне! – весело сказал он, желая только одного – расцеловать ее в эту минуту. И отдавая себе отчет в том, что это будет самым глупым, что он мог бы сделать.

Катрин вздрогнула. Она зашла слишком далеко. Голос ее стал холодным, а взгляд надменным. Ее Светлость отступила на шаг от трубадура.

– Я беспокоилась о вас так же, как беспокоилась бы о любом своем слуге. Но ваши покровители меня мало заботят. Поступайте, как знаете.

– И все же, я ценю ваш совет, – живо отозвался Серж, сделав шаг к ней. – Мне не так много их давали в жизни, но все больше указывали, как должно поступить. И я не смею разбрасываться таким богатством.

– Вам и должно ценить советы вашей госпожи.

Он снова шагнул, оказавшись еще ближе, почти касаясь ее. Склонился к ее лицу, глаза в глаза, и пробормотал:

– Я жалею лишь о том, что, уехав, не смогу радовать вас своими канцонами, мадам.

– Мы пригласим другого трубадура, – бесцветно проговорила она, не отводя глаз.

– Я буду счастлив за вас и несчастен за себя, что кто-то сумеет меня заменить, – прошептал Серж прежде, чем найти ее уста. За одно мгновение до того, как они соединились, он замер, словно бы спрашивая разрешения, но, не в силах ожидать ответа, нежно прикоснулся к уголку ее губ, потом скользнул по нижней и снова замер, все-таки ожидая.

За это мгновение в голове герцогини промчался вихрь мыслей и чувств. Он не смеет! Губы ее дрогнули. Он не смеет... Откинув голову назад, она защитилась ладонью и с силой оттолкнула его лицо от себя.

– Вы не смеете! – гневно проговорила Катрин низким, чужим голосом. – Вы всего лишь слуга, которого герцог приблизил к себе. И так вы платите ему? Неподобающим поведением с его супругой?

Все еще пылая... и одновременно зная, что едва она уйдет, снова навалится страшный холод, которого он не испытывал никогда до того дня, как увидел ее впервые на пороге Жуайезского замка, Серж отступил на шаг, уже сейчас осознавая, как велико теперь расстояние между ними. Но глаз своих от ее глаз он оторвать не мог. И сердце свое от ее ледяного сердца он оторвать не мог тоже.

– Этого больше не повторится, – сдавленно прошептал Серж, – слово... слово трубадура Скриба, если оно что-нибудь значит.

Ее Светлость посмотрела куда-то вглубь сада. Сердце ее пропускало удары, и дышать было трудно. Но голос прозвучал ровно в повисшей тишине.

– Можете написать для меня канцону к своему отъезду.

Она резко развернулась и пошла обратно в замок.

С этого дня он ждал неминуемого приезда графа дю Марто, когда нужно будет что-то решить. Но что решить? Как решить? Самое лучшее ему уехать. Да, герцогиня Катрин была права – его черная душа неблагодарна и неблагородна. Он не умеет ценить милости, данной ему из жалости. Он желал жены того, кто стал ему отцом. И от этого становилось тошно. И, что еще хуже, он не мог запретить себе желать ее. Потому что... любил. И эта любовь цвела в его душе буйным цветом. И никогда ей не отцвести.

Он вновь стал держаться с Ее Светлостью со всей почтительностью. Он не заговаривал с ней без надобности. Он никоим образом не выказывал того, что чувствовал каждый раз, когда видел ее. Единственное, что он оставил себе, – это канцоны. Будто так его душа могла говорить с ее душой. И если бы хоть раз, один только раз он увидел в ней хоть проблеск ответного чувства! И вместе с тем не желал ей этого – потому что она бы погубила себя, коли б испытывала к нему хоть вполовину то же, что он испытывал к ней. В конечном счете, трубадур был волен уйти в любой миг. Ей же всю жизнь предстояло принадлежать герцогу и бояться его гнева. Она была лишена свободы. Что ж... с такой долей иметь ледяное сердце куда лучше!

XII

Июль 1185 года

Клодетт стояла посреди своей пекарни, уперев руки в боки, и недобро глядела на герцога, белого от муки. Сама она выглядела не многим лучше.

– Совсем стыд потерял! – ворчала дородная пекарша, стараясь не повышать голоса – тот и так звучал грозно. – Пьянь! Говорила я тебе в таком виде на порог не являться? Тошнит меня от запаха вина! Тошнит, понимаешь?

Герцог поднял на Клодетт мутные глаза и умиленно спросил:

– Тошнит? Сильно?

– Да уж сильнее некуда! Едва ли не выворачивает! А все ты!

– Я! – гордо сказал герцог. – Конечно, я! Кто ж еще-то? Мою Клодетт никому не отдам!

– Твою? – презрительно ухмыляясь, переспросила женщина. – Твоя у тебя – жена!

– Но ее ведь не тошнит! У нее хуже! Голова болит постоянно!

– Что ж она у тебя хворая такая? – удивленно спросила Клодетт.

– Совсем, видать, хворая, – пожаловался герцог. – Хворая глупая тощая утка, неспособная родить мне наследника! Она даже в спальню меня почти не пускает. Только и толку с нее, что прибыль от торфяных болот!

– Тебя? Не пускает? – еще больше удивилась она и присела на скамью возле герцога. – Когда такое было, чтобы женщина тебя не пускала куда?

– Клянусь честью, разведусь с ней, – проворчал герцог. – Нет никого лучше моей Клодетт.

Он придвинулся к ней поближе, пытаясь ухватиться за пышную грудь, но пекарша шустро вырвалась из его рук и снова огрела рукой по голове.

– Вот потому у нее голова и болит постоянно, – прошипела она, – что не нужен ты ей, старый, вонючий! Пьяный! Пока не протрезвеешь, можешь даже на порог не ступать! А трезвому, тебе, может, твоя тощая утка больше понравится!

– Может, и понравится, – взревел герцог. – Но сегодня я тебя хочу! Ты со мной ляжешь!

– Катись к драконам, Робер, детей разбудишь! И не сможешь ты ничего! С ней не можешь, со мной – подавно!

– Клодетт! – сердито рявкнул герцог.

– Тошнит! – воскликнула она.

Против этого он ничего не мог сказать. Коли Клодетт тошнит, лучше ее вовсе не трогать.

Так и брел он домой, злой, как черт. Неровной поступью... то и дело спотыкаясь о камни на деревенской дороге. В нем плескалась сила, искавшая выхода. Мог он зайти в любой дом и там получить то, в чем нуждался теперь. Но ни одна юбка не дала бы ему и половины того, что находил он у Клодетт. И ни одна юбка не дала бы ему наследника, какого могла дать только Катрин.

Катрин. Герцог замер на месте, пытаясь отдышаться – но воздух был горячий, спертый, удушливый. От этой жары ночной некуда было деться даже на улице. Он смотрел на стены башни, в которой жила теперь герцогиня. И желал разломать эти проклятые стены, чтобы похоронить ее под развалинами. Так было бы проще, гораздо проще – он смог бы жениться снова и получить сына...

Но, черт подери! Зачем искать другую тощую породистую суку, если есть уже эта?! Герцог Робер стиснул зубы. В голову ему пришли давешние слова Клодетт: «Вот потому у нее голова и болит постоянно, что не нужен ты ей...».

И он невольно стукнул себя по лбу. Умница Клодетт! За один вечер разгадала то, что он не мог разгадать столько месяцев!

Новая вспышка гнева затопила его существо. Мигрени? Что ж, пусть будут мигрени. Ему же нужен наследник. И он получит наследника любой ценой, даже если эти мигрени придется выбивать из тощей утки кулаками. А после, получив сына, он запрет ее в монастыре. Это будет отличной местью. Жуайезы не прощали обмана. И были беспощадны к тем, кто посмел пойти против их воли.

Без сна ворочалась Катрин в своей постели. Шкура не согревала, лунный свет, проникавший через окно, резал глаза. Который уж день подряд она терзалась мыслями о Серже.

После их разговора в саду, он изменился. Стал далеким и словно перестал ее замечать. Ей было больно, но она знала, что так правильно. Теперь случалось, она могла целыми днями не видеть его. И если бы не его песни, решила бы, что он уже покинул пределы замка. Но канцоны его продолжали звучать, становясь все грустнее. Порой ей казалось, что так Серж говорит с ней, но потом гнала от себя подобные мысли. Она не должна так думать. Приедет граф дю Марто, и трубадур покинет Жуайез. И что бы он ни решил, ехать ли в Париж или в Фенеллу, или, может, еще куда, так или иначе это будет означать для Катрин, что она больше никогда его не увидит. А она сама навсегда останется здесь, во власти герцога. И сил сопротивляться ему у нее больше не станет. Потому что мелодии свои Серж Скриб увезет с собой. И поцелуи свои увезет с собой. Их она будет помнить, пусть они были странными, мимолетными. Совсем не такими, как у Агас с Жеромом. Катрин слабо улыбнулась, вспомнив, как, убегая из сада, прижимала к губам свои пальцы, которые за мгновение до того касались его губ, будто так можно было продлить это ощущение.

Повернувшись на другой бок, она сомкнула веки. Надо постараться уснуть, тогда она перестанет думать о том, что уже завтра приедет дю Марто, и уже завтра в ее жизни не останется ничего, что дарило ей радость.

Но не успела она сделать и несколько вздохов, как дверь с грохотом распахнулась, и раздался пьяный и грозный голос герцога Робера:

– Встань, cana!

Таким герцога в своей спальне Катрин видела впервые. Она опешила и сжалась под шкурой, глядя на него испуганными глазами. Лунный свет озарил его искаженное гневом лицо, в котором не было ни единой мысли – одна только ярость. Он шатающейся поступью медленно приблизился к ее ложу и наклонился, чтобы вглядеться в лицо. А после одернул одеяло и вцепился ей в волосы так, что слезы брызнули из глаз.

