Перевернутая карта палача

Оксана Демченко

Иллюстратор Оксана Борисовна Демченко

Корректор Борис Федорович Демченко

© Оксана Демченко, 2018

© Оксана Борисовна Демченко, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4490-2839-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Бес. Город у моря

Главная площадь Корфа звенела сияющей полуденной тишиной. Общее внимание настороженной, озлобленной толпы было нацелено в спину одиночки, замершего перед статуей основателя города. Еще бы! На медного князя-основателя Корфа, покойного уже две сотни лет, глядит его убийца, живой и поныне — багряный бес Рэкст. Так его звали, не забывая добавлять титул «граф», поклон и помимо воли — порцию страха. Как иначе? Ведь о Рэксте надежно ведомо лишь одно: он не человек, его жизни нет предела, как, пожалуй, и его силе.

Людская масса безмолвно бурлила, готовая вскипеть многоголосыми проклятиями… но бес вроде бы находился на иной площади, где нет острой ненависти, обращенной к нему. Ненависти совершенно бессильной, парализованной.

Страшен Рэкст! Страшен не лицом, а деяниями — явными и тайными. На вид же, если кто-то осмелился бы взглянуть прямо, он обычный человек. Рослый, выглядит лет на тридцать или чуть менее, одет не для боя или праздника — для дороги. Темная рубаха без вышивки, штаны мягкой кожи, изрядно ношенные сапоги… Никаких украшений, из оружия — лишь короткий нож, и тот мирно дремлет при поясе, в ножнах.

Бес подставил лицо солнцу и жмурился сытым зверем.

Бес жевал травинку, лениво созерцая медный лик покойного.

Бес не уделял внимания бледному во всех смыслах подобию памятника — живому потомку основателя города, правящему ныне.

— Скучно, — Рэкст сплюнул травинку и зевнул.

Бес свойски подмигнул медному князю, единственному на площади, кто прямо и гордо глядел на своего убийцу, совсем как при жизни… Рэкст даже слегка поклонился ему — то ли отдавал дань уважения, то ли еще раз отметил свою давнюю победу. Покончив с приветствиями и раздумьями, бес, наконец, развернулся к живому потомку князя, окруженному пышной и бесполезной свитой.

Бес обернулся… и острые копья людских взглядов вмиг оказались опущены, будто мостовая их притянула.

Темные глаза беса, спрятанные в тени коротких густых ресниц, с презрительным безразличием щурились, пока его взгляд скользил по дорогим одеждам свиты, по гербам… Рыжий, чуть светящийся блеск интереса отметил лишь алых нобов,

стоящих чуть в стороне от князя и свиты. Бес усмехнулся: он, конечно, знал о том, что глашатаи княжества кричали пять дней по всем площадям Корфа о неправде беса и бое чести, что прежде гонцы развезли письма в поместья алых нобов по всему приморскому княжеству Нэйво… И после таких приготовлений лишь двое откликнулись на призыв правителя к голубокровной знати.

Темно-каштановые волосы беса, довольно длинные, достигающие плеч, были распущены. Солнце ложилось на них спокойными золотистыми бликами, четче прорисовывало легкую волнистость — и не более того. Бес прищурился, изучая младшего из бойцов. По смугловатому от летнего загара лицу Рэкста пробежала едва заметная усмешка — как тень ветра по глади морской… пробежала и сгинула.

Ближний к бесу алый ноб, широкоплечий рослый воин, был в лучшем возрасте: неполные тридцать, значит, при нем и богатый опыт, и нерастраченная молодость. Ноб облачился для боя в превосходный доспех, его фамильный клинок сберегали дорогие ножны. У основания клинка блестел, поймав луч солнца, герб славного и древнего рода.

Ноб уверенно выдержал взгляд беса. Нарочито торжественно извлек оружие, подтверждая вызов на поединок чести.

— Скучно, — скривился Рэкст, будто отведал кислого.

Чуть наклонив голову, он уделил внимание второму бойцу, невысокому, сутулому и почти старому. Этот явился в драной рубахе и застиранных, много раз латаных штанах, годных разве что нищему. Да и стоял криво, опираясь на длинный двуручник, как на палку… На вид старый боец был — насмешка над значимостью поединка чести. Ведь прямо теперь зрело решение: править потомку основателя города или сегодня же уступить власть безродному прихлебателю беса, как того пожелал еще в зиму Рэкст и как передал через своего гонца.

Молчаливая толпа заранее презирала старого бойца, не ожидая от него ни красивой схватки, ни даже смерти, о какой можно сложить легенды…

Волосы беса шевельнулись, будто их тронул неощутимый ветерок, по самым кончикам с треском пробежали багряные искры. Бес обнажил в усмешке клыки… то есть все их увидели, у страха ведь глаза зорки на то, чего нет в яви. Клыки, стоит ли сомневаться, завсегдатаи трактиров еще не один год будут друг другу описывать в подробностях, хотя каждый рассказчик и слушатель знает: внешность Рэкста неотличима от людской, пока он пребывает в покое. А, утратив покой, бес убивает так быстро, что увидеть его в гневе никто не успевает…

Предвкушение боя и азарт игры с князем и его подданными придали волосам Рэкста мрачный блеск багряного огня. Во взгляде внятнее проступила хищная желтизна.

— Какая встреча… Людишки забыли, а вот я помню, кто отстоял порт в споре с южанами. Теперь ты староват, — шепнул бес. Принюхался по-звериному, шумно фыркнул. — Но беда не в возрасте… Ты истинный алый, в сердце твоем ярко горит честь. Ты готов убить неправого любой ценой! Но, одарённый дурак, загляни в душу свою и ответь: есть ли правда в нынешнем поединке? Я говорю о высшей справедливости. И признаю, она дарует алым призрачный шанс на победу, даже когда их противник — я, багряный бес. Но сегодня ты вышел защищать всего лишь потного вора, которого я желаю заменить на другого вора, пока не вспотевшего. Ведь он еще не получил ключ от казны.

Бес запрокинул голову и рассмеялся. Площадь вздохнула разок — и снова принялась синеть от нехватки воздуха и избытка впечатлений: старый боец дрогнул, ссутулился… и поник головой. Полуседые пряди закрыли морщинистое лицо. Обладатель двуручника смотрел на мрамор постамента, по которому уже два века куда-то шагал первый князь. Он, как утверждают летописи, был тот еще непоседа, он, даже медный, не застыл в горделивой позе властителя, а бежал, весь в делах.

— Жаль, ты не родился, когда я убивал его, — кивнув в сторону памятника, промурлыкал бес. — В нем была правда, пусть и негодная мне. Жаль… тогда за его спиной не нашлось ни одного алого твоей силы дара и, — бес кивнул на молодого бойца, — его возраста. Тогда тоже было скучно. Эй, ты решил? Жизнь, отданная за вора — это честь или позор?

Голова нищего ноба дернулась, будто он получил увесистую пощечину. Сивые волосы окончательно спрятали лицо, вмиг сделав воина — стариком. Медленно, ужасающе медленно, пожилой боец кивнул. Слепо развернулся и побрел прочь, спотыкаясь…

И тут, наконец, толпа взорвалась проклятиями, заготовленными для беса и безнаказанно отсылаемыми теперь в спину человека. Откуда-то возникли в единый миг комья грязи и навоза, увесистыми плюхами позора они полетели, пятная и без того убогую одежду ноба, отказавшегося от боя… А бес — хохотал.

Оборвав смех, он резко повернулся к молодому бойцу. Из взгляда ушла желтизна, с волос стекли искры багрянца.

— Служить законному князю — честь, — красивым низким голосом сообщил мужественный защитник города.

— Так начинай уже убивать меня, — посоветовал бес. — Один трёп. Скучно.

Алый ноб воздел меч в приветственном жесте, из высшей точки сразу атаковал, отвлекая обманным движением кинжала…

Вспышка багрянца мелькнула и угасла там, где стоял бес! Фигура Рэкста вроде бы смазалась, и клинок алого, нацеленный врагу в сердце, дернулся, выпал из переломленной руки ноба. Стало понятно: рука эта не просто изуродована, она буквально лишена локтя!

Бес взрыкнул, по-звериному принюхался, осмотрел свою окровавленную ладонь… Никто на площади не видел атакующего движения нелюдя. Никто и подумать не мог, что бес голой рукой прорубит доспех и размозжит локоть противника. Никто пока еще не знал, что бес успел нанести второй удар, по почкам, изуродовав каждый день оставшейся жизни ноба болезненной немочью.

В сокрушительное тишине мгновенный бой иссяк. Бес прищурился, слизнул с ладони несколько капель крови. Просмаковал, сглотнул, облизнулся.

Лишь затем Рэкст перевернул ладонь, подав знак слугам. В руку Рэкста немедленно лег платок, рядом оказался серебряный таз с водой для омовения. Бес как раз вытирал пальцы, когда в толпе надрывно завизжала женщина. Кого-то вырвало. Пошла гулять ветерком разномастная невнятная ругань, первая неосознанная реакция на увиденное…

— Скучно, — бес закинул голову и отослал ввысь тоскливый вой, вмиг заткнувший все людские глотки. — Эй, князь… готовь золото, сам знаешь, во что я оценил твое право извороваться и все же выжить. Гордись, ты не дешевка. Эй, новый вор, потей, уже пора. Когда я вернусь по твою гнилую душу, старик снова откажется от боя… Ах, да, — бес бросил испачканный платок. Он уже шагнул прочь от статуи основателя города, но на миг задержался. — Тут кричали проклятия и бросали камни… Учтите: старик задолжал мне бой и жизнь. Если кто-то хочет взять на себя его долг, то может и изуродовать старика.

Много, очень много камней и комков навоза, еще не брошенных в спину пожилого бойца, оказались поспешно спрятаны или обронены… кто же посмеет записаться в должники к Рэксту?

Само собой, бес знал заранее, как отзовется его слово. Слушая стук камней и стонущие вздохи слабаков, он фыркнул смешком. Зевнул… Прямо теперь Рэкст одержал еще одну победу над людишками. Увял скоротечный интерес, потускнели волосы, потемнел взгляд. Бес опять страдал от худшей из болезней бессмертного — от тоски… Всё кругом слишком привычно. Удручающе обыкновенно. До отвращения предсказуемо.

Мир — убогая лубочная картинка, неизменная век от века. Вот доверенный конюх держит в поводу безупречного скакуна. Вот личная свита подобострастно гнет спины, сияет драгоценностями, потеет и страдает тем же страхом, что вся толпа. Поодаль на камнях корчится молодой ноб. Он жалко, тонко визжит… Он ничтожен, а ведь недавно казался непобедимым. И вон еще один фрагмент лубка: смещённый князь, серый от страха, щупает кружевной ворот, рвет его от шеи — драгоценный, удушающий…

Всё как всегда.

Бес взлетел в седло, не опираясь на стремя и не уделяя ни крохи внимания городу, который он уже мысленно покинул. Рэкст ладонью легонько хлопнул по конской шее, не трогая повод — и рыжий в багрянец скакун пошёл боком, пританцовывая, оттирая свиту. Плотная масса всадников свиты шарахнулась, сминая толпу… Площадь наполнилась гомоном, жалобами, истошными воплями. Эхо подхватило и преумножило панику.

— Вы непобедимы, — прошелестел с благоговением ближний из свиты беса, кланяясь ему. — Вы подарили врагу жизнь. Какое великодушие!

— Кто гадит кровью, быстро усваивает: выжить в подставном бою — отнюдь не благо, — бес скривился в подобии улыбки. — Заносчивых надо учить. И, если не я, то кто?

— Воистину… ух-аа…

Говорливый ближний беса начал было похвалу — и согнулся, мешком сполз из седла. Снова люди не разглядели удара.

— Постоянно учить, — вздохнул бес. — Ох, и морока с вами, людишки.

Бес покинул площадь, не оборачиваясь. Он и так знал совершенно всё. Даже то, что его усердный ставленник, получивший в полную власть земли Нэйво, сейчас рвет удавку воротника тем же в точности жестом, что и опальный князь… И что молодого ноба-бойца эти двое оплатили вскладчину. И что именно полумертвый льстец из свиты, тот, что пытался придержать хозяину-бесу стремя, переслал в Корф весточку: «У Рэкста нет свободного указа на умерщвление людей, а без такого он не убьет, если сам не оказался в бою под прямой угрозой гибели».

Людская жадность — тот еще гарнир к людской наглости, — полагал бес. Предают даже его! Предают всех, всегда. Однажды пожилой боец поймет это. И тогда он по-настоящему проиграет схватку, не состоявшуюся сегодня. Сильных убивает не оружие — их давит природа людишек, не достойных ни защиты, ни уважения…

— Хочу заполучить старого, — облизнулся Рэкст. Поморщился и нехотя добавил: — Еще не время. Пусть сам дозреет. Все дозревают. Хочу, чтобы однажды он оказал мне услугу. По доброй воле. Эй, проверьте, есть ли у старого семья.

— Устранить? — деловито прошелестел новый ближний. Он с наслаждением пронаблюдал падение и увечье своего предшественника и немедленно занял его место. И сам стал ближним, и уже учился свысока глядеть на прочих, уже торопил коня, чтобы ехать по правую руку от беса. Еще бы, он донес Рэксту на предателя — и награждён!

— Тупость людская… как же скучно, — Рэкст отрицательно мотнул головой. — Не устранить, а изучить и доложить. Если у него есть наследник, глянуть, что ценит выше — честь или золото. Если есть жена, проверить, насколько устала от безденежья и тяжкой работы. Если… почему надо объяснять в мелочах даже тебе, скользкому более слизня? Людишки… хуже кроликов. Вечно путаете цель и средства. Насилие — средство. Не единственное. Не первое в списке.

— Не первое, — забормотал «слизень», добыв из кармана сшивку листов и быстро царапая грифелем. — Осмелюсь спросить, а…

— А потому, что я всё уладил малой кровью, — зевнул бес, — уже завтра толпа назначит князя виновным в бедах города. Причиной же нынешнего позора людишек объявит старика, его ославит трусом и продажной шкурой… Слух о настоящих размерах княжеского воровства запущен?

— Да. Надежные люди работают.

— Значит, через пять дней я стану спасителем очередной никчемной страны, — усмехнулся бес. — Как же скучно… Если вернусь в ближайшие пять лет и удавлю еще одного вора, мне поставят памятник. Да: пусть присмотрят за старым. Как бы его не пришибли сгоряча. И слухи о нем… поумерь их тон.

— А зачем вам… — пискнул «слизень» и придержал коня, клонясь к гриве при звуке раздраженного рычания беса.

— С ним играть не так скучно, как с вами, слизнями! А играть надо, ведь жизнь бесконечна и отвратительна, — вздохнул Рэкст. Губы его исказила гримаса, то ли боль, то ли зевота… — Мой друг мертв, моя память вроде мешка с прорехой, а годный враг… он никогда уже не родится, пожалуй.

— Какой же вам угоден враг? — немедленно полюбопытствовал ближний, полагая, что следует подставить под стычку кого-то из молодых алых нобов.

— Враг… — бес мечтательно вздохнул. — Сильный. Опасный. Умный. Скучно играть в поддавки. Иногда тошно.

Глава 1. Сумерки накануне весны

«В юности я составил полную кущу древ нобских родов всех ветвей дара. Отнял у себя время, испортил зрение, растратил силы. Зачем? Чтобы избавиться от тщеславия, пожалуй. От такой-то обузы дешевле не отвязаться. Одолев гордыню, мой разум научился отличать подделку от подлинной ценности, пустяк от настоящей беды.

Начиная главные в жизни записи, я мечтал однажды одеть их в переплет. Не ради славы или внесения своего имени в историю. Мне противна идея бессмертия, не дающего отдыха ни больной голове, ни усталой, ветшающей душе, ни имени, истрепанному в пересудах…

Книги сильнее людей, им плыть сквозь штормы перемен и нести груз мыслей, надежно сохраненный в засолке слов, в приправах притч. Да, мысли доберутся до адресата иными по вкусу. В иное время, иные люди вскроют старую солонину и оценят по-своему, но все же утолят голод любопытства.

Пусть и те люди знают: нынешняя беда — всеобъемлюща… Мелеет, заиливается великая река знаний. Если так пойдет и дальше, бумажный кораблик моей книги не уплывет далеко. Я чую это… но отказываюсь жить хоть немного спокойнее, без мечты, без страха за её несбыточность.

Старикам свойственно видеть свет в прошлом и тень — в грядущем. Увы, природа моих страхов не такова! Худшая из бед мира — не морок. Я изучал все записи истории, какие мог найти. И всюду находил признаки одной и той же зловещей закономерности. Как волны прибоя, точат гранит миропорядка чьи-то умыслы. Раз за разом мир выдерживает удары рока, но невозвратно теряет по песчинке — память, знание, опыт… Если я прав, не найдется моей главной книге читателя и переписчика.

Вал бед уже растёт, скоро он обрушится, сметая на своем пути всё лучшее — хрупкое и трепетное, выращенное в душе, а не выкованное в стали. Что ж… мой дар не для боя, моё оружие — чернила и перо. Потому я неустанно пишу, пока душа, пусть и ветхая, сохраняет крохи тепла. Не желаю разучиться излагать мысли без страха и лжи.

Пока я жил, мой мир утратил много книг. Я — последний их читатель. Последний свидетель прошлого, ненадежный — но скоро не станет и такого. Я стараюсь успеть заново записать утраченное.

Мы с древности вкладывали в понятие «знать» исконный смысл: мы кланялись одаренным. Мы называли их нобами, отмечая и свое уважение, и их долг сильных — защищать и оберегать миропорядок. Мы жили в пестром многообразии, где каждый помнил свои сказки и свой язык. Соседи перенимали у соседей, а не принуждали их к подражанию. Да и как принудить, если война сводилась к ритуальному поединку нобов алой ветви, воинов чести? Их кровью пропитана наша земля. Их клинками нарезаны границы княжеств, не способных поглотить соседей…

Твердолобое упорство алых мешает миру развиваться? Так говорят все чаще. Но я полагаю, вес золота в чьей-то сокровищнице — не признак развития. Еще полвека назад мы были безмерно богаты! Кроме обычных книг могли прикоснуться к особенным, их называли книгами городов. В тех книгах был смысл, не обернутый в двусмысленность слов. Смысл по-разному открывался читающим, давая ответ на их личное и сокровенное. Может, из-за книг городов, оживляющих души, в нашем мире все еще не приживается слепое поклонение богам… Мы гнули спину не для униженной мольбы всесильным — мы склонялись, благоговейно черпая мудрость.

Увы, волны бедствий набегают снова и снова на берег мироздания. Вымывают золотой песок знаний… Мы утрачиваем память. Некто весьма упорен. Он желает сделать нас суеверными слепыми дикарями. Он уничтожает книги городов, он отравляет жизнь самых светлых носителей дара — белых лекарей. Он норовит превратить нобов в носителей гербов и привилегий, ничем не обязанных миру и его людям. Он лишает нас права читать и учиться. Он внедряет в безграмотные головы мысль: наш мир обычный, сами мы ничтожны, и править такими дурнями следует при помощи кнута. Еще нам требуются шоры… Для блага, конечно. Только так. Трусливым дурням шоры — благо. И удила благо, и крепкий сарай с каждодневной жвачкой сена — тоже благо…»

Ан Тэмон Зан, книга без переплета

Корзину прибило к берегу черной глухой ночью, когда тонут надежды и выплывают кошмары…

Зевая и кутаясь в вязаный платок, старуха Ула проковыляла к мосткам. Посидела молча, вздрагивая и вслушиваясь в свое одиночество, в безответность спящего селения… Ула слепо щурилась, наклонялась всё ниже к тихой воде, невидимой во тьме и текущей мимо холодно, безразлично. Ночная река выстуживала душу. И оставалось лишь выть, оглашать сумерки жалобами на бессонницу, чтобы тишина не стала непосильной. Чтобы ощущать себя — живой!

Кряхтя и причитая Ула нагибалась ниже к воде, не видя её, но понимая холод всей кожей, всей душой. Рука тянулась — то ли набрать влагу в горсть, то ли…

— А-ах… батюшки, да что ж такое-то? — шепнула старуха, вмиг очнувшись и оборвав ноющий плач.

Берега осенила тишина. Так, без плеска и шума, завязалось самое значимое событие сезона во всей деревеньке и даже, пожалуй, окрестностях.

Рука Улы наткнулась на корзинку, судорожно сжалась! Ребёнок в корзинке шевельнулся конвульсивно, слабо, но старуха вмиг разобрала, что именно принесла река — и запричитала в полный голос. Залаяли псы по берегу. Скрипнула дверь сарая, захлопал крыльями неурочно разбуженный петух… И только люди не проявили себя. Сперва никто не выглянул, зная привычку Улы рыдать без повода. Лишь голос и остался у лекарки от молодости и силы: визгливый, но зычный, вроде сигнального рожка. Такой не годен для музыки, зато оповестит о приказе целое войско, не оставив никого в неведении.

Сонная Заводь не войско, а всего лишь деревня у реки, но Ула не желала замечать разницы, старалась в полную силу, денно и нощно… Деревня настороженно внимала воплям — и ждала то ли их завершения, то ли подробностей происходящего.

— Вовсе свихнулась, — просипел лодочный мастер Коно.

Он-то слышал каждый всхлип Улы: проснулся первым в деревне, ведь его сарай у причалов, близехонько. Старый Коно сперва, как вся деревня, решил переждать шум и натянул одеяло до макушки, норовя заткнуть ухо. Не помогло…

— Не с кем словом перекинуться, так решила нас скопом извести, — отбросив одело, пробормотал Коно. — Без причины, вот чую!

— Скажет, мертвяк всплыл, — отозвался второй сын Коно. Он не унаследовал отцовской сноровки в починке лодок, зато умел не перечить и потому именовался наследником. Вот и теперь сидел среди ночи в сарае и стерег отцовский сон. Сам он твердил, что переживает о здоровье старого, но знающие люди полагали, что причина в ином. — Эх, кинуть нечем.

— Кинуть, — Коно то ли задумался, то ли насторожился. — Эй, а уважение к сединам?

— Так пойду и гляну, а ну как навредил ей кто, мальчишки всякие… кинут чем, — поправился наследник.

— Хотя такую и убить не грех, — продолжил Коно прежним тоном.

— И то, — сник наследник. На четвереньках подобрался к батюшкиной лежанке и подоткнул одеяло. — Вам не дует? Зябко с заката, будто зима возвращается.

— Сам гляну, ведь не утихает, — заинтересовался Коно.

Наследник так же на четвереньках доставил башмаки, потянулся и стряхнул с перекладины отцову кофту, такую старую, что родного цвета не рассмотреть в многочисленных латках и штопках. Кофту вязала первая жена Коно, памятная ему, это вынуждало беречь бестолковую вещь и настораживало: наследник происходил от второго брака. Морщась и помогая расправить кофту на больном левом плече, усердный сын приладился, нырнул отцу под руку и повёл старого к дверям.

Порог сарая — он и есть прямой ход на мостки над водой. Те самые мостки, где воет неуёмная Ула.

— Эй, не на похоронах, — Коно попробовал от двери урезонить травницу.

Дом лодочника по меркам Заводи богат, в два уровня, с отдельно устроенными клетями для птицы, с большим двором и просторным загоном для чужого скота. Иной раз лодки Коно перевозили груз под заказ аж в торговый Тосэн, где запруда, белокаменный замок владетеля земель и чиновная палата. В доме принимали разных гостей, говорят, ночевал как-то сборщик податей, сочтя постоялый двор убогим. И переписчики книг гостили у Коно, вроде бы даже были они кровные синие нобы, а не абы кто! Но старик почему-то не накопил в душе гордости за лучшее в Заводи строение. Он предпочитал, пока нет гостей, ютиться в сарае у воды.

Пусть тут пахнет дегтем, а пол завален соломенной трухой пополам с опилками и щепой, но эти стены помнят молодого мастера, — так кряхтел Коно, щупая борта рассохшихся лодок и жалуясь им, понятливым более людей…

— Эй, пустоголовая, — Коно прокашлялся и зашумел, пока сын налаживал масляный фонарь. — Эй! Стыда в тебе нет, до зари баламутишь, люд на ноги подымаешь.

— Дитя уморили! — оборвав похоронный вой, внятно сказала лучшая на всю Заводь плакальщица. — Погоди-ка, а твой-то сыночек небось расстарался, на утро батюшке молока припас? А тебе молоко-то во вред, во вред.

— Эй, крикуха, тебя послушать, так и дрова во вред, и добротные стены душат, и тугой кошель к земле гнет. Хотя молоко… Ладно же, молоко. Эй, иди найди, ты… — Коно оживился и захромал по мосткам, делая вид, что гоняет мух: — хэш-хэш…

Наследнику не первый раз намекали, что он настолько напоминает назойливую муху, что гордое звание стало прозвищем, а сдвоенное — и дразнилкой, известной всякому пацану в Заводи. Очередной раз выслушав «хэш-хэш» и снова подобострастно поклонившись на окрик без имени — «ты» — второй сын поставил фонарь и удалился, пыхтя от усердия.

Коно добрел до края мостков и сел, поджав больную ногу. С удаления в два коротких шага он хорошо видел находку Улы и все ж не становился ни соучастником, ни собеседником. Знал по опыту: сейчас самое то отделаться малой платой за любопытство — молоком. Иначе Ула не постыдится и попросит рыбку, чтоб следом пробормотать уж без передышки и прочее, о хворосте, дырявой крыше и даже разбитом корыте. Только кто виноват, что живёт одна? Сама травница и виновата! Заводь знает: Улу звали в дом лодочного мастера по смерти его первой жены. Вот тогда и надо было отвечать, как следует, проглотив глупую гордость. Мало ли, кто удумал, что она утопила соперницу? Не важно и то, что в доме лодочника кое-кто сгоряча поверил в сплетни, даже от себя разного добавил. Было да сплыло, пора сто раз забыть.

Кто гнёт спину и просит, тот и есть виноватый. Таков надёжный закон жизни. Вот и Коно не уклонился от него: раз позвал упрямую, а после приглашения не повторил.

— Голос не даёт, — отметил Коно, наблюдая возню старухи с тугими, странной выделки, пелёнками. — Сдох. Эй, своего уморила и этот в един миг сдох. Тоже мне, лекарка. По щекам отлупи, вдруг да завизжит?

— Сдох, завизжит… О детях так не говорят, — всхлипнула Ула. — Тем более…

Она оборвала себя на полуслове и снова завыла, оповещая берег о событии и надеясь разжиться если не хворостом, то уж слушателями. Или заглушая несказанное?

Неловкие пальцы щупали сверток, искали способ его разворошить. Наконец, Ула поймала тонкий шнур и дёрнула, и пелёнка подалась…

Ула пискнула и смолкла. Коно сказал своё обычное «эх», помянул великого сома, донного владыку… и тоже осёкся, творя охранные знаки и отодвигаясь, щупая фонарь и не смея отвести взгляда.

— Эх, голова огромная, я сразу подумал. Уродец, — залепетал Коно, голос сошёл в шепот. — Да-аа… дела.

Младенец, стоило ослабить узел шнура, превратился в ребенка, а то и подростка: раскинул во все стороны тонкие, как соломины, ручки и ножки, прежде безжалостно притиснутые к телу. От вида окончательной, безнадежной худобы, лодочнику сделалось дурно, он поморщился и отвернулся.

Лет семь назад в Заводи приключился мор. Приметы еще с осени копились наихудшие. Снег не ложился, вымораживая озимь, шатуны ревели и оставляли косолапый след по опушке диколесья. Кринки с молоком трескались, бабам снилась пустая посуда, а дети даже днем боялись теней в подполе. По общему решению послали за бродячим гадателем, тот разложил карты судьбы и выпали наихудшие — палач, перевернутый рог изобилия. А еще и мудрец косо лег на левую, бедовую, сторону. Гадатель чуть язык не проглотил, глядючи на расклад. Собрал карты, смахнул в шапку — и сгинул, не испросив плату и не высказав толкования. Да и зачем, все яснее ясного!

Следом за бродяжкой с картами по смерзшейся бесснежной дороге бежали куда подалее из Заводи местные богатеи. Коно тоже погрузил домашних в лодки, успел до ледостава. Сам встал у рулевого весла и правил вниз по течению, покуда страх не отпустил его душу. Вернулся лодочник весной, по свежей зелени. Застал тихую, выстуженную бедой деревню. Тогда и узнал: мор не помиловал, нагрянул в полную силу. И уж выкосил без устали…

К роду Коно и лично к старому лодочнику в Заводи не зря особенное отношение. Именно он, один из всех состоятельных людей деревни, не смотрел на чужое горе бесстрастно. Коно привез зерно, выгрузил на берег купленный южнее скот и разделил по нищим домам с опустевшими сараями. Не думал о выгоде — и к лету смог узнавать в лицо уцелевших соседей. Хотя сперва пережившие мор на людей походили мало. Синюшные, со следами обморожений, с вспухшими животами и безобразными, тощими прутьями рук и ног. Но даже те люди были еще — люди.

Ребенок, лежащий сейчас на краю мостков, казался призраком, едва различимой тенью оголодавших. На костях не осталось ни крохи мяса, под ссохшейся желтоватой кожей проступали жилы, мослы. Череп от мертвецкого отличался лишь наполненностью глазниц, зубы все обрисовались под натянутыми — того и гляди прорвутся — щеками.

— Эй, никому не снилось пустое? — проскрипел Коно, отвернувшись от жуткой находки. — Нет, я знал бы. Весна дружная, озимь прет, опорос удачный, да такой, цену в осень за мясо не взять, повезу в Тосэн копченое.

— Ты это о чем? Ты… — насторожилась Ула.

— Ты-ты-ты… Эй, дура по молодости была, дурой и помрешь! Без толку причитать. Сунь его в корзину да отпихни подалее. Так и так ясно: люди явятся на твой крик, хором порешат вернуть уродца реке. От греха, — приговорил Коно и кряхтя поднялся. Неловко стащил кофту с больного плеча. — Эй, слышала? Не можешь утопить, хоть прикрой. Но лучше пристукнуть и забыть, эй? Не жилец, так и сяк — не жилец.

Ула бессознательно нащупала кофту, укутала невесомое тело ребенка, сунула в корзину. Оскалилась затравленно, подхватила ношу и умчалась, будто вспомнив, как следует бегать молодым.