– Я приказал тебе встать! – заорал герцог.

Катрин ухватилась за его руку, пытаясь ослабить хватку.

– Мессир, – пробормотала она, – мессир, мне больно.

– И будет еще больнее! – прорычал он, за волосы волоча ее к сундуку.

Там бросил ее лицом вниз так, что она ударилась о его резную крышку. И в следующую минуту уже рвал камизу на ее спине.

– Вздумала лгать мне! Вздумала противиться мне! Ну так я покажу, что делают Жуайезы с непокорными суками!

– Мессир, не надо, прошу вас, – попыталась подняться Катрин.

Он ударом по спине снова прижал ее к сундуку, и снова она упала лицом вниз. А после, вновь дернув ее за волосы, зарычал:

– Ноги расставь в стороны!

– Нет! – выкрикнула она и, упираясь руками в крышку сундука, стала снова подниматься.

– Я приказал тебе расставить ноги! – герцог навалился на нее тяжелым телом. – И ты это сделаешь, иначе я скормлю тебя собакам!

– Так скормите! – сдавленно выдохнула Катрин, не имея возможности пошевелиться под ним.

Де Жуайез глухо прохрипел что-то нечленораздельное, коленом все же раздвигая ее ноги. Волю ее, силы ее, как и в брачную их ночь, он тоже подминал под себя. Противиться неизбежному она теперь была уже не способна. Лунный свет выхватывал в темноте отдельные предметы... И если сосредоточиться только на этом лунном луче, то можно не думать, можно не чувствовать, можно исчезнуть, раствориться в этой ночи. При каждом толчке она сильнее терлась щекой о твердую, чуть царапающую поверхность сундука. Но это более не причиняло боли – кажется, чувствовать теперь она не могла. Горячее дыхание за спиной ее, опалявшее запахом вина, становилось чаще, вырывалось с хрипом и терзало ее сильнее грубых, жестоких рук, которые не знали покоя, которые скользили по ее телу, сжимая до хруста ее ребра, плечи, бедра, вымещая на ее распластанном по сундуку теле свой гнев.

Наконец герцог над ней забился и придавил ее еще сильнее. Да так и замер, не отпуская, но и не двигаясь.

– Если к зиме ты не понесешь, я отправлю тебя в Фонтевро и возьму другую жену. До того времени ты не выйдешь из башни, – раздалось у самого ее уха сквозь его сбивчивое дыхание некоторое время спустя.

Отпустив ее, де Жуайез нетвердой походкой, к еще большему ужасу Катрин, не покинул спальню, а прошел к кровати, которая громко скрипнула под его тяжелым телом. Одернув камизу, она забралась с ногами на сундук, забившись в тень, прячась от света луны, вздрагивая при каждом громком всхрапе герцога. Ей было холодно, кажется, так холодно ей еще не было за все месяцы, что она провела в Жуайезе. Если бы только можно было замерзнуть совсем, чтоб больше никогда не увидеть рассвет. Щека ныла все сильнее, и Катрин прижалась ею к коленям.

«До того времени ты не выйдешь из башни», – равнодушно подумала она. Никто не увидит ее такой. А герцогу безразлично ее лицо. Презрительная улыбка искривила губы герцогини. И не было никого в целом свете, кто хотя бы утешил ее.

Будто в ответ на эти мысли в ночной тишине раздалась музыка, льющаяся со двора от струн дульцимера. И голос... Прекрасный глубокий голос трубадура Скриба, исполнявшего такую грустную канцону, какую она еще ни разу не слыхала.

Нам не проститься никогда.

Я небо унесу с собою,

А ты рассветною звездою,

Сокрытой темной пеленою,

За мной проследуешь туда,

Куда ведо́мы мы судьбою.

Мы не расстанемся – душа,

Как будто птица без надежды,

Спасенья ищет в том безбрежном,

Что я растратил бы небрежно,

Когда б ты в мир мой не пришла

С твоей улыбкой безмятежной.

Нам не забыть, как наши дни

Невысказанным нас терзали...

О чем с тобою мы смолчали?

Зачем исполнены печали

Сердца, как льдины и огни,

Что небеса не повенчали.

Песня, звучащая под окном, этой ночью стала мукой. Каждая нота мелодии с кровью врывалась в ее сердце, разрывая его на части. Каждое слово рождало в ее голове странные мысли. Она представляла себе, как подойдет к окну, распахнув его, почувствует ночной теплый воздух и кинется навстречу музыке. И станет свободной. А трубадур...

Нет. Она сходит с ума. Он всего лишь трубадур, усердно исполняющий свои обязанности, услаждающий слух своей госпожи днем и ночью. Пусть уезжает, пусть... Чтобы больше никогда не видеть его, не слышать его песен. Останется герцог – ее супруг. Если она покорится ему, то, возможно, Фонтевро и другая жена окажутся лишь угрозой. В конце концов, мать ее произвела на свет двенадцать детей.

Но закрывая глаза, она чувствовала губы Сержа и мечтала услышать его дыхание.

XIII

Герцог недовольно смотрел на худенькую фигурку, сидевшую на сундуке и кутающуюся в ошметки порванной камизы, и хмурился. Жестокость была мало ему свойственна. И то лишь, когда надирался. Права, права Клодетт, что не пускала его к себе пьяным. Но и теперь мысль о том, что эта тощая утка водила его за нос столько времени, вызывала в нем возмущение. И, тем не менее, теперь, на трезвую голову, герцог сдерживался.

– Я со многим могу смириться, – говорил он, одеваясь. – Я не мирюсь только с ложью. Ты меня обманула. Я преподал тебе урок. Теперь никто никому не должен. Если ты будешь добра ко мне, я тоже буду добр к тебе. Мне от тебя нужны сыновья. Сильные крепкие сыновья, и тебе придется дать их мне. И дверь твоей опочивальни должна быть всегда открыта. Сегодня я приду к тебе снова. Теперь я каждую ночь буду приходить к тебе, покуда ты не понесешь. Это единственное, что мне от тебя нужно. В остальном ты свободна. Дверь из этой комнаты открыта и для тебя. Но сегодня... лучше тебе оставаться здесь... С таким лицом на турнире делать нечего.

Катрин спокойно смотрела на герцога, пока он говорил. Что ж, не так все и плохо. Его Светлость получит сыновей, она – некоторую свободу. И ей лучше не предаваться глупым мечтам, а молиться о том, чтобы сказать герцогу, что в скором времени Жуайез получит наследника. Тогда она наверняка не увидит его несколько месяцев. До того времени, когда он придет за следующим сыном.

– Вы останетесь довольны, мессир, – сказала, наконец, Катрин.

Герцог, в самом деле, любил объезжать норовистых кобылок. Эту теперь он считал объезженной. Он снял с пальца драгоценный перстень с гербом рода своей матери и протянул его герцогине.

– Возьми. Как напоминание о нашем уговоре.

Взяв перстень, Катрин повертела его в руках и крепко сжала в ладони. Острый край больно врезался в кожу.

– Вам пора, мессир, вы опоздаете.

Его Светлость коротко кивнул и покинул покои Ее Светлости.

Двумя часами позднее сквозь шум, издаваемый прибывшими на июльский турнир зрителями, да лязг железа, прорвались истошные вопли. И еще через четверть часа Ее Светлости принесли весть о том, что герцог де Жуайез упал с лошади и сломал себе шею. В последний свой час он просил привести к нему Клодетт. Но об этом герцогине никто не осмелился рассказать.

XIV

«Все-таки Жуайез – замок, достойный и короля!» – думал брат Паулюс, почесывая затылок и разглядывая богатое убранство одного из залов, где теперь сидел он вместе со Скрибом за столом, на котором стояли вино и закуски.

Монах прибыл сюда несколько дней назад для совершения похоронной мессы по герцогу Роберу де Жуайезу, погибшему как то и положено славному рыцарю на турнире, коль не имелось подходящей войны. И задержался по просьбе герцогини, пожелавшей исповедаться.

– Так значит, у тебя теперь хозяйка? – весело подмигнул Паулюс, отправляя в рот большой кусок козьего сыра, которым славился Жуайез далеко за пределами королевства.

Трубадур вздрогнул и рассеянно посмотрел на друга. Эти несколько дней для него прошли, будто во сне. Он не верил. Все еще не верил в гибель своего покровителя, хотя и видел ее собственными глазами. На июльский турнир по обыкновению собиралась едва ли не половина королевства – во всяком случае, те, кто поддерживали герцога в его притязаниях на трон Фореблё. Не было среди них, правда, сторонников короля Мишеля... Ну что ж, зато теперь на одного претендента меньше, и в Трезмоне будет меньше причин для распрей.

Удивительно... Но только накануне ночью, перед турниром, он прощался с привычной жизнью в Жуайезе, которую он любил – да, любил. И герцога, отныне возложившего на него миссию, которой он не хотел, он любил тоже. И мучился мыслью о том, что именно герцога он намерен предать, отправившись к королю Трезмонскому. Однако самым ужасным, что ему предстояло, представлялась разлука с герцогиней... Но разве может эта разлука быть настоящей, если ничего их не связывало... Кроме его любви и его канцон. До самого рассвета болтался он у ее башни, будто... черт его знает... словно надеялся, что она выглянет в окно и увидит его. Словно это что-то могло изменить. Он и пел ей в этой надежде – только бы она знала, что он здесь, рядом, в последний раз. Потому что едва ли им еще доведется свидеться.

А потом было утро. Турнир. Смерть герцога. Похороны. И отъезд графа дю Марто, которому его попросту не успели представить.

– Хозяйка, – тихо ответил трубадур. – Да, хозяйка, друг мой. У меня всегда хозяева. Родители, брат Ансельм, герцог Робер... а теперь герцогиня Катрин.

– А ты, по своему обыкновению, все усложняешь. По-моему, не самый плохой исход, – усмехнулся Паулюс, наполнив кружку вином. Сделал большой глоток и подмигнул: – А как обстоят дела с наследником?

Серж отодвинул свою чашу и еще тише сказал:

– А я почем знаю? Герцог мне ничего не говорил. Предлагаешь у нее спросить?

Монах рассмеялся.

– Да можно и не спрашивать. Скоро и так все станет понятно. Вот интересно, что дальше-то будет... – протянул монах, почесав затылок.

Откровенно говоря, Скрибу было совершенно безразлично, что дальше. Куда больше беспокоило то, что с того часа, как герцог отдал Богу душу, герцогиня совсем перестала выходить из своей опочивальни. Только на похороны пришла, как то и положено скорбящей супруге. Но и тогда он не видал ее – она спрятала лицо свое под вуалью. И Серж, маячивший целыми днями либо у ее спальни, либо под окнами ее башни, мог думать только о том, насколько велико ее горе, как сильно она скорбит о муже. И душа его сжималась при мысли о том, что ее ледяное сердце способно на чувство.

– Дальше? – отозвался Серж. – И без того ясно... Коли она понесла, то станет растить наследника на радость жуайезцев. Коли нет – выйдет замуж снова. Кажется, так обыкновенно делают благородные вдовы. А Жуайез – богатое приданое.

– И что собираешься делать ты?

«Вытащить ее из этой проклятой башни!»

– Жить, как жил, – напустив на себя беззаботный вид, ответил Серж. – Жизнь моя довольно весела, с чего бы мне стремиться к переменам?

– Но перемены могут случиться здесь, – без улыбки сказал святой брат. – Даже наверняка случатся.

– Ну не угробит же она своим управлением Жуайез! – отмахнулся Серж. – Она не глупа.

– Еще недавно, ты, кажется, думал иначе, – с любопытством взглянул на друга Паулюс и отхлебнул вина.

– Я не знал ее в ту пору. Да и месье Бертран поможет. Его Светлость тоже не особенно заботился о хозяйстве. В последние месяцы только увлекся добычей торфа. А так месье Бертран всегда всем заправлял.

– Одно дело – герцог, а другое – его вдова, которая здесь совсем недавно.

Серж пожал плечами. Конечно, Паулюс был прав. Самой большой мечтой монаха были виноградники вокруг Трезмонского замка в Фенелле да вино, которое он станет из него изготавливать. Его не научили мечтать о большем. Но именно потому он часто оказывался прав.

– У герцога ближайшая родня – Ее Светлость да я с любезным старшим братцем, которому, между нами говоря, на все, кроме вина да девок, плевать. И еще граф Салет, но он, как всегда, в походах. Я помогу ей тоже, чем смогу. Уж запугать Бертрана, чтобы он слушался ее, я как-нибудь сумею.

Паулюс ничего не ответил. Снова выпил, довольно крякнул и почесал затылок. Никогда не замечал он раньше за своим другом тяги к хозяйствованию. Спеть веселую песню, погулять в харчевне, отправиться за музой – к этому трубадур был готов всегда.

– А давай навестим твою мельничиху с сестрой! – рассмеялся монах.

Серж опустошил чашу с вином и уныло воззрился на приятеля. Объяснять ему, что даже смотреть на Катрин-мельничиху не мог с тех пор, как появилась Катрин-герцогиня, он не стал – Паулюс, конечно, тотчас поднял бы его на смех. Говорить, что с того апрельского поцелуя, когда она упала с лошади, он будто околдован ею, было нельзя тем паче.

– Бог с тобой, святой брат, – мрачно ответил Скриб, – мы герцога едва похоронили. В доме траур. Я даже думать не могу о плотских утехах. Каждую ночь молюсь о его душе и оплакиваю его...

Глаза святого брата полезли на лоб. И он едва не захлебнулся вином, но Бог уберег его от смерти и в этот раз.

XV

Август 1185 года

– Я вот думаю, Ваша Светлость, решится Жером или не решится... Свадьбу бы сыграть хорошо в сентябре. Но это я себе эдак мечтаю, а он даже не думал еще сговариваться с моим отцом. А если тот откажет? Ведь Жером ему никогда не нравился. Матушка и вовсе говорит, что он слишком красив для мужа. А что же делать мне, Ваша Светлость, коли я красивого полюбила? Нравятся мне красивые. А ведь он еще и конюший! Все девки у нас на него заглядываются. Вы уж простите, Ваша Светлость, я знаю, черная у меня душа... Но не могу я не радоваться тому, что вы теперь одна нам госпожой. Хоть перед свадьбой могу быть спокойна, что попаду к Жерому непорченая. А то ведь при Его Светлости как было... Придет крестьянин в жены кого просить, а Его Светлость сперва сам девку пробует. Прямо после венчания! Вместо мужа! Хоть он при Клодетт и остепенился немного, а все же свадеб не пропускал. Так что, если сподобится Жером, вот ему радость перепадет! Да и мне эдак проще будет. Я ведь только Жерома целовала, других мужчин – никогда не доводилось, к счастью. Вдруг бы чего не так сделала. А Жером едва ли останется недовольным, его я знаю. И если он таки сговорится с отцом, да еще и отец разрешит, то в сентябре венчаться – самое лучшее дело. К тому времени урожай уберут как раз. Коли, конечно, Скриб Бертрана из замка не выгонит – кто ж тогда за сбором урожая проследит, не трубадур же! Иначе совсем дело станет. Вы только вообразите себе, Ваша Светлость! Серж наш уверяет, что месье Бертран слишком рано затеял сбор яблок в западных садах. Дескать, те еще недостаточно налились. Так мы их каждый год в начале августа убираем. И что, что они зеленые? А вдруг сгниют, если их позже снять. А Скриб говорит, никуда не годится! Говорит, в них тогда сахару больше нужно, а это, дескать, нехорошо. Лучше ждать, покуда сами дозреют. А из-за сена на прошлой неделе они с месье Бертраном так кричали, так кричали! Вы только подумайте, месье Бертран вздумал его аббатам Вайссенкройца продавать за сущие гроши. Дело-то богоугодное. А Скриб ему на это...

– Скриб? – отозвалась Катрин, пропустив почти все, о чем болтала Агас, но вдруг услышав, что служанка говорит о трубадуре. – Скриб в замке?

Ее Светлость много дней ничего не знала о нем. Она видела Сержа на похоронах герцога, безотрывно глядя на него из-под своей вуали. И после думала, что он уехал. В замке всегда было тихо. Никто не пел и не играл.

– А где ему быть-то? – удивилась Агас. – Герцог умер, граф дю Марто уехал в свой Париж. А Скриб остался. Вот ведь радость нашим девкам! Очень уж песни его любят, дурынды!

– Так пусть бы и пел. Девкам, – проворчала герцогиня. – И что же Бертран, слушает его?

– Все знают, что Скриб был любимцем Его Светлости. Герцог едва ли собственного сына воспитал бы лучше. Вот и слушают.

– Скриб слишком много себе позволяет. Он не сын герцогу.

Агас кивнула и посмотрела в окно.

– Не сын... – соглашаясь, сказала она, – но мог бы украсить своими канцонами пусть и королевский двор. Иначе герцог ни за что не выпроваживал его в Париж.

– Теперь, вероятно, он не собирается уезжать, коль так рьяно принялся за управление? – усмехнулась Катрин.

– Ну, вы ведь не выходите... а месье Бертран... – Агас замолчала, перевела взгляд на Ее Светлость и, наконец, решилась, – а месье Бертран и при Его Светлости подворовывал, но тот глаза закрывал, покуда в меру. А теперь ведь за мерой следить надо.

– И трубадур решил, что именно он и будет следить за этой мерой? Почему меня не спросили?

– Боялись потревожить вас.

– Вот как ты это называешь? – Катрин скривила губы. – Ступай. Оставь меня пока.

Агас почтительно поклонилась и поспешила покинуть Ее Светлость. Она за это время успела хорошо усвоить, что если герцогиня в добром расположении духа, то может вести себя почти дружески, хотя и не без приличествующего ее титулу высокомерия. Но если ее что-то разозлило, то лучше на глаза ей не попадаться. Особенно в последнее время – после смерти Его Светлости.

Из зеркала на Катрин равнодушными глазами смотрела худая женщина с рыжей косой. Раны на лице теперь все зажили, и только одно ярко-красное пятно от долго незаживающей ссадины было заметно на лбу. К счастью, его можно было скрыть под покрывалом. Но герцогиня не спешила покидать свою комнату, в которой она провела все дни после гибели де Жуайеза. Ей казалось, что и это – малое наказание за ее вину. За то, что из-за нее погиб герцог. Катрин помыслила, как было бы хорошо, если б его не стало, потому что посмела мечтать о другом мужчине.

Но пришла пора прекратить свое добровольное затворничество, коль Серж Скриб решил, что отныне он хозяин в ее замке. Ее Светлость живо надела на голову вимпл и, распахнув дверь из своей комнаты, споткнулась на пороге о вытянутые ноги... расчетливого трубадура.

Он тут же придержал ее за талию и поспешил встать. Затем, чтобы немедленно вглядеться в нее – этот первый взгляд он позволил себе. Черты ее заострились. Кажется, она еще сильнее похудела. Но лицо не казалось болезненным. Не было в нем того, чего он более всего опасался – тени безумия, отчаяния или болезни.

– Вы вышли, – только и сказал Серж.

Герцогиня отступила назад и удивленно приподняла брови.

– Вы бы предпочли, чтобы я продолжала оставаться в своей комнате?