В самую пору управилась: к мосткам брели любопытные, спотыкались, сонно почесывались. Заметили Коно и принялись кланяться. Старый лодочник, человек важный, молча выслушивал пожелания здоровья. Кивал в ответ на поясные поклоны… и, наконец, заговорил. Сразу дал понять, что старуху прогнал, и поделом ей. Ну, всякое кричала, а только она шумит, что ни день! Вроде, нашла в реке то ли сверток, то ли прям живого ребенка. Эй, что с того? Ума не надо, чтобы углядеть настоящую причину переполоха: в лачуге травницы прохудилась крыша, да и дрова кончились еще третьего дня.

Припомнив знакомые беды, любопытствующие затоптались и стали искать способ поскорее покинуть берег. Ула умела заговаривать боль и ловко лечила травами. Ей были порой благодарны… но чтобы чинить крышу, да еще весной, когда своих дел невпроворот? О таком и просить бессовестно.

Наследник Коно явился с кринкой молока и свертком творога, когда ушли последние сплетники. Старик долго рассматривал пухлощекое лицо сына, налитое, как гноем, неискренней внимательностью. Покривился, помолчал со значением… Велел отнести съестное Уле, проследил, как пыхтит и изображает спешку тот, кто не желает спешить и не готов даром отдать и кроху творога, упавшую со стола. Когда наследник скрылся, Коно заглянул в сарай, выбрал добротную рыбацкую куртку, надел. Снова покосился вслед второму сыну, готовому не то что сидеть у отцовой кровати, но и лечь поперек порога, лишь бы батюшка не вышел да не глянул влево, в сторону рыбацких лачуг. Как раз туда, куда он теперь и направился по мосткам, вдоль своих и взятых в починку чужих торговых лодок, вдоль рыбачьих скорлупок, годных лишь для одного гребца. Мостки кончились, и старик споткнулся, замер в задумчивости… Покряхтел, помянул сома — и решительно свернул в кривой, нагло лезущий в гору, проулок, сплошь составленный из земляных ступеней, укрепленных гниловатыми досками и плетёным ивовым прутом.

Чиркая плечами по оградкам и бокам сараев, кое-где протискиваясь боком, Коно добрался до ветхой калитки в две жердины. Пнул ничтожную преграду. Снова вроде бы споткнулся и снова помянул сома. Постоял…

— Эй… — шепнул Коно.

Даже ветерок затаил дыхание, ожидая дальнейшего. И вот старый лодочник решился, миновал калитку и прямиком прошагал в дом, состоящий из одной комнаты. Пнул дверь, бесцеремонно растолкал спящих.

— Эй, лодырь, — глядя мимо лиц, выговорил лодочник. — Возьми в большом доме, что следует, скажи: я велел. Почини ей крышу. Вот же голос… Так и пилит, так и скребёт! От нытья жизни нету! Дрова проверь. Отсыпь крупы, какая годна для детской каши. Я знаю, твоя глупая баба и так носит ей со стола, хотя сама тоща до неприличия.

— Сото, вот, положи, — шепотом попросила хозяйка дома, подсовывая мужу под руку собранную из лоскутов подушку, способную сделать табурет чуть удобнее.

— Вы переступили порог, — напомнил Сото, хозяин убогого жилища, двигая старому Коно единственный в доме табурет. Сам Сото при этом задумчиво хмурился, а его жена торопливо собирала хоть что на стол, ведь гость заглянул поутру, и какой гость. Сото рыкнул от недоумения и почесал широкий затылок: — Хотя, батюшка, раз дело в травнице нашей, то… не считается?

— Дали боги радости, аж чешуся, — не глядя на угощение, огорчился Коно. Он ссыпал в ладонь серебро из кошеля, вывалил на стол крупные монеты и смахнул мелочь обратно. — Один сын дурак, второй умник. А среднего, какой мне гож, верно, владыка сом уволок. Считается, не считается… Эй, всё б тебе считаться! Нет, чтобы старших выслушать. Уважительно, понял, эй? Да язык прикусить хоть раз! Крышу, сказано тебе, справишь, тогда и приводи свою… тощую. Может, выгоню вас наново. Что за жизнь? Который год сплетники мне моют кости по твоей дурости, эй? Второй что ли… Не-ет, третий уже. Ула вон выудила дитя из реки, а твоя баба и так-то не расстаралась. Тьфу на вас. Выбрать жену не умел, жить не умеешь, поклониться отцу лишний раз — и то спина ноет. Бестолочь.

Коно стукнул по столу узловатым кулаком, скривился и покинул нищий дом, не оглядываясь и не слушая, что старший сын скажет вслед. Он и так не сомневался: слова вежливые и все — о порученном деле…

Ветерок вздохнул вроде бы с облегчением, сдул сумрак и затеплил лучину рассвета.

К вечеру большого дня в Сонной Заводи разгорелся большой пожар слухов и пересудов! Даже глухие старики прознали: Коно переступил порог того самого дома! Пришел, хотя прилюдно клялся — и это три года было в силе — никогда не делать подобной глупости.

Еще день спустя Заводь оторопело пронаблюдала переезд Сото с женой в богатый отцовский дом.

Это потрясение едва не лишило ума самых ярых сплетников. Год, мозоля языки и раздирая горло до хрипоты, добрые люди прочили упрямому старшему сыну Коно то наследство, то повторное отлучение, уже с запретом жить в деревне. Еще бы, жену взял против воли отца, из дому ушел, хлопнув дверью, да и кланяется так себе, не в пол. И что, получается его вот-вот станет надобно звать Сото хэш Коно?

О находке Улы изредка вспоминали, но без интереса. Год сытный, детки здоровы, надобность в лекарке никакая, а без повода сунуться к ней и слушать болтовню, покуда уши не отвалятся… зачем? На найденыша глянуть? Так мало ли их, никчемных. Год назад, по слухам, приключился мор выше по течению. По весне побирушки заполнили деревню, еле спровадили лишних, кто в работники не годен. Сумасшедшая Ула, ясное дело, как раз такого и приютила. Пусть ее, лишь бы не просила лишнего, не мозолила глаза и совесть.

Бес. Город у реки

Необычайная для здешних мест жара превратила древний каменный город Тосэн в раскалённую сковороду. Ослепительные блики солнца масляными брызгами метались в оконных стеклах, кипели на фальшивом золоте вывесок.

— Покайтесь, грешники, — монотонно гудел бас. — Покайтесь, ибо грядёт огненный вихорь последнего дня. И только те, кто верует истинно, обретут спасение. Покайтесь, грешники…

Процессия небыстро, без суеты, брела от реки Тосы к главной городской площади, часто именуемой Первой за свою древность.

Даже самые твердые в новообретенной вере паломники отчаянно косили в каждый темный зев полуподвала: из-за жары хозяева постоялых дворов и харчевен приглашали гостей прямиком в погреба, а дешёвой выпивкой торговали на крутых ступенях, ведущих в полумрак, к блаженной прохладе.

— Покайтесь…

Процессия явилась в город невесть откуда, и подоспела почти одновременно с жарой. Она казалась миражом, бредом утомленного зноем рассудка.

Смуглый сухие люди чуть покачивались, их просторные белые рубища мели мостовую, непривычные большие барабаны то рокотали, то стихали. Нудно, надтреснуто тренькал колокольчик… И всё это — из-за какого-то греха и какой-то истины.

Нельзя сказать, чтобы в высшее никто уж вовсе не верил. Но до недавнего времени, пока оставались доступны особенные «книги городов», люди утоляли жажду странного, кланяясь книгам и благоговейно всматриваясь в страницы, где для каждого видна особенная истина, близкая именно ему. Увы, три сотни лет назад багряный бес Рэкст вздумал извести книги. В точности никто и не помнит, верно ли это… но слухи еще живут, и они именно таковы.

Три сотни лет… так много и так мало! Все это время кто-то прятал уцелевшие книги, а кто-то предавал и выдавал прячущих и обретал порой золото, а порой смерть.

Здесь, в Тосэне, в древней башне на Первой площади, вроде бы хранилась последняя дивная книга. Она и теперь лежит в комнате под самой крышей — так гласит уложение чиновной палаты. Вот только никого в ту комнату не пускают, чтобы не была украдена книга. А город тёмным, невнятным наитием сплетен и слухов ведает: нет книги. Давно нет… есть лишь ловкая ложь, и она — капкан для жаждущих знания, расставленный Рэкстом.

Никто из живущих не видел книгу! Сменились поколения, быль стала сказкой, небылью. «А прочти в книге города», — говорят теперь, намекая на то, что вовсе уж нельзя выяснить.

— Покайтесь, — гудел, плавился в жарком мареве, густой бас.

Процессия ползла, ослепительно белая, трепещущая тканями. Поблескивали медью окантовки барабанов, лучилась начищенная бронза колокольчиков. Стучали по мостовой твердые подошвы южных сандалий. Качались в такт шагам длинные, больше роста человеческого, тряпичные полотнища на палках — тексты главной книги новой веры, книги, не умеющей меняться под взглядом жаждущего, одной на всех, и значит — неоспоримо верной. Так полагали гости, явившиеся в Тосэн. И так, под барабанный бой и завывания чтецов молитвенных текстов, они намеревались вскорости стать в городе — хозяевами.

— Вы умрёте, грешники… вы иссохнете в зное смертном, — монотонно стращал бас.

Процессия приблизилась к площади, колебля марево чудовищного жара, истекая потом. Шаги мерно шаркали, дыхание раскаявшихся хрипело и булькало, — и вдруг передние ходоки остановилась. Барабан настороженно грохнул и затих. Задние ряды стали было напирать, но люди быстро осознали: на площади нет и клока тени — и устало расползлись, растеклись кляксами дряблых тел по теневой стороне улицы…

Ничтожной, слабой плотиной для толпы стал всего лишь старик. Он замер в устье площади. Такой жалкий, слабый… Старик опирался на палку, щурился и кряхтел — он будто воплощал собою тяготы греха и доказывал общую потребность в раскаянии. Но сам старик так не думал. И, вот чудо — он даже не вспотел…

— Ты, шелудивый пес Ом Сит Шино, — каркающим пронзительным голоском заверещал старик, прицеля костлявый палец в главу процессии, замершего от неожиданности. — Там, за морем, в краю пустынь и песков, ты был с позором изгнан из дворца мудрости, нерадивое отродье лени и порока. Ты не мог без ошибки повторить кряду и пяти знаков старой письменности. Ты, о ничтожество, рядом с коим и муха кажется верблюдом, на полотнищах сей нелепой книги уместил три дюжины грубейших ошибок! Тут, и здесь, и вот ещё…

— Мастер Ан, — шепотом ужаснулся «сиятельный столп» новой веры. — Вы? Здесь? Как же… Но я…

— Истина тебе открылась? Тебе? Когда же такое стряслось? Когда ты валялся пьяным в сточной канаве или же когда тебя охаживали оглоблей, застав с чужой женой? А то и другое прежде приключалось всякую ночь, мне ль не знать!

— Все же это вы, — окончательно смутился светоч веры. — Но, учитель Зан…

— В первом же слове на знаменах два изъяна написания, — верещал старик, сжав мелкие бессильные кулаки. — Ничтожество! Бездарь! Жируешь, обманом приманивая золото? Вера, как же… всегда она — бараний плов для избранных и сухие кости для прочих. Вера? Понять бы, как это вы явились сюда вместе с жарой, уж не ваша ли в том вина, что город подобен пустыне? Мой дар в смущении, я чую подвох и я намерен в нем разобраться. Дай-ка пощупаю полотнища, весомы ли слова?

— Уберите старика, без суеты, — тихо велел тщедушный человечишка, занимающий скромное место в хвосте процессии.

Три могучие фигуры в рубищах слитно сунулись вперед, разгребая толпу — как купальщики ряску в стоячем пруду.

— Суд чести, — вдруг выговорил старик отчетливо и спокойно. Его желтый, кривой палец в кляксах чернил нацелился в настоящего хозяина процессии. — Ты, тварь мерзкая! Нет в тебе веры и нет покаяния. Хуже, я не ощущаю в тебе и человечьего начала. Но я готов принять даже и смерть, если мои слова далеки от истины. Вот что я чую: ты — причина зноя и исчадье лжи!

— Истинно так, в городе жарковато, — насмешливо прошелестел тщедушный. — Грешник безумен, он сам возжелал смерти. Суд чести? Нобы всех мастей отдыхают в тени дальних поместий, опасаясь, как бы им не напекло голову.

— Мне напекло голову.

Рядом со стариком проявилась фигура — будто из жаркого марева соткалась. Зеваки в тени даже глаза взялись протирать: не было никого мгновение назад на всей широкой площади — ни души, ни тени! И вот уже стоит воин. Вроде бы голос его возник даже раньше, чем стало видимым тело.

— Я ноб алой крови, и я слышу всем даром своим в словах достойного синего ноба Монза истину без изъяна, — алый улыбнулся, мягким движением левой руки сдернул с клинка убогие тряпичные ножны. — Такой редкий случай. Полноценная истина взывает к бою. Я счастлив.

Алый, как и большинство действительно сильных нобов этой ветви дара, выглядел бедно, но опрятно. Он был еще не стар, хотя в волосах уже отчетливо серебрилась седина. Алый определенно прибыл в город не ради боя или развлечения — длинная сабля с очень малой кривизной лезвия была всего лишь деревянной копией с фамильного оружия.

Три рослых наемника хозяина новой веры, в первый миг дрогнув при виде врага, продолжили пробираться сквозь густеющую толпу. Нет большой угрозы, решили люди тщедушного.

В руках у каждого наемника будто по волшебству возник клинок, прежде ловко спрятанный под рубищем. Трое зашагали быстрее, обмениваясь жестами, распределяя роли в предстоящем бою. Коротком и простом! Ведь алый один, его оружие — жалкая подделка, его возраст — прилично за сорок…

Тщедушный человечек, вздумавший вытопить из жары и людских страхов новую веру, резво подобрал края одеяния и юркнул в щель ничтожной боковой улочки, и сгинул без следа. Даже марево жары не колыхнулось… Так что, когда трое с ревом налетели на пожилого ноба, толпа созерцала бой, не сомневаясь в его исходе… Вся толпа, кроме подлинного зачинщика спора. Он-то знал об алых куда как много!

Деревянная сабля встретила удар стальной — и выдержала, проведя чужое оружие косо, стесав хрусткую щепу с лезвия, заполированного во многих тренировочных боях.

Колено алого смяло лицо самого наглого и торопливого наемника, и никто не успел понять, как и когда ноб нагнул врага, чтобы плющить его лицо в месиво крови и костного крошева.

Раскрытая ладонь алого выбила дух из второго наёмника. Ребра крепчайшей грудной клетки загудели, как барабан, спружинили — и подались, с треском ломаясь.

Алый шагнул под удар третьего бойца, потерявшего врага из виду. Свист обозначил движение смазанного, невидимого в полете деревянного клинка — и сталь жалобно звякнула, ломаясь…

Бой иссяк. Он весь для зевак был — вспышка света и свист клинка… Мгновение, даже рассказать не о чем! Алый сразу остался единственным бойцом на площади, где вскипел и иссяк бой чести. Бой исчезающе краткий, как жизнь дождевой капли на раскаленной сковороде.

Деревянный клинок дробно запрыгал по мостовой, брошенный без внимания. Алый снова вспыхнул светом и сразу оказался у границы улицы и площади. Он заслонял собой старика, и бережно, как ядовитых змей, держал за древко две стрелы, пущенные кем-то очень ловким издали, с крыши.

— Что б тебе дома посидеть в такую-то погоду, — буркнул алый. Брезгливо переломил и уронил обезвреженные стрелы. — А не явись я за своим заказом?

— Так не готов твой заказ, — удивился старик.

— Хм… мне сказали иное, и советовали спешить. Мол, ты снова надумал странствовать и завтра уходишь из Тосэна, — удивился алый. — Ладно, разберемся. Ан, Зан — это что, тоже твои имена?

— Давно их не слышал… даже звучат странно, как чужие, — старик охотно позволил поддеть себя под локоть и побрел вниз по улице, сквозь толпу, которая трепетала и таяла перед алым нобом, буквально испарялась… — Как ты, как сын?

— Я все так же, а мой малыш подрос. Видишь, уже доверяю ему фамильную саблю, — в голосе алого ноба зазвенела гордость. — Сэн растёт толковым, и сердце горячее, и руки работящие. Остался дома, чинит крышу… жаль, я опять не познакомил вас.

— Жаль, — кивнул старик. — Но не беда. Мне покуда мил этот город. Тут… дышится.

— Скажешь тоже.

Они брели по улице, говорили и улыбались — знакомые, которые не виделись давно и вряд ли скоро повстречаются опять. И оба вроде не помнили, что только что стояли под смертью. Для алых она — не враг и не друг, всего лишь тень, которая всегда рядом с воином. А для синих нобов, знатоков слова и хранителей памяти, смерть и вовсе — невидимка. Верно сказал тщедушный: некоторым от рождения будто голову напекло…

Создатель веры, кстати, уже добежал до городских ворот, быстро их миновал и зашагал прочь, невнятно бормоча на наречии, чужом для этих мест. По жестам и выражению лица понятно одно: зол и ругается. Так он и брел, морщась и шипя, скалясь и вздыхая… пока его не окликнули.

— Кукольник, тварь дрожащая! Кто тебе позволил лезть на мои земли? — медленно выговорил бес Рэкст, поднимаясь в рост и лениво потягиваясь.

Рэкст устроил засаду в тени усохшей березовой рощицы. И сейчас, когда багряный бес спускался со взгорка к дороге, кроваво-алые искры текли по его волосам все обильнее, так что постепенно вся голова запламенела яростью.

— П-приказ, — тщедушный замер, опасливо глядя на Рэкста. — Её приказ. Испробовать тут, в четвертом царстве, веру. То есть ре… религию. Раз в полвека так и делаю. Не рычи! Я доложу: еще рано, но уже скоро. Ты…

— Мы с тобой зовёмся бессмертью, поскольку не знаем предела своих лет, — прошелестел багряный бес. Он улыбнулся ласково, но взгляд полыхнул отчаянной рыжиной, выдавая настоящее настроение. — Ты знаешь, что я высший хищник. Но ты явился сюда. На мою территорию! Ты, каменное уродство первого царства. Ты, гнусь, вечно жаждущая стать у людишек богом. Ты, знающий, что меня, хищника третьего царства, они всяко будут бояться сильнее, с верой или без нее. Это моя земля!

— Но…

— Я вытянул карту палача, когда королевой был создан новый порядок. Ты явился сюда, к палачу, потому что ищешь смерти? — еще ласковее спросил Рэкст, облизнулся и стал подкрадываться к собеседнику, широко раздувая ноздри. — Тогда выбор пути хорош. Я зовусь у людишек граф Рэкст, я проклят быть здесь, среди них. Я посажен на цепь и служу. Но это моя территория! Моя! Только моя! Даже ей с её картами, властью и иерархией не изменить мою природу. Ты видел метки? Ты чуял метки, каменная задница? Ты пересек мои метки!

— Твоя земля, кто бы спорил… я же хотел по-дружески, без обид, — залепетал тщедушный, пятясь и икая. — Исчезаю! Исчезаю…

Рэкст взрыкнул и метнулся вперед, незримый для людского глаза, стремительный. Когтистая лапа прорвала грудину Кукольника со звоном и скрипом. Прошила насквозь — и замерла, оставляя тело корчиться нанизанным на локоть… Рэкст вторым рывком выдрал свою руку из тела врага, отшвырнул его и взвыл победителем.

Тщедушный сник мешком у дороги. Но вот он дернулся, по спине прошла конвульсия — и неотличимое от человека существо стало вставать, противоестественно живое, с зияющей дырой в ребрах. Дыра постепенно затягивалась, тщедушный хлопал себя по рубахе, всхлипывал, стряхивал песок и пыль — то, во что превратилась омертвевшая плоть.

— Тварь дикая, — бормотал тщедушный. — Я доложу ей.

— Мнишь себя богом, погоду портишь, — усмехнулся багряный, и его волосы стали терять яркость. — Боги не жалуются. Убирайся. Тут все — моё.

— Так в том-то и дело! — взвизгнул тщедушный. — Куда ни сунься, ты уже был там и отметил место, как своё.

— Будешь драться за право передела?

— С тобой? — икнул Кукольник. — Нет уж… исчезаю. Мою работу можно делать и по-тихому.

Он действительно растворился, воспарил маревом в горячее бесцветное небо…

Рэкст вернулся в тень рощицы и снова принялся ждать. Его взгляд темнел и делался то ли карим, то ли болотисто-бурым с прозеленью — кто скажет наверняка? Кто посмеет взглянуть вблизи и пристально? Волосы беса потрескивали и теряли багрянец, но их всё ещё перебирал незримый ветерок непокоя…

Когда от ворот ударил конский галоп, бес Рэкст уже выглядел вполне человеком. Он равнодушно прищурился, без азарта презирая и этого исполнителя из своей свиты, одного из многих, готовых служить бесу за его золото, за свою причастность к окружению сильного.

— Мы воспользовались помощью советника, — смущенно лепетал гонец. — У нас не было времени и полного понимания… прошу прощения. Он смог вывести на площадь нужного человека в указанное вами время.

— Советник хорош, жаль, пока он не мой, — прижмурился бес. — Втащил в игру алого упрямца. Тонко, мягко, ненавязчиво… Что он запросил в оплату?

— Раздела интересов. Отсрочки для перемен в правах нобов.

— Как обычно, на два года? Допустимо… Тот синий ноб, книжный опарыш Ан Тэмон Зан. Помню его, как же… Присмотри. Прежде он был под приглядом? Какое имя он взял в княжестве Мийро? Числится нобом или же нет?

— Н-не могу вот так сразу… Умоляю простить, я выясню.

— Плохо, — в голосе беса проявилась ласковость. — Исправляйся, пока не стал уж очень заменим. Да, сегодня сходи и закажи старику список с книги. М-мм… «Сорок стратегий». На языке подлинника, старая стилистика султаната Каффы, обязательно с цветочными орнаментами и лозами. Заранее купи и отдай ему для отделки переплета тигровый глаз и сердолик. Он поймет, кто заказчик. Пусть вспотеет. Не торгуйся. Когда назовёт цену, заплати вдвое против запрошенного. Пусть злится, червь щепетильный. Скажи, хозяин сам заберет заказ. Проследи, как примет новость. Если у него есть то, что я ищу, он насторожится. Да: алого под опеку. Кукольник… он по-пустому мстителен. В отличие от меня, именно мстителен. Так что алого — под опеку. Предложи ему службу. Трижды.

— Он же из рода Донго, сами знаете… Он откажется, — смутился гонец.

— Тогда будет сам виновен в том, не знаю в чём, — зевнул бес. Подставил лицо солнцу и улыбнулся. — Ну вот, с засухой мы покончили. Каменный ублюдок ушел, и гроза ломится в гости… Я доволен.

Глава 2. Золотое лето

«Насколько я могу судить по записям чиновных палат, сами эти палаты распространились повсеместно в последние две-три сотни лет. Прежде они были привычны вне нашего княжества, за горами, за Великом морем, в Онской империи, составленной из множества уездов.

Определенно, враг моего мира, готовя новую волну бед, решил наделить чиновный люд особой властью в каждой земле, при любом правителе. Он удобен — чиновный люд. Выделившись над прочими, некогда скромные переписчики и толкователи ныне творят закон, а вернее, исправляют его по подсказке. Кто шепчет им в уши? Не ведаю… Но нельзя составить записи единообразно, не имея образца! Теперь и за морем графы и бароны, и у нас чиновники девяти рангов. У них ограничено обучение чтению, у нас тоже. У них приказано именовать знатью всех, кто имеет дар крови или же дар от правителя — титул, земли, ранг. Будто одно равно другому! Будто дар крови — не долг перед людьми, а выгода для самого ноба…

Все перепуталось, и, сплетенное неловко, оно трудно приживается. Неразбериха растет, что на руку загадочному злодею и помогает дальше уродовать устои под видом их исправления. Нас приучают не смотреть в небо, не считать звезды, не любопытствовать… и не вносить нового при переписывании книг.

Ученые — у этого слова был исконный смысл, обозначающий людей, всю жизнь пребывающих в поиске нового, в неустанном труде ума. Ныне учеными именуют чиновников пятого ранга, опытных в толковании закона и громком чтении с выражением…

Наш мир еще недавно был полон живых чудес, помогающих обнадеженному сердцу биться громче. Но книги городов сделали недоступными, якобы после попытки кражи нескольких. Нобы утрачивают силу крови, растворяясь в титулованной знати. Особенные дары крови превращаются в небыль один за другим.

Уже никто не верит, что поэма о соловье и розе описывает деяния подлинного белого лекаря, а не рассказывает волшебную сказку… Что слух чести способен распознать самую тонкую фальшь в сказанном, а слово летописца имеет вес. И синий ноб вроде меня знает этот вес, даже не открыв книги…

Но пока не всё утрачено! Я гостил у нобов белой ветви, достойных именоваться исконной знатью. Они верят в свой дар и учат наизусть старинную поэму, и хранят её список не ради украшения полки, а для сбережения тех самых слов. Особенных для рода, пусть теперь некому сказать их в полную силу. И книга та — полновесна…

Ан Тэмон Зан, книга без переплета

— Сенокосец, сенокосец, держись за палку, а то ветром унесет! — прокричали из-за угла и, конечно, бросили палку.

Ул проследил её полет и чуть нагнул голову влево. Острый сучок прочесал волосы, заправил за ухо, не касаясь щеки. Никто в Заводи не умеет так уворачиваться! У остальных, полагал Ул, просто нет возможности постоянно выверять навык.

Кто придумал дразнилку, неизвестно. Зато ссадина отметила памятное время первой обиды… Ул тронул шрамик. Мгновенно ощутил, как колыхнулось воспоминание, оживляя и вплотную придвигая ту раннюю осень, первую его осень в Заводи.

Красные лодки листьев плыли в ночь. Он сидел на мостках — невесомый скелет в просторнейшей рубахе, пугало-пугалом… Он промывал свежую рану, и пальцы дрожали от обиды, которая больнее удара. В груди щемило. Казалось, что сам он такой же лист осени. Он лишился родной ветки-семьи, уплыл в ночь, и нет в памяти прежнего. Высохло… Отломилось, как черешок. Где родная ветка, есть ли ей дело до утраты листка?

В первое лето Ул много ел и не поправлялся, хотя кости быстро, резко вытягивались в длину. Так прошел месяц, второй… Худоба — мама Ула призналась недавно — к раннему сенокосу того года сделалась окончательно жуткой. Детский скелет, шатающийся под всяким ветерком — неужто живой, не привидение? — нагонял уныние и страх на соседей. Тем более, в ребенке было странно всё. Ул вызнал: сперва он лишь ныл и агукал, но скоро начал говорить связно, по-взрослому. Вмиг усвоил имена и прозвища жителей, их норов и привычки. Пристрастился к рыбной ловле. Окреп. Ближе к осени помог старому Коно смолить днище лодки и не был изгнан за бестолковость. Без маминых подсказок, наблюдая, выучил травы, самые главные для лечения нарывов и ссадин.

Первая ссадина от брошенной палки показала: да, он окреп, но так и остался чужим для Заводи. Странным: тело из невесомых костей, во взгляде — вечный голод и еще нечто вроде тени презрения… хотя это не презрение, а неуместная брезгливость к еде. Непроходящая тошнота…

Мама Ула переживала, плакала. Больно ей было всякий день и за эту худобу сына, неизбывную, и за косые взгляды, и за дразнилки и глухое неприятие найденыша Заводью. Взрослые осуждали молча: оборвыш, пусть как угодно выглядит, лишь бы не лез на глаза. Малышня донимала злее, так и липла. Пока Ул оставался слаб, синяки не переводились. Когда выяснилось, что силы в невесомом теле накопилось больше, чем кажется на вид, Улу и это вменили в вину. Повадились дразнить из-за угла. И вот, нашли способ усилить оскорбление: бросили палку, впервые крикнули про сенокосца — паука, состоящего целиком из тончайших нитяных ног.

Прошло время, и теперь палки свистят мимо! Ловкость чужака в уклонении оскорбляет бросающих, а его нежелание швырять палку или камень ответно — и вовсе доводит до бешенства. Но дети не унимаются. Они ведь слушают старших, и те тоже — не унимаются, перемывают косточки и паучку, и его названой маме…

Рогатая палка запрыгала по дороге и замерла, уткнувшись в забор.

— Сенокосец… Косить не пробовал, сгребаю уж всяко лучше крикунов, — буркнул Ул, удобнее перехватил корзину и поволок дальше, шепнув: — Косят взрослые.

Это было важное замечание — о возрасте. Ул много раз пытался посчитать или угадать: сколько ему лет? По росту если, так в первое же лето он сделался не ниже сына мельника, то есть годным на все четырнадцать. Правда, Ул тогда сутулился и сгибал ноги в коленях, то ли желая спрятать нескладность худобы, то ли помня прежнюю слабость… По уму и сноровке в работе он и вовсе взрослый!

Четыре года минуло с ночи, когда мама выловила его из реки. Растрепанная корзинка по-прежнему припрятана в сарае. Плетение незнакомое, работа тонкая. Пеленки тоже особенные, невесомые, и еще сохранился витой шнур с золотой искоркой. Матушка Ула никогда не скрывала от найденыша историю его появления в Заводи, не набивалась в кровную родню. Но как ее еще звать по совести? Она из воды вытянула и отстояла, ведь всякое говорили, а она не обижалась и сына в обиду не давала, насколько умела.

Никто не искал корзинку с потерянным ребенком. Получается, правильно забылось прежнее? В первую осень, когда щеку порвала та палка, казалось: надо найти прошлое и взыскать с неведомой кровной родни за свою боль. Потом была вторая палка, и третья, и наконец та, с которой Ул перестал вести счет. Научился уклоняться. Боль ссадины остыла, обида на свое беспамятство подернулась ледком давности, как вода у мостков.

В зиму мама Ула болела, кашляла. Он сидел рядом и перебирал сухие шуршащие травы в тряпицах и коробах. Тогда и стало понятно: незачем искать прошлое! Он здесь нужен, и здесь ему есть место. Полезное. Важное.