Уголки его губ поползли вверх. Ему очень хотелось немедленно сжать ее в объятиях, но этого делать было нельзя. Потому что она всенепременно влепит ему очередную оплеуху. Или обдаст холодом. За эти долгие недели, что не видел ее, Скриб научился мириться с той мыслью, что для нее он никто, всего лишь трубадур, чуть лучше прислуги, но все-таки прислуга. И это принять было тем проще, что все его страхи были связаны с происходившим с нею в ее опочивальне. Она оплакивала герцога, предпочитая скорбеть в одиночестве. И, видя, как затянулось ее затворничество, он все более ясно понимал, как дорог был ей супруг. Что ж, это было правильно. Неправильно было красть ее поцелуи тогда, когда жив был герцог Робер. Теперь же срывать их с ее уст казалось кощунством.

Серж тоже отступил на шаг и, почтительно склонившись, сказал:

– Счастлив видеть вас в добром здравии, Ваша Светлость.

– Так ли это?

Катрин некоторое время смотрела на его улыбку. Ему смешно! Это задело в ней что-то дремавшее все эти дни, когда она из последних сил старалась не думать о нем. И вот теперь именно он оказался первым, кого она встретила по выходу из своей комнаты. И он веселится.

– Я слышала, вы взяли на себя распоряжение Жуайезом? – сердито сказала Ее Светлость.

– Я бы не посмел. Я лишь дал месье Бертрану несколько советов.

– Но вы это сделали, не испросив разрешения.

Вся ее злость на него неожиданно испарилась. И опасаясь, что он это поймет, упрямо проговорила:

– Его Светлость позволял вам слишком многое, и вы решили, что вам все дозволено.

Скриб удивленно приподнял одну бровь. Ее раздражение выглядело так... странно теперь.

– Вы недовольны мною? Меньше всего на свете я хотел огорчить вас.

– Но, между тем, огорчили. В этом доме у вас иные обязанности, и раздавать советы к ним не относится, – продолжала ворчать Катрин, старательно отводя взгляд.

Трубадур только усмехнулся.

– Я полагаю, что мои обязанности те же, что и при жизни Его Светлости? Беда лишь в том, что, покуда у нас траур, я не мог нарушать его своим пением. Иных распоряжений мне не поступало. А мой деятельный ум не может оставаться в праздности.

– Иных распоряжений и не будет, – вздохнула герцогиня Катрин. – Коль вы решили не покидать Жуайез, то и ваша жизнь не изменится. Думаю, хотя герцог и желал отправить вас в Париж, он был бы не против того, что вы остались в замке трубадуром.

– Значит ли это, что вы позволяете мне сей же час бежать за дульцимером и устроиться под вашим балконом, чтобы исполнить новую канцону? – осведомился он самым серьезным тоном, но в серых его глазах цветными искрами играл смех. – Я их много написал за эти недели. Увы, достойных слушателей не было.

Катрин молчала. Она желала слышать его песни, но отпустить его сейчас от себя, даже ненадолго, она не могла. Не хотела. Она столько дней не видела Сержа! Взглянув на него, она слабо улыбнулась ему. И он вновь почувствовал отчаянно колотящееся сердце где-то у самого горла. Он так редко наблюдал ее улыбки. И еще реже они были обращены к нему. И знал, что навсегда запомнит, что эта ее первая улыбка после недель затворничества, в самом деле, только его.

– И я умоляю вас, моя госпожа, не вздумайте позволять месье Бертрану собирать яблоки в западном саду раньше начала сентября, – низким, чуть хриплым голосом проговорил он, чувствуя, что и сам улыбается. – Это не тот сорт, который убирают в августе.

– Хорошо, не позволю. Кажется, вы еще поспорили с ним из-за сена? В сене вы так же разбираетесь, как и в яблоках?

– Нет. Но я разбираюсь в дураках. А аббаты Вайссенкройца определенно держат месье Бертрана за дурака.

– Вы слишком строги для трубадура, – улыбнулась чуть шире Ее Светлость.

– Пожалуй, это единственный мой недостаток, мадам.

XVI

Сентябрь 1185 года

Ежели говорить о недостатках обитателей Жуайезского замка, то надо сказать, публика там собралась самая разношерстная и ввиду недостатков тоже. Вышеупомянутый месье Бертран, к примеру, как уже говорилось, подворовывал. Но делал это так, что покойный герцог де Жуайез готов был ему еще и доплачивать из жалости – у бедняги восьмеро детишек и жена в вечной тягости. Вот и теперь, встречая у ворот замка молодого гонца, прибывшего с горного севера Трезмонского королевства, месье Бертран соображал, что за новости привез с собой гонец. И что с этих новостей будет за выгода ему, месье Бертрану. Впрочем, додумать свою мысль он не успел. В тот момент, когда он вознамерился завести беседу с юношей, ему сообщили, что мадам Бертран рожает девятого. И он вручил гонца заботам пробегавшей мимо него кухарки.

У кухарки тоже были недостатки. Конечно, она готовила лучший в королевстве козий сыр. Но была тщеславна и ревнива. К примеру, новая хозяйка замка ей не особенно приглянулась именно оттого, что не любила козьего сыра по рецепту лучшей кухарки королевства. Уж во всяком случае в том, что касается сыров. Был у нее еще один недостаток. Любила женщина красивых юношей, по летам гораздо моложе ее. Впрочем, можно ли причислить вкусы к недостаткам? Вот и теперь, усадив гонца на скамейку на своей кухне, она подливала ему славного жуайезского вина, которое в очень малом уступало тому, что привозили обыкновенно аббаты Вайссенкройца, и рассматривала красивое лицо и стать незнакомого юноши. Тот хмелел и болтал что-то о походах, в которых мечтал побывать со своим господином. Да о том, что вот только завершат они важное дельце и заживут! Кухарка кивала, временами поддакивала и размышляла, как бы затащить его в свою комнатку да зацеловать так, чтобы он и не вздумал куда-то от нее подеваться.

В тот самый момент, когда она было совсем решилась на свое предприятие, на кухню вошла Агас. И спросила, что это за незнакомец такой ножища свои на всю кухню расставил. Незнакомец вспомнил, за какой он здесь надобностью, и стал бормотать что-то про послание от графа Салета. Кухарке такой исход событий уж совсем не понравился – проснулась в ней ее ревность. И она велела Агас живо забрать послание и снести Ее Светлости. Ну и ее, кухарку, оставить наедине с гонцом. Имела она виды на сего гонца.

Агас только фыркнула, забрала свиток, скрепленный печатью с гербом. И помчалась, что есть духу, разыскивать герцогиню.

К слову, у Агас тоже был один недостаток. Полнейшее невежество. Агас совсем-совсем не умела читать. И любопытство – знать, что там такое в послании от графа Салета, ужас как хотелось. Но можно ли считать невежество недостатком, когда читать в Жуайезе умели лишь несколько человек? Ее Светлость и ее покойный супруг, трубадур Серж Скриб, месье Бертран да брат Григориус, почивший много месяцев назад. И полагают ли таким уж грехом любопытство, коли оно не удовлетворено?

Разыскав Ее Светлость в малых синих покоях, где обыкновенно Его Светлость бранил месье Бертрана, коли на него находила охота вникнуть в хозяйственные дела, Агас торопливо поклонилась и, протянув свиток, сказала:

– Письмо гонец нынче привез из северных горных провинций!

Герцогиня де Жуайез отложила в сторону расходную книгу, распечатала письмо и, взглянув на подпись, удивленно проговорила:

– Граф Салет... Кто еще такой и за какой надобностью пишет?

– Как же? Вы не знаете? Родственник покойного герцога! Свирепый человек! Гроза Трезмона и ближайших королевств! А уж за какой надобностью – кабы знать... Но ничего хорошего, ей-богу, ждать не приходится. Если хоть половина, что про него говорят, правда. Подданные его в обносках все ходят – на новую одежду чтоб расщедрился, это надо, чтобы драконы прилетели. Хотя и прилетят – скажет, что пожгли поля, год неурожайный, а, стало быть, и рассчитывать на обновки незачем. Поговаривают еще, он столько рыцарей на турнирах зарубил! Счету нет. Но ходил в любимцах покойного короля Александра. Слыхала, и против Форжеронов они вместе воевали. И Ее Величество королеву Элен вместе у тех отбивали. Мне матушка ту историю рассказывала, как сказку. Есть такое пророчество, что король из рода де Наве возьмет в жены дочь своего врага, чтобы родить могучего правителя-мага. И напророчила ему это его первая жена, графиня Дюша, скончавшаяся в монастыре аккурат тогда, когда король встретил мадам Форжерон. Сильно матушка ругала короля. Что ж за мода среди благородных, чтобы коли чего неугодно, так сразу жену в монастырь-то? Я уж про вдов молчу! Вот в Фореблё с того и началось! Сперва король Фореблё скончался. Потом племянник, что на трон претендовал, его жену в монастырь заточил. И сам через неделю в реке утонул. А монашка младенца родила, и обоих монахи в стене замуровали! Вот до сих пор разобраться не могут, кому на трон черед взойти!

Пока Агас болтала, герцогиня де Жуайез читала письмо и не верила своим глазам. Граф Салет сообщал ей, что намерен вступить в права наследования после своего кузена, приняв его владения и опекунство над вдовой. Он великодушно предлагал ей выбор. Либо стать его, графа Салета, женой, либо самой выбрать любой монастырь Трезмона, обещая сделать от ее имени щедрый дар обители, в которую она удалится по его приезду. Но выражая при этом надежду, что герцогиня предпочтет называться графиней Салет. В заключение граф писал, что приложит все свои усилия, чтобы прибыть в Жуайез как можно скорее.