Снова и снова приходили весны, даровали Заводи вдоволь дождей и тепла. Ул научился не только уворачиваться, но и ловить палки. Повадился громко благодарить за помощь в сборе хвороста. А, поскольку злыдни отчего-то помогать опасаются более, чем вредить, такой ответ их обижал до слез. С нынешней весны стало еще занятнее: палки теперь кидают друг в дружку все дети, завидно им, что «серый паучок» ловит, как никто другой. В Заводи прибавилось ссадин на пухлых детских щеках. Рассерженные мамаши нехотя бредут к Уле за мазями и норовят заодно укорить травницу, обвинить в дурном воспитании найденыша.

— Хэш Коно, я принес рыбу, — выдохнул Ул, опуская тяжеленную корзину и заодно кланяясь.

— Не пойму, вежливый ты или из вредности так держишься, — отозвался Сото, старший сын лодочного мастера. — Иди ты… хэш Ул, покуда я добрый.

— Могли бы кинуть в меня во-он тем подарочком, — широко улыбаясь, посоветовал Ул, присмотрев у стены роскошное дубовое полено. Такое способно гореть и давать тепло так же долго, как огромная, в рост Ула, охапка бросового хвороста.

— Может, кинуть ещё и копченым окороком? Ох, нахальный ты. Полено ему отдай. Непрошенное. Без благодарности. Угрей принес?

— Да. Все крупные, из серебряной породы. Все ночного вылова.

— Тебя однажды утопят, — вздохнул сын лодочника, покосился по сторонам и заговорил тише. — Не знаю, как ты ловишь, что за способ. Но впредь не хвастай.

— Так я никогда…

— Именно. Только мне носи, и обязательно прикрывай бросовой плотвой, — строго велел покупатель. — Вид твой едва терпят. Прознают, что еще и добычлив сверх меры, не простят. Безденежную удачу люди способны перемогать, но серебряные угри — удача денежная. Приключись неурожай, кого назовут виновным? О мамке подумай.

— Да, хэш Коно.

— Еще раз назовешь наследником, прибью, — пообещал старший сын лодочника. Прищурился. — А поймаешь? Оно тяжелое.

— Поймаю, дядя Сото.

— Вот, дядя Сото, а то расшумелся… хэш-хэш. Тогда уговор, — задумался Сото. — Если столько сил в тебе есть, чтобы поймать, ты годен косить, пожалуй. Отнесешь полено и дуй к опушке. Проверим. Второй укос вот-вот подоспеет, трава сочная, работники же повымирали будто.

Продолжая ворчать, Сото прихватил полено, примерился, морщась и неодобрительно изучая тощее, нескладное тело найденыша. Полено весомое, его бы надвое развалить, и затем еще надвое — самое то. Тяжесть изрядная, не дерево — железо!

По всему видно, сперва Сото хотел бросить бережно, в руки. Затем вспомнил о сенокосе, посерьезнел и метнул в полную силу, целя мимо головы. Поймать оказалось просто, но полено закрутило Ула. Пришлось выдирать добычу из воздуха, плотного из-за вложенной в бросок силы. Протанцевав с дубиной на вытянутых руках два круга, Ул наконец остановился, покачнулся — но удержался. Крепче обнял добычу, притиснул к груди. От дерева пахло сухостью зимней рубки. Кора сотней твердых ногтей впивалась и щекотала живот сквозь рубаху.

— Сунь в корзину, не то папаша увидит, возьмется свое «эй» кричать на всю улицу, — усмехнулся Сото. — И на опушку бегом, понял? Сегодня трава влажная, самое то пробовать. С непривычки.

Пока Ул танцевал с упрямым поленом, его улов оказался перевален в большое корыто, так что освобожденная корзина кое-как вместила новый груз, топорща бока и похрустывая прутьями. Домой Ул не бежал — летел! Только и успел на ходу поддеть ногой две палки-дразнилки, чтобы и их осенью использовать с толком, превращая чужую злость в печное тепло.

Мама долго любовалась поленом и хвалила за ловкость. Узнала о новой работе и вовсе расцвела. Украдкой сунула в узелок кроме хлеба творог — у кого выпросила? Проводила, от порога махая рукой. Ее взгляд ложился теплом на кожу и чуялся даже тогда, когда домишко скрылся за поворотом.

Думая, как следует выглядеть отцу, Ул всегда избирал за образец Сото. Тот хвалит редко, ведь он слова ценит недешево. Сам крепкий, сила за ним есть, и теперь еще и звание хэша прибавилось. Но Сото работает как прежде, ловко и даже зло. А иной в нем злости нет, и лени нет. Виданное ли дело, чтобы состоятельный человек сам пришел и маялся тяжким делом с утра — да за полдень, когда наемники спят в тени. Учил косьбе никчемного пацана. И ладно бы сел да покрикивал, нет: он две косы принес.

— Толку от тебя меньше, чем хотелось, — решил Сото, наконец объявив отдых. — Схватываешь быстро, ловкость завидная. Но веса нет. Не ты машешь косой, она тобой. Убьешься в полдня… Раз так, поставлю на неудобье, — Сото ткнул пальцем в заросли при опушке. — Там замах не требуется, зато ловчить надо во всю. Косу поищу, вроде была малая. Мы кормим работников на закате, и тебе кус причитается. От сего дня и далее, пока будем косить. — Сото усмехнулся в усы. — Или пока не сдохнешь. Сам напросился, сенокосец.

— Благодарствую, хэш Коно, — льстиво кланяясь, отомстил за дразнилку Ул.

Сото расхохотался, поддел обе косы и пошел прочь. Широкий, на рубахе всего-то одна полоска пота. В волосах золото лета, сколько его ни есть.

Ул растрепал узелок и добыл творог. Руки дрожали так, что самому смотреть неловко. Чудо, если Сото не заметил, до чего загнал ученика. А если заметил, тем более чудо, что ограничился мимолетным попреком. Слабых гнать надо, слабые делу — помеха.

— Серый паучок, — кривя губы, шепнул Ул.

Он знал, как звучат эти слова. Слишком хорошо знал и то, как смотрится сам, недотепа с приклеенным крепче имени прозвищем. В нем нет цвета, будто еще в реке тело заплело паутиной стылого тумана — да так и не отпустило. Волосы мягкие, не прямые, но вроде и без кудрей, всякий репей норовит свить в них гнездо. Кожа бледная. Даже лето не дает ей загара, жадничает. Глаза вовсе никакие, тень в них лежит. Ресницы длинные и тоже без цвета. Их толком не видать — но солнце не дает блеска взгляду… Как его такого мама Ула принимает? Ведь принимает, родной он для матушки, неподдельно.

Творог раскрошился в дрожащих пальцах. Кое-как подобрав по крупице, Ул облизнулся, вздохнул… Полежал еще, млея от жары и ощущая, как медленно, нехотя, судорога отпускает плечи и запястья, высвобождает спину. Встать было пока что трудно. Сдавшись слабости, Ул перекатился на бок и задремал.

Когда вечер залил речное русло розовым молоком, работник Ул явился за своим законным ужином, не хромая и не горбясь. И домой он шел уверенно. Мама даже смогла сделать вид, что ничего не замечает. Утром, правда, сунула под руку мазь и налила особенный взвар, глядя в пол и стараясь избегать разговора на обидную для сына тему.

— Ты бы погулял, — мягко посоветовала она, выбирая из корзины со свежим уловом мелкую рыбу и принимаясь ее чистить. — В верхние улицы сходи, даже вон — в Полесье. А что? Сходи-ка в лавку, правда! Оттуда нам заказ дан на лесную мяту с чабером. В обмен обещана соль, еще крупа в довесок.

Такое дело в иной день мама бы непременно исполнила сама. Когда в доме появился ребенок, она отвыкла крикливо набиваться на разговоры, пусть самые вздорные — лишь бы разрушить молчание. Но по-прежнему Ула любила опрятно одеться, сложить в красивую корзинку травы и пройти без спешки по улицам вверх, в богатую часть Заводи. Еще лучше — пусть и редко это удается — покинуть деревню и дойти до Полесья, села на торной дороге. Попав туда, матушка не спешила завершить дела. Она охотно гуляла по базару, где торгуют даже летом, где новостей много во всякий день, а незнакомые люди непрестанно селятся в постоялый двор или же покидают его, увлеченные неведомыми делами.

Сейчас мама великодушно уступала сыну праздник. Было неловко принять подарок и непосильно отказаться. Ул вмиг рассмотрел заготовленный с ночи короб с травами в углу, вскинул на спину и побежал, забыв и узелок с едой, и свою вчерашнюю полуобморочную усталость. Еще бы! Ему до Полесья удавалось добираться от силы дважды в лето.

Ул мчался через Заводь, не отвлекаясь ни на что, и предвкушал, как будет много времени там, в селе. Он все рассмотрит. Наконец-то, ведь обычно дел много, да и мама с её привычкой стоять и говорить, говорить… Отойти нельзя, она опирается на плечо. Ей важно, что она не одна, что есть это плечо, самое тощее в Заводи — но безропотно подставленное под руку. Родное.

Поле пробежалось как-то само собой. И взгорок, и роща. Впереди раскинулось узором Полесье, похожее на причудливый ларец с тонкими перемычками заборов и оград, с драгоценными, украшенными резьбой, теремами самых богатых жителей. И лошадки, отсюда игрушечные, есть у коновязи. И витает, дразнит запах яблочных пирожков и медовых пряников. Может, запах тот и ненастоящий, но сам лезет в нос, памятный по прошлой осени.

Однажды Ул видел близ Полесья чудо: пожилой, бедно одетый человек сидел у березового ствола и быстро, сосредоточенно водил пером по дешевой сероватой бумаге. Под пером оживали и расцветали окрестности. Картина, рожденная из однотонных штрихов, чудом получалась ярче и занятнее настоящего Полесья… Ул стоял за спиной у рисовальщика, затаив дыхание и плотно сжав зубы, чтоб сумасшедшее сердце не так трепыхалось у горла, чтоб вздохом не спугнуть чудо, чтоб не выдать себя и не быть изгнанным. А когда рисовальщик что-то почуял и начал оборачиваться — ох, как же Ул припустился бежать! После сам не мог объяснить, отчего… Кажется, он ужасно, невыносимо боялся, что создатель чуда скажет нечто вроде «сенокосец»… и волшебство разрушится, рассыплется осколками, которых уже не собрать.

С тех пор Ул всегда замирал на холме и смотрел на Полесье. Отсюда село было бы славно нарисовать. Только разве такое чудо поддастся всякому? Ул только смотрел. Это-то и ему можно.

Сердце билось все чаще. Солнышко улыбалось. Ветер тронул волосы, погладил по щеке, советуя: беги! Ул оттолкнулся от пыльной дороги кончиками пальцев — и полетел, ощущая себя настоящим сенокосцем. Невесомым, не привязанным к земле. Даже короб не отягощал того, кто стремится к мечте. До волшебного дня, когда Ул увидел Полесье нарисованным на листе, оно оставалось селом. Но теперь оно сделалось картиной — и Ул каждый раз сходил с ума и жаждал чудес, вступая в пределы этой картины! Он скользил по волшебному узору и замечал, как много в нем деталей, не уместившихся в рисунок, как богат живой мир…

Ул замедлил шаг лишь у первых домов. Побрел, загребая пыль босыми ногами, блаженствуя от каждого нового зрелища, от всякого звука. Полесье — дальнее, необычайнейшее место, край известного мира… И сегодня Ул допущен сюда один, на правах взрослого. Можно солидно кивать встречным, трогать воротины с узорно выпиленными навершьями. Щелкать ногтем по кованым петлям и рассматривать хоть каждый гвоздь! Двигаться все ближе к сердцу селения, бьющемуся шумом дел и праздности.

Конечно, сначала следовало исполнить поручение. Ул это понимал, ведь каждый шаг лишает его капельки ума и скоро — увы — безумие сделается огромным, оно раздавит рассудок! Тогда Ул забудет, зачем сюда отправлен, а после, очнувшись, испытает сокрушительный стыд. Как можно не выполнить поручение… А как унять жажду чуда, если вон — лошади, заседланные. Ул таких видел два раза за всю жизнь. Может, эти из службы хозяина белого замка, давшего имя огромному городу Тосэну? А тот город лежит посреди иного, вовсе уж неведомого мира. Тосэн невесть где, а лошади тут, можно потрогать их копыта и приобщиться к странствиям. Эти копыта ступали по каменным улицам…

Ул скрипнул зубами и отвернулся. Никаких копыт, не время. Лавка с травами: вон она. Надо постучать и надеяться, что люди еще не обедают. В большом селе днем не все лавки открыты. Это ж не Заводь, где рождаются, живут, торгуют и умирают на одном месте. Только лодочники видят мир. И это еще одна причина совершенства Сото — человека, который плавал аж в Тосэн, а то и далее. Лодки Коно ходят и вниз по реке до самого приморского Корфа, и в рукава. У реки есть такое — рукава.

— Что тебе? — неприязненно буркнули у самого уха.

— Мама Ула сказала, что травы… — начал Ул, краснея от ужасно детских слов и от того, что его подловили за мечтаниями, неловко и некстати.

— Сегодня, может, ещё есть в них польза, — прервал тот же голос.

Дверь скрипнула, Ул провалился в полумрак лавки. Ему в руку сунули мешочек и мигом выпихнули назад, на улицу.

— Вот плата. Отнеси травы в дом с золотой птицей на узорной ограде. Скажи: от хэша Номо с поклоном. Скажи, что исполнено быстро, как и было велено. Дом с птицей, по улице слева, не ошибешься. Бегом!

За травы воздали деньгами, Ул отметил и не успел удивиться, и не стал считать. Он и указаний не разобрал толком. Тем более не подумал: так лавочник сберег ноги и время своего посыльного. Ул шагнул раз, ещё, и ещё… Запутался в указаниях, озираясь, затоптался на углу улицы — и увидел птицу! Вся золотая, хитро вставлена в круг. А вне круга сплошной прихотливый узор лакированного дерева. Узор создан рукой, способной к волшебству, как у того рисовальщика. Ул охнул и прикусил язык, сморгнул от боли и пошел быстрее. Казалось невозможным: он бывал в Полесье дважды, а то и трижды в год, если учесть осенние торжища. Как же он не приметил восхитительное место? Хотя тут и лавок нет. Все на соседней улице, травяная вон — возле угла, потому и видно птицу стало почти сразу.

Пальцы дотянулись до узорного дерева и робко проследили завиток, второй. Очень важно показалось коснуться птицы в круге.

— Убери руки! Будут тут всякие нищеброды пылью мазюкать, — пробасили сверху лениво, в общем-то без злости.

Ул запрокинул голову и увидел над собой огромного человека в ярком и безумно дорогом одеянии, с настоящим оружием на поясе, затканном цветным и серебряным. При взгляде вверх казалось, что человек загораживает всё небо. Такой важный, что его слова — не обида. Сам-то Ул уж точно неба не занимал, знал свое место.

— Впусти, — вдруг прошелестел тонкий голосок.

Сказано было из сада, из-за роскошной ограды. Ул ощутил, как голова идет кругом от огромных, непосильных событий, вдруг скопившихся вокруг серого паучка. Тем более, великан ухватил короб за лямки, хмыкнул: «Птенец тяжелее!»… и понес Ула, удерживая на вытянутой руке, без всякого усилия. Плохо помнилось, как улица оказалась отделена оградой, как мир обрел запах свежести и цветов. Тень деревьев занавесила небо, а Ул всё смотрел вверх, на великана, несущего его в неведомое. Огромная рука разжалась — и Ул рухнул в траву.

— Зачем? — прогудел великан, глядя вниз и вперед, вовсе не на Ула. — Матушка ваша осерчает.

— У него пальцы тонкие, как мои, — отозвался тот же голосок.

Ул оторвал взгляд от великана. Хотя это было трудно, тот так и приклеивал внимание — яркий, восхитительный. Опустив голову и ощущая новое головокружение, Ул заметил хитро постриженные заросли зелени. Цветы — огромные, ничего подобного им не растет в лесу. Белая ткань с кружевом по краю: натянута, как крыша сарая, в два неравных ската… В тени полога установлена узорная кровать из сплошных невесомых деревянных завитков, выкрашенных яркими красками. Одеяла, подушки, кружева… Наконец, Ул рассмотрел и девочку, лежащую на груде подушек. У девочки было очень бледное лицо, темные волосы крупными кудрями, ленты… Покрывало почти до подбородка. Поверх видна одна рука. И пальцы не просто тонкие — они прозрачны.

Ул недоуменно поднял свою руку и усмехнулся: оказывается, если найти, с кем сравнить, он совсем не тощий. Только сейчас это больнее, чем бросок палки — быть здоровым.

— Ты кто? — спросила девочка. — Я думала, только меня зовут тенью. Мама всегда говорит: от Лии одна тень осталась.

— Я Ул, принес травы. Сказали… сказали в дом с золотой птицей. Значит, сюда, — слова выговаривались сами собой.

— Мне, — улыбнулась девочка. — От них иногда становится лучше. Я даже хожу. Если свежие и сразу заварить, то мне радостно. Я прошу свежие, но этот, в лавке, шлет сушеные. У тебя свежие?

— Он заказал сухие, — поник Ул. Подумал и добавил: — Но травы не редкие! Могу сбегать до леса и поискать. Тут рядом.

— Правда рядом? — девочка посмотрела на великана. — Ты впустишь его опять? Скажи маме, тогда я, наверное, соглашусь обедать. Мне интересно, а бывают ли тени, которые быстро бегают и много едят?

Ул выскользнул из лямок короба, покосился на великана — тот кивнул и жестом велел торопиться. Куда делись улицы и как удалось пробежать через поле, не заметив, — все это Ул с удивлением подумал, уже падая на колени у опушки. В легких горело, перед глазами плыли искристые огни. Мир сделался зыбким и ненадежным, через него только что получилось проскользнуть, будто он занавесь в дверях: двигайся боком сквозь щель, и не потревожишь ткань…

Под рукой мялась и пахла мята. Ул стряхнул рубаху, сгреб мяту с корнями и сунул в ткань. Набрал ещё — место попалось удачное, богатое. Запах вился в горячем воздухе и вёл, тянул вперед и влево. Там томился, потея едва заметными глазу бисеринками, чабер. Ул и его безжалостно, без разбору, смял в охапку с прочим разнотравьем. Сунул в рубаху, набив её травой плотно, щедро — и помчался в обратный путь. Теперь он видел дорогу, считал заборы и искал золотую птицу. И вмиг понял, до чего устал, лишь привалившись голым плечом к ограде.

— Уже? — в голосе великана гудело недоумение.

Перехватив тощее тело поперек, страж богатого дома внес запыхавшегося Ула в ворота, оттуда потащил через двор в деревянный добротный сарай.

Ул рухнул на лавку. Проследил, будто со стороны, как великан тычет пальцем в сложенные стопкой вещи, велит вымыться и переодеться. Как верить в происходящее? Как? Великан помогает, трёт чужаку спину и дерёт волосы расческой, ворча о прихотях больных, которые ум растеряли и невесть кого тянут в дом.

Наконец, Ул смог собрать себя воедино. Поверил: это происходит с ним, взаправду! Вот великан вцепился железными пальцами в плечо и потащил обратно через двор. Поклонился женщине, наблюдающей с крыльца. Ул задохнулся: вся в каменьях и золоте, красивая.

— У него блох нет? — женщина жалобно поджала губы. — А вшей? Ты проверил? О нет, что я допускаю… эй, ты! Велю удавить, если Лия не станет кушать.

И Ула потащили дальше, в сад… Девочка теперь не лежала, а сидела. Ей подвинули стол. Перед ней уложили на огромный поднос вымытую до блеска траву, всю, что приволок в своей рубахе Ул.

Прозрачные пальцы перебирали стебельки, щупали, терли.

— Разная, — шепотом удивилась Лия и улыбнулась. — Я просила заварить всю и сразу, но мне твердили, что это сено. Ты умеешь выбрать?

— Высохнет, будет сено, — пообещал Ул. Быстро нащупал годные стебли, обобрал полезные к делу верхушки, отбросил отцветающие и попорченные сухостью листья. — Мята. Чабер. И можно еще брать такую травку, от жара и слабости. Ну, и эту — от всякого ущерба, синяки там, ссадины… разное. А в этой покой, с нее спится хорошо. Не надо всё вместе мешать. Соединять травы в сбор — это и есть труд травника. Мама умеет, я только пробую. Но я знаю разные сборы. Такой на ночь, а тут дневной. А прочее просто сено… кроме запаха нет в нем особенной пользы.

На подносе образовалось три горки трав. Ту, что Ул приготовил для дневной заварки, сразу забрал великан. Он пообещал, строго глянув на Лию, что скоро доставят обед и ушел.

Ул остался стоять у стола, не смея шевельнуться. Тишина висела плотнее тумана по осени…

— Сорви цветы, — попросила вдруг девочка. Показала: — Те, и вон те… ещё, ещё больше. Охапку. И те. И вон те. И те тоже! Неси сюда. Сядь, подвинь стул. Закрой глаза.

— Тебя все слушаются? — выговорил Ул, исполнив указания и глядя на свои руки, крепко зазеленённые, пахнущие цветочным соком. Потом он закрыл глаза.

— Не знаю. Вроде, никто… разве вот ты. Прочие слушаются матушку. Не подглядывай!

— Щекотно.

— Ты странный. Издали кажется, что у тебя руки тут тоньше моих. Но ты сильный. Только совсем тусклый.

— Меня дразнят серым паучком.

— Меня не дразнят, — смех Лии походил на кашель, тихий и совсем не веселый. — В глаза не смеют. Но я же знаю, всё знаю. Они ждут, когда я умру. Они служат матушке и им интересно, будет она плакать или нет. Она не будет. Нельзя, чтобы видели. Ты понимаешь? Ты давно такой худой?

— Всегда.

— Я сегодня хотела мяту и ты принес, свежую. Мне стало лучше, но я не так глупа, чтобы всё списать на мяту. Ты… заботливый. Если я попрошу ещё кое-что, ты принесешь? Не для денег матушки! Не потому, что она скажет: удавлю и всё такое.

— Принесу.

— Так и знала, — в голосе затеплилась улыбка. — Ну-ка, дайте зеркало.

— Ты всегда не одна?

— Думаешь, ужасно? Я привыкла. Они даже не подслушивают, им скучно. К этому можно привыкнуть. Если подумать, я на самом деле всегда одна.

— Лия, что за… — голос золотой женщины зазвенел гневом и сломался, как застрявший в полене нож. — Что ты делаешь?

— Можешь открыть глаза, — разрешила Лия, и, касаясь висков кончиками пальцев, повернула голову Ула. — Туда смотри.

Зеркала Ул видел несколько раз, одно было в доме у Коно, та еще диковина. Сейчас великан держал большое зеркало — такое Ул и выдумать не мог — совсем гладкое и ясное. В нем отражался летний день: весь, без искажений, мутности и струй. Посреди замечательного дня помещался сам Ул. Золотой от пыльцы, напрочь закрывающей кожу лица. Рыжий от другой пыльцы, густо нанесенной на брови. И волосы золотые! Как-никак, Лия извела на украшение «паучка» всю охапку набранных по ее просьбе цветов.

— Теперь ты не серый, — торжественно сообщила Лия.

Ул моргнул, потрогал засыпанную пыльцой щеку и улыбнулся. Над ним, как над цветником, жужжали пчелы. Две копошились в волосах, еще одна примерилась и села на нос, поползла, щекоча кожу, проверять, чем так вкусно покрашена бровь.

Дышать сделалось невозможно.

«Я теперь — рисунок. Волшебный!», — наполняясь жаром, осознал Ул. И еще подумал: ведь тот давний рисунок Полесья содержал целый мир, и всё равно он был меньше, чем настоящий мир…

Пчела жужжала и щекотала щеку. Мысли роились и жалили: как могло случиться такое — чтобы чудо вдруг обратили на тебя? Чтобы сам ты сделался — чудом… У Лии волшебные глаза. Такие теплые… И её прозрачные руки — они крылья. Они…

— Стоит признать, нам попался не худший ребенок, даже весьма кроткий, — поджав губы, сцедила мама Лии. — Эй, ты! Изволь в таком виде обедать, ей нравится. Разрешаю сесть туда.

Женщина развернулась и удалилась, напоследок жестом перечеркнув ворох цветов, использованных для детской шалости. Ул по-прежнему заворожено смотрел на себя в зеркале. Никогда, за все осознанное бытие, он не был так нелепо и беспричинно счастлив. Впервые лето растопило лед серости, застывший проклятием вокруг младенца, брошенного в реку. Преданного, ничейного…

— Цветочный человек, — позвала Лия. — Сядь. Будем обедать, я обещала маме. Ты много ешь? Досыта?

— По разному, и никогда не становлюсь сыт, — пожаловался Ул, хотя это была тайна. — Такое дело, я съесть могу много, только оно проваливается впустую. Иногда и вкуса нет.

— Сегодня ты будешь сыт, цветочный человек, — пообещала Лия. — Не смотри так, я в тебя не играю, как в куклу. Я просто… сегодня живая. Это со мной случается редко. Не мешай, хорошо?

— Со мной такое вовсе — впервые. Говори желание, — напомнил Ул.

— После еды, — осторожно отодвинула срок Лия.

— Может, мне надо будет подумать.

— Хорошо, скажу. Хочу, чтобы в саду пела птица. Обычная, как в лесу. Понимаешь, весна кончилась, они больше не поют, а я… я боюсь, что уже…

Девочка замолчала и стала смотреть, как со стола убирают траву, как ставят на освободившееся место тарелки. Туман молчания выстудил лето… Лия заметила это и заговорила о саде и цветах. Но больше не упоминала ни словом свою мечту. Она толково, ровным тоном, рассказала о вилке и правилах еды, объяснила, что лекари из Тосэна велели ей кушать пророщенные зерна и орехи, хотя от одного их вида делается дурно. Что мясо еще противнее, тем более слабо прожаренное. А самый дорогой лекарь был ужасен! Он велел пить кровь, тёплую. Так Лия попала в Полесье, где можно без осложнений и кривотолков в любой день забить на заднем дворе скотину или нацедить кровь на бойне поблизости. От крови все время тошнило, Лия ослабла до того, что перестала вставать. Лишь тогда матушка, наконец, выдворила лекаря. Сейчас матушка увлечена поисками нового человека, готового врать ей задорого, что здоровье человек может купить — совсем как одежду или башмаки…

Тарелки наполнили. Ул старательно поддевал еду вилкой, как его научили. Получалось не очень, и он, украдкой озираясь на соглядатаев, стал брать с тарелки пальцами. Лия делала вид, что не замечает. Орехи и зерна оказались очень вкусными, от полусырого мяса тошнило, зато жидкий мед с незнакомыми добавками Ул выпил до капли. А после он сыто откинулся на спинку стула. Недоуменно свёл брови: он и правда сыт! Ему жарко. Хочется вздремнуть, на душе вроде и легко, но полёта нет. Сытые, оказывается, не летают — вес тяготит их.

— Ночь и ещё день, — сообщил Ул после долгого молчания. — Я сыт и плохо соображаю. Но так, да. Ночь и ещё день, скорее не выйдет. Доберусь в Заводь, после возьму лодку и уйду в камыши, а нужная пичуга днём не покажется. Затем ещё кое-что потребуется добыть, я так хочу, и оно верно, я чую. После надо дотащить добычу обратно.

— Мама? — не поворачивая головы, спросила Лия.

— Она тоже слушает? — поразился Ул.

— Оставила бы я дитя невесть с кем, — презрительно фыркнули из-за плотного полога зелени. — Лия, ты не высказывала капризов с весны. Хорошо же, я велю заложить коляску. Эй, гадкий мальчишка! Не смей запросить лишнего. И чтобы к полудню был тут, иначе шкуру спущу.

— Мама! — Лия поникла. — Он же поверит. Что он будет думать обо мне?

— Его дело ничего о тебе не думать, его дело знать своё место, — строго и холодно отметила хозяйка богатого дома.

— Одно условие, — встрепенулся Ул. — Я чуть не забыл, а оно важное. Птицу я добуду, но её надо отпустить перед началом осени. Только так.

— Почему же? — возмутилась золотая женщина.

— Не знаю… но так — верно.

— Я поговорю с матушкой, это будет исполнено, — шепотом пообещала Лия.

Она побледнела и безропотно позволила уложить себя на подушки. Праздник иссяк вдруг, в единое мгновение. Ул поднялся, подобрал короб и заспешил прочь из сада, в душе ругая себя последними словами. Девочка с прозрачными пальцами полагала, что до осени не доживет. Её мама промолчала после слов: «Это будет исполнено»… Она тоже думала о худшем… Не стоило выставлять условия, невесть откуда вспрыгнувшие на язык. Будто из засады! Да Ул сам не ведал, с чего упирался. Но сказанное взять назад — не готов.

Ранним вечером Ул вернулся в Заводь так, как и не мечталось. Он восседал в роскошной белой с позолотой коляске, запряжённой парой крупных коней. Правил конями великан, блистательный и страшный: от одного его вида вся детвора попряталась. Коляска вкатилась во двор большого дома лодочника. Сото сам вышел, недоуменно осмотрел гостей и пригласил великана отужинать, здороваясь с ним, как со знакомым и ничуть не опасным человеком.

— Хэш Коно, — не смея быть невежливым при чужих, выговорил Ул. — Одолжите мне для дела бадью, птичью клетку и длинный нож.

— Поешь сперва, все работники уже сыты, тебе мало что осталось. После бери, что найдешь из запрошенного, глянь вон в сарае, — разрешил Сото и отвернулся.

Как будто для него привычное дело — невесть кому и без пояснений выдавать самые неожиданные вещи! Ул быстро проглотил ужин, перерыл сарай и умчался…

Еще до зари Ул явился во двор Коно с добычей. Мама, истомившись ждать дома, тоже пришла и тихонько стояла у ворот. Она с гордостью наблюдала, как сын грузит с помощью взрослых работников в коляску заполненною водой бадью и бережно ставит на сиденье птичью клетку. Ул за ночь весь измазался в тине, иле и травяной зелени. Пришлось наспех мыться прямо во дворе и заворачиваться в мешковину, чтобы поскорее обсохнуть. Наконец, садиться в коляску — на пол, не смея пачкать и мочить подушек… И вот коляска тронулась. Ул удалялся от Заводи и знал, что чуть погодя в убогую лачугу травницы повалят гости, кто с поленом, кто с кринкой молока, кто с добротной тканью на полотенце. Еще бы! Серого паучка доставили из Полесья в золоченой карете и увезли обратно, как важного человека. При нем был вооруженный охранник. Немыслимое событие! Четыре года назад Ула и мечтать не могла, что от сплетен сама станет — отбиваться…

Ул уезжал, не радуясь своей случайной славе. Он был слишком занят мыслями. Даже лошади не возбуждали интереса.