Некоторое время Катрин сидела, не шевелясь, и перед мысленным взором ее вырастали высокие стены монастыря. Ни о каком новом замужестве речи быть не могло! Она дважды перечитала послание и, разорвав его в мелкие клочки, спешным шагом вышла из комнаты, а потом и из замка. Катрин шла, не разбирая дороги и считая шаги. Чтобы не думать, совсем не думать о том, что через несколько месяцев жизнь ее снова изменится. И теперь, кажется, навсегда. Если бы только она смогла что-то придумать, что спасло бы ее от этого неизвестного страшного графа Салета.

Ее Светлость сама не заметила, как добралась до лужайки на невысоком холме, с которого было хорошо видно замок и деревеньку, и почти без сил от своей скорой ходьбы опустилась на высокий камень у тропинки, по которой она пришла сюда.

Солнце теперь уже клонилось к закату, заливая червонным золотом расстилающиеся под ее ногами луга. Вдалеке серебрилась и золотилась змеиным хвостиком Кё-д’Аржан. И черный лес, начинавшийся на том берегу сейчас, в закатных лучах солнца казался сизым. Из-за крон деревьев в небо поднималась дымка, и все вокруг было исполнено удивительной благодати, какая бывает только... когда находишь свой дом. Если бы только она могла называть Жуайез своим домом...

На выгонах свистели в свистки и дудки пастухи, загонявшие стада на ночь в загоны, да над лугами разносилась беззаботная песенка трубадура Скриба.

У трубадура жизнь не мед,

и не полынь, и не водица.

И трубадуру не свезет,

Коль у маркиза он родится.

Маркиз, конечно, не поймет!

И с сыном он не примирится.

Но трубадур не пропадет -

Не угораздило б влюбиться!

Любимой песенку споет,

Но ей не пара, чтоб жениться.

У благородной сердце – лед,

Но невдомек про то тупице!

Дракон нагрянет – он спасет,

С любым он демоном сразится

Погибнет он – и оживет.

В героя просто превратиться!

О том канцону принесет -

Чудная, право, небылица!

Но в сердце не растопит лед

Той, что тем льдом, увы, гордится!

Ему наградой станет мед,

А он хотел воды напиться!

Песня звучала все ближе и ближе, пока за спиной Ее Светлости не послышались шаги музыканта.

– И давно вы тут, Ваша Светлость, сидите? – спросил он, когда мелодия смолкла.

Катрин чуть заметно вздрогнула. Она и сама не знала, как давно здесь сидит. Бросив на трубадура хмурый взгляд, она отвернулась, ничего ему не ответив.

Серж недоуменно приподнял брови и поспешил устроиться на траве у ее ног. Теперь они почти не ссорились. Разве только если насчет того, стоит ли закупать бочки в Фенелле или дождаться цен от Вайссенкройца. Если бы он мог теперь сказать, кто они друг другу, он бы сказал, что они друзья. Во всяком случае, он для того делал все. Но в ней, такой маленькой, было столько силы, что подчас Скриб терялся – сколько еще можно взвалить на свои плечи, но при этом ходить ровно, с высоко поднятой головой? Если бы только она позволила ему разделить с ней ношу...

– Я вижу, в Жуайезе вновь разразилась гроза? – спросил он с улыбкой.

Герцогиня нахмурилась еще сильнее. Гроза... Гроза пройдет, и после нее день снова станет ясным. Но для Катрин огромная туча, идущая с севера, навсегда скрывает солнце.

– Вас эта гроза может обойти стороной, – бросила она.

– Ваша гроза – и моя гроза тоже.

Ее Светлость перевела свой взгляд на лицо Сержа. Если бы все было так просто, как он о том говорит. Трубадур свободен. Даже если он станет неугоден новому хозяину, Скриб всегда сможет уйти. Хоть к королю Мишелю, хоть к французскому королю. Или найдет себе покровительницу. Ей он также будет слагать канцоны и помогать по хозяйству. Он умеет заводить себе друзей, это теперь герцогиня де Жуайез знала прекрасно. Впрочем, она сама находила в том тихую радость: проводить вместе с ним хотя бы несколько часов в день, гоня прочь мысли, что будет дальше, и не позволяя себе думать, зачем это может быть нужно ему.

– Нет, Серж, – наконец, сказала Катрин. – У нас с вами разные грозы.

– Разве разные? – усмехнулся трубадур. – Мы любили одного и того же человека. Вам он был мужем, мне – почти отцом. И мы потеряли его. У нас с вами один только дом. И иного нам не надобно. И это солнце – поглядите, оно светит нам одинаково. Для обоих. Отчего бы и грозу нам не разделить?

С ужасом смотрела Катрин на Сержа. Он говорил ей о герцоге, которого она ни дня, ни минуты не любила. Которому однажды пожелала смерти и теперь старалась забыть навсегда. И все, что было меж ними, – тоже забыть навсегда. А единственное, что она унесет из этого дома, когда уедет, будут ее воспоминания о ночах, проведенных в одиночестве и мечтах о простом музыканте, с которым она, забывая себя, желает делить не только дом, но и всю свою жизнь.

– Оттого, что у нас с вами не так много общего, как вам кажется, – холодно ответила Ее Светлость.

Серж снова усмехнулся. И горькой была его усмешка – она права. Самого главного он сказать не осмелился. Потому что в самом главном, что привязывало его к этому месту, к ней, он был одинок.

– Жаль, что так, – пробормотал Скриб и поднял голову, чтобы видеть ее глаза. – Вы несчастны.

– Вы ошибаетесь, – сказала она, отводя взгляд. – Я вполне счастлива.

– В вас нет счастья, – с грустной улыбкой покачал трубадур головой. Он знал это наверняка, потому что в нем самом счастья не было. – Вы одиноки и не желаете примириться с помощью друга. Вы не греете. Вы замораживаете. В вас нет счастья. И неоткуда ему взяться. Если бы вы могли... довериться... В грозу вдвоем мокнуть веселее.

– А вы во всем ищете веселье? – усмехнулась Катрин. – В таком случае, можете поискать другое место, где вам будет веселее и... теплее.

Он, словно во сне, засмотрелся на ее злую усмешку, но... в ней была та же горечь, что и в нем.

– Свое место я нашел. Оно подле вас. Вы забыли? Меня подарили вам.

– Кажется, это вы забыли, Серж! – надменно произнесла Катрин, поднимаясь с камня. – Мне придется напомнить, что вы в этом доме лишь простой трубадур. Им и оставайтесь! И научитесь ценить милости, которые я дарую вам. Но я вас не держу. Вы сможете покинуть Жуайез в любое время.

Взбешенный ее тоном, Скриб вскочил следом. Герцогиня! Ее Светлость! В который раз в нем поднимал голову потомок рода де Конфьян. И милости герцогини ему были не по титулу! Толком не понимая, зачем, он схватил Катрин за руку и дернул на себя.

– А я очень ценю ваши милости! И милости всех прочих меня не интересуют! – проговорил он не менее надменно.

Она высвободила руку и отчаянно сдерживала сбивающееся дыхание. Серж был так непозволительно близко. И это делало ее слабой. Его глаза, губы... Цепляясь за остатки своей гордости, Катрин зло выдохнула:

– Избавьте меня он подробностей ваших интересов!

Он изменился в лице, злая холодная улыбка исказила его красивые черты. И он, манерно поклонившись, как в тот самый первый день, стал на одно колено, приподнял подол ее платья и прикоснулся к нему губами. А после устремил свой взгляд вверх, к ее лицу.

– Как прикажете, моя госпожа. И простите своего недостойного слугу, коли он обидел вас.

Как и в день свадьбы, герцогиня де Жуайез вырвала ткань своей юбки из рук Сержа и, не сказав ни слова, пошла прочь с лужайки, сдерживая желание броситься бегом и подставляя лицо ветру, который сушил ее слезы. В ней нет счастья. И неоткуда ему взяться.

XVII

Гроза все-таки разразилась. Почти невероятно после такого тихого и яркого заката. Между тем, едва только солнце скрылось за горами, отделявшими небо от земли, как на небосвод, не успевший зажечь свои звезды, наплыли черные тучи. И грянула гроза, сверкая молниями, отдаваясь громом, заставляя и землю стонать и рыдать. Серж Скриб сидел под навесом возле конюшни и глядел на то, как дождевая вода стекает на голые камни и бежит ручьями куда-то вниз, к реке, затерявшейся в долине Жуайеза.

Разговор с герцогиней все еще мучил его. Он никак не мог понять, что стало причиной этой вспышки. Последние недели они жили так тихо, так... славно! Да, да, он слишком многое себе позволил. Может быть, он даже позволил себе надеяться? Но на что, Господи? На что мог надеяться человек, вроде него? Наделенный лишь знатным происхождением да толикой ума... Происхождение тяготило мыслью о несправедливости, и ум... ум приносил одни лишь несчастья. Слишком многое он понимал. Проще было бы оставаться невеждой, ярмарочным шутом, но не поэтом. Когда родная семья отказалась от него, не сумев распорядиться его судьбой, следовало сразу порвать с прошлым. Стать подмастерьем у какого-нибудь ремесленника. И не мучиться неопределенностью – своей дороги и своего места.

Он усмехнулся. «Свое место я нашел. Оно подле вас». Насмешка над собой и над нею. Он хотел бы подарить этой женщине мир. Но у него был один только его дульцимер. Что мог он дать ей? Герцогине, владевшей всем, что она пожелает. Той, что и не заметила бы его, не играй он денно и нощно поблизости. Нужно было, и в самом деле, уезжать в Фенеллу. Быть может, со временем он сумел бы ее забыть. Быть может, вытравил бы из снов ее нежный образ. Нежный? Откуда он взял, что в ней есть нежность? Пожалуй, от ее оплеух и яда в голосе! Не иначе...