Спину пробирала лихорадочная, крупная дрожь.

Ночью, завершив дела с ловлей подарка для Лии, Ул задремал, и тогда щеку погладил ветерок, в ухо шепнулось нечто лиственное, перед приоткрытыми со сна глазами краешком мелькнуло перламутровое видение — словно мотылёк оставил след пыльцы в тумане… Пойди поймай! Не проще, чем прибрать в ладонь падающую звезду: след есть, а звезды уже и нет. И дырки в небе, где место освободилось, не видать. Ул ночью потянулся к чуду — и в ладони ничего не осталось, только ощущение неосторожно разорванной паутины.

Лия лежала в саду, на той же кровати. Она казалась бледнее вчерашнего и кусала губы. Сердитая золотая женщина сменила платье на еще более яркое и навешала новые украшения на запястья, шею… Мать Лии соизволила лично влепить «негоднику» подзатыльник и старательно протёрла руку платком.

— Я жалею, что поддалась на каприз. Ей хуже, — в голосе звенели льдинки. — Отдай, что принёс, и убирайся.

— Вам придется немного подождать, я быстро, — пообещал Ул. Низко поклонился и добавил, упрямо не замечая гнева хозяйки богатого дома. — У меня уговор с другим человеком, с вами уговора нет. Для вас я не стал бы искать птицу. Простите.

— Да ты не паучок, ты тварь ядовитая, — опасно тихо выговорила золотая женщина, глянула на дочь, поджала губы и удалилась за плотную зелень вьющихся стеблей.

Ул огляделся, выбрал место и полез на дерево, попросил подать клетку и сам подвесил. Великан, вот уж кто не был равнодушен — помог, хотя вряд ли хозяйка одобряла его поведение. Затем работники богатого дома приволокли бадью и установили под деревом, в тени. Ул ещё раз оглядел сделанное и остался доволен. Поднял раскрытую ладонь, посвистел. Птаха спорхнула из клетки, в которой ещё ночью были выломаны два прута.

Птаха села на жёрдочку указательного пальца, и Ул плавным движением опустил руку, продолжая посвистывать.

— Мы знакомы давно, с весны, — сказал он, рассматривая птаху при свете дня и заново радуясь, как всё складно получается. Будто он вправду поймал на ладонь перламутр из сна. — Это зорянка. Лия, я пересажу её к тебе. Она не клюётся.

— Она ручная? — Лия порозовела от прилива радости, глаза заблестели.

— Не особенно. В её гнездо лез дикий кот, я прогнал. С тех пор мы не виделись. Птенцы уже улетели, я думал, трудно будет найти её, но мне повезло. Я сказал, что прошу вернуть долг.

— Тебя понимают птицы?

— Нет… то есть не знаю. Не думал. Одна вот поняла. Она, пожалуй, согласна петь тебе. В саду ей будет хорошо. Только не чини клетку, не пробуй удержать зорянку силой. Я почти закончил, — Ул покосился на сердито шуршащие вьюны зелёной загородки. — Лия, послушай внимательно. Даже… Закрой глаза, так правильно. Закрой и слушай. Так… ага… — Ул и сам зажмурился. Помолчал, выравнивая дыхание, и стал выговаривать слова в том ритме, что почудился в ночном ветерке. — Каждый день, пока поёт птаха, станет годом… каждый день, пока цветёт кувшинка, станет радостью… я бы желал дать много… но черпать допустимо лишь то, что есть в колодце… прости, если дар нехорош… его теперь не вернуть, слова сказаны.

Ул пошатнулся, сполз в траву, недоуменно моргая: день погас, тьма пала, и с ней пришла тишина, беспросветная. Сил в паучьем теле не осталось, ощущения жизни тоже. Затем стеклянно зазвенел голосок зорянки — и обморочная, злая тьма стала оседать, как кудель сугроба, из которого солнышко скручивает нитку весенней капели. Свет прибывал, тепло трогало кожу, взламывая лёд усталости. Ул уже понимал, что стоит на четвереньках, часто дыша. Он опирался в траву напряжёнными пальцами, локти дрожали, ходуном ходили. Пот заливал лицо, волосы прилипли ко лбу.

Сердце, запертое в клетке рёбер, — оно тоже птаха, ему на волю хочется, вот и бьётся, болит.

— Сладилось, — не веря себе, выдохнул Ул. — Ухожу. Простите, добрая хозяйка, я не желал вам перечить.

— Откуда бы найдёнышу из нищей деревеньки знать текст «Розы и соловья»? — теперь в голосе золотой женщины был чистый лед, студёный. — Чей ты подсыл?

— Какой такой розы? — без интереса спросил Ул, кое-как разгибаясь и начиная путь по саду, хотя от каждого шага его мотало, прикладывая ко всякому дереву. — Простите… уже иду. Ухожу.

— Читал сам, учил долго?

— Не умею читать. Простите, мне пора. Завтра сенокос, работы много, а я устал. Совсем устал.

— Сколько он запросил, Гоб?

— Сказал, так надо для Лии, более мы ничего не оговаривали, хотя я прямо спросил об оплате, — отозвался великан, поддел Ула под живот и забросил себе на плечо. — Если позволите, я отвезу его обратно. Он взмок и не стоит на ногах. Его колотит так, что и меня малость трясёт. И он совсем холодный.

— Как же мне понимать то, что я слышала? — матушка Лии вышла из-за зелёного полога и встала, гордо вскинув голову и неловко теребя в пальцах платок. — Эй, гадкий мальчишка, я не поверила в представление. Не смей больше шнырять близ дома, не смей выставлять условий. Я видела много таких, прикидывались блаженными, волшебниками. Со мной это не пройдёт, в тебе нет и капли благородной крови белых нобов-лекарей. А была бы вся их сила, и она такого не исполнит, проверено. Не видать тебе золота.

Ул смотрел сквозь слипшиеся пряди волос, щурился. Он не мог поднять головы, словно щека прилипла к плечу великана Гоба. Женщина — теперь Ул понимал отчётливо — напоминала ему старого Коно, она даже «эй» выговаривала похоже, с вызовом. Она, как и лодочник, не умела переступать через гордость. И терять не умела. И просить — вот это особенно. Так что сейчас у хозяйки богатого дома свободы осталось куда меньше, чем у птицы, запертой в настоящую клетку. Женщина делала все, чего не желала делать, и отказывала себе в проявлении настоящих мыслей и чувств. Спасибо ей, хотя бы промолчала, давая Гобу право воспользоваться коляской.

Скоро Ул оказался уложен на подушки, и не смог сползти оттуда на пол. Было странно подумать, что недавно он сам шёл по саду, пусть и шатался, но ведь — шёл… Неужели несколько слов из ночного сна могли так измотать? Непосильно пошевельнуть пальцем. Только глаза улыбаются солнцу, не щурясь и не упуская сияния радости. Он по-прежнему цветочный человек. Лия раскрасила его так основательно и от души, что серость больше не сможет вернуться. Никогда.

Кони отстукивали копытами дробь, и она была — музыка этого замечательного дня. Впереди сенокос, время сводящих с ума запахов, изнурительной работы и той усталости, которая не тягостна, потому что она следует за честно исполненным делом. Мама будет с гордостью провожать сына всякое утро. Сото не даст поблажки, как взрослому. Может быть, однажды о «паучке» подумает Лия, самое сказочное и невероятное создание в мире! И тогда снова на коже появится неприметный чужакам оттенок цветочной пыльцы… ей ведь не запрещали думать, так? Счастливое лето.

— Что со мной было? Чудо… — едва слышно шепнул Ул.

Он опасался спрашивать громче даже у себя самого, он боялся разрушить любопытством хрупкое чудо. И еще он боялся перемен… и жаждал их! Сейчас, вдруг, он осознал: без вопросов жизнь проста.

Горизонт стоит на месте, как приклеенный, если не задать себе первый вопрос.

Сам человек тоже от рождения надежно укреплен, как трава на корнях. Сезоны приходят и уходят, а трава цветет в дни радости и мокнет под дождями бед, чтобы снова пробиться из-под льда обстоятельств. Боль, невзгоды, праздники — все они не зависят от уверенного в своем покое человека, как погода не зависит от травы. Предрешенность деревенского быта сонная, по-своему удобная. Вытоптали траву? Выкосили? Так на то она и трава…

Признав за собой силу менять обстоятельства, приходится встать в рост. Задав первый вопрос, приходится сделать шаг. Решившись искать ответ, надо напрячь силы и толкать прочь горизонт… и обрывать по живому собственные корни.

Мороз дерёт по спине.

Дух вышибает сильнее, чем по весне — когда пришлось рухнуть из кроны старого дуба и лететь бесконечно, слушая хруст то ли веток, то ли ребер…

— Я тоже сделал чудо, — едва слышно выдохнул Ул, морщась и жмурясь, но не унимаясь. — Сделал его… Особенное. Не знаю, как. Не умею повторить. Но я — сделал?

«Я не забуду», — без слов пообещал себе Ул.

Даже если забыть проще.

Даже если спросить не у кого.

Даже если ответа и вовсе — нет…

Корни покоя оборваны. Первый шаг теперь неизбежен, и кто знает, что за тропа ляжет под ноги.

Ул приподнялся на подушках коляски. Глянул на крыши Сонной Заводи, уже заметные впереди, проследил блескучую гладь реки. Привычный мир казался особенно ярким. Он был родным, но вопрос, поселившийся в душе, вынудил смотреть на Заводь по-новому, видеть красоту золотого лета полнее.

Весь покой — трава… в сенокос она ляжет и высохнет.

Никакое иное лето не будет таким золотым и полным.

— Лия выживет, — одними губами пообещал себе Ул, отодвигая новый вопрос. — Навестит. Я ведь её цветочный человек. Я подожду. И тогда…

Бес. Постоялый двор у леса

— Вы просили доставить, — у самого плеча встал посыльный, после одного удачного поручения возомнивший себя частью ближней свиты. Бумаги он подал почти небрежно.

— Просил? Я? — промурлыкал бес. — Ты забавен.

— Вы приказали, — гонец смутился, отступил на шаг и мгновенно припомнил, что бумаги ему велели положить на край стола и еще строго уточнили: не подходить к бесу со спины и не стоять рядом.

— Однажды я всего лишь подумал вслух: «А что может записывать тот старый опарыш ночи напролет?». Дословно так. Досадно, что я помню больше, чем исполнитель… — Рэкст вздохнул. — Разве я желал, чтобы некто умыкнул дневники у старика и выставил меня — мелочным вором?

— Нет, но…

— Значит, возжелал без мыла влезть в… свиту, — ласковости в голосе прибыло, как воды в весенний паводок. Того и гляди, плотина покоя прорвется, и тогда… Но бес лишь принюхался и уделил гонцу косой взгляд. — Так, что имеем? Негодный вор и боец из средненьких. Смерти страшишься, боли вдвойне. И меня — втройне. Что ещё? Исполнителен, мстителен, жаден и склонен возводить стены, огораживая своё… воруешь у слабых. Выдохни, не пускай слюни. Для свиты ты не годен, слишком прост и неинтересен. А вот управлять имением или торговым делом — может статься. Счетоводу надлежит вникать в мелочи.

— Жизнь за вас…

— Не положишь, сбежишь до боя, знаю. Не зеленей. Сам рассуди: велика ли ценность у твоей жизни, чтобы её класть на весы? То-то же… пока что поезжай в Корф и собери отчет по торговле в княжестве Нэйво. Еще подробно изучи доходы города и рост порта. Да, в пути составляй всякий день лист относительно погоды и ветра, спрашивай о видах на урожай и о том, что было в окрестностях. Особенно меня занимают засухи и налеты саранчи. Если я не заскучаю, читая, ты в дальнейшем сможешь, пожалуй, считать и моё, и свое золото.

— Исполню…

— Мне решать, исполнишь ли, — оборвал бес.

Он отвернулся от гонца, быстро вскрыл непромокаемый чехол и углубился в чтение бумаг, добытых воровством.

«… много раз встречал слова, но не точное их толкование. Что есть «царство»? Не ведаю, однако же это понятие не тождественно стране или даже миру. Оно определяет некий свод природных правил, подвластных бессмерти одного из видов.

Мы, люди, если и знали прежде, то ныне не помним, сколько всего видов у бессмерти. Я насчитал три, вникая в обрывки древних текстов.

Первое царство порождает бесов каменного толка, однажды я прочел их наименование — горглы. Они сильны в непостижимых людям деяниях, меняющих сам мир — русла рек, пики гор и впадины морей, засухи и штормы.

Второе царство роднится с тем, что произрастает, будь то травинка или могучий дуб. Имя сей бессмерти мне неведомо.

Третье царство, к коему, по моему наблюдению, относится всем ведомый багряный Рэкст, сродни звериному. Иной раз, позволю себе признать столь странное, я, видевший Рэкста близко, помню о нем не только со страхом, но с состраданием… Худо, пожалуй, зверю в городах. Я видел пустынного льва, диковиной привезенного из-за моря в подарок князю. Видел его желтые глаза, тусклые от неволи. Иногда мне снится тот лев и я, ничтожный, просыпаюсь в поту и ощущаю горький вкус вины и боли, извечной вины и боли людской… мы отняли волю у мира, когда самонадеянно назвались его хозяевами.

Зачем люди воздвигли решетку первого зверинца? И отчего не унялись после, видя ошибку и чуя вину?

Книга без переплета, запись 317»

— Книга без переплета, — бес вроде бы улыбнулся, быстро пролистывая страницы и уделяя каждой долю мгновения, так что они мелькали крыльями чайки и шуршали, вроде бы разговаривая… — Старый червь занятнее, чем я полагал.

Бес сложил листки и ещё раз бросил взгляд на тот, что оказался заглавным, прежде чем упаковать все в чехол.

«Полагаю, я видел бессмерть первого царства. И суть сего создания нечеловечна настолько, что рядом с ним Рэкст кажется мне роднёй. Я ощутил на себе каменной тяжести взгляд того существа — горгла… Оно не ведает жалости, сострадания или же теплоты, создаваемой из биения трепетного сердца. Оно стремится упорядочить всё вокруг, и суть его — кристалл безупречный. Холодный, идеально заполированный, неизменный.

Верю, много мы могли бы узнать из книг городов. Верю, что созданы они именно сердцем людским. И больно мне сознавать, как велика наша утрата».

Бес усмехнулся, прижмурился и бережно перевязал чехол с записями кожаным ремешком. Опустил на стол и откинулся в кресле. Чуть погодя Рэкст прикрыл глаза — и в зале стало тихо-тихо… Гонец дышать, и то старался беззвучно. Вдруг бес заснул? Потревожишь, и прощай, мелькнувшая надежда возвыситься, пробраться в свиту.

— Откуда бы ему знать, как были созданы книги городов, если сам я вспомнил это теперь, вдруг, глядя на его записи… — прошептал бес так тихо, что гонец не разобрал слов. Чуть громче Рэкст добавил: — В письменах играют блики истины, которая однажды может обрести настоящую силу менять и даже отменять… — бес покосился на внимательно слушающего, а вернее подслушивающего, гонца. — Отправляйся в Тосэн. Навести переписчика, покайся в воровстве и с поклоном верни записи. Скажи, я велел. Еще скажи, что прятать то, что он прячет, бесполезно. Он видел лист той книги, один лист, но целиковый. Иначе не смог бы наносить знаки так, что я чую их… не глядя. Скажи вежливо: пора вернуть ценность, это мой первый запрос. Пока он вправе выбрать, кому вернуть — мне, сладкоежкам князя или псам канцлера княжества Мийро. Время выбора пошло, и оно иссякнет довольно скоро.

— Исполню… то есть приложу усилия.

— Далее твой путь ляжет на юг. Относительно Корфа, — бес порылся в кошеле. Он добыл монету, подержал золото в сведенных пальцах и отдал смятым, хранящим оттиск подушечки большого пальца. — Даю тебе знак до конца осени. Под него получи доступ к отчетам по казне Нэйво. Хочу знать, сильно ли разожрался хряк, поставленный мною к корыту. С тобой поедет мой ближний. Назовешь ему вес украденного в чистом золоте. Он решит, что делать.

Бес щелкнул пальцами правой руки, затем раскрыл ладонь и указал на дверь. На пороге возник, не кланяясь, упомянутый только что «ближний» — тощий, как скелет, и желтый, как старый пергамент. Редкие седые волосы делали человека стариком. Кожа, натянутая так, что улыбку не вообразить, обманно молодила… Гонец сглотнул, отступил на полшага, жмурясь и невольно заслоняясь ладонью.

Бывшего белого лекаря, который похоронил семью и пришел к бесу, чтобы продать душу и научиться убивать, редко видели в городах. А если замечали, старались поскорее отвернуться, улизнуть в боковой переулок, закрыть шторку кареты… Тщетно: проклятия настигали всякого, без исключений.

— Говорят, в Корфе еще тлеет род белых, — задумчиво вымолвил бес. — Пора глянуть, что полнее: твоя тьма или их свет. Я трижды давал им выбор. Они не согласились служить и не покинули известного мне места. Глупость наказуема.

Гонец сглотнул сухим горлом, отступая еще на полшага. Бес усмехнулся: даже ничтожному и слабому, вороватому и жадному человечишке показалось страшным уничтожение рода тех, кто исконно оберегает и укрепляет жизнь. Что ж, слуге полезно понять сразу, что бес — безжалостен. И вполне бесчеловечен.

— Уже не мечтаешь о тёплом местечке в свите, — промурлыкал багряный Рэкст. — Верно. Ты мелюзга, а мне требуются крупные твари. Хищные, сильные и усердные. Вот как он. Прекрасный образец… Чёрный и меня проклинает по три раза на дню. Только зря. Я проклят задолго до вашего рождения.

Бес шевельнул пальцами, и между указательным и средним возник плотный прямоугольник, мелькнул, вспыхнув живым подвижным изображением белого дракона с алыми когтями.

— Однажды я неосторожно согласился оказать услугу и вытянул карту палача, — тихо сказал бес. — Можно ли пожелать худшего? Даже мне, бессмерти… особенно мне.

— Поэтому я всякий день желаю вам бесконечной жизни, — прошелестел бывший лекарь. И в его устах сказанное прозвучало проклятием.

— Но и ты на скорую смерть не рассчитывай, — в тон отозвался бес. Подался вперед и ласково добавил: — Если я палач, то ты — мой топор. Ты приводишь в исполнение самые мрачные приговоры. И делаешь это охотно.

Бес медленно обернулся к притихшему гонцу. Поманил его пальцем, предлагая нагнуться, шепнул тихо, доверительно.

— Сейчас ты думаешь: почему отправлен я, такой ничтожный и с таким важным делом? Да потому, что я не желаю укладывать под топор никого ценнее тебя. Надежд не быть проклятым у тебя, прямо скажем, немного. Но, если приспособишься и уцелеешь, я оценю. Больше молчи, а еще — сразу исполняй всё, что он велит. Не жалуйся, не высказывай идей. Вот, пожалуй, и весь способ выжить. Чёрный не терпит рядом людей. Так что будь всего лишь тенью. Поверь, даже ночным тварям требуется тень. Полное одиночество угнетает.

Глава 3. Серебряная весна

«В книгах городов было много такого, что не уложить в слова. Они давали нам особенный взгляд на мир и себя в нем. Взгляд птиц. Мир переставал быть плоским! Я видел лист книги и говорю по своему опыту.

Именно взгляд важен, а не само знание, хотя книгам приписывают в сказках и легендах способность открыть слова могущества и тайны сокровищ. О тайнах — вот это в точку! Взгляд… Он превращает мир в песчинку и наделяет смотрящего трепетом сомнения: сколько в великой реке бесконечности такого песка? Взгляд заставляет реальность слоиться, выделяя в привычном незримое, то, что относят не к мирам, а к царствам, пронизывающим всё бытие.

Что это такое — царства? Снова я готов признать с огорчением: не могу дать ответа должной точности. Но я видел лист книги городов! И верю с тех пор, царства реальны, миры множественны, чудеса открыты людям, пока люди открыты им.

Тот взгляд на лист из книги города переменил меня, перекроил. Я лишился покоя и обрел мучительное, неутолимое любопытство. Наш мир кажется обычным, пока люди ослеплены страхом и привычкой… Какой жестокий самообман! Наш мир — величайшее чудо.

Я держал в руках клинок, сразивший беса.

Я слышал биение золотого сердца, не способного предать.

Проводник с синими бездонными глазами носителя истины вывел меня из лабиринта пещер, не имея путеводной нити и светоча.

Почему же наш мир погрязает в обыденности, почему возможное обрастает мхом сомнений и становится седой стариной, а после — сказкой? Пожалуй, нам не хватает света. Особенного света, родственного моей мучительной жажде нового. Света, горящего в людях».

Ан Тэмон Зан, книга без переплета

— Сколько раз объяснял тебе, чей здесь лес, — напомнил Сото, перебирая инструмент в коробе. — Мимо ушей. Тогда, в первый сенокос, следовало сообразить, до чего ты упрям. Брат сразу сказал: не плати паучку. Брат крепок умом, ещё у него нюх на беды. Ценный у меня брат. Глазастый. С управляющим богатейшего здешнего ноба на короткой ноге.

— Спасибо за инструмент. Вы бы хоть работой стребовали с меня за одолжение, дядюшка Сото. Неловко. А что лес брал… Я таскал с разных мест. Кто спросит, скажу — всё топляк, речной дар.

— Кто ж станет спрашивать, дурья башка! Тем более выслушивать ответы… Не хозяйское дело: верить без прибыли, упускать без выгоды, — пробормотал Сото. — Сядь.

Наследник лодочного дела семьи Коно прошёл через сарай, выглянул на пустой двор, зачем-то втянул носом предрассветную туманную тишь и плотно прикрыл дверь. Пахло свежестью, молодой весной, клейкими почки. Но Сото чуял вместо скорого тепла — беду… Ул понимал настрой Сото в его повадке, в движениях.

Сото вернулся, в полумраке нащупал связку мешков и сел.

Месяц назад у разговора сложилось похожее начало, но тогда Ул кстати уронил топорик, обрубая опасное продолжение. Он ещё долго ползал, искал пропажу, громко причитал, чувствуя себя жалким… но не прекращая игру. Сейчас он не стал повторять трюк и обречённо вздохнул, принимая неизбежное. Подвинул второй тюк, тоже сел, хотя так стало понятно: он в темноте видит, почти как днём. Слепой в сумерках Сото долго молчал, в упор рассматривая Ула и не зная, в ту ли сторону глядит.

— Прямо в лоб, — нехотя буркнул Ул.

— Добавим и такую странность к прочим твоим, — на лбу Сото залегла складочка. — Я знаю тебя с первого дня в Заводи. Как раз семь лет… Люди пока что не желают ничего замечать, ведь старый Коно громко твердит: эй, он подрос!

— Ваш батюшка мудр. Я подрос, ему виднее, — насупился Ул.

— Ну да? То-то отец с прошлой весны глянуть в твою сторону остерегается. Но речь идёт о благополучии Улы. Травница спасла меня, когда я был малышом. И не смогла спасти своего сына. — Сото ссутулился и повесил голову. — Я трудно рос и много себе позволял, меня баловали. Затем не баловали, но я позволял себе ещё больше. Меня уж не переделать, такой есть. Люди смотрят на тебя, слушают отца и думают: Сото долго звался хворостиной, но выправился в медведя. Ул, может статься, похожей породы. Люди закрывают глаза… до поры. Но я хожу с открытыми. Ты поправился от неведомой болезни не стараниями Улы, ты стал здоров в один день перед тем сенокосом. Но по-прежнему не растёшь. Еще год, и в Заводи задумаются: сколько ж ему? Начнут присматриваться, следить.

— Да пусть у них глаза лопнут! Что во мне особенного? — понадеялся Ул.

— Ты один, без помощи, выстроил в зиму дом. Рыл мёрзлую землю. Нырял в полыньи и поднимал со дна дубовые топляки для свай, я-то знаю. Ни разу не чихнул. Освоил резьбу, выделал наличники на зависть всему Полесью.

— И что? Мечта у меня: если не рисовать, так хоть резать по дереву. Вот и осилил.

— Всё плохо! — прорычал Сото, ударил кулаком по колену, скривился и сник. — Всё. Дети растут быстро, особенно когда им на вид лет четырнадцать. Но ты ни на полпальца не подрос и в ширину не раздался. Матушка твоя от радостей разгибается, но всё одно — седеет, по волосам видны семь прошедших лет. Давай спрошу прямо, раз ты взялся играть в деревенского дурака. Ты — человек?

— Я… — Ул сглотнул ком страха и переборол себя. — Конечно!

— Управляющий баронессы, матушки той самой Лии, у меня закупает рыбу и копчения, — Сото продолжил гнуть своё. — Я знаю историю с зорянкой и кувшинками. Спросить ещё раз?

— Сото, оно получилось само собой, понимаешь? Один раз. Я был в угаре и…

— Называется первая любовь, — совсем грустно отметил Сото. — От неё можно ждать многого, но вряд ли такого. Не кипи, выслушай. Год у тебя в запасе, не более. После вам с Улой так и так уходить, а то и сбегать тайком… Пока не утопили, не пожгли. У тебя нет ответа на мой вопрос? Его найдут без нас. Был бы ты больше… человек, знал бы, как черна зависть. Как могуча жадность. Ул, я не лучше прочих. Зачем позвал тебя и закрыл дверь? Затем, что мой сын не переживёт весну, я видел глаза Улы, когда она врала о надежде и пользе трав. Я держал на руках жену и ведаю, сколь от её здоровья осталось за зиму… невесомый огарочек, только-то. Выходит, мне хоронить обоих, её и младенца? Так проще третьим лечь, чем…

Сото согнулся, уткнулся лбом в колени. Боль крутила его, и он усердно перемогал. Ул и сам перемогал вопрос, вспоровший горло мясницким ножом. Ни вздохнуть, ни трепыхнуться. Прирезан ты этим вопросом, вот и все дела. Сам не решался выговорить его, день за днем отодвигая неизбежное. Не за себя боялся, за маму…

Три года, что прошли с памятного сенокоса, истрепали, рассыпали по ветру прозвище «серый паучок». Худоба не пропала, но сделалась жилистой, опасной на вид. Угловатой, хищной… Скулы выперли, глаза приоткрылись, в их разрезе наметилась раскосость, несвойственная чертам здешних жителей. Хуже того, стоило вспыхнуть гневу — и от взгляда Ула вздрагивали, будто кипятком ошпаренные. С прошлого лета слишком многие обожглись, стали опускать голову, издали замечая сына травницы.

А еще — волосы. Пыльца из сада Лии смылась в тот же день, но кончик каждого волоска и теперь золотистый. Стоит обрадоваться, полустёртый цвет проявляется. Пришлось обрезать волосы под корень и носить плетёную шляпу, а в тусклые дни повязку, благо, работы много и «чтоб пот не застил глаза» — пока звучит, как годная отговорка.

— Вот что я решил, — хрипло выдавил Сото. — Поймай для моей семьи птицу, и я отвезу тебя в Тосэн. Дам денег, сведу с людьми. Там проживёшь без осложнений ещё года три. После начнёшь меняться или уйдёшь, будет видно. Тосэн крупный город, а тебе надо учиться. Кто бы ты ни был, останешься деревенщиной — долго не протянешь.

— Я учусь, — обиделся Ул. — И плотничаю, и бортничаю, и…

— Не помнишь ничего о себе, о рождении? — перебил Сото, не слушая отговорок. — Ищи ответ заново. Иначе… вдруг он готовый найдётся у той баронессы, матушки Лии? Её ответ будет прост, и вмиг сломает тебе жизнь.

— Я понимаю, — отбросив игру в дурачка, согласился Ул. — Но я хотел окрепнуть. Три года назад какой я был защитник маме? Вспомните, коса махала мною, всем на смех…

— Три года там, — Сото указал за спину и сердито встряхнулся. — Что сейчас скажешь? Прямо сейчас!

— Сам думал ловить птицу, — улыбнулся Ул, не понимая своей радости. — Не знал, как объяснить. Не ведаю наверняка, смогу ли. А справлюсь, уж всяко от сплетен жарко станет, вот что понимаю. Ну, я пошёл?

— С Улой поговорит отец, — с заметным облечением выдохнул Сото. — Дом, что ты срубил в зиму, выкупит он же. Не люблю брать людей за горло, прости.

— Все б так брали, — расхохотался Ул.

Рука потянулась, сразу же поправляя повязку. Без пользы, сейчас в тёмном сарае Сото не видел ничего, кроме перламутрового свечения кончиков волос, ведь Ул не мог сдержать отчаянной радости. Он ощущал себя птицей, которую вот-вот подбросят добрые руки, чтобы помочь взлететь и увидеть мир с новой высоты.

— Ты сказал: «Людей за горло брать», — шире улыбнулся Ул, и в сарае совсем рассвело. — Приятно, хэш Коно. Ну, про людей.

— Ещё вот, — Сото сделался серьёзным. — Познакомлю с Монзом. Мне он случайный знакомый, выручил его в порту, только-то. Давно, лет пять тому… из него сыплется книжный ум, как зерно из худого мешка. Бормочет, бормочет. Сказал однажды, что есть или были прежде такие, кому не дан предел возраста. Что в старые времена они звались по-всякому: бессрочниками, беспредельниками, бессмертью… были и иные слова, поприятнее. Но усвой накрепко, Ул. Кое-кого из таких по делам их стали звать бесами. Да и беспредельники… от их имени словцо испоганилось. Не спеши искать родню, если не подрастёшь и через три года. От людей хорониться проще, чем от… бесов.

Ул поклонился, вежливо касаясь пальцами пола, и выпрямился, по-прежнему улыбаясь. В Заводи он наслушался взрослых и детских страшилок. Люди до замирания сердца боялись великого сома, медведя-оборотня а ещё черной птицы, что клевала свежую могилу и смерть из неё взяла, как зерно. Шёпотом пересказывали небылицы о коварстве водяных и похотливом баннике, попортившем больше девиц, чем сам Коно по молодости. Ночами вздрагивали от звуков диколесья и воя пурги.

Всё — пустое. Ул по много дней пропадал в самом сердце лесном, нырял до дна в омутищах и — было дело — пять ночей кряду упрямо охотился на зловредного банника. Как раз под весну о том слёзно упросила Ана, тоненькая робкая пряха, потерявшая от страха сон. Пожалуй, один банник и был обнаружен из огромного отряда нечисти, якобы осаждающей Заводь. Сперва нашлось горлышко кувшина, издающее мерзкий звук, а затем и мстительный недоумок, целый год сватавший Ану и получивший отказ у её родителей.

— Возьму нож. Вернусь, ещё и жирный творог уворую, — с порога пообещал Ул. — Нож для дела, а творог просто очень вкусный.

Не дожидаясь медвежьего ворчания о нахалах, какие хуже воров, Ул подпрыгнул, рывком добыл с высокого крюка любимый, но, увы, не свой, нож. Ул промчался через двор, с разбега взлетел на запорную жердь ворот и перемахнул их, чтобы низко припасть к земле, разогнуться и спешить вниз по улице — к реке.

Зима состарилась не так давно.

Сонный покой льда, всё его широкое поле, такое, что дальний берег едва виден — прочертила похожая на трещину сплошная полынья. Это случилось дней десять назад. Сразу проснулась тёмная вода, сделалась говорлива. Лед от суеты похудел, он отступал к берегам с каждым днём, а ночами отвоёвывал часть потерянного неполно, неуверенно.

Нынешнее утро было зиме — враг. Туман голодным зверем навалился на снег и грыз его, трепал нещадно, осаживая и без того куцые сугробики. Тут и там хрустел слабый ледок на лужицах вчерашней капели. Шуршала под башмаком трава, для взгляда Ула даже в ранних сумерках — отчаянно, по-весеннему зелёная. Пахло печным дымом, хлебом. На мостках возился старый Коно. Он без пользы, лишь в предвкушении весны, проверял причальные бревна и бормотал о коварстве сома, утянувшего в полынью совсем новый багор. На кой он — сому? Разве с водяным воевать… Ул виновато вжал голову в плечи: багор давно следовало вернуть.

Последний раз оттолкнувшись от мостков, Ул прыгнул на лёд и заскользил, скручиваясь всем телом и помогая себе выбрать нужное направление. Пришлось использовать нож, ускоряя поворот: в голову летела палка, метко брошенная Коно.

— Эй, не балуй! — сиплым шёпотом возмутился лодочник. — Сам не утопнешь, другие увидят да попробуют, их кто вытянет?

— Метко бросаете, ноб, — расхохотался Ул, уклоняясь от палки и продолжая скользить вдоль берега, почти по краю полыньи.

Конечно, Коно не имел титула ноба — человека знатного, служащего князю или же наследно имеющего привилегии голубой крови одаренных. Но простенькую лесть старый оценил, крякнул одобрительно. Он буркнул без прежней злобы: «Эй, берегись!»… и не бросил вторую палку: пошутил. Еще бы, он назван метким и значит, ничуть не дряхлым.

Лёд прогибался, пружинил. Гнал пузыри по течению и опасно похрустывал. Отделяясь от воды, лёд делался прозрачен, смыкаясь с ней — чернел. Ул скользил теперь особенно внимательно, не делая ни единого резкого движения.

Выбирал место, выверял шаг…

Рывок, полет над водой большой полыньи, касание вскользь об лед пальцами ног и рук, коленями, локтями — и спокойное скольжение. Лёд у малого острова всё толще, стремнина всё дальше.

Вот и берег. Здесь удобно взять ивняк для корзины. Заросли густы, за ними — поляна и вид на пологий дальний от деревни берег реки Тосы.

Толковое место, чтобы подозвать ледоломок и посвистеть с ними о важном. Сото сам по себе человек хороший. Его жена и того лучше: помогала маме Уле даже в худшие времена, не имея сил поддерживать в сытости свой дом. Не менее важно и то, что семья Коно — она вроде хребта для деревни. Подломится сила старшего сына, не одному старику Коно беду расхлёбывать. Мама Ула помнит времена, когда в Заводи хэшем звался второй отпрыск лодочника. Вроде, при нем и снег в зиму имел цену, такая осталась у людей жутковатая присказка…

— В большом городе научусь читать, — улыбнулся Ул, посвистывая и щурясь. Робко добавил: — И рисовать.

По кромке льда и жухлой травы, пробитой иглами упрямой зелени, прыгали три ледоломки. Из тумана летела четвертая, досадливо цокала: упустила рассказ, упустила.

Ул помолчал, наблюдая птах и собираясь с духом. Как не мёрзнут их паутинные лапки? Как хватает им мужества лететь впереди большого тепла, в студёную зиму, опасную голодом, даже смертью? Ул сноровисто резал скользкие прутья, вышелушивал из глазури льда, чистил от коры. Руки сами, привычно, сооружали клетку. Прутья редкие — не удержат и голубя в арках плетения. Ледоломки подбирались всё ближе, охотно приняв рассыпанное для них угощение — целый ком мотыля, уворованного из запасов Сото, пока безнадёжно честный хэш слепо глядел на собеседника, «взятого за горло».

— У Сото в саду сытно и спокойно, — пообещал Ул, слушая звонкий щебет. — Змей там нет, честно. С кошками разберусь, мы знакомы. Глупо говорить такое вслух, я понимаю. Вы не люди, да и я, вроде, не домик в наём сдаю. Но молча плести не получается. Иногда во мне просыпаются мамины привычки, я делаюсь болтлив. Особенно теперь. Не могу понять, страшно мне или интересно. Глупости, что я не человек. Надо ж сказать такое! Да, расту медленно. Может, я невысокий? Не лазал бы по чужим сараям, проверяя несушек прежде хозяйских детей и котов, не видел бы в темноте. А волосы… А что — волосы? Ничего особенного. Лия сказала, я цветочный человек. Лия слишком красивая, вот она — из сказки. Она так улыбается…

Ул осмотрел готовую клетку, поставил и откинулся на спину.

Вид с этого островка — готовая картина. Загляденье, чудо. И где только бродят синие нобы, мастера выводить узоры? Им бы сидеть тут да зарисовывать… Туман редеет, не мешает взгляду, нацеленному в небо. Сонное утро кутает белые плечи в кружево облачков. Самые яркие звезды подмигивают рассвету. Цвет плывет, скручивается в небесные водовороты, переливается, играет.

Ул сокрушённо вздохнул и нахохлился, отвернувшись от востока. Эдак можно позволить себе додуматься невесть до чего. Признать, что и днём ты видишь некоторые звёзды, и вовсе не на дне колодца, как разрешают сказки.

— Я человек, и по-человечески прошу исправить ошибку, — обратился он к ледоломкам. Поклонился двум, уже выбравшим место на жёрдочке клетки. — Пожалуйста. Я скажу Сото, чтобы он не зажуливал мотыля, выделял вам. И сам брать у него мотыля не стану. Хотя о чем я, мне плыть в город. Как ещё мама примет новость?

От сказанного сделалось холодно. Ул обнял ладонями плечи, решительно вздохнул и встал в рост. Бережно поднял клетку. Птицы ничуть не встревожились! Ул, шагая мягко и удерживая клетку на вытянутых руках, взобрался по склону, миновал ивняк… и замер надолго.

Тихая Заводь отсюда выглядела вышивкой на полотне утра. Лишнее прятали тени, лучшее высвечивал первый румяный луч. Такую Заводь запомнить — в радость. Дом, срубленный своими руками, тоже виден, он далеко, но крыша приметная, свежий тростник выделяет её.

— Самую малость жаль, — признал Ул.

Поднял клетку на голову, удобнее перехватил нож в левую руку и прыгнул на лёд. Миновать полыньи надо как можно скорее, покуда туман вовсе не ослаб. Коно прав, скольжение по краю чистой воды не опасно для того, в ком помимо сознания живёт безошибочное чутье. Ул вспыхнул улыбкой, дернул повязку на волосах, будто гася лихость, играющую в волосах искрами серебра… Да, ему сил и ловкости хватает с запасом. Но, рассмотрев новую игру, иные дети возьмутся её повторить! И тогда поводов к бегству из Заводи сразу станет много, даже слишком.

— Нож знатный, — сквозь зубы прошипел Ул, по колено уходя в воду, чтобы сразу вывернуться и снова бежать, опережая трещины. — Уворовать бы, но разве дело? Нельзя красть ножи, нельзя брать и дарёные. Я маме пообещал… жаль!

* * *

— Что ты пообещал маме, чудовище? — сонно спросил старый Монз и снова провёл пальцами по готовым, вымоченным впрок розгам. — Сото необычайный человек, в нем редкая доброта и немалый ум. Я согласился выделить вам комнаты по его просьбе. Мог ли я подумать, чем обернётся одолжение? В деревне никак не способно уродиться столь испорченное создание. Даже для города ты, знаешь ли, слишком плох. Если бы твоя мама не была столь мила, если бы она хоть немного хуже готовила, если бы её мази не помогали от прострела…

— Но я ведь прав!

От сказанного, как обычно, не стало лучше. Наоборот. Монз встрепенулся, просыпаясь по-настоящему, остро глянул на розги и враз выбрал годную.

— Спускай штаны, чудовище. Ограничимся одной порцией воспитания, если ты повторишь внятно и без заикания, что же именно обещал. Начинай.

— Не брать чужого, — начал Ул, вжимая голову в плечи и слушая свист, становящийся острой болью. — Не врать. Не трепать языком. Не…

Розги он заготовил сам. Стоило ли удивляться, что они быстро ломались… Монз не удивился, хмыкнул своё обычное «чудовище» и велел натягивать штаны. Вредности в старом переписчике было меньше, чем в новорождённом цыплёнке. Как он умудрился прожить жизнь и не обозлиться, кочуя по дорогам, перебиваясь случайными заработками в долгие годы учёбы и отказываясь от выгодных заказов из соображений совести и смысла жизни теперь, в одинокой старости — всё это вопросы без ответов.

Месяц назад Сото исполнил весеннее обещание. Довез до Тосэна, провёл по лабиринту улиц. Постучал в низкую дверь, сообщив с сомнением: «Здесь, вроде». Заметил веревку колокольчика и дернул. Внутри дома зазвенело, зашаркало, закряхтело… Тогда и довелось впервые увидеть Монза.

Переписчик показался Улу червяком. Смуглый, морщинистый, нелепо укутанный от коленей и до бровей в платок козьего пуха. Свалявшийся струпьями платок перетянут вязаным же поясом немыслимой длины, обвивающим тело много раз… Монз был согнут вдвое, когда он высунул из тёмного логова голову. Он, кажется, еще больше согнулся, положив подбородок на сгиб локтя. Смотреть больно и неловко, — отметил тогда Ул, ёжась. Дрожащая рука переписчика виделась вывернутой, она едва удерживала медную ручку двери, заодно прилепившись к ней, будто без опоры червяку-человеку не устоять.

Монз снизу-сбоку глянул на Сото, улыбнулся бледными губами и стал ждать. Безмолвно выслушал пояснения о переселенцах из Заводи, о насущной надобности найти им место и помочь обжиться в городе. Без интереса и проверки содержимого Монз принял мешочек с деньгами и сгинул в тёмном ходу за дверью.

Звякнула цепочка, намекая на право войти. Сото ободряюще подмигнул, хлопнул Ула по плечу и поклонился его матушке, шепнул, что всё сладится, — да и был таков…

Входить показалось жутковато, но выбора не осталось. Логово Монза внутри пахло сыростью и старой пылью пополам с плесенью. Узкий каменный всход поднимался мимо кладовки во второй ярус, выводил в довольно просторную гостевую залу, имеющую три арки коридоров — на кухню и в два жилых крыла. Сам Монз занимал крохотную комнатку, примыкающую к библиотеке. Незваным гостям он без единого слова отдал на выбор аж три комнаты, до того дня заселённые лишь пауками.

Мама Ула позже, завершив уборку, признала: сперва ей тоже показалось жутковато, прямо пыточные застенки, и ворох замученных до иссушения мух, мотыльков и стрекозок. На кухне пахло едко и мерзко, Ул сразу сообразил: таков запах у голода, переходящего в застарелую изжогу…

Монз заговорил с постояльцами лишь на третий день. На пятый он признал Улу по-настоящему и начал ей жаловаться. На седьмой — размотал ветхий платок и позволил мазать больную спину, тереть плечи и щупать синюшные, со вздутыми венами, ноги. На десятый день травница ругала Монза в голос, и он со вздохами кивал, признавая себя запущенным больным, слишком упрямым и мнительным.

Пока продвигалось небыстрое лечение, Ул успел облазать окрестные крыши, перезнакомился с котами и трубочистами, шалея от роскошных видов и возможности гулять над ночным городом, купаясь в свете луны и оставаясь для всех — невидимкой. В светлое время Ул исследовал порт, рыбный рынок, малый нижний рынок мяса и зелени, лавки торговцев, повадки стражи и дурные манеры городской детворы. Он даже успел обзавестись репутацией скользкого типа… Но тут Монз, наконец, разогнулся.

Временно избавленный от радикулита переписчик вмиг осознал степень свободы младшего из постояльцев и ту угрозу, какая таится в хитроватом прищуре мальчика. Монза не обмануло умение Ула прикидываться по необходимости то деревенским дурачком, то маминой радостью, то наивнейшим из всех младенцев…

С тех пор, уже двадцать дней, Ул подвергался воспитанию. От идеи побега его удерживало надёжнее, чем муху в паутине, желание снова и снова бывать в библиотеке.

Ул попался, едва увидел Монза за работой. Старому принесли для копирования роскошную книгу весом в самого мастера, а то и поболее. И — свершилось чудо. Монз преобразился. Он навис над страницей, паук-пауком. Тощая морщинистая лапка порхала, оставляя затейливый узор парадной вязи, обрамляющей заглавную буквицу. Цвет за цветом, красота делалась всё безупречнее. Зелень листвы, нежно-розовые соцветия, птаха на ветке. Наконец, последние три штриха — золотые лучи… «Соловей и роза», — заворожённо шепнул Ул, ещё не умея прочесть, но угадывая чудо. Так он — пропал…

Читать Ул научился в два дня. Почему знания словно сами лезли в голову, он не понимал, но скрывать от Монза ничего не пробовал. Вовсе не трудно запоминать буквы и складывать их заплетающимся языком, постепенно узнавая слова.

На третий день Ул впервые в жизни был излуплен розгами, поскольку слюнявил палец и небережно листал книгу. Затем он получил по полной, без спросу переночевав в библиотеке. Объяснять, что для чтения ему не нужна свеча, показалось лишним. Отмалчиваться вышло… болезненно. И стыдно. Монз заслуживал уважения и, как выяснилось, умел этим пользоваться.

Вот и теперь, обнаружив на своём столике три флакона с дорогущей золотой краской, переписчик не выказал радости по поводу нежданного подарка. Хотя сам вчера сетовал: в ближней лавке краска бессовестно разводится дешёвыми чернилами, выцветающими в несколько лет, а в дальней, при чиновной палате, на цены и глянуть страшно.

— Ведь украл, — вздохнул Монз, изучая излом розги. — И на какой такой крюк в тихой Заводи ловятся такие повадки да привычки?

— Я проследил, как в нижнюю лавку привозят краску, как разливают. Знаю теперь, откуда привозят. Там взял неразбавленную и заменил на разбавленную, какую вы вчера купили и признали негодной, — оправдался Ул. — Они воры, не я! Деньги ваши взяли и не стыда им ничуть. Вот.

— Никогда не учитывай чужой стыд таким методом. Своего не оберёшься, — сухо сообщил мастер, отворачиваясь и не особо усердно пряча улыбку. — Причина у тебя стоящая. Это уж как обыкновенно, это я понял в тебе. Ты без причины глупости не творишь. Но методы, знаешь ли, выворачивают благое начинание наизнанку. Стоило бы тебе понять это до того, как понимание придётся оплачивать большой болью. Покуда даю тебе наказание, настоящее. Пошёл вон из библиотеки и не появляйся три дня. Матушке Уле я сообщу, что ты на рыбалке.

— Я купил перо, вчера вы сказали, что можно учиться писать и обещали… — ужаснулся Ул, наблюдая, как паучьи пальцы мастера ломают то самое перо. — Ох…

— Воров не учу и дел с ними не имею! Правило окончательное, без исключений. Снова поймаю на таких методах исправления несправедливости, забуду навсегда, что обещал тебе. Забыл бы сей же день, но, — Монз потёр спину, — радикулит страшен. Да и матушка твоя, знаешь ли, не молода, как ещё примет позор сына? Смолчу на первый раз. Пошёл вон, чудовище.

— Простите меня, добрый ноб, — попробовал Ул и криво усмехнулся. Глядя в пол, он попытался сообразить, как примет старик униженные просьбы. Вдруг сильнее разозлится? — Хэш… то есть я не знаю, как вас правильно называть. Дядюшка, мне стыдно. Я виноват и понимаю. Но я так устроен, руки быстрее головы.

— Ты легко выговариваешь «простите», у слова нет веса. Вина ещё не давила тебя так, чтобы расплющить. Будешь прост и далее, раздавит, — огорчённо вымолвил Монз. — Иди. Вдруг голова научится быть проворнее рук… знать бы, к пользе ли? Подумай, желаю ли я стать соучастником воровства, каким ты сделал меня? Готова ли твоя мама узнать о сыне подобное? Подумай, по какой причине я дал вам кров, принимая от Сото деньги, которые не коплю… Мне жизнь уже не ценна, но есть еще и честь. Такое слово, тебе, может, плохо знакомо. Но ты запятнал мою честь! Хуже, вынудил молчать о случившемся, носить каменную тяжесть в душе. Что мне твоё фальшивое «простите»? Второй камень. Шагай отсюда, сейчас всякое извинение будет пустым. Ты не переболел им.

Пришлось кивнуть и развернуться на деревянных, негнущихся ногах. Кое-как ссыпаться по ступеням, снять цепочку и шмыгнуть на улицу, чтобы мама на кухне не разобрала шума. Прислониться спиной к двери — и вытереть пот.

— Чистоплюй.

Прошептав словцо, Ул вмиг вспомнил, что именно так второй сын Коно звал своего старшего брата Сото. День утратил яркость, внутри сделалось гадко. Камень, упомянутый переписчиком, оказывается, лежал на душе и немного давил, мешая дышать ровно… Ул для верности пощупал проступающие под кожей ребра, постучал ниже ключиц. Камень не пропал.

— Ну и пойду, — рассердился Ул, качнулся вперёд и зашагал по середине узкой улочки, чувствуя странность в походке.

Голова тяжела, ноги слишком легки… Голову приходится вроде как нести, она клонит шею. Впереди простираются, как поле без натоптанных троп, три дня вне дома. Куда их деть? На что потратить? За месяц в городе впервые выпало томительное безделье. Ноги топают под уклон, куда им проще. Ноги, как однажды сказал Монз, без приказа головы выбирают лёгкую дорожку. Что это означает, тогда не казалось важным.

Улочка слилась со второй такой же кривой и узкой, вильнула, огибая совсем старый дом, используемый под склад ткани. Побежала ровнее и шире, как речка, окрепшая подмогой ручейков. Впереди большим перекатом шумел порт. Пока ещё далеко, но слух справлялся, разбирал. Ул споткнулся, замер на миг — и припустился вниз уверенно, стремительно. В самодельном кошеле, сшитом из брошенных кем-то обрезков твёрдой, как подошва, кожи, звенели мелкие медяшки — пескарики. Их Ул не воровал, он вовсе никогда не делал подобного, что бы ни удумал переписчик — не брал чужого, если считал это ценным для владельца. Вот разве багор Коно… но зачем лодочнику багор в зиму? Одолжить честно никак бы не получилось. Невозможно признать вслух, что собираешься нырять в ледяной омут и тащить со дна, обрубая корни и отгребая ил, колоды такой тяжести, какую и ярмарочные силачи называют неподъёмной…

Нагнувшись на бегу, Ул мазнул пальцами по стыку булыжников мостовой и добыл ещё один медяк. Почему никто не подобрал раньше? Люди невнимательны. Нет, лучше думать иначе: горожане невнимательны, а то сразу вспоминается страшный вопрос Сото.

— Куплю разжарки и объемся, — пообещал себе Ул, и, подбрасывая медяк на ладони, помчался быстрее.

В городе молодая весна не особенно радует. Ледок сошёл, освободил запахи и обнажил грязь. Зелёные вьюны на стенах ещё не закрыли обомшелой, лишаистой кладки неизвестного возраста и отвратительного вида. Хозяйки только-только начинают прихорашивать дома, выставляя на окна и балконы горшки с цветами, пока что показавшими первый лист, не более. Лавочники подновляют облупившиеся вывески, добавляя вонючести воздуху, затхлому и без того. Густеет толпа приезжих, чьи лошади метят булыжник душистыми кучами навоза. В порту разделывают рыбу прямо у воды. Месяц назад было холодно, запах не ощущался, а теперь в прокислом настое рыночного торга угадать свежесть улова с каждым днём сложнее… Каков город летом, в настоящую жару, Ул не желал думать. Мудрый Монз жил на очень маленькой улице, так хитро изогнутой, что в её завиток ловился свежий ветер. Уже облегчение.

Ул нагнулся за очередной монеткой, поддел ногтем — и полетел со всего размаха, перекатившись через чужую спину. Упал на руки, развернулся в движении и встал, сердито высматривая помеху.

— Ты чего под ноги подворачиваешься? Ты… Ох, прости.

У стены, вытянув ноги поперёк дороги и глядя в мостовую пустыми глазами, сидел парень лет шестнадцати или чуть старше. Худой, серый от пыли, накрытый ещё и тенью драного плаща. Рядом, у той же стены, лежал дряхлый конь. Ул сделал два шага, не понимая, голова или ноги приняли решение. Так или иначе, Ул оказался рядом с незнакомым парнем, у самой морды дряхлого коня. Ул присел и тронул провалившееся от старости надглазье, сгоняя муху. Конь был ещё немножко тёплым.

— Что, уступишь за полщуки медью? — прогнусавили рядом. — Поспеши, я даю цену, пока он годен скормить собакам.

Ул вздрогнул, очнулся. Искоса глянул в полузнакомое лицо. Предлагающего медь человека он видел много раз, знал: состоит при страже, бегает за выпивкой и кормит собак.

— Бунга боевой конь… был, — парень у стены ожил и вскинулся на ноги, будто за шиворот поднятый. — Ты… всякая шваль… я…

Парень путался в плаще и совершенно себя не помнил, по глазам видно. Ул покосился на стражу. Уже дело, что эти далеко и пока не слышат, хотя вон их любимая рыбная забегаловка, в десяти шагах порог. Чуть больше шума, и бед не оберёшься.

— Он подумает, — пообещал Ул, украдкой двинув парня локтем в живот и плотнее укутав в плащ. — Вы видите же, добрый ноб, человеку дурно. Он благодарен и хорошо подумает. Простите, он не ждал такой сиятельной щедрости, славный ноб.

От удара в живот владелец павшего коня ослабел, откинулся к стене. Теперь стало гораздо удобнее зажимать его к каменной кладке, лишая маневра.

— Кто тут шваль? — побагровел гнусавый тугодум, сжимая медные монетки в кулаке.

— Я, — горестно вздохнул Ул, повторно вбивая ловкость в ребра владельца павшего коня. — Бежал и споткнулся, моя вина, простите. Вас не зашибло, когда я падал? Не испачкало? Позвольте глянуть, добрейший ноб. Мне так стыдно, простите. У меня всего две монеты, пескарики. Не побрезгуйте принять, вот. Хватит на чистку сапог. Простите.

— Шваль, — куда спокойнее выговорил «ноб», пару раз дернул Ула за волосы и покосился в сторону забегаловки, где разбавленное пиво на вынос обходилось аккурат в две медяшки. — Шваль и есть. У-у, кто вас в город пускает, нищебродов.

Смачно сплюнув, «ноб» сцапал медяки и направился за выпивкой. Ул отвернулся и силком умял, усадил к стене рычащего недоумка в плаще. Парень слепо, безотчетно рвался быть убитым… Даже смог, вопреки слабости, подсечь Ула и уронить рядом с собой. Разбитое колено отослало эхо боли аж в макушку, Ул зашипел, перевернулся и сел, растирая будущий синяк.

— Уф… ну ты и дурак. То есть я тоже, но я сознательно. Когда мне удобно, тогда я дурак. А ты… эй, слушай! Ты задолжал две монетки. Такая сегодня цена у твоей жизни. Недорого. А конь и правда боевой, за него мёртвого платят больше, чем за тебя живого.

— Убирайся.

— Эй, не рычи! — Ул прощупал свежую прореху на штанах и горестно вздохнул. Покосился на парня, принимая внезапное решение. — Не уберусь! Я сегодня виноват. Не перед тобой, но виноват. Значит, буду искупать. Значит, не оставлю тебя и всё объясню внятно. Слушай: что бы ни издохло в стенах Тосэна, будь то человек или кошка, до заката надо вывезти труп, если без оплаты. С первого заката любая падаль начинает стоить всё дороже, и пока протухнет, сделается золотой. Убирать без оплаты никто не поможет. Ты слушаешь?

— Не отдам на корм псам, — едва слышно выговорил парень.

— У тебя есть знакомые в городе? Деньги есть? Эй, что вообще у тебя есть? — Ул пронаблюдал бестолковое качание поникшей головы, зашипел и стукнул кулаком по колену соседа. — Эй! Перестань дурить. Отвечай толком, совсем нет денег?

Допрашиваемый порылся в складках плаща и протянул вперед ладонь, сам с некоторым недоумением изучил стертую серебряную монетку и два крупных медяка.

— Совсем нет, — сделал вывод Ул. — Ничего себе Монз умеет наказывать! Так, сиди тут и даже не дергайся. На весь день ты — моё наказание, приходится принять правду.

Ул помолчал, рассматривая «наказание». Парень рослый, костлявый, но вроде бы крепкий. Волосы темные, длинные, на затылке собраны в хвост, как часто делают нобы. Кисти рук имеют селянские мозоли, но ногти довольно аккуратные… А одежда такова, что нищие побрезгуют. Много пыли, цвет вылинял неизвестно когда, тонкие швы ловко прячут следы многих починок…

— Меня зовут Ул. Вернее, меня никак не зовут, но маму зовут Ула, а отца, который должен был бы дать сыну личное имя, у меня нет, ведь я урожденный утопленник, — начал трещать Ул, пока парень не скис окончательно. — Тебе интересно? Ах, значит, всё же слушал, раз теперь киваешь. Сиди тут. Договорились? Вернётся гундосый, делай вид, что умер. Не лезь ни во что. Понял? Я выпрошу на рыбном рынке тележку. Или ещё где выпрошу. Ты бы и сам мог, но ты не того сорта дурак, чтобы запросто перемалывать слова в муку. Небось, тебе трудно выговорить «простите». Значит, у тебя слово имеет вес. Значит, ты определённо моё наказание. Эй, я умею думать?

Расхохотавшись, Ул вскочил и умчался вниз по улице, спиной ощущая недоумение слушателя — большое и всё сильнее разбухающее, прямо как лужа в грозу.

Бежалось легко, думалось трудно. Неужто такой бестолковый дурак однажды станет старым и достойным уважения переписчиком, не умеющим помнить зла? А ты, ловкий куда более, оплошаешь? Нет… что за глупая мысль! С чего прицепилась? Муха, а не мысль. Навозная муха.

— Тётушка Ана, тётушка Ана, я наловлю серебряных угрей, — цепляясь обеими руками за угол дома, выдохнул Ул, налетев на нужного человека и едва не разминувшись с удачей.

— Чего надо? Прошлый раз обещал сома из сказки, — сощурилась дородная торговка, щелчком в лоб отодвигая оборванца. — Сом был так себе, басня, не больше. До сказки ему полтелеги не хватило, помнишь, да?

— Я лучший на всю Тихую Заводь ловец серебряных угрей.

— Тут не вшивая деревенька, да? Что надо? Я пока слушаю, но стоять без дела из-за всяких там не собираюсь.

— Тележку, до вечера. Прошу, добрая тётушка, я к утру заполню её угрями, с горкой. Ну или…

— Враки из тебя лезут, как черви из навоза. С горкой… — торговка поджала губы. — Угря обещай летом, тогда, глядишь, поверю, а то и приплачу, да. Язь по весне куда надёжнее, ежели с горкой. Во-от, — торговка развела руки как можно шире и пошевелила пальцами, ещё увеличивая размер запрашиваемого. Подумала, чуть убавила аппетиты. — Вот такой самое малое. Уворуешь тележку, испозорю самого ноба Монза. Не добудешь язя, перешибу тебе ноги. Понял, да?

— Тётушка, он правда ноб? — шёпотом удивился Ул.

— Не знаю, а только осенью к нему из столицы приезжали, прям от канцлера, да! Вот ты какого человека тянешь в поручители. За-ради моей тележки, да-а-а…

Торговка приняла гордую позу, видя себя самое малое — княгиней. Красная рука ощупала кошель и добыла монету с дыркой, уронила на мостовую, вроде милостыни. Ул послушно подыграл, нагнулся и шумно возблагодарил, чтобы вся улица знала о доброте Аны и не услышала ни словечка лишнего про цену благодеяния, вымеряемую в язях. Теперь дело за малым: домчаться до рыбного рынка, показать меченую монету и поругаться с наёмными торговками, расстаться ещё с двумя медяками откупа, чтобы вместо малой тележки дали большую, на здоровенных колесах.

Исчерпав суету, Ул нахмурился, похолодел от мгновенного подозрения: он берется за непосильное дело… и стал упрямо толкать тяжёлую, неповоротливую тележку вверх по мостовой. Иногда голова Ула сама собой дергалась, отгоняя назойливую муху опасения. Как ухитриться и вывезти труп коня, почти что в одиночку? И куда? После не лучше, надо спешно добыть наживку, ведь без язя, пусть и не сказочно огромного, Ана к утру сделается наказанием похуже сегодняшнего парня-недотёпы!