Серж закрыл глаза, пытаясь представить себе ее лицо. Ждать не пришлось. Ее зеленый, как луга у реки Кё-д’Аржан, взгляд с невыразимым застывшим в нем страданием, пришел к нему сразу. Она была несчастна. И он не сумел ее утешить. Она не позволила. Она была... несчастна.

Гроза захлебнулась последним стоном и замолчала. И в небе теперь мелькали редкие зарницы. Трубадур прислушался к воцарившейся тишине. Замок словно бы замер. В сущности, теперь была глухая ночь. В сгущенном воздухе стоял аромат диких роз. И от этого запаха кружилась голова. Серж медленно поднялся со стога сена, на котором сидел под навесом, и побрел, не разбирая во тьме дороги, туда, куда несли его ноги. Впрочем, оказавшись у башни Ее Светлости, он совсем не удивился. Сюда он дошел бы и с закрытыми глазами.

Он поднял взор к ее окнам. Конечно, она давно спит. Она, отнимавшая у него надежду, но дарящая своими милостями. Горькая улыбка отразилась на лице трубадура. Она отнимала его надежду. Но он не желал ее отдавать. Он коснулся дульцимера, пробежал пальцами по струнам. И запел – пусть она давно спит и не слышит его. Пусть. Он жаждал того, чтобы хотя бы петь для одной этой женщины. И уж тем довольствоваться. Пусть в том будет его счастье.

Я тебя не верну.

Если хочешь, то можешь не верить.

Пусть бледнеет рука,

И померкнут любви обещанья.

Объявляя войну,

Оставляю открытыми двери.

Не гляди свысока -

В кулаки свои пальцы сжимая,

Я тебя не верну...

Зачем он здесь? После всего, что сегодня сказал. Зачем он по-прежнему остается с ней, холодной и несчастной?..

Катрин не спала. Когда вечером Агас попросилась к Жерому, герцогиня легко отпустила ее. Теперь она могла, не скрываясь, вздыхать и плакать. Она слышала, как началась гроза. Слышала, как она закончилась. И, когда услышала голос Сержа, поднялась и зажгла свечу. Она смотрела на ее пламя, вслушиваясь в его песню, и с застывшим сердцем поняла – пусть он рядом лишь потому, что его ей подарили. Днем она еще могла оставаться сильной, ночь все меняла. И она понимала, что не может без него.

Катрин подошла к окну. После грозы на небо вернулись звезды, и луна освещала силуэт музыканта.

Я тебя не верну.

Я оставлю себе твое имя

И твой голос, и вкус

Твоих губ, твоей кожи горячей.

Он ясно видел, как в ее окне, неровный, замерцал свет. Она не спала. Как билось теперь ее ледяное сердце? Быть может, так же, как его – часто, отчаянно, неистово? Быть может, этот крошечный огонек от свечи да его канцона растопили лед? Быть может, сейчас ей так же трудно удержаться у своего окна, как трудно удержаться ему здесь, под ее башней? О чем думала она сейчас? О чем думала она ночами каждый раз, когда слышала его пение? Не могла не слышать. Должна была слышать. Знала, что в песнях – он сам. Потому что ни перед одним человеком на земле никогда в жизни он не обнажал своей души. А перед нею – обнажил. И с душой его она могла сделать все... Все, что ей бы захотелось.

Я в тебе утону.

Пусть любовь твоя стала пустыней.

И пусть тяжек мой груз -

Что осталось, я просто запрячу

И тебе не верну...

Ей казалось, она бесконечно долго стоит с закрытыми глазами и борется сама с собой. Душа ее рвалась к нему. Если бы только ей не знать его никогда. Если бы только он не терзал ее своими песнями. Если бы только и по ночам она могла совладать со своим сердцем.

Катрин спешным шагом вышла из спальни и почти бегом бросилась по коридору к лестнице, ведущей вниз, чтобы уже на середине ее столкнуться лицом к лицу с Сержем.

Глаза его горели даже во тьме, словно бы изнутри. Если он говорил, что она – лед, то сам он был пламенем.

– Я люблю вас, – раздалось в совершенной тишине замка.

Она молчала, не посмев ничего ответить ему. Признание – это единственное, что она оставляла за собой. Катрин сделала еще один шаг навстречу. Большего ему не потребовалось. Он схватил ее тонкие плечи и рывком привлек к себе. Губы... Губы, которых он жаждал со всей силой желания, что столько месяцев таилось в его душе. Ее губы, которые он столько раз целовал во сне. Вкус которых преследовал его и днем, и ночью. Если бы они ответили сейчас! Он замер за мгновение до поцелуя. И не выдержал ожидания, сдаваясь на ее милость – ведь она сама шагнула к нему, в его пропасть. А потом он уже не мог оторваться. Подхватил ее на руки и, не отнимая своих уст, понес ее в опочивальню.

Она не заметила, как они оказались в комнате, в которую он так часто приходил в ее снах. Откуда только бралась смелость отвечать на его поцелуи, оплетать руками его шею, прижиматься к нему всем телом.

Серж разомкнул объятия лишь на краткий миг, чтобы уложить ее на постель и запереть дверь, возле которой он провел столько дней и столько ночей. Потом он обернулся, чтобы посмотреть на Катрин. И уже в следующее мгновение был рядом, снова касаясь ее. Потому что, не касаясь, чувствовал, что от него ускользает, постоянно ускользает что-то важное. И лишь когда эта единственная на земле женщина оказывалась в его руках, истина становилась непреложной и вечной – они были созданы друг для друга. Будто один был продолжением другого. Серж, покрывая частыми поцелуями ее лицо, потянулся к шелковой ленте, которыми была связана ее коса. И нежно-нежно стал расплетать волосы... Чтобы выпустить на волю золотые ее локоны, которые он видел лишь единожды, но которые он никогда не сможет позабыть. Те струились меж его пальцев и падали на ее плечи и спину. Он заскользил поцелуями по лицу, по губам – ниже, к шее, туда, где часто билась голубая жилка – ее самое дорогое на земле сердце. Живое. Настоящее. Он спустил с ее плеч камизу, открывая ключицы, тонкие, острые, освобождая грудь. И задыхался... сознавая, что она совершенна.

Вслед за его руками, ее руки расстегивали пряжки, развязывали шнурки на его одежде и, когда, наконец, под ее ладонями оказалась его кожа, как когда-то давно, задрожали кончики ее пальцев. Она прижалась к нему, чувствуя своим телом его сердце, слыша, как оно бьется внутри нее, сама нашла его губы и поцеловала своего трубадура, забывая обо всем, подчиняясь его воле, отдаваясь своим желаниям, срастаясь с ним навсегда.

Он заснул лишь к рассвету, еще долго водя кончиками пальцев по ее плечам, груди, животу... Не произнося ни слова – слова рушат молитву душ. А душа отныне у них была одна на двоих. Он заснул на ее плече, вдыхая запах ее волос и сходя с ума от одной мысли, что эта женщина принадлежит ему. Если бы он спросил, какую минуту он избрал единственной, чтобы помнить, он, не колеблясь, выбрал бы эту. И проваливаясь в сон, повторял про себя единственное имя – имя своей любви. Других мыслей не было. Была только она. С пылающим ее сердцем.

Она не помнила, как заснула, хотя ей казалось, что ни за что не уснет, чтобы не потерять ни секунды. Но она помнила, как проснулась. Словно кто-то толкнул ее. В тусклом свете начинающегося рассвета она видела спокойное лицо Сержа и слышала его ровное дыхание.

Она сошла с ума. Как могла она позволить ему прийти сюда. Как низко пала!

Потом она вскочила с постели. Стала спешно одеваться, не сразу находя петли и застежки на одежде. Пальцы ее не слушались, плечи ее подрагивали. И она все думала, думала, думала – так же поспешно и судорожно, как двигалась. Она пустила Сержа не только в свою постель. Она любила его, она любила того, кого ей никогда нельзя любить. Она мельком, будто страшась того, что сил оторваться не достанет, взглядывала на него, вспоминая их ночь, и кусала губы от обиды и злости на себя.

Как она могла? Она, знатная герцогиня, отдала свое сердце простолюдину, слуге. Отдала навсегда. И только щеки ее предательски горели от счастья, за что она корила себя еще сильнее.

Одевшись, Ее Светлость грубо растолкала Сержа, все еще спавшего, не успевшего начать жить... после случившегося, замершего в прошлой ночи и в прошедшем счастье. Едва он раскрыл глаза, как наткнулся на ее взгляд. Сна будто и не было. Он резко сел.

– Уходите немедленно, – раздалось в тишине.

– Теперь вы гоните меня?

– Вы надеялись на что-то иное? – презрительно спросила Катрин.

На мгновение опешив, он изменился в лице. Лед. Снова лед. В ней снова был один лед. И ее глаза на подушке, по которой разметались пряди рыжих волос, это был всего лишь обман... он сам все придумал себе...

Рот его искривился. Улыбка на устах обнажила зубы, скрывая горечь.

– Вашей Светлости не понравилось? – надменно спросил Скриб. – Ваш слуга не сумел развлечь вас, как вы того ожидали?

Катрин задохнулась, словно он ударил ее. Предательский ком подступил к самому горлу. Но слез ее он не увидит. Она промолчала, отошла к окну и отвернулась, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Не дождавшись ответа, но и не отводя взгляда от ее ровной, как доска, спины, Серж вскочил с постели и стал одеваться. Движения были торопливыми, отчего-то неловкими. И он поймал себя на том, что дрожат руки. Он старался не думать, какой огонь пылает в груди. Он старался не думать, что они натворили. И вместе с тем, неожиданно его разобрал смех. Откуда в нем может быть смех, если впору рыдать? Утешил вдову своего родственника. Подарок на свадьбу герцогини де Жуайез. Господи, до чего смешно!

Он схватил дульцимер, сиротливо брошенный на полу, и у выхода обернулся.