Надёжно уперев перекладину тележки в стык булыжника и сунув в кошель три медяка, поднятые по дороге, Ул мрачно глянул на своё нынешнее наказание. Парень совершенно бестолковый… лепечет благодарности, губы дрожат, руки прыгают. Глаза красные. Он, выходит дело, сидел как велено, от себя лично расстарался лишь на оплакивание коня. Ничего иного не выдумал. Полезного.

— Сэн, это личное имя, — бестолково сообщил парень, кланяясь. Затем он наконец рассмотрел тележку и оторопело добавил: — А… а как же мы погрузим Бунгу? И как мы его… я его…

— Молча погрузим. Да, с первой попытки вряд ли получится, — признал Ул. — Так, поднимай ему голову, я наклоню тележку и — с разгону.

— Но…

— «Но» отдай собакам на обед, — оскалился Ул, примеряясь к кривым и шатким оглоблям, чуть сходящимся к мошной продольной ручке. Тележка была такова, что можно и толкать, и впрягаться. Ул зажмурился, прогоняя сомнения. — Эй, Сэн… Молить о чуде ты годен? Живо моли, чтоб телега не рассыпалась. У тётушки Аны рука такова, что стража опасается. Готов… сейчас… В Заводи у нас соседка была тоже Ана. Слушай, неужели та годам к сорока станет вроде этой? Вот страх-то, знал бы банник, не шалил бы.

Сэн, прикусив губу до крови, держал голову коня и, кажется, не слышал ни слова из пустого трёпа. Парня качало от слабости, помощник из него был никакой, сам не падал, уже дело. Толкнув телегу назад-вперед, чтобы понять её повадки, Ул сощурился особенно узко, сжал зубы — и уперся в полную силу, чиркая дощатой «челюстью» по камням и с ходу поддевая труп коня на плоскую дощатую плиту, где обычно умещали в рядок бочки с засоленной рыбой. Дно телеги проскрипело по мостовой, оглобли хрустнули — и на доски подделись плечи коня и часть туловища. Ул обреченно вздохнул, покосился на своё наказание. Сэн исправно молил невесть кого о чуде: губы беззвучно шептали…

Пойди пойми, отчего в парне злит решительно всё! Но проще добывать топляки в ледяной воде, чем на людях делать вид, что вы вдвоём справляетесь с невозможным.

— Повезло, — веско сообщили из-за спины.

— Щас хряпнется или погодя навернётся, — прикинули левее.

— Пусть дохлятину под зад подденет, во пойдёт потеха, — понадеялись справа.

Город полон добрыми людьми, готовыми если не подставить плечо, то поддержать ближнего напутствием. Ул усмехнулся, ощущая прилив сил. Город велик, но до чего он схож с родной Заводью! Разве мнений больше и толпа гуще. Ул подлез под продольную ручку и попробовал потянуть её на себя всем весом.

Оглобли упрямо смотрели вверх. Они точно знали, что мертвый конь гораздо тяжелее Ула, даже очень злого и решительного. Ул рванул резко, морщась в ожидании предсказанного «хряпа». Но телега не сдавалась, не ломаясь и не меняя положения. Вокруг начали посмеиваться. Ул крутнулся, внимательно рассматривая улицу. Он твердо знал, что упрямство притягивает удачу, даже если до того оно же притянуло беду…

— Сэн, дай во-он тому серебряную монету, — скороговоркой велел Ул. — Быстро.

Рослый детина, много раз замеченный в порту на погрузке и разгрузке лодок, вмиг сунул полученную монету за щеку и косолапо побрёл прочь. Сэн сдавленно пискнул, не имея сил даже окрикнуть пройдоху и обозвать, хоть пристыдить… Пока Сэн боролся, то ли удерживая конскую голову, то ли наваливаясь без сил на тушу и кое-как удерживаясь на ногах, детина снова появился на улице.

Нанятый за стертое серебро грузчик шагал, раздвигая толпу. Нес на плече лопату, а на губах — улыбку, такую широкую, что видны и две щербины передних зубов, и недостача правого коренного.

— Поберегись, зашибу, — загудел грузчик, разгребая люд.

Кому-то досталось черенком лопаты, кому-то совком, число отдавленных ног почти сравнялось с количеством зевак, но зрелище не приелось. Толпа роем навозных мух окружала поскрипывающую телегу, изучая, как трое топчутся и неловко, но упрямо, рывками, втягивают конскую тушу на доски.

Толпа не унялась и сопроводила похоронную процессию до городских ворот. Дальше побежали любопытствовать только портовые мальчишки, но скоро отстали и они.

К полудню боевой конь был захоронен на высоком месте чуть в стороне от дороги к мосту. Лишь трое знали о его могиле — те, кто копал яму и надрывался, снова перетаскивая костлявую тушу…

Завершив дело, грузчик отчистил лопату, постоял, повздыхал, наблюдая аккуратный холмик. Ул добыл из кошеля остатки меди и без сожаления отдал детине — на пиво. Тот благодарно кивнул. Почесал в затылке, поклонился щедрому нанимателю да и двинулся в порт, искать себе новое дело.

Сэн не заметил поклона. С тех пор, как работа завершилась, он неподвижно смотрел в пустоту щелями заплаканных глаз. Жалкий, потерянный… Ул отвернулся от неприглядного зрелища и принялся думать, трогая травинки, подобные одна другой и всё же не одинаковые.

День припекал макушку, птицы задорно трещали, обсуждая весну. Мотыльки и бабочки проверяли цветы или сами прикидывались таковыми, радуя взгляд. Хотелось улыбаться, везёт же некоторым: притворяются, а обмана в том нет, они ничуть не хуже цветов… Травинка под пальцами натянулась, лопнула. Ул вздрогнул и очнулся.

Снова глянул на случайного приятеля. Злость на парня пропала. После работы злость всегда унималась. Ул вообще полагал, что злые люди — бездельники. Вот хоть сыновья Коно: старший вкалывает от зари дотемна и добр, а младший не пахнет потом и в сенокос, зато всякий день скрипит зубами, аж издали слышно.

Сэн показал себя с хорошей стороны. Судя по имени и повадке, он был из нобского дома, но копал без устали и не жаловался на слабость. Он был даже слишком серьезным и усердным. И он остался, яснее ясного, совсем один… вон как теребит рваную уздечку. Не нужна — а в ней память, последняя.

— Сэн, куда ты шёл? — Ул тронул приятеля за плечо, привлекая внимание. Слышишь, куда шел? И откуда, вот вопрос. Отправить такого недотепу без денег — дело дурное.

— Мой дом сгорел, — шепнул Сэн. — Никого не осталось, лишь старый Бунга. Я неплохой фехтовальщик, так говорил отец, когда приезжали соседи.

— Ой, ты точно ноб, — оживился Ул. — Прям урождённый ноб. С ума сойти.

— Ноб… Глупое слово. Давно, когда что-то еще имело смысл, нобами звали тех, у кого голубая кровь, — через силу отозвался Сэн, наблюдая, как спутник проворно плетёт венок из травы и украшает им холмик. Помолчав, парень нашел силы продолжить разговор. — Голубая кровь, что вряд ли тебе ведомо, прежде была не пустым словом. Нобов отмечал не князь или канцлер. Мы — потомки особых семей. Нам достаются крохи их дара, исходного. Я знаю, когда говорят правду и когда лгут. Отец мог плавать в ледяной воде. Даже мне было боязно, он пропадал в полыньях, лёд успевал затянуться, до того долго он оставался внизу. Голубая кровь иногда помогает стать волшебником: лечить, знать лучшие места для колодцев. Только всё пустое, уже лет сто нобом зовут любого, оплатившего герб. На пепелище моего дома отстроится замок барона Лофо хэш Онагова, такова воля канцлера. Хэш богат, но пока его герб бесцветный. А оплатит кому следует — и станут его дети голубой кровью.

— Ты знаешь хоть кого в городе? Я задал простой вопрос, но жизненный. Мне и тебе нужен простой ответ. К ночи он будет важнее страданий по прошлому, уж прости. Когда холодает, зубы цыкают не от одиночества. Когда живот ворчит, затихает гордость. Быстро думай, мне ещё язей ловить, я сгоряча пообещал тетке Ане вернуть телегу полной. Хорошо, взял эту, без бортов… Хотя обмануть Ану и сам великий сом не решился бы.

— В пожаре уцелело письмо, папа однажды спас жизнь начальнику стражи Тосэна. Давно. На пепелище я перестал верить много во что. Теперь пал Бунга. Не хочу узнать, что ещё один человек… тоже пал. Отец хорошо отзывался о нем. Только это была не совсем правда. Увы, я всегда слышу. Даже когда врут во благо или из вежливости.

— Бегом! У меня дела, страдать некогда. Ты, уж прости, тяжкое наказание для меня. Во — мозоли. У меня! Знаешь, когда такое было в последний раз?

Сэн покачал головой, поднялся, из последних сил пряча слабость и кутаясь в драный плащ. Он бестолково похлопал по штанам, не удаляя грязь, и пришлось всё делать за него: чистить, подпирать плечом. Направлять к городу. Толкать телегу, тяжелеющую с каждым шагом под грузом усталости, накопленной с утра…

Когда солнце улеглось сытой рыжей кошкой на городскую стену, Сэн спустился по ступеням чиновной палаты и спокойно улыбнулся ожидающему его Улу. Глаза молодого ноба казались ночными, до того их омрачила смертная тень неверия в людей. Улу захотелось натворить такого… чтобы город вздрогнул! Ведь понятно, что парень, не желавший нести письмо, оказался прав. Друг его покойного отца — пал… и вдобавок протух.

— Сказал, сом серебром и молодой конь, вот чего не хватает моему письму для настоящего веса, — ровно выговорил Сэн. — Как мало стоит честь ноба, а?

— Ты выбрал дурного оценщика, — упёрся Ул. — Идём, познакомлю с толковым, и мы заново всё взвесим. Стража, тоже мне, высокий удел! Они трезвы от силы день в году и то странно, с чего бы? Друг отца оказал тебе услугу, голубая кровь. Избавил от тяжкой обузы служить уродам в связке с ещё худшими уродами. Давай, бегом. Нет времени, ворота скоро закроют, а в городе язя не уловить.

Идти домой и тащить едва способного переставлять ноги спутника оказалось ох как тяжко. Монз велел не появляться на пороге три дня! Три! Но — и одного хватило, чтобы многое обдумать и ужаснуться, и признать себя без шуток — чудовищем. Тени сомнений ложились гуще, камень на душе болезненно ворочался, мысли гнули повинную голову к мостовой.

Рука Ула едва осмелилась дотянуться и дёрнуть шнур звонка. Почти сразу зашаркали кожаные домашние туфли со стоптанной подошвой, их звук Ул знал без ошибки и выдохнул, избавляясь от главного страха. Открывать спускается Монз, мама не спешит к двери! Значит, ничего не заподозрила в отношении непутёвого сына.

Прислонив пошатывающегося Сэна к стене, Ул сосредоточенно осмотрел камни, зажмурился и встал на колени. За спиной настороженно притих молодой ноб.

— Что хотите думайте, но я прошу прощения и не могу ещё два дня таскаться с наказанием, — Ул уткнулся лбом в порог и махнул отведённой назад рукой на Сэна. — Ладно, я чудовище. Но вы простите на сей раз, очень надо. Я должен исправить то, что натворил, а Сэн голоден и ему следует вымыться. Вот.

— Тебе нельзя верить, воришка, — развеселился Монз, носком туфли небольно пиная повинную макушку.

— Он не лжёт, — шепнул Сэн. — Простите, умоляю. Если кто и виновен, то я.

— Ула, твой бестолковый сын приволок такой улов, даже для него особенный, — Монз возвысил голос. — Согрей воду, поставь ещё одну тарелку. Что есть из мазей? Поищи от ожогов. Дурак дурнее твоего сына кутается в плащ по самый нос. Знобит его. И спиной к стене не прислоняется, больно ему.

— Вы так умны, дядюшка, — сдерживая смех, похвалил Ул и звучно стукнул лбом в порог. — Простите. Простите, голова у меня дубовая, что поделать?

— Заткни деревенского дурака, чудовище, — велел Монз. — Он противен мне. Думаешь, ты используешь личины? Нет, ты линяешь под них, подстраиваешься, размениваясь невесть на что. Тащи горелого в свою комнату. Оставь матушке и бегом в библиотеку, буду слушать, что надумал за день. Может, хоть одна мысль в дурной голове народилась не гнилой.

Исполнив сказанное, Ул мигом домчался до заветной двери и просунул в неё голову, когда старый Монз только-только миновал порог. Захотелось визжать и плясать на руках. Вместо казнённого поутру пера в ученической чернильнице торчало новое. Рядом лежал желтоватый лист, расчерченный кончиком тупого книжного ножа под строки и наклон письма. Значит, отправляя прочь из дома, Монз уже простил?

Не переставая глядеть на восхитительное перо, Ул на одном дыхании выложил всё, что приключилось за день. Вдохнул, захлебнулся, кашлянул, снова вдохнул — и добавил совсем уж страшное.

— Я думал о золотой краске. Неразбавленную в городе берут от силы пять переписчиков, вы посылали меня узнать в палате цену трёх склянок. Выходит, когда подмену обнаружат, вам придётся худо. Я вор, чудовище и дурак, дядюшка. Я сунул под топор вашу шею.

— По поводу шеи ещё поглядим, но выгнать из города уж всяко постараются, — спокойно согласился Монз.

— Я верну склянки. Мне не трудно слазать туда ещё раз, после заката. Но я задолжал полную телегу язей тетке Ане. К утру она зашумит. Беда…

— Тётку Ану я, пожалуй, успокою, — Монз поперхнулся и отвернулся к окну. — Да уж, дела. Ты запросто пробираешься в чиновную палату? Понятно, иначе бы не хлопал глазами столь невинно. Тогда сделай кое-что. Верни склянки, затем пройди до винтовой лестницы главной башни и поднимись под крышу. Там имеется малая дверь, она запечатана. Пожалуй, ты сумеешь увидеть, светится воск печати или нет. Если темный, поищи трещину, убедись, что печать сломана до тебя. Найди под бутоном в узорной ковке замочную скважину и используй этот ключ. Глянь в комнату и запомни, что увидишь. Запри замок и не раскроши печать, даже взломанную. Уговор: не переступать порог, даже носа не сунуть за черту, им обозначенную. Понял?

— Да.

— Что понял? — Монз сощурился, потянулся к новенькому перу и принялся его покачивать в чернильнице.

— Не буду лезть в смутные дела, тем более — не подумав. Я не вор, дядька! Но ведь разбавляют золото. Бессовестно.

— Книги теперь на отдельном учёте, переписчики тоже, — тихо молвил Монз. — Как я слышал, скоро грянет замена письменности. С букв перейдём на знаки. Минет одна жизнь человечья, и мои книги некому станет прочесть. Чтобы писать, надо будет вызубрить тысячи знаков. Плохо ли использовать их? Нет, просто нам такой способ чужд… Опасно иное. Некто крадёт нашу память. Потому топор висит над шеей всякого переписчика. Потому новых книг не создают, а цена на переписывание старых непомерна, даже при разбавленном золоте. Потому запрещено упрощать узор заглавных букв для бедных заказчиков. — Монз помолчал и добавил иным тоном, деловитым. — Верни склянки и глянь в ту комнату. Не пересекай порога даже дыханием, смотри искоса, недолго. — Монз разобрал звон палочки по стеклу бокала. — Твоя мама удивительный человек. Подлечила того парня и не задержала ужин.

На кухне бледный Сэн, держась за спинки стульев и пошатываясь, норовил помочь подавать посуду. Одну тарелку он уже уронил, и выглядел окончательно несчастным. По первому слову хозяина дома Сэн сник в уголке, на указанном стуле. Штопанная домашняя рубаха Ула оказалась ему тесна. В широком вырезе, раскрытом почти до пупка, было заметно, что тело плотно перебинтовано: похоже, лечить бедолагу пришлось всерьёз. Гость был голоден, но воспитание мешало ему есть быстро и жадно, отчего тошнота, похоже, только усиливалась. Матушка Ула покровительственно поглядывала на нового человека, подкладывала ему лучшие куски и подливала травяной взвар.

— Сэн, — переписчик, завершив трапезу, смаковал любимый медовый настой и сопутствующую ему традиционно неспешную беседу. — По старому правилу такое имя допустимо лишь для нобов рода Донго. Было время, я набивался в друзья к весьма вспыльчивому Донго, я был назойлив до неприличия, ведь он хранил три книги, редчайшие. Меня едва не излупили при первом знакомстве, приняли лишь после уговоров и просьб. Но зато я смог прочесть перевод «Стратегий и тактик победы», ранний список отвратной сохранности со «Сказаний четвёртого царства» и даже «Огни праздничные и боевые», книгу совершенно уникальную.

— Их больше нет, — прошептал Сэн, и губы его жалко исказились. — Всё сгорело.

— До пожара навещал ли вас некий гость? Если да, полагаю, напрягши память, ты сможешь сообщить, что посещение было третьим по счёту и происходило через год после второго, — в тихом голосе Монза шелестела тревога. — Прошу, обдумай сказанное, даже если это больно. Я готов пояснить свой интерес, он не праздный. Меня дважды посещал гость из столицы. Если третий его визит предвещает пожар, следует заранее удалить книги в спокойное место. Хотя бы те, коими я не готов рисковать. Да: твой батюшка заказал мне списки с трех книг, что я назвал. И я храню их, это была его воля.

Сэн ошарашено глядел на переписчика, Ул тоже замер на пол-движении, занеся заварник над чашкой Монза и не наклонив его.

— Разве у тебя нет дел, чудовище? — любезным тоном напомнил Монз, под столом пребольно пнув носком туфли в голень. — Откати Ане тележку и передай, завтра сам зайду… Уточню, по какой цене проданы мне язи. Одно радует, ты не наловил их, значит, рыба не сгниёт. Тебе надлежит всё лето снабжать наш стол, ясно? Таков отныне твой долг. Еще сбегай в верхний город и уточни относительно склянок.

— Темнеет, — насторожилась Ула.

— Я тоже опасаюсь, что чудовище обидит стражу, — ядовитым шёпотом посетовал Монз. — В прошлый раз ему взбрело в голову оживить небылицу об утопленниках, кои охотятся на пристани за печенью пьяниц.

— Малыш, как ты мог, — всплеснула руками Ула и села, сражённая несвежей новостью. Она, конечно, знала самую сочную сплетню весны, но лишь теперь выяснила худшее о том ночном переполохе. — Тебя, вот радость, хотя бы не узнали.

— Матушка не вполне наивна, поскольку не усомнилась в своём милом чудовище, — рассмеялся Монз. — Твоя работа! Иначе ты не блестел бы глазами столь яростно и не косил бы на дверь отчаяннее зайца. Пожалуй, я рад новому жильцу и охотно выделю ему комнату. Отныне резать розги станет Сэн, и ты поймёшь, до чего невыносима порядочность друзей. Иди.

Покидая кухню, Ул тихо радовался. Он и не надеялся отделаться легко! Толком не ругали, а Сэн и вовсе переживал, сочувствовал.

Переодевшись в тёмное, Ул откатил телегу, взбежал по улочкам до удобного места и взобрался на знакомую крышу. Закат остывал, туман понемногу чернил черепицу, приманивал ночь. На коньке соседней крыши гнули спины коты, боевыми воплями оповещая горожан о весне. Ул в два прыжка разогнал крикунов и зашагал по лунному блику на коньке крыши, высматривая издали башню чиновной палаты. Внизу и сзади, возле порта, шумела пьянь. Выше и левее, на богатых торговых улицах, усердно чеканила шаг стража, отрабатывая полученную с торговцев мзду. Два вора, выйдя на ранний промысел, шёпотом препирались: дома ли хозяева, если в окнах темно, но за ставнями подозрительно шуршит. Ночные мотыльки льнули к камням, хранящим остатки тепла…

Люди отходили ко сну, мечтали, ругались, считали деньги, сплетничали, объяснялись в любви, делили нажитое, расставались. Ул слышал многих и скользил над городом, ощущая себя хозяином ночи и самым загадочным из её призраков. Он всегда успевал спрятаться от случайного взгляда. Он не позволял своей тени отразиться на мостовой или шествовать по светлой стене. Он — беззвучный, ловкий, уверенный… Усталость дня угасла с закатом. Склянки тихонько тёрлись в платке. Загадочный ключ на шнурке жёг шею. Башня чиновной палаты приближалась, обретала своё настоящее величие.

Чтобы миновать Первую площадь, пришлось долго ждать годного мгновения, тут в любой час полно бессонных людей и пристальных взглядов. Ул не спешил, помня данное Монзу обещание. Зато, улучив момент, он вихрем пронёсся до угла палаты и, пользуясь набранных ходом, взлетел к слуховому окну в три прыжка.

Только дети способны протиснуться в узкую щель. Но детям не хватит сил, чтобы одолеть подъём по отвесной стене, где в кладке ни щербинки, ни малого выступа…

В тесном проеме слухового окна притаился колокольчик… Но Ул уже знал эту ловушку, задуманную против ловкачей. Захотелось улыбнуться: ай да я, молодец! Но Ул себя сдерживал и оставался сосредоточенным. Вот левая рука тронула и отпустила слишком удобный крюк, правая нога старательно уклонилась от касания с выбеленной штукатуркой, проверяемой служителями палаты всякое утро. Последний прыжок — и можно, пауком припав к полу, ощутить малейшую дрожь досок, принюхаться, вслушаться…

На три пролета лестницы ниже, за главным приемным залом и ведущим к нему парадным коридором, охранники бранятся в своей комнате. Они каждодневно играют в кости и, хоть того не знают высокие нобы, изрядно пьяны всякую ночь.

Нет угроз… Можно двигаться? Ул не спешил. Он ещё подождал, собирая впечатления. Он дал себе отдых и время для рассуждений.

— Слишком много ловушек, если оберегают лишь золотую краску, — почти беззвучно удивился Ул.

На площадке перед слуховым окном было совершенно темно. Так же, как в прошлую ночь? Или чуть иначе? Ул нахмурился, сел, обнял колени и стал впитывать ночь. Чем дольше он каменел в неподвижности, тем опаснее казалась палата. Под потолками чудились незримые, но внятные нити, натянутые сторожевой сетью. В паркете слышались скрипы, лишённые весомых причин. На большие окна главного этажа блики луны ложились слишком уж тускло. Всё это вместе походило на приметы беды из детских страшных историй, вот только сейчас невнятное и неуловимое было — настоящим! Оно пахло злобой, такой древней, что в носу свербело, совсем как от книжной пыли.

— Я готов, — губы едва наметили улыбку.

Ул гибко встал, прищурился, мысленно рисуя свой предстоящий путь. Глубоко вдохнул — и канул в палату, как в темный речной омут… Ул гибко уклонялся от развешенных во тьме угроз, перепрыгивал их, подныривал. Вспомнилось: вчера он двигался так же! Он пригибался, прыгал… он вроде бы играл в благородного разбойника, а сам неосознанно миновал ловушки. Он просто не желал верить в реальность небыли, невидали, мрачной загадки! Но второй раз тайное показалось ближе, опаснее — и не рассмотреть его, не признать настоящим, сделалось невозможно.

Кладовую с красками оберегала одна тонкая нитка, пересекающая дверной косяк. Ул перешагнул её и поморщился: так мало внимания золоту! Значит, важно иное? Продолжая размышлять, Ул щепкой вскрыл шкафчик. Сокрушённо вздохнул: за день оказались изъяты для дела или продажи два флакона, еще один стоял в запасе, а после него сразу размещались подмененные склянки с тусклым золотом. Завтра их обнаружили бы. Так быстро! Вернув на место неразбавленную краску, Ул упрятал в платок дешевку, которую сам же и купил для Монза не так давно. Смущенно почесал нос: прав переписчик, от воровской повадки только вред. И от слишком ловких постояльцев иной бы давно избавился… Но Монз человек редкостный, он наказывает, любя… От него наказание — в радость, оно ведь ещё и признание: ты не чужой дому, ты не гость или постоялец, ты — ученик!

Ул шире улыбнулся, упрятал склянки под куртку и покинул кладовую. Снова пришлось вернуться в главный зал, осмотреться и наметить путь к новой цели — к винтовой лестнице. Теперь прыгать и пригибаться Улу приходилось много чаще и гораздо резче. Расположенная в центре зала лестница плотно охранялась тьмою. Самый опытный ловкач, полагал Ул, не смог бы пройти тут, не имей особенного, тайного зрения.

— Ну и пусть я малость… бес, — шепнул Ул и хитро прищурился. — Учителю Монзу оно в пользу? Значит, всё хорошо!

Ступени будто шевелились, оплетенные подобием темной лианы. Тени непрестанно меняли положение, метались, словно созданные пламенем свечи, трепещущей на ветру. И правда: в лицо внятнее и внятнее задувал ветерок… Спину то драл холод, то палил жар. Ощущения чередовались так быстро и хаотично, что сводили с ума. Но Ул добрался до лестницы и стал упрямо взбираться вверх, танцуя на кончиках пальцев и уворачиваясь от опасных теней. Лестница делалась с каждым витком уже, тени — плотнее, ветер — злее. Спина чесалась, пот обильно смачивал рубаху, липнущую к спине…

Вот и коридор, узкий, как воровской лаз. Выше одна площадка, шест и штыри железных ступеней, ведущих в стеклянный фонарь крыши… А в темных недрах лаза притаилась захлопнутым капканом дверь. Перед ней пол — сплошь черный!

— Нет пути… — Ул выдохнул свое огорчение, скривился. Сгорбился на последнем безопасном пятачке пола. — Даже мне — нет!

Осталось лишь прикрыть глаза и положиться на везение. Ведь есть оно в мире! Любая сказочка о ловких ночных людях утверждает: им иной раз леший помогает или лучше того, древний и мудрый призрак какого-нибудь ноба, обиженного при жизни градоправителем. В историях попроще ловкачи сами находят решение, полагаясь не на призраков, а на смекалку и подсказки.

— Цветочный человек, — прошелестело то ли возле уха, то ли глубоко в памяти.

Ул вздрогнул, приподнялся на месте и едва спас голову от удара о низкий потолок! Голос Лии показался внятным, звонким. Он несколько изменился, звучал более взросло… Ул сжался в тугую пружину, вспыхнул ответной улыбкой — и кончики волос зазолотились. Тьма здесь повсюду, но свет — он в самом Уле, он всегда внутри, с того золотого лета, с того полудня, когда волшебная девочка с прозрачными пальцами смогла изменить для Ула весь мир… и его самого тоже изменила, зажгла, будто лампаду…

Свет от кончиков волос наполнился текучим, шелковым серебром. Яркости хватило, чтобы отвоевать у тьмы несколько бликов-пятачков. Не мешкая, Ул прянул вперед, одним движением тронул печать и нащупал на ней трещину. Приметил потайную скважину. Вдох! Пальцы словно из воздуха добыли ключ, который плотно вставился в спрятанную под узором цветка личинку. Замок на диво легко и мягко щелкнул… Не иначе, его открывали часто и не забывали смазывать. Мельком отмечая это, Ул уже тянул на себя ключ, отворяя дверь. Петли едва слышно скрипнули, щель сделалась довольно широка… Ул бросил в комнату взгляд искоса — и сразу щёлкнул замком, запирая и то, что заметилось, и то, что осталось загадкой.

Светлые блики на волосах таяли, теряли силу. Ул отступил к лестнице в последний миг, и сразу тьма коридора сделалась сплошной. Радость угасла, звук дорогого голоса иссяк, со дна души всплыла горечь — новая, незнакомая. Вспоминая голос Лии, Ул насторожился: уж не плакала ли? Точно, она не просто окликала, она звала… Может, ей худо? Душу цапарнуло: а ведь так и не навестила… Он ждал. Он по осени был в Полесье и наведался к дому с золотой птицей. Пустому, темному, нежилому… с того года неизменно было так. Он прямо спросил у Сото и узнал, что баронесса и ее дочь уехали к родне, на север. Далеко… И вроде бы насовсем. У богатых нобов много домов и имений.

— Не время вспоминать, соберись, — одернул себя Ул.

При взгляде из-под самого потолка зал казался темным садом, а витая лестница — стволом дерева. По стволу лозой с гроздьями и сторожевыми усами ползла настороженная тьма. Ул замер, вымеряя свою усталость, готовя тело к предстоящему. Выбрал миг, еще раз проверил опору под пальцами… И взвился в прыжке! Перемахнув перила, Ул стал падать, изгибаясь меж усов тьмы. Короткими касаниями ладоней или стоп о перила лестницы, о мраморные украшения, он замедлял и поправлял движение. Дух захватывало от восторга! Широко улыбаясь и снова сияя серебром волос, Ул спружинил на кончиках пальцев, сложился, припал к полу — без удара, даже без шороха. Рывок, помощь напружиненных ладоней, кувырок через витые тени — и можно колесом катиться по залу… Чем дальше от главной лестницы, тем меньше странностей. Домчавшись до безопасной стены, Ул всем телом впечатался в неё и замер, дав себе отдых.

Лихость так и кипела в крови. Хотелось не уходить сразу, изучить ночную палату. Ул вспомнил сказанное с укоризной Моном «чудовище!»… поколебался, но всё же не смог удержаться от малой шалости. Правда, пообещал себе заглянуть лишь в ближний из залов, где днем работает чиновный люд. Тут, в палате, переписчики так себе, любому далеко до Монза, как ночной бабочке — до луны… Чернильные людишки порой и грамоты не ведают в той мере, чтобы понимать каждое слово, повторяемое по образцу.

Ул приоткрыл дверь, скользнул в тесноту, образуемую шкафами и столиками. Глянул на один лист, на второй. Ничтожные в его понимании указы, кому-то титул, кому-то кус земли. Почерк так себе, узор заглавья убог. Но, вот досада и верх несправедливости: для подобных глупостей тратится наилучшее, неразбавленное золото. Идти дальше стало неинтересно. Ул еще раз осмотрелся. Уже отворачиваясь к двери, отметил ворох одинаковых листов на дальнем столике и высоченную стопку конвертов на полу. Ул подошёл и склонился к недоделанному чиновному письму, с вечера оставленному на подставке, в работе.

«Сим подтверждается, что всякий голубокровый имеет неоспоримое право явиться до пятого дня месяца гроз к градоправителю, дабы подтвердить своё участие в весеннем балу нобов. А ежели не получено им нумерованное приглашение, то надлежит неустойку стребовать с нерадивых чинов, и быть ей не легче десяти сомов золотом. А ежели кто из городских стражей или же прочих людей князя и канцлера умолчит о приглашении, быть ему выпоротым прилюдно…»

— Выпоротым, — широко улыбнулся Ул. Тихонько рассмеялся и добавил: — Десять сомов! Жаль, не дают ещё и коня.

Руки сами сложились в горсть, щупая увесистую плетенку с монетами, за форму и размер именуемую «сом». Более тощую и легкую принято звать щукой… Полновесного сома с монетами, даже и серебряными, Ул ни разу в жизни не видел, в руках не держал. Неужели…

До слухового оконца Ул домчался, едва помня себя. Там отдышался и унял спешку. Зажал язычок сторожевого колокольчика, гибко выполз наружу. Повис на пальцах, слушая ночь. Дождался годного мгновения, упал на мостовую. Чуть промахнулся с приземлением, едва не подвернул ногу, фыркнул раздраженно… и помчался, что есть духу! Яркая, громкая новость распирала легкие, норовя вырваться в крике! Ул изо всех сил зажимал в зубах тайну, полезную другу…

Так Ул и свалился из окна в комнату, скрипя зубами и мыча от возбуждения. Охнул, запоздало сообразив: теперь тут спит Сэн, а он болен…

— Кто тут? — На горле сомкнулся капкан пальцев «больного», сталь сабли зашипела, протираясь об ножны… и затихла. Сэн разжал руку и сник. — Ул? Ты?

Окончательно очнувшись, Сэн сморгнул и зажал ладонью рот, унимая крик боли. Благодарно кивнул, когда Ул помог лечь и укутал одеялом. При этом Сэн щурился в темноте, для него слишком густой, а Ул примечал: ноб видит лучше прочих людей! Иные бы сочли, что комната черна непроницаемо, но приятель разбирает тени и блики, и слабый свет кончиков волос Ула ему внятен… По волосам, пожалуй, и опознал? Или нобским своим чутьем понял, кто на него свалился?

— Десять сомов! — громко прошипел Ул. — Эй, ты что, не знал? А он не сказал. Выпороть! Выпороть падаль!

— А-ай… Эй, не прыгай по мне, больно. А-ай…

Ул рывком ухватил саблю, выдвинул из ножен на ширину ладони, восторженно изучая первый увиденный вблизи боевой клинок. Оставалось лишь гадать, как он днём упустил столь восхитительное открытие? Лезвие отразило блик спрятанной за крышами луны, оно лучилось покоем готовности… Пока рука настоящего хозяина не влепила ловкачу подзатыльник и не задвинула клинок до щелчка.

В коридоре скрипнули половицы. Вздохнула дверь.

— Чудовище дома, — сообщил с порога Монз. Такими словами, по голосу понятно, он себя же успокоил. — Я не ложился. Хочу теперь же узнать то, что было тебе поручено.

— Весенний бал нобов! — громче зашептал Ул, не слушая переписчика. — Сэна не пригласили, ему причитается за обиду десять сомов золотом. Ха! Еще прилюдная порка тому, кто знал и промолчал. Начальнику стражи, да!

— Что за новость? — Монз споткнулся. — Приглашают, прямо всех?

— Голубую кровь, — Ул отдышался и пояснил совсем спокойно.

— Что же они желают приобрести за десять сомов? — насторожился переписчик. — Часто жизнь оценивают дешевле. Утром обдумаю, беда это или возможность. Сэн, отдыхай. Тебе на рассвете идти за розгами, помнишь? Мне уже теперь требуется штук пять. Я пока записываю впрок. Молчи, не смей просить прощения у чудовища, а ровно прощения для него — у меня. Ты покуда мало знаком с его повадкой… Не ведаешь, до чего он опасен в своей бестолковой торопливости. Сам-то вывернется, а нас не вытащит. Лучше розги, чем похороны. Мертвые простят его, но как сам он себя простит, уморив друзей и родню?

— Дядюшка Монз всегда прав, — Ул изобразил уныние, стараясь не перебрать со вздохами. — Сэн, я сильно истоптал тебя? Прям по ожогам, да? Прости.

— Ничего, мне не больно, — соврал Сэн и осторожно, сберегая плечо и спину, отодвинулся к стенке.

В библиотеке Ул сразу вцепился в новенькое перо, добыл из стопки чистый лист бумаги и принялся чертить витую лестницу с незримыми лозами тьмы и сторожевыми усами-ловушками. Затем он потребовал второй лист, где изобразил нутро запечатанной комнаты, как оно почудилось, как поместилось в единственном коротком взгляде… Квадрат пола, паутина по углам, подставка посреди с книгой и чёрная, несуществующая дальняя стена, откуда к дверям тянутся многие нити. Они опасны, они — живые! Готовы схватить всякого замеченного и утянуть во мрак. Ул чертил, сопел, старался… надеялся, что Монз похвалит… скажет с удивлением что-то вроде: «У тебя дар к рисованию, чудовище».

Монз лишь молча следил за испачканной в чернилах рукой и морщился, когда перо царапало лист. Терпел и то, как Ул, слюнявя палец, исправляет кляксы, дорисовывает важное без помощи и помехи письменных принадлежностей.

Когда рассказ и рисунки были готовы, на бумаге осталось мало светлых мест, не заляпанных отпечатками пальцев Ула.

— То есть книга обычная, — еще раз уточнил Монз.

— Да. Я прочёл несколько слов. Там сказано о противоядиях и сильной траве с названием борец… так, кажется. Я глядел искоса, точнее не скажу.

— Книгу подменили, — пробормотал Монз, двинул листки ближе и рассмотрел их у самой свечки. — Целы ли иные, страшно подумать. Если нет, ко мне придут не через год, а раньше. Третий раз спросят… — Переписчик вздохнул, велел принести шерстяной платок и укутал спину. — Ты опасное чудовище, но весьма полезное. Мне следовало узнать нынешнюю новость, пока не поздно. Благодарю. Завтра начну составлять список людей, коим надлежит передать ценные книги из библиотеки.

— То есть плохи наши дела?

— Нет, если любишь странствовать, — кривовато усмехнулся Монз. — Прежде я ценил дорогу. Но старость… впрочем, на юге зима теплее. Отдыхай, честный воришка. Утром выуди хоть какую рыбину. Я не так богат, чтобы телегами покупать язя-невидимку.

— Но…

— К полудню вместе решим, стоит ли Сэну запрашивать десять сомов за обиду. И… не ёрзай. Может статься, у тебя есть дар рисовальщика. Только не зазнайся. В таком деле труд превыше всего. Бесконечный труд души и навык руки, привычка глаза, перо… Всё это, а не задатки и голубая кровь, — Монз быстрым движением погасил свечку, исключив новые вопросы.

Когда Ул приволок на кухню двух почищенных ещё у реки язей, вымылся и сменил рубаху, полдень оказался совсем близок. Гордость так и распирала, хотелось прыгать, хлопать себя по бокам и петушиться во всю. Рыба наилучшая. Новости в ночь добыты ценные. Сэн спасён! И…

— Совсем другие розги, сразу видно, выбирал добросовестный человек, — будто помоями облил тусклый голос переписчика.

— Дядька Монз! За что?

— Спал ли ты ночью, чудовище? Ложился ли? Сэн, иди сюда. В вашем роду частый дар старшего сына — слух чести. Сядь. Теперь пусть он отвечает.

— И зачем я приволок тебя в дом, — надулся Ул.

— Отвечай.

— Вы сказали, что книги пора отдавать. Когда еще читать их?

— Много ли ты прочёл до рассвета? — прищурился Монз, рассматривая изломанный за время вечернего рисования кончик пера.

Яснее ясного намёк: без свечи ничего не рассмотреть! Ул сердито покосился на красного от неловкости Сэна. На маму, прячущую по деревенской привычке руки под передник, бледную от переживаний. На торжествующего Монза.

Врать бесполезно. Говорить правду вовсе не годится.

— Вот от угла и дотуда, верхнюю полку, — Ул выдавил слово за словом, как под пыткой.

— Не знаю, как это возможно, но сказанное — правда, — удивился безнадёжный Сэн.

— Ты, что ли, научись хлопаться в обморок, когда полный зарез, — прошипел Ул. — Или тяжёлое себе на ногу урони и покричи, мама вмиг уведёт.

— Слушайте внимательно, благородный ноб, — расплылся в улыбке переписчик. — Кто иной даст тебе столь жизненные советы! Сидеть! Когда ещё получится поспрашивать. Ул, ты хоть раз в городе или ранее воровал деньги? У тебя всегда полный кошель меди.

— Я не вор, меди на мостовой полно, не знаю, отчего я один подбираю её.

— Правда, сам видел, он будто из ниоткуда выковыривает, — быстро откликнулся Сэн. — Больше я не скажу ничего! Нечестно учинять человеку допрос без вины.

— Человеку, — с издёвкой повторил Монз, остро глянул на Ула и вздохнул. — Я обдумал тот указ. Не отзываться глупо. Если ищут голубую кровь, так и так найдут, имеются способы. Заподозрив попытку укрыться от опознания, прибавят нам бед. Идите в чиновную палату, оба. Ул, изволь изобразить оруженосца. Достойному нобу полагается такой, чтобы его не затолкали в толпе и не лишили ненароком кошеля, а равно не обременили вопросами, если он того не желает. Сэн, научи чудовище громко выкликать твоё полное имя… Пусть-ка горло дерёт до хрипоты, коли я не успел надрать ему место пониже спины. Ул, будешь в палате, купи один флакон неразбавленного золота и две склянки с синей краской, той, южной. Вот деньги.

Сэн вежливо поклонился и покинул комнату. Убежать с допроса без оглядки, как полагал Ул, бедняге нобу помешало воспитание. Но, оказавшись на улице, бездомный наследник рода Донго встрепенулся, поправил тесную рубаху и заинтересованно огляделся.

— Ты знаешь дорогу?

— Месяц в городе, как не знать.

— Ты, пожалуй, и в столице бы не потерялся, — уважительно вздохнул Сэн. — Последний раз я был в Тосэне пять лет назад, с отцом. Мы жили всё лето в особняке барона Омади. Вроде бы из-за обучения фехтованию его сына. Их хранимое оружие — двуручный меч. Мой отец знает… — Сэн вздрогнул и немного помолчал. — Он знал, наверное, все техники боя. А барон так располнел, что едва мог через живот сомкнуть ладони на рукояти меча. В общем, я жил в Тосэне и не помню города! Смотрел на чужие уроки или тёрся близ конюшен. Спроси меня, где особняк Омади, не отвечу и под пыткой.

Ул шёл чуть впереди и с вызовом поглядывал на всякого, посмевшего не убраться заблаговременно с пути ноба. То ли озорство грело кровь, то ли внезапно принятая без согласия роль оруженосца раззадоривала, но сегодня взгляд был горяч и опасен. Люди не просто отступали — отрыгивали и кланялись. Сэн умудрялся не замечать столь исключительного почтения к себе и болтал без умолку о бароне, его конях, его даре и гербе. Затем спохватился и толково изложил, что голубая кровь с древности и поныне сводится в единое генеалогическое древо, а вернее в рощу, поскольку семей много, линии переплетаются и расходятся, пополняются родней со стороны или же оскудевают наследниками.

Выделяют четыре главные ветви дара, и всякая имеет особенности в начертании герба и вероятных проявлениях. Птицы и цветы обязательны в гербах белой ветви, где много целителей. Мечи и стяги отражают особенности алой ветви, дающей наследникам способности, полезные в бою. Синяя ветвь с пером и лозой в гербах отмечает хранителей знаний и еще часто — неплохих канцлеров и градоправителей. Самая малочисленная и загадочная ветвь, золотая, имеет в гербах сердце и арку врат, отмечающие дар видеть незримое и порой творить волшебство.

— Сэн, твой герб алый?

— Да, хотя это не вполне верно, по маме — синий, и я больше похож на неё, даже внешне, так говорили все, кто её помнил. — Сэн поймал Ула за плечо и придержал. Пошёл рядом и шёпотом добавил: — О твоих родителях не взялся бы утверждать ничего. Мой побочный дар редкий, в нем капля золота. То есть я не способен к волшебству, но вижу в людях их кровь, как-то так. У тебя нет постоянного цвета, ты весь в текучем изменении, то ли настроение влияет, то ли время суток и сезон, неясно. Ночью ты ввалился в окно и был — яркое золото. Утром льстил дядюшке Монзу, как тусклейший наследник синей ветви, а теперь тычешь в людей копьём взгляда, полыхаешь алостью. Ул, это более чем странно. Если бы в городе имелся некто вроде… — Сэн спрятался в тени закоулка, чтобы не шептаться посреди улицы, и наклонился к самому уху. — Вроде беса. Ул, он бы чуял тебя, как угрозу. Из-за тебя он бы мог затеять бал нобов. Вернее, из-за особой крови, сильной. Вот до чего я додумался. Ул, не надо таиться от меня. Ты знаешь свой герб?

— Единственная мама, которую я знаю, Ула, — слова произносились обманчиво ровно, хотя сердце колотилось у горла. — Она подобрала меня. Я сразу сказал, я был утопленник, мёртвый. Ничего не помню, кроме последних лет в деревне. Не хочу помнить! Те родители отдали меня реке. Будь они хоть какие славные нобы с гербом, прошлое мертво.

Сэн кивнул, показывая, что не сомневается в сказанном, прислонился плечом к стене и надолго замер, даже глаза прикрыл от сосредоточенности. Наконец, он встрепенулся, пальцы крепче вцепились в плечо.

— А вдруг прежние родители не бросали тебя? Если я прав и золотых сомов раздают из-за… беспокойства кое-кого, то и прежде они, — Сэн старательно избегал слова «бесы», — искали сильную кровь. Вряд ли с хорошими намерениями. Вдруг та семья сгорела, как… как и мой отец? — Сэн поморщился, но упрямо продолжил вспоминать и выговаривать: — Отца позвали в дом, сообщив о госте, тут Монз прав. Отец странно посмотрел на меня и приказал… Не попросил, а строго приказал, слышишь? Заседлать Бунгу и шагом проехаться до развилки, чтобы узнать, годен ли старый конь для работы. Я уже оказался у перекрёстка, далеко, когда стал виден пожар… Отца не было нигде. К ночи нашли… то, что осталось. Тело совсем обгорело. Утром я проверил единственное строение, что было в стороне от огня, это погреб и крохотный сарайчик над ним. У дверей внутри лежали, заранее приготовленные, сабля, письмо и кошель с несколькими монетами. Для меня. — Сэн сглотнул и упрямо продолжил: — Он знал! Вот почему я ушёл до приезда новых хозяев земли. Отца убили… Я должен был выжить. И я обязан разобраться.

— Ты уверен, что я голубая кровь? — Ул проглотил шершавый ком, выдохнул.

— А кто ещё?

— Бес, — прямо глядя в лицо нового знакомого, Ул выговорил худшее из подозрений. — Может, Монз не зря зовёт меня чудовищем.

— Я видел беса Рэкста, совсем близко, — наклоняясь к уху, шепнул Сэн. — Восемь лет назад. Я гостил у дальней родни мамы, в столице, и ту встречу помню до мелочей. — Я видел его иначе, чем вижу тебя. Мир огибал его, сторонился. Не могу пояснить… нет, и всё! Тебе мало такого ответа?

— Они существуют, и они не родня мне, — поразился Ул. Он рассмеялся, подпрыгнул от радости. — Так, ага… теряем время. Пошли добывать золото. Что должен кричать оруженосец?

— Надень плащ и обязательно натяни капюшон, — вздохнул Сэн, нехотя отдавая вещь и ёжась. — Прохладно… что у тебя с волосами? Ночью было еще заметнее. Странно и это. У алых вроде меня волосы могут вспыхивать светом в бою, но кратко и белым, а ты переливаешься ни с того ни с сего, и цвет то серебряный, то в золото отдает, то в бронзу.

Ул стряхнул куртку, набросил приятелю на спину. Сам укутался в плащ, пританцовывая. Хотелось орать на всю улицу: эй, люди, я не бес! Я тут родной, даже если отличаюсь от вас. Сэн наблюдал нелепое поведение приятеля, иногда качал головой, но терпел. Он шагал по улице, куда Ул его вытолкнул, прыжком взлетев на высокий фундамент углового дома. Оттуда Ул спустился длинным шагом, спружинил в полуприсед и побежал впереди ноба, пританцовывая и выкрикивая имя «хозяина».

Постепенно Сэн устал от ужимок и прыжков. После второй или третьей коновязи, по жерди которой петухом прошёлся Ул, молодой ноб безжалостно подсек его под колени и смахнул на камни. Вмиг оказался сверху, прижал, ловко скрутил руку — так мама Ула отжимала белье, наверное. Стало больно, нос сам собой уткнулся в булыжник. Голос злого до шипения Сэна велел не позорить честь ноба, пока его же свободная рука удерживала капюшон на горящих солнечной рыжиной волосах. Пришлось встать, отряхнуться и чинно испросить прощения на глазах у маленькой толпы, уже сбившейся и наблюдающей гнев ноба — молодого, но весьма решительного в управлении слугами.

Дальше до самой палаты шли молча, Ул глядел под ноги, но отказывал себе в праве собирать медяки. У парадной лестницы Сэн звонко приказал ждать. Глянул на башенные часы особняка градоправителя, фасадом выходящего на Первую площадь и сообщил, что вернётся через час, не ранее.

Улу как раз хватило времени, чтобы проскользнуть к начальнику стражи Тосэна и гадчайшим, подобострастно-ядовитым тоном, заимствованным у второго сына семьи Коно, сообщить, стоя на коленях и выказывая униженное почтение «нищеброда»:

— Целую ноги, сиятельный хранитель Тосэна, долгих лет и всё такое… Я состою при нобе Донго, да будет он здоров. Дельце вышло: запамятовали вы указать хэшу, что объявлен бал. Я покуда запамятовал указать в чиновную палату, что вы запамятовали. Вот… Такая беда, это ж на вас получается вина и на мне, умолчавшем, равная… Прямо указано: порка принародно, ежели умолчать, ага. Ну, мне оно привычно, а вам… простите великодушно. Уж я кинулся в ноги хозяину, вину, значит, заглаживал, чтобы и он не сообщал. Он человек чести, он и не думал. А только он пеший человек чести, — Ул выделил важное слово и перевёл дух, радуясь молчанию главы стражи, окаменевшего после упоминания порки. — Радея о хозяине я посмел, раз память у нас с вами плоха, ну, изложить на бумаге. Мы, видите, хлопочем нобу Донго коня от щедрот города. Погорел его дом, славному роду пришло ущемление… Я попросил переписчика, все буквы стоят верно. Тут бы еще подпись от человека, чья честь весома, вот как ваша, славнейший ноб.

Ул перевёл дух. От своего же гнусного многословия звенело в ушах и к горлу подступала тошнота. Начальник стражи не двигался и, кажется, не дышал. Тишина выступала на спине липким потом. Ул выждал, суетливо похлопал себя по рубахе, добыл из-за пазухи прошение, которое по буковке сам написал за ночь.

Медленно, старательно дрожа пальцами, Ул подвинул бумагу в сторону очень опасного человека.

— После бала как хозяину добираться домой? Ножки собьют.

— После бала, — разжал зубы и задавленно шепнул грозный страж. — Да… Двадцать дней, вполне довольно для прошения. Следует похлопотать, чтобы достойный ноб смог уехать из города. Он не намерен задерживаться здесь?

— Нет. Разве по нужде, они так убивались, что не годны в стражу, так убивались… желали на балу искать иную службу, сетуя на прежнюю неудачу.

— За день до бала пусть ноб Донго с этим знаком посетит городские конюшни, — быстро сказал тот, кто желал избежать порки и уже понимал, что это может оказаться сложно. — Ему надлежит подписать благодарность к поручителю в прошении и забрать коня. Со сбруей.

Ул поймал знак и стал громко, слёзно превозносить щедрость честнейшего человека, который не бросил в беде сына старого друга, протянул руку помощи. Приговаривая, Ул отползал, пока не уткнулся задом в дверь. Под напором она приоткрылась и позволила пятиться дальше, в коридор. Лишь там Ул разогнулся, поправил капюшон и помчался на площадь, избегая высоких прыжков и азартного визга. Знак жёг руку. Но, яснее ясного, следовало до поры молчать о ловком, но лишенном чести давлении на стража. Из-за воспаленной чести Сэн, конечно, не взял бы и медной монеты из грязных рук.

— Кто ж ему чистыми выведет коня? — возмутился Ул, устраиваясь у стены чиновной палаты, порой именуемой «приказ». — От чести сплошная морока! Ну, пусть меня выпорют, всё равно я прав! Куда ему без коня? Я прав. Да точно прав. Да…

К крыльцу прошли трое, впереди прихрамывал слуга, за ним шествовал пожилой мужчина и последним плелся юноша чуть старше Сэна. Слуга держал на поставленных плоско ладонях медный прут, с которого свешивался бархатный язык, когда-то синий, но застиранный и вылинявший до тускло-серого. Вышивка тоже пострадала, но ещё позволяла рассмотреть длинное перо, помещённое кончиком в виноградную гроздь и обвитое узором лозы.

Чуть погодя носильщики доставили нарядный паланкин. На занавесях переливался шелком алый герб с коротким кинжалом на геральдическом щите, испещрённом звёздами. Ткань откинула морщинистая рука старухи. Почтенная ноба тоже спешила за приглашением себе или наследникам. Ул сел удобнее и стал ждать. Возле лопатки слева ныло всё сильнее, под капюшоном делалось душно. Чудилось: вот-вот прогрохочет издали и встанет у лестницы белая в золоте коляска. Великан Гоб откроет дверцу, опустит ступеньку… Лия махнёт прозрачной рукой с длинными пальцами, вмиг рассмотрев знакомого. Улыбнется — и настанет золотое лето…

Ул встряхнулся. Ему не велели даже думать о таком! Верный совет, увы: с памятного дня Лия ни разу не посетила Заводь, чтобы хоть издали улыбнуться своему «цветочному человеку». Сколько ей теперь? Она казалась совсем ребёнком, ей ещё, конечно, рано ездить на балы. Зря ноют уши, тщась уловить перестук копыт с одной из пяти сходящихся к площади улиц.

— Золотая птица, — задумался Ул, по-новому оценивая знак на ограде особняка Лии.

— О чем ты?

Оказывается, пустые мечтания оглушают надёжнее удара по голове. Ул вздрогнул, быстро обернулся. Сэн стоял совсем рядом, с заметным напряжением удерживал на весу пузатый холщовый мешок. Улыбался.

— Я думал уходить от вас, неловко быть нахлебником, — смущенно признал Сэн. Поколебался, но все же отпустил мешок, едва понял, что Улу держать не трудно. — Не хмурься. Знаю, иногда то, что я говорю, звучит по-дурному. Я бы сам обиделся, возьмись гость вымерять деньгами мое гостеприимство. Только Монз не богат, да и вы с мамой… Спасибо за рубаху. Я такой ноб, что своей запасной нет. Я весь день думал, есть ли у тебя запасная, или я получаюсь хуже лесного разбойника. Ведь отнял последнее.

— Ты правда дурной, — рассмеялся Ул, и на душе стало легко. — Пошли, купим тебе рубаху. И даже мне купим. Ты ведь не уймешься.

— Не уймусь. Хорошо, что ты умнее меня. Папа как-то сказал, что мы, нобы Донго, нелепые. От рождения вроде перекаленной стали. Или вовсе не гнемся, или ломаемся. Еще он сказал, что следует положить все силы и усердно взрослеть, чтобы не ломаться по пустякам и не ранить друзей. Я стараюсь. Но я куплю тебе две рубахи.

— Лучше купи маме набор приправ к рыбе, а Монзу большой платок из пуха каффской овцы. Мне рубахи не нужны, тем более новые. Когда заплата хоть одна есть, не так обидно добавлять еще. На мне, мама сказала, вещи прям горят. Идем.

— Вроде, они не ощущаются, — Сэн поморщился, с сомнение рассмотрел улицы и не справился с выбором дороги, способной привести домой. — Но в палате неспокойно. Там… темно. Или тускло? Не могу описать.

— Бесы, — шепнул Ул. Отмахнулся, как от маловажного. — Эй, а есть ли такой герб: золотая птица?

Сэн задумался, глазея по сторонам и спотыкаясь. Пришлось взять его под локоть и вести, оберегая второй рукой прижатый к бедру мешок с золотом. Двигались небыстро, Ул шёпотом подсказывал дорогу и давал приметы на будущее. Пройдя половину пути и купив всем в доме по подарку, Сэн разговорился, добыл из памяти много разного о гербах с птицами, о пересечении белой ветви с золотой. Нехотя, морщась, упомянул постыдный для голубой крови способ сохранить привилегии. Мол, есть слух: подбирают слабой здоровьем наследнице или негодному к семейной жизни наследнику сговорчивую пару из деревни. Если дитя родится без дара, «пару» вышвыривают, заменяют. Как раз с белой и золотой ветвями был связан мерзкий случай, но подробностей вспомнить не получается, а вот сочетание слов — золотая птица — отец упоминал, но что имел в виду?

— Мне предложили выгодное дело, — гордо сообщил Сэн, отделавшись от скользкой темы. — Одарённых слухом чести часто приглашают для подобного. Я буду посещать палату через день и слушать тех нобов, кто не может подтвердить происхождение бумагами. Мне выдали благодарность, два сома серебром сверх оговорённых десяти. Я ужасающе богат. Даже голова кружится.

— Сразу золото? До работы?

— После платят наёмникам, а нобов лишь благодарят за услугу, — поучительно сообщил Сэн и скривился. — Не одно и то же, нет! Меня можно громко, на площади перед палатой, одарить письмом от градоправителя, чтобы я одной бумагой и остался сыт. А тебя, безродного, только денежка приманит. Честь невыгодна. Но ты подставил плечо и помог мне, ты уважаешь Монза и твоя мама волшебный человек… Значит, денежная правда весит для тебя меньше, чем душевная… бессмысленная и обременительная. Однажды ты станешь глуп, как распоследний Донго. Я злился на отцовские правила чести лет до двенадцати, пока он не выгнал из дома одного человека. Полезного. — Сэн усмехнулся. — Падаль золочёную.

— Я и теперь довольно глуп, — охотно согласился Ул, подбирая очередного медного пескарика. — Удобно быть глупым, прекрасно быть деревенщиной, замечательно оставаться недорослем. Все, кто видит меня слабым… они мне вроде как в долг дают без возврата.

— Монз тебя за это и ругает. Зря. Когда я полез в ссору из-за коня, кроме умной глупости дело решалось лишь большой кровью. Благодарю. — Сэн поправил на плече легкий, но объемистый тюк с подарками. Глянул на спутника, очередной раз споткнулся. — Ул, а сколько тебе лет? На вид четырнадцать, пожалуй. По силе точно поболее. В тебе есть алость, вижу без ошибки. Если тебе уже четырнадцать, то бою с оружием ты обязан быть обучен. «Алый неизбежно обнимет рукоять в раннем возрасте, и лучше для чести, чем для слепого найма». Так сказал отец. Как его наследник, я намерен исполнить неписанный закон и учить тебя.

* * *

У сабли Сэна определённо имелось имя. Оно звенело и лучилось, готовое угадаться, едва клинок показывался из ножен. Увы, при первом знакомстве с Улом, тогда, ночью, сабля мелькнула лишь на миг. После Сэн ни в какую не желал достать оружие даже из тряпичного верхнего чехла. Вместо этого начертил на бумаге, как надлежит вырезать подобие оружия из дубовой чурки, проставил размеры, со вкусом изложил на словах особенности нынешних сабель и оружия древности, гордо вскинулся: да, хранимое в роду Донго — уникально… И снова не пожелал притронуться к ножнам.

Выструганный в тот же день деревянный клинок получился простоват. Он повторял современную саблю городской стражи, а вовсе не чудо, хранимое в чехле.

Сейчас Сэна нет в доме. Чехол бесхозно лежит у стены. Можно добыть, развернуть — и полюбоваться. Конечно, сразу убрать! Никто и не заметит нарушения правил.

— Дурацкая штука — честь, вдобавок чужая, — буркнул Ул.

С утра он мысленно умыкнул саблю раз сорок, и сорок раз со вздохом отказался от глупостей в яви.

Вообще мечты, как выяснилось при общении с Монзом, штука ужасающе утомительная и тягостная. Хочешь однажды присесть у березы и легкими штрихами оживить на листе Полесье или иное село? Дерзай! Только прежде набей мозоли… Узнай, как болит спина от городской работы и как мало прелести в этой усталости, ничуть не схожей с утомлением жителя деревни, возвращающегося с полевых работ.

Сколько положено сил, сколько испорчено дорогущей бумаги, сколько чернил распределено по пальцам, штанам и рубахам… и что? Пока удалась лишь простенькая лиственная вязь на примитивнейшем заглавии. Монз, показывая урок, нанес узор в один росчерк пера. И лишь сегодня буркнул: листва в исполнении Ула не особенно вялая и тоскливая. Переписчик именно так судил о рисунках, не соглашаясь на меньшее. Он вынуждал не повторять линию, но передавать настроение и отношение к тому, что изображается. Это было замечательно, вдохновляюще… и это судорогой сводило руки, плечи, шею.

— Ничуть не вялый, — понадеялся Ул. Еще раз глянул на вьюнок и понял, что льстит себе. — Ну, типа… начало осени? Хотя… конец лета!

Решив так, Ул улыбнулся, выпрямился с хрустом в шее, удивленно приметил потемнение в глазах и сморгнул его, перемогая. Он повел плечами, бережно поддел левой ладонью запястье правой и отстранился от частично заполненного листа. Как и советовал Монз, пора разрешить себе передышку, расслабить руку на краю подставки для книг.