– Вам следует выглянуть. Если я выйду и наткнусь на Агас...

– Агас сегодня придет позже, – бросила Катрин, по-прежнему глядя в окно.

Серж сглотнул. Говорить он уже не мог. Иначе бросился бы перед ней на колени, снова и снова признаваясь в любви. Но к чему? К чему, если она всего лишь... утешилась?

Он вылетел из ее комнаты и по спящему еще замку промчался во двор, а оттуда на конюшню. Оседлал Игниса, вывел его из стойла. И помчался куда-то за луга и за лес быстрее ветра, словно бы соревнуясь с ним в скорости. Мчался с тем, чтобы не возвращаться сюда никогда. Но уже на исходе этого дня вернулся. Потому что был пригвожден к надменной герцогине с куском льда вместо сердца.

XVIII

Октябрь 1185 года

Утро было сухим и теплым. Осень казалась удивительной в этих краях. В Брабанте уже в сентябре становилось холодно и сыро. Но здесь, совсем немного южнее, даже небо было другим, что уж говорить о земле.

Теперь Ее Светлость полюбила гулять. Она часто уходила вглубь сада, который по осени становился особенно красив, восхищая своими яркими красками. Катрин же не замечала ничего вокруг себя и лишь надеялась, что здесь никого не встретит. Ее ожидает замужество. Или монастырь. И Катрин не знала, что страшнее. Будущее неотвратимо приближалось, наваливаясь на нее всей тяжестью грядущих перемен. И как прекрасен был этот осенний сад, который не знал горечи утрат и безнадежности. И деревья эти, увядая, все так же прекрасны и полны светом.

Неожиданно за спиной ее раздался знакомый бархатистый голос.

– Пожалуй, эта красота сравнима только с вашей, но ваша вечна, как вечны льды в горах.

И в следующее мгновение ее плечи сжали сильные его руки, разворачивая ее к себе лицом. И губы ее в горячем, злом, жестоком поцелуе смял рот трубадура.

Катрин забилась в его руках, чтобы разорвать объятия, которые отнимали ее волю и заставляли желать большего. И вырвавшись, она отшатнулась от него, едва дыша от борьбы и своих недостойных мечтаний.

– Это становится невыносимым, Серж. Вы вынуждаете меня отказать вам от места и оказаться непочтительной к доброй памяти герцога.

– Откажите, – пытаясь сдержать бой сердца, хрипло проговорил трубадур. – Откажите! Я приму ваш отказ. Но этим вы не вытравите меня из своего сердца!

– Мое сердце – не ваша забота, – равнодушно сказала Ее Светлость.

Серж только улыбнулся, но даже в улыбке его было столько злости и отчаяния, сколько прежде он никогда не обнаруживал.

– Куда уж презренному слуге, осмелившемуся полюбить, не имея на то права. Простолюдинам чувства не полагаются.

– Отчего же? Слуге должно любить свою госпожу, – Катрин улыбнулась ему в ответ, холодно и безразлично. – Я вам того не запрещаю. Но вести вы себя должны сообразно вашему положению.

– Славный урок вы мне преподали, – рассмеялся он, скрестив на груди руки – до боли вцепившись пальцами в ткань одежды. – Любить тогда, когда велят. И так, как велят. И не сметь помышлять о большем. И лишь по вашему приказанию писать, петь, посещать вашу спальню или... дышать. Потому что дышать разным с вами воздухом я не могу.

Она смотрела прямо ему в глаза.

– Серж! Вы вольны делать все, что пожелаете. Вы привыкли быть свободным, а прихоть герцога привязала вас ко мне. Но я не стану настаивать, чтобы вы и дальше оставались моим трубадуром, коль то вам неугодно, и я не вдохновляю вас. Мне говорили, что вы лучший поэт королевства, – усмехнулась Катрин, – но ваши канцоны вовсе не радуют меня.

На мгновение стало тихо. Слышны были лишь голоса ворон, каркающих среди крон и шумящих крыльями. Но молчание, установившееся меж ними, птицы не нарушали. Он долгим взглядом изучал богато одетую маленькую женщину перед собой и не верил, что в этих тонких с голубыми венками, проступающими через белоснежную кожу, ладонях бьется, будто та ворона в небе, его сердце, которое не имело в действительности никакой свободы. Откуда в ней... той, чьи огненные волосы разметались на подушке, когда она без сил откинула на нее голову, ожидая его поцелуев и его прикосновений... откуда в ней столько холода? Неужели это одна и та же женщина? И какая из них истинная?

– Не радуют? – наконец, спросил он. – Как жаль... Я в них писал свою душу.

– Так попробуйте писать в них что-то другое! – Ее Светлость пожала плечами. – Ваша дерзость досаждает мне. И я была бы вам крайне признательна, если бы вы перестали преследовать меня. Я позову вас, коль вы мне понадобитесь.

– Итак, я скверный поэт, я дерзок и навязчив. Что-то еще? Или мне усвоить только это?

– Вам недостаточно?

– Недостаточно! – сердито бросил он. – Я полагаю, герцога в вашей постели я также заменить не сумел, коли дверь вашей опочивальни для меня закрыта?

И тут же замолчал, понимая, что зашел слишком далеко.

Бледность разлилась по лицу Катрин, но она продолжала высоко держать голову. Слова Сержа всколыхнули воспоминания, которые она особенно желала забыть – ночь перед турниром. И вновь перед ее глазами серебрился спасительный лунный луч. Герцогиня стояла, сдерживая вернувшуюся боль, не в силах сдвинуться с места, не в силах дышать.

– Подите вон! – выдохнула она, когда смогла, наконец, произнести хоть слово.

Не менее бледный, он бросился к ней, но замер, так и не осмелившись приблизиться.

– Катрин, я... – прошептал Серж, будто молил ее о прощении, даже не успев осознать, что второй раз в жизни после ее падения с лошади назвал герцогиню по имени.

– Ваша Светлость! Ваша Светлость! – донеслось до них с тропинки, по которой бежала, придерживая юбки Агас, а за ней мчался незнакомый молоденький парнишка, видимо, только с дороги. – Ваша Светлость! Гонец из Фенеллы прибыл!

Они добежали до герцогини и трубадура, и оба одновременно поклонились, едва не столкнувшись плечами. Серж только усмехнулся, глядя на это зрелище. Что ж, теперь она принимает гонцов из Фенеллы. Она герцогиня и единственная госпожа Жуайеза. И кто он такой, чтобы рушить жизнь, которую она для себя выбрала? Это у него никакого выбора не было, кроме как любить ее.

– Вы отпускаете меня, Ваша Светлость? – поклонившись ровно так же, как поклонились Агас и гонец, и явно забавляясь происходящим, спросил Серж.

– Ступайте, – уже спокойно ответила Катрин, – я вас не держу.

И повернулась к Агас и гонцу, не желая видеть того, как он уходит. Он же бросился прочь, не оглядываясь. И не подозревая о том, что в это самое время другой гонец мчится из Конфьяна с вестью для него.

Впрочем, послание короля Ее Светлости герцогине оказалось не менее судьбоносным.

«Мадам!

Выражаю надежду, что мое письмо найдет Вас в душевном покое и добром здравии.

Зная о смерти герцога де Жуайеза, и будучи наслышан о Вашей глубокой скорби по нему, я все же взял на себя смелость предложить Вам сочетаться со мной браком. Этот союз станет взаимовыгодным для нас двоих. Не стану скрывать, что интересуют меня земли Жуайеза, получив которые во владение, я смогу укрепить свое право на трон Фореблё. Вы же станете королевой Трезмонской, что, поверьте, весьма завидная участь для одинокой вдовы. Женщине не должно оставаться одной.

В знак твердости своих намерений и как символ нежных чувств, кои должен испытывать будущий муж к своей нареченной, посылаю Вам фамильный рубиновый перстень.

Прошу Вас обдумать мое предложение и дать мне незамедлительный ответ.

Мишель І де Наве, король Трезмонский».

Катрин убрала в сторону свиток с посланием короля, улыбнувшись, что не содержало оно ни излияний чувств, ни восторгов от красоты или ума герцогини. Простыми словами ей было сделано деловое предложение. Сделано ко времени, и более удачный момент для этого письма сложно представить. Как еще могла избавиться она от Салета? Перед глазами стоял образ, что она когда-то примерила на неизвестного ей родственника, желавшего получить Жуайез. И ее. Старый, отвратительный, жестокий. Несомненно, гораздо хуже герцога Робера... Какие еще могут быть у него родственники?

Герцогиня де Жуайез долго вертела в руках перстень с большим рубином, присланный Мишелем де Наве, уныло рассматривая, как кровью переливаются его кривые грани. И с ужасом понимала, что так же теперь всегда будет кровоточить ее сердце, которое навсегда принадлежит Сержу Скрибу. И которое будет до последних дней знать, что он любит ее.

Единственный человек во всем свете, который любит ее.

Никто и никогда не любил ее.

Никто и никогда.

Для отца она была обузой, которая по злому умыслу графини дю Вириль не родилась мальчиком. Герцог де Жуайез видел в ней подходящую мать для своих наследников, которых желал получить любой ценой. Король Трезмонский нуждался в расширении земель и получении Фореблё.

И только трубадур любит ее.

Только трубадур...

Герцогиня де Жуайез снова взглянула на ровные строчки письма, написанные твердым почерком. Король Мишель был единственной возможностью избежать монастыря. И избавиться от недостойной ее положения слабости.

В тот же миг Катрин, решительно надев на палец кольцо, написала де Наве немедленный ответ.

Письмо было кратким: «Я согласна».

XIX

Ноябрь 1185 года

Шум в «Трех кабанах» – дело обычное. Крестьяне да благородные мужи, сойдясь в этой чудесной харчевне, иначе отдыхать, пожалуй, не умели. Но то на руку было харчевнику. Чем больше шуму – тем выше прибыль. Знатные пирушки подчас закатывались здесь. И угощали половину крестьян в деревне или проезжавших мимо путников, зашедших всего-то поменять коней или испить воды. Еще лучше становилось, когда местный трубадур, Серж Скриб, исполнял свои канцоны. На голос его сходилась не половина, а почти что вся деревня. И тогда прибыль харчевника становилась еще выше. Вот только сегодня знаменитый музыкант не спел ни одной своей песенки. Это было так на него не похоже, что даже харчевник распереживался. Одна надежда была – на его приятеля-монаха, сидевшего с трубадуром.

Паулюс с тревогой поглядывал на молчаливого друга. Они уж допивали второй бочонок вина, а Скриб лишь мрачнел, в отличие от других завсегдатаев харчевни, которые чем больше пили, тем веселее становились.

– А давненько мы с тобой не виделись, друг мой Скриб, – вздохнул монах и с уморительно трогательным выражением лица, которое должно было означать заботу, спросил: – Не захворал ли ты? Совсем с лица сошел.

Серж поднял печальные свои глаза, оторвавшись от созерцания красного вина в кружке. Посмотрел на друга. После снова вернулся к кружке – теперь чтобы разглядеть в ней свое отражение, но, ничего не увидев, бесцветно сказал:

– Отчего, по-твоему, друг мой Паулюс, некоторые люди напрочь лишены способности пьянеть?

Паулюс удивленно уставился на него и даже отставил в сторону свою чашу.

– Сказал бы я тебе, что таких людей следует наказывать за то, что они переводят божественный напиток без толку, но не стану этого делать. Тебе и без того, как я вижу, не сладко. И потому дам тебе ответ. Чтобы напоить твою долговязую фигуру, бочонка вина маловато. Так что случилось у тебя, коль ты стал терзаться такими вопросами?

– Заболел! – рявкнул Скриб. – Музы меня оставили.

В самом деле, какая еще печаль могла мучить трубадура? Не любовная же горячка! Любовь поэта должна быть легкой, как летний ветер. Его же любовь дикими порывами сшибала с ног.

Святой брат громко расхохотался.

– Да не поверю никогда! Чтоб музы покинули Скриба. Иль в деревне глазастые девицы перевелись? Так приходи в Фенеллу. Там твои песни тоже любят, и тебя за них любить будут.

Перевелись ли глазастые?.. Пожалуй, перевелись с той роковой минуты, когда он впервые увидел глаза единственной на земле женщины, которую навсегда приняло его сердце. Глаза всех прочих были ему не нужны. И любовь всех прочих его не взволновала бы теперь. Потому что та, что в сердце, его не любила.

Серж залпом выпил содержимое своей кружки и налил еще.

– И все же я не слышу больше муз. То, что я слышу теперь, это унылое дребезжание безнадежности. И то, что она рождает, Ее Светлости герцогине не по вкусу.

– Так ты потому не весел, что хозяйке не угодил? – Паулюс поднял кружку. – Тем более приезжай к нам в Фенеллу. И пусть остается твоя герцогиня без твоих песен, коль не ценит она тебя.

Самое страшное было в том, что теперь и Фенелла не стала бы убежищем от собственных демонов.

Он все тянул с отъездом. Знал, что нужно ехать, что время не терпит, что отныне у него есть долг перед родом и перед подданными... Но уехать не мог. Почти целый месяц прошел с тех пор, как он получил весточку из родного Конфьяна от тетушки – та писала, что Конфьяны лишились наследника – достопочтенный старший братец преставился. И молила Сержа вернуться. После смерти старого маркиза, о котором заботилась после усопшей сестры, она ушла в обитель, желая проводить дни в молитве о тех, кого в живых более не было. Но кому-то следовало занять место властителя маркизата. Серж был последним в роду по прямой линии. После него титул пришлось бы отдавать кузенам. Однако он испытывал презрение к титулу, к владениям, к тому, что нуждались в нем только теперь, но не тогда, когда была надежда что-то исправить и вернуть любовь и тепло... Теперь! Когда все уже разрушено! Когда семьи больше не было! Он, росший почти бесправным, из милости, у чужих людей, теперь становился богатейшим человеком в королевстве лишь потому, что те, кто не ценили и не любили его, умерли. И одиночество было его уделом... Потому что любви иных людей, чем герцога де Жуайеза, он не ведал. Даже тех, что Паулюс полагал его глазастыми музами.

Пожалуй, хуже лишь то, что главной причиной его отказа возвращаться немедленно в Конфьян, по-прежнему была Катрин де Жуайез. Даже теперь, когда он почти не надеялся на взаимность. Смешно – он подчас думал, что вот теперь настало время признаться ей, кто он на самом деле. Неужели она и тогда бы отталкивала его? И вместе с тем... признаться сейчас и сейчас получить ее любовь было бы слишком... горько? Он жаждал того, чтобы любила она его! Его, но не маркиза де Конфьяна. Потому что в душе он навсегда останется трубадуром Скрибом, имевшим кров у герцога из жалости.

– Мне больно покидать Жуайез, – наконец, ответил он Паулюсу. – Не могу вообразить себе жизни в ином месте. И не хочу.

– Ну как знаешь, – легко отозвался Паулюс. – Давай тогда выпьем еще вина, – он отхлебнул из кружки и поморщился. – Все же белое вино не в пример лучше красного.

– Твоя глотка хоть когда-нибудь просыхает?

– А к чему мне это? – усмехнулся монах. – Мне рифмы не складывать. И герцогине не угождать. Мне виноград растить и витражи короля Мишеля освящать. А с этим я и с промоченной глоткой справлюсь.

– И как это Его Величество все еще тебя держит при себе? Давно бы услал в Вайссенкройц, под крылышко брата Ансельма.

– Видишь ли, друг мой Скриб, – хитро улыбнулся Паулюс, – позабыл ты, что король наш Мишель, еще будучи принцем, всегда ценил хорошее вино, как и я. Мы вместе его не единожды... ценили. Да и уговор у нас имеется: вино, которое стану я делать, будет принадлежать Фенелле. Но и мне не придется возвращаться в Вайссенкройц.

– Твои мечты всегда вели тебя к процветанию и благополучию, – мрачно сказал Серж. – Впрочем, тут главное мечтать о дозволенном. Верно ведь?

– Не совсем, Скриб. Тут главное...

Неожиданно на полуслове его оборвали звуки труб с улицы, заливистый свист, громкие крики и, наконец, одобрительные возгласы, оборвавшие разом все прочие звуки.

– Да здравствует Ее Светлость! – доносилось с улицы. – Да здравствует Ее Светлость! И да здравствует король!

Серж удивленно приподнял брови и вытянул шею, стараясь разглядеть в окошко, у которого они сидели, что там такое приключилось, что столько шуму.

– Неужели все-таки сговорились с Фенеллой о закупке бочек? – проворчал трубадур.

– Это вряд ли... – монах почесал затылок. – Король Мишель еще на прошлой неделе продал все бочки в восточные провинции.

Серж рассеянно потянулся к бочонку, чтобы плеснуть себе еще вина. И, глядя на то, как алая струя покрывает дно кружки, он вдруг подумал, что попытается еще. Он обязательно попытается снова. И будет пытаться до тех пор, покуда она не скажет ему, пока не признает, что...

– Счастья Ее Светлости! Счастья Его Величеству! – раздалось у порога, и в харчевню влетел конюший Жером. Едва завидев трубадура Скриба и брата Паулюса, он подбежал к ним и воскликнул: – Славный нынче день, мессиры! Нынче и я решил позвать свою Агас замуж и выпросить у госпожи земли, чтобы растить свой хлеб!

– И чем же этот день столь славен? – спросил Паулюс, наливая вина для парня. – Неужто тем, что ты решил взвалить на себя обузу в юбке, в которой потом с завидным постоянством будешь находить юных дуралеев?

– Что ж вы? Ничего не слышали, мессиры? – изумился Жером. – Только что объявили о помолвке Ее Светлости и короля Мишеля Трезмонского! И находить юных дуралеев в юбке будущей королевы будет Его Величество!

Серж резко поднял взгляд на Жерома. Хотел было попросить повторить, словно часть его надеялась, что он ослышался. Но, открыв уже рот, тут же закрыл его. Все это было ни к чему. Вся жизнь была ни к чему. И безумное его сердце, забившись о грудь в попытке вырваться, вдруг замерло. И пошло дальше. В вечном своем пути оно не знало долгих остановок.

Бросив на стол монету, он крикнул:

– Выпейте, друзья мои, за здоровье будущей королевы и счастье ее с королем! Похоже, вновь настало время для поздравительных канцон!

И очертя голову, помчался вон из харчевни.

Он увидел ее во дворе замка и остановился, привалившись к воротам, так и не войдя, глядя, как она говорит с месье Бертраном. Они, кажется, о чем-то горячо спорили. «Уж не о покупке ли бочек?» – отстраненно подумал Серж, напряженно следя за тем, как вслед за ее головкой движется синее покрывало, шитое серебром. Он знал, что через мгновение она увидит его. Он подобрался и отлепился от дубовых досок. Она повернулась к нему. И взгляды их схлестнулись, чтобы ни один не отвел своего первым. Вот так, глаза в глаза, трубадур Скриб потянул из-за спины перевязь дульцимера и, когда тот оказался в его руках, на весь двор запел:

Прелестная Катрин, подобная виденью,

Достойная игры волшебных звонких лир.

Ее принес собой ласкающий зефир.

И неба, и земли прекрасное творенье,

Да принесет она любовь и свет в наш мир.

Content

Светлая et Jk Primièra canso

Primièra сanso JK et Светлая