Когда пальцы перестали ныть, пришлось заново набрать краску на кисть, проверить, ладно ли ложится и, затаив дыхание, заполнить синью обводку узора — сложную, не толще волоса. Контур создал Монз. Пока он не доверял такое важное дело ученику. Изучив результат, Ул промыл и начисто протёр крохотную кисть. Сел к окну и принялся мять, массировать затёкшее запястье.

Скоро завершится второй месяц жизни в городе, всего-то! Тосэн первый раз показался вдали, когда последние льдинки гибнущей зимы шуршали о борта лодки дядьки Сото. Можно ли было представить, глядя на шумный порт с палубы, как быстро побегут события! Дела и новости теснятся, кипят бурунами на перекатах дней. Смешно и вспомнить: он думал, в Полесье жизнь яркая. Да там — болото! А Тихая Заводь и вовсе, пребывает в вечной спячке.

Всего два восхода осталось до бала нобов. Сшит по мерке у портного в верхнем городе наряд Сэна. Именно теперь посыльный распаковывает его на кухне, показывает маме Уле и расхваливает мастера.

Ул несколько раз сжал кулаки, пошевелил пальцами. Убирая кисти и краски, он слушал, когда мама придирчиво шуршит тканью, проверяя немыслимо дорогую работу. Шепотом соглашается: нет изъяна.

— Ну, давай же, — взмолился Ул и прикрыл глаза.

Всё отчетливее намечался большой бурун неприятности. Тревожным набатом застучали по столешнице монеты: Монз отсчитал остаток платы за наряд. Мерно бухают шаги посыльного… он движется вниз по лестнице, с придыханием шепчет благодарности. Не иначе, получил денежку за труды, а сверх того угощение от матушки — по-деревенски увесистый узелок «на дорожку».

Угрожающий скрип двери. Короткая, напряженная тишина перед бурей… Стук! Это в дверь комнаты Сэна.

— Плохи дела, — сокрушённо признал Ул.

Снова стук… и вздох. Мама Ула решилась, осторожно беспокоит Сэна, хотя тот вчера назвался больным и просил не будить к завтраку… Ул замотал головой, молча возмущаясь беспечности друга. Как можно не рассчитывать время? Как можно тревожить маму? Всё, Ула испугалась тишины и толкнула дверь. Охнула.

— Попались, — обреченно выдавил Ул.

Всплыла и сделалась внятной тайна, десять дней известная Улу и до нынешнего утра сокрытая от взрослых: хэш Донго не ночует дома. Его и теперь ещё нет, хотя полдень вот-вот развернёт солнышко прочь от утренних окон и прицелит в вечерние…

— Ты слишком быстро схватываешь, — издали начал Монз.

Переписчик заглянул в библиотеку, на миг задержался в дверях, мельком, глянул на ученика. Как обычно, сразу понял главное, но не обозначил словами. Прошёл к подставке, нагнулся над страницей, изучил узор заглавной буквы.

— Ни единой ошибки. Души вложил маловато, но это от усталости. В целом же признаю: я сделал бы хуже, старые глаза устают, руки повадились вздрагивать, даже когда кисть напитана золотом. Что ж, сегодняшняя работа завершена, можем отдохнуть, так я решил… — Монз разогнулся и прямо глянул на ученика — Ты не вышел посмотреть на наряд Сэна, не окликнул друга. Ты второй раз перекладываешь кисти, хотя руки без помощи глаз знают, что где хранится. Чудовище, не пора ли успокоить маму? Хотя… вон тот фолиант исключительно бестолков, его роняй на ногу, иные не тронь. Или — испробуешь обморок? Так-так, расстарайся. Вопрос о Сэне сделался неизбежен.

— Ну… у нас скоро урок с оружием. А что там Сэн? — Невиннейшим тоном поинтересовался Ул.

— Вернее спросить, где он… там, — поправил переписчик.

— А-аа… а нет его? Надо же!

— Глупо гадать, не играет ли он в кости, Сэн не такой человек. — Монз вздохнул. — Исключим худшее: это не связано с гибелью его отца? Сэну приходят письма с угрозами? Мне ведомо, он приносит бумагу, которую ты выбрасываешь на другой день скомканной.

— Ну, нет же, — Ул покосился на Монза, отметил неподдельное беспокойство старика и сдался. — Ну… ну, ладно. Он пишет стихи, но ни разу не был доволен ими. Из-за такой беды он мнёт листы и вытворяет вовсе дурные глупости. Я терплю, хотя он мало сил уделяет моему обучению. Приходится рыться в книгах и клянчить советы у городской стражи, там всякий готов спьяну показывать приёмы боя. Дядька, Сэну даже не стыдно!

— И далеко от нас, — Монз посветлел лицом, — проживает… гм… беда?

— Я сам не видел её, но пару раз проследил за Сэном, он же ночью и потеряться способен. Верхний город. — Ул сунулся было к дверям, спасаться от допроса, но заметил маму, да ещё с красными от слез глазами. — Мам, ничего такого… Раньше Сэн лазал в парк особняка северных нобов Тэйт. Вчера он твердил про «их» переезд, и что место ещё дальше отсюда. Сэн плохо выучил дорогу, я объяснял, но… Но, пожалуй, скоро он появится. Я обещал молчать, как рыба.

— Имя у беды есть?

— Эла, — Ул сморщился, ощущая себя предателем. — Она явилась в палату десять дней назад. По рождению голубая кровь, но бумаг нет. Её признали не без помощи Сэна. Дядька, я прямо тут упаду в обморок, всё. Ни словечка более.

— Ладно, болтливая рыба. Дождёмся Сэна, пусть он расскажет подробно, — вздохнул Монз. — Вдруг да и не беда… Ему некуда вернуться, самое бы время войти в новый дом. Сэн беден, но имеет славное имя и весомый дар. Среди голубой крови его род стоит высоко.

Монз повторно осмотрел рисунок заглавной буквы, последней в книге: осталось дописать простыми чернилами пять страниц, и заказ будет исполнен. Ул тоже украдкой полюбовался. В этой книге его работы — половина, не менее. Плечо невыносимо болит, аж язык приходится прикусывать.

Оказывается, он всё делал неверно. Гнулся. Щурился, высовывал язык, сопел от усердия… Держал руку на весу. Монз заметил усталость ученика лишь вчера, взялся стыдить: отчего не пожаловался и страдал молча? Имеются подкладки под запястье, подушки под локоть и много иных хитростей. Без них переписчики делались бы кривобокими уродцами в два-три года труда. Опять же, кто-то предпочитает работать стоя, как Монз, иные же горбятся сидя: когда ноги слабы, страдает шея, что поделать. Но без причины нельзя дозволять себе наклоняться к листу, щуриться и напрягать пальцы. Много правил, а кое-кто их пропустил мимо ушей, всякий день думая от зари до зари исключительно о сабельном бое.

Монз проверил, бережно ли убраны кисти, и ушёл. Стало слышно, как он подвинул стул и сел к окну на кухне. Теперь, Ул знал наверняка, до обеда оттуда не уйдет, обсуждая с мамой городские новости, выслушивая рецепт любимого рыбного супчика, хотя знает его наизусть. Еще поспрашивает о травах, полевых и растущих с лесу.

Шаг за шагом, затаив дыхание, Ул приближался к дверям комнаты Сэна. Он ощущал себя вором и не мог ничего поделать с жаждой, сжигающей изнутри. Он в три дня усвоил основные шаги и выпады. Осознал суть двух техник боя. Правда, из подобной танцу пока способен повторить лишь основные движения и связки. Да и вторую, где ученик вписывается в круг боя и движется по расчерченным линиям, едва начал пробовать. А все почему? Из-за нерадивости учителя.

Десять дней назад Сэн нарисовал два круга на полу библиотеки, встал в один и, проведя захватывающий, превосходный урок, замер на полуслове, уставился в стену, прошептал нечто вроде: «Ты оттепель души моей, и с каждым днём ростки дружней» — и убежал покупать бумагу… Пришлось искать на полках у Монза книги, и чтением отчасти заменять наставника, не способного ответить на простейшие вопросы и непрестанно улыбающегося. Хотя — нет. Три раза Сэн приходил по утрам злее зимнего волка. Вышвыривал друга из теплой постели и гонял деревянной саблей, рыча проклятия… Глаза блестели бешено, по кончикам волос пробегали ослепительные искры, и Ул по-настоящему опасался быть зарубленным. Он даже поругался с Сэном, и тот вместо извинений сообщил со вздохом: у Элы в прошлом есть некто, ей очень важный. Ни имени, ни рода девушка не согласилась сообщить. А это тем более подозрительно.

Единственная неоспоримая польза, полученная от Сэна с тех пор, — малый учебный лук, однажды принесённый невесть откуда.

Впервые выбравшись на ночную крышу и натянув тетиву до уха, Ул ощутил памятный по ловле птицы ветерок, ласковый к волосам. Вдохнул его… и попал в хвост кошки-флюгера, совсем как мечталось. Воздух тёк могучей рекой, слоился и переливался. Распознавался в каждой своей пряди, во всяком дуновении. Воздух принимал стрелу и нес ее так понятно и ожидаемо, что не попасть было — невозможно.

Поддевая труп коня на телегу, Ул ощутил себя ребёнком и почти плакал от злости. Рывок — и труп вздернул оглобли, всю телегу. Поднял над мостовой отчаянно упирающегося, но слишком лёгкого Ула! Если бы не грузчик, так и болтался бы Ул до ночи, пожалуй. Увы, порой вес главнее ловкости.

То ли дело — лук. В стрельбе, не без причин полагал Ул, он мог обставить кого угодно из взрослых, опытных и даже прославленных. Лук дал ему ощутить себя взрослым. А сабля… Бой с оружием требовал силы и ловкости, а порой и веса. Конечно, важен и опыт, только учителю до своих же обещаний нет дела! Брошенный в начале пути к воинской славе ученик отчаянно надеялся, что древнее оружие не просто так звенело, купаясь в лунном серебре. Стоит познакомиться толком, и…

— Я не ворую, даже из комнаты не вынесу, слово, — пообещал Ул себе и другу.

Свёрток с саблей лежал у стены, за кроватью. Ул умудрился обнаружить его в один взгляд. Прямо учуял. Дотянулся, прижал к груди и зажмурился от предвкушения. Пробежал пальцами поверх ткани, уточняя форму сабли, ничуть не похожей на нынешние! Скорее меч. Изгиб очень малый, рукоять продолжает линию лезвия. А длина… Да на ней можно разместить обе руки! Замечательно, при малом весе бойца смена хвата особенно удобна. Интересно, с древней саблей сочетается техника танца или же…

— Опять за своё! — зевнули в ухо.

— Ох… Когда я мечтаю, ко мне подкрадётся и торговка Ана с двумя зазывалами, не то что ты, — нехотя признал Ул. — Мама заглядывала сюда.

— Рано или поздно проклёвываются все тайны, — улыбнулся Сэн.

Безразлично смахнул в сторону наряд для бала и рухнул на кровать. Принялся пялиться в потолок, то улыбаясь, то хмурясь. Так он и делал в последние дни, если не спал. От поведения друга злость на неведомую Элу поднималась кипящим молоком. Влюблённость начинала казаться Улу опаснейшим из недугов.

— Эла познакомила меня с домашними, — нервно улыбнулся Сэн. — Белая ветвь хорошо сочетается с алой, так сказали. Предупредили, Эла не наследница, выгоды от брака не будет. — Сэн мгновенно побледнел, зажмурился. — Пустое… Меня слушали лишь от скуки. Решение о судьбе Элы принимает старший ноб рода, он прибудет в Тосэн к балу. Мне прозрачно намекнули, что Эле подобает изучать претендентов осмотрительно в отношении дохода и владений.

Сэн повернулся на бок, скорчился, прижимая колени к груди, и тягостно вздохнул. Резко сел, вцепился в свёрток и задвинул его под кровать. Пробормотал невнятно о своей готовности дать урок, ведь маета тягостна, а бой светел. Но тут на кухне палочка звякнула о бокал, приглашая к обеду.

Ели молча. Переписчик ждал пояснений, поглядывал в окно и чуть хмурился. Мама Ула суетилась больше обычного, тихонько охала и подкладывала в тарелку Сэну ещё и ещё: не спал, не отдыхал, бледненький…

— Мы знакомы десять дней, но это не имеет значения, — не выдержал Сэн. — Я всё понял сразу, лишь услышал её голос. Не увидел даже, странно? Услышал… Она ребёнок от позднего второго брака. Возможно, для меня это дает надежду, я числюсь единственным наследником герба, и дар мой весом… Дядюшка Монз, я серьезен, как никогда в жизни.

— Тебе хоть исполнилось шестнадцать? — Монз со стуком положил ложку.

— Мне восемнадцать… почти. Дядюшка, если я смогу поговорить со старшим Тэйтом, возьметесь составить официальное письмо с родовым гербом и прочим подобающим? Это большая работа, узор по канону… Одного поручителя за род Донго я изыщу, бал в помощь. Со вторым сложнее.

— Отложим вопрос на два дня, — поморщился Монз. — Может статься, мы увидим, кто приманивал в Тосэн обедневших нобов, обещая по десять сомов золотом на семью.

— При чем тут золото? — Сэн вспыхнул, даже вскочил. — Вы слушали меня? Я говорю о нас с Элой!

— Два дня, ровно. Сегодня изволь помочь Улу разнести книги вот из этого списка людям, в нем же указанным. У тебя кружится голова, в глазах туман любви, а парень надрывается один за всех! Мне помогает, рыбку на обед ловит, полы трёт, с деревянной саблей прыгает до седьмого пота и затем ещё стирает рубаху, — надтреснутый голос Монза стал громок и задребезжал гневом. — Кто из вас чудовище, следует разобрать! Немедленно вымой посуду, Ула тебе не прислуга. Вечером покажи пацану саблю, покуда он не извелся. С толком покажи, с историей её. Всё понял? Или снова не слушал? Или здесь и нет тех, кого гордому нобу стоит слушать?

— Простите, — Сэн поклонился и сел, виновато моргая, будто лишь теперь очнулся.

— Простить его! — воинственно проскрипел Монз, продолжая взглядом выдавливать мелкие оконные стёклышки и не поворачивая головы к собеседнику. — Ула, накинь нарядный платок. Сегодня день отдыха, мы заслужили. Да! Мы идем гулять. У тебя сын — чудовище, а друг его конченый шалопай. За два месяца в Тосэне оболтусам не выпало свободного дня, чтобы показать матушке главные улицы. Мы без них осмотрим фонтан и откушаем сладких булочек. Сегодня на Первой площади день цветочной торговли, праздник. А эти пусть-ка попотеют.

Против ожиданий Ула, мама ни словечка не возразила и не стала охать. Чинно набросила платок и, отворотясь от стола с грязной посудой, покинула кухню.

Вымыть всё и расставить по местам удалось бы куда скорее без помощи Сэна, более похожей на зловредную помеху. Но Ул не сердился. В голове такое творилось… Пока он стрелял из лука, рисовал буквицы и тёрся у свёртка с саблей, как кот возле кошачьей мяты, мама разогнулась и обзавелась кружевным платком! У неё вроде и седины в волосах поубавилось. Или — кажется? Но спина-то уж точно распрямилась…

— Как же понимать? — недоумевал Ул, вытолкнув спотыкающегося Сэна в коридор и нагрузив двумя мешками книг. — Что я видел? Сколько маме лет, вот вопрос-то… Сорок семь. По меркам города она, вроде, не старая. Тетка Ана вон, в свои сорок сжила со свету двух мужей. Теперь вздыхает всякий раз, когда мимо идет рослый грузчик. Дядьке Монзу и на медный пескарик в долг не даёт, а прежде и счёта за ним не вела, я слышал от наёмных торговок. Сэн, я что, упустил так много важного?

— Монз привык к вам. Числит семьёй, но не в том смысле, — отмахнулся приятель, споткнулся и замер у стены, ожидая, пока Ул запрёт дверь. — Он устал быть один и боится, что скоро всё переменится к худшему. Праздник устраивает. Так я думаю.

Ул взвалил на спину мешок с книгами и побрёл, сгибаясь, чтобы ровнее распределить груз. Тяжело и душно стало от слов Сэна, а вовсе не из-за книг. Праздник устраивают напоследок. Был разговор о человеке из столицы, и вот Монз раздаёт книги.

— Кажется, он хочет оставить вам дом, — едва слышно выговорил Сэн. — Надо спросить прямо, пока не поздно. Прости, я оторвался от дел, я и времени не чуял. Мысли бежали мимо, и все не в стихах. Поговорил со старшими у Элы, и рифмы из меня выдавило, как… как гной из раны. Мне больно, но я протрезвел.

Дальше шли молча. В голове Ула звенело и гудело недоумение. Он порадовался за маму, а выходит, ничего и нет хорошего в праздниках?

— Куда идём? — дёрнул за рубаху Сэн. — Я видел список, есть адреса в нижнем городе, туда бы сперва дотащить, станет хоть малость легче.

— А? Нет, надо срочно подписать бумагу, и сразу станет вовсе легко, — Ул загадочно улыбнулся и прибавил шаг.

Сэн едва поспевал следом, но из гордости не просил о передышке. Он старший, его мешки легче, хоть их и два… Честь равно неудобна и при общении с врагами, и при сопровождении хитроватых друзей.

Когда Ул прислонил мешок к ограде и разогнулся, на Сэна было больно глянуть. Парня пошатывало, его рубаха вымокла по всей спине. Сэн не разгибался и не отлипал от стены, пока Ул льстивой скороговоркой и горстью монеток убеждал трактирного служку присмотреть за мешками и заодно стращал: в них имущество, предназначенное городу, такое уворовать — шею под топор уложить!

Прихваченный за локоть Сэн побрел, куда направили, с полнейшим безразличием. Навис над столом и подписал бумагу, не понимая совершенно ничего. Вернулся к мешкам и сник у стены, лишь теперь понемногу приходя в себя и недоумевая: что он делает возле конюшен? Место людное, почётное, тут богатые жители Тосэна держат породистых скакунов, здесь же проводят конные парады, а юные нобы берут уроки верховой езды. Но книг тут не хранят!

Ул тем временем донимал главного конюха лестью и прямым подкупом, заранее выпросив у Монза несколько серебряных монет… Он желал под бумагу получить не абы какого коня, а лучшего! Он заболтал до полусмерти конюха, и тот в отчаянии отмахнулся, указал в дальний угол конюшни и сбежал. Мелкий служка почти сразу вывел из темного крайнего закута коня, отдал Улу повод и безразлично указал на седло, давно не обихоженное, ведь стража такие не любит — без серебряной вышивки, потертое. Повозившись, Ул отказался от попыток оседлать коня и повел его прямо так, взвалив седло на плечо. Он жаждал увидеть, как расцветет улыбкой лицо друга Сэна.

И — увидел! Выхлопотанный через «друга» конь оказался великолепен. Ул мало что понимал в лошадях, но прочел оценку в сияющих глазах Сэна. Раздражённое недоумение усталого ноба вмиг сменилось детским восторгом!

— Сказали, норовист, не терпит смены седоков, не годен для стражи, — пояснил Ул, передавая повод. — Я уточнил, на свое имя он не откликался. Пока вёл, рассказал ему, какой был славный боевой конь старый Бунга. Он горд новым именем.

— Кони не знают человечью речь, — шало улыбаясь, отмахнулся Сэн и ткнулся носом в гриву. — Не понимаю… Ничего не понимаю.

— Вот бумаги на владение, а вот породные, — Ул комком сунул то и другое. — Считай, один нехороший человек откупился от страхов. Ну, я потолковал, он осознал.

— Ты ценное чудовище, — расхохотался Сэн, почёсывая коня под челюстью. — И очень страшное, если от тебя откупаются таким конём!

Вдвоем они справились с заседлыванием, после Ул быстро увязал мешки с книгами, сунул другу список и ткнул в ближний адрес. Сэн мигом оказался верхом. Бежать при стремени, сразу решил Ул, — удобно. Так у него еще больше поводов орать имя хозяина, надсаживая глотку и выплескивая радость в гулкие улицы…

Все три мешка книг удалось развезти очень скоро. Но высвобожденное время не приблизило вожделенный миг созерцания клинка. До темноты Сэн посещал конюшни близ порта, всюду находя изъяны: пьющий конюх, солома с гнильцой, затхлый запах воды… Наконец, конь был устроен у самых причалов, в беднейшем, но опрятном сарае, в странноватой компании трёх коров и дюжины коз. Уже расплатившись за постой Бунги, Сэн вздрогнул, оглянулся на друга.

— А его не сведут?

— С нашей крыши виден сарай, бежать близко. Молча он с чужими не пойдёт, а шум я разберу, — пообещал Ул, выпихивая друга и силой толкая к дому. — Сабля. Давай, рассказывай. С самого начала! У неё есть имя?

Что такое бессонница, Ул впервые выяснил не так давно, повадившись читать ночами. Бросить книгу на середине — невыносимо. Плохо то, что разбуженный приступом радикулита Монз иногда забредал в зал, разыскивая свои мази. Он неизбежно начинал ругаться ядовитым шёпотом. Вопреки стараниям мамы, переписчика донимали сильнейшие боли, особенно перед дождями. Боли делали Монза нетерпимым к нарушению привычного распорядка и особенно к шуму. Ул сочувствовал старику, на попрёки не обижался, сразу покидал библиотеку и делал вид, что исправно спит. Но загадка непрочитанного жужжала внутри черепа сумасшедшей мухой, запертой в тесноте…

Рано или поздно Монз находил мазь или будил-таки маму Улу, чтобы смириться с её суетливой заботой и, забившись в угол на кухне, брюзжать про пересушенные лекарские травы, бессовестных котов и городскую вонь. Тогда Ул вскакивал с кровати, в один рывок добирался до книги, чтобы еще до завтрака насытить любопытство.

Но как быть сегодня, ведь сабля — особый случай!

— Предатель, — шепнул Ул, беззвучно распоряжаясь в библиотеке.

Он переставлял последние неотданные книги с верхних полок — вниз. Выравнивал ряды, поправлял корешки… Так хотел бы Монз, пусть он и не дал распоряжения, а лишь покряхтел и пробурчал себе под нос мыслишку о завтрашних планах, укладываясь после праздничной прогулки. Монз думал, что все уже отдыхают. Он так поздно пришел! Катал маму в наемной коляске, показывал стены города и главный северный тракт, близ которого стоит особняк Тэйтов. Не иначе, обоим хотелось увидеть, куда ночами добирается Сэн.

— Слабак и предатель! — не унялся Ул.

Слова относились к Сэну. Друг, разместив Бунгу, всю дорогу от порта невнятно бормотал о знаменитой сабле, а, едва усевшись на кухне, беспробудно заснул. Не дождался даже ужина, собранного Улом из холодных припасов. Тогда показалось, что молодого ноба стоит пожалеть. Десять дней он в угаре, утром признался во всем Монзу, после увидал коня и чуть ума не лишился, а впереди бал и разговор с Элой. Многовато волнений! До полуночи сочувствия хватило, после раздражение вытеснило и его, и последние надежды на сон…

Как спать? Как? Сабля сама не расскажет о своей истории! Что бурчал Сэн? «Первый из Донго исконно владел ею». Бессмыслица! Не годна такая, ведь до начала истории она оставляет вечность, сокрытую в слове «исконно», непрошибаемую для догадок.

— И ведь проспит завтрак! — прошипел Ул. — Безнаказанно! У-у, благородный ноб, чтоб тебе ворочаться, как на неструганных досках!

Ночь владела городом, не позволяя и намёку на рассвет обозначить себя. Башенные часы особняка градоправителя трижды звякнули и уснули ещё на час…

— С ума сойду, — отчаялся Ул.

Он осмотрел библиотеку, осиротевшую с утратой трети книг. Сморщил нос, соображая, есть ли среди уцелевших нечитанные, а лучше — ни разу не открытые даже для просмотра. Прыгнул, зацепился за край полки и подтянул себя выше, под потолок, нацелившись на узкую нишу, пока не проверенную.

В паутине, в самом углу, прятались десятка три очень старых книг и обтрёпанных свитков. О них, сосланных пылиться вовсе далеко, Ул спросил в первые же дни. Оказалось, все из далёких стран, на наречиях, неведомых и мудрому Монзу. Их даже не запретили, поскольку нет им читателя.

Рука пробежала по корешкам, выбрала наугад толстый, потянула. Продолжая висеть и удерживаться на пальцах, Ул перетащил добычу в свободную основную полку, спустил ниже. Спрыгнул. Бережно открыл, книгу… и недоуменно хмыкнул. Бумага сверху вниз расчерчена частыми линиями! К линиям лепятся значки, и, по всему понятно, порядок их чтения — вдоль линий, то есть вниз или вверх, а не продольно, как в привычных текстах.

Изогнув кипу листков, Ул напружинил их и, отпустив, заставил с шорохом промелькнуть перед настороженным взглядом. На миг стали видны уголки многих страниц. Ул ловко ткнул пальцем, целясь в картинку. Раскрыл книгу шире. Всмотрелся, не смея дышать. Нарисован человек — тщательно, подробно. Кожи на теле нет, кости обозначены контурами. Цветными нитками самой тонкой кисти намечены мышцы. Черным, синим и красным проставлены точки.

Левее на листе ещё картинка. Тот же человек, но со спины, и опять пятнистый от точек. Между точками прочерчены отрезки, помогающие их найти по приметным местам — от шеи, от сгиба локтя, от кончиков пальцев.

Ул примерился, недоумевая всё сильнее, нащупал на своей шее точку. Чёрную, её показалось удобно искать: под затылком, от позвоночника чуть в сторону. По рисунку судя, рядом две такие: то ли на выбор, то ли парно, левая и правая?

Пальцы погладили кожу. Никаких ощущений. Сместились и снова погладили. Холодно? Ул зажмурился и ткнул в шею, полагая, что нашёл верно…

Часы надтреснуто стукнули четырежды, гулом отдаваясь в больной голове.

— Этеро мун та, — шепнули губы.

Ул сел, обливаясь ледяным потом, шало огляделся. Он не помнил, где находится и кто таков. Не мог сообразить, что сказал только что, сам ли двигал губами?

Слова чужие. Губы чужие. Все тело чужое!

Шевельнуться больно. Сев, Ул будто сломал себя. По животу прошла такая резь, что из глаз брызнули слезы. Руки, упёртые в пол, скованы судорогой. Зубы часто стучат.

— Затылочный узел смерти, — прошамкали губы.

Ул зажмурился. И глаза, и веки налились невыносимой болью, но постепенно стали ощущаться, как свои. Отодрав левую ладонь от пола, удалось сжать пальцы в кулак. Руку словно обожгло, но это ощущение вернуло полноту контроля над движением. Потянувшись, Ул едва не откусил язык, молча перемогая боль.

Ул мешком свалился на пол. Отдышался. Теперь он снова стал хозяином своего тела. Он в сознании и способен понять, что находится в библиотеке. Уже ясно: пропал из памяти час времени, взамен на затылке надулась здоровенная шишка… Вероятно, сообразил Ул, озираясь, он час назад нажал точку — и рухнул навзничь! Вон краешек потрепанного переплета, виден на полке. Та самая книга, с рисунками…

Левую щеку саднит. Падая, Ул обо что-то стукнулся. По коже дерёт морозом — тот ветерок, что однажды летом был добр и подсказал слова для спасения Лии, сегодня сделался зимней метелью и не щадит. Или наоборот, спасает? Если новое и чуждое знание, невесть как втиснутое в память, не морок, то «затылочный узел смерти», без ошибки исполненный в слитное касание двух пальцев правой руки, обязан убить жертву.

Ул заставил себя доползти до полок и подтянулся. Навалился на край полки, заглянул в книгу. Сразу вспомнил: час назад, едва он всмотрелся в рисунок, началось странное. Ветерок резанул по глазам, выгнал слезы… Но мысли о сабле помешали понять предупреждение.

— Я не мог прочесть! Тем более применить. Сладив с точками, не мог выжить… Ничего не понимаю. Хорошо хоть, Сэн заверил, что я не бес, — утешил себя Ул. Поёжился, вывернулся из мокрой холодной рубахи, сник на широкой полке, ощущая щекой книжную пыль. — Хотя… вопрос Сото опять делается опасным. Определённо, со мной что-то…

Не договорив, Ул замер, передумав тянуться и бережно сворачивать рубаху: в коридоре тихонько, но внятно скрипнуло. Еще раз, и опять! Щека помнила ледяной вьюн зимнего ветра, он заполнял собою пол-сознания и оглушал…

— Воры? — без звука выдохнул Ул, борясь с глухотой и болью.

Сердце пустилось в бег, руки согрелись, сознание прояснилось. Сразу из кусочков мыслей собрался годный узор: соседи знают, что Монз велел отнести книги разным людям. Могли решить, что он получил много денег, могли и обсудить новость с чужаками в порту. Болтают разное и о золоте Сэна. Сом — увесистая сетка, похожая на рыбину и даже украшенная вышитым «хвостом», как велит традиция. Даже один сом, набитый серебром — состояние для любого в нижнем городе. Вдобавок вчера видели молодого Бунгу, а ноб без умолку трещал о постое, расспрашивал конюхов, шумел.

Недавняя слабость перестала иметь значение, Ул вскочил, пошатнулся, выправился и стал красться к двери. Приоткрыв её, сразу понял: никто не лезет в дом, наоборот, по лестнице шаркают знакомые шаги. Монз крадётся, затаив дыхание, чтобы тайком покинуть свое же жилище.

— Все сошли с ума, — подумалось полушёпотом. — Он что, насовсем?

Запнувшись, Ул замер, цепляясь за дверной косяк. Дёрнулся нагнать переписчика, но скривился и замотал головой. Рванулся к окну. Рука потянулась открыть створку — и не толкнула её. Снаружи, в тёмном городе, таились люди! Тишина звенела тревогой, не нарушаемая ни ором котов, ни дальним звуком шагов стражи.

Отступив на шаг, Ул вслушался. Метнулся на кухню, припал к щели приоткрытого окошка. Поморщился и прокрался в комнату Сэна, снова вслушался. Остался доволен, осторожно вспрыгнул на спинку кровати, толкнул раму узкого, как щель, окна под потолком, подтянулся на руках и скользнул на крышу. Там Ул втянул ноздрями влажную тёплую ночь. Почти летнюю, хоть и городскую — с запахами вечерних цветов, людской несвежести и зацветающих заводей близкой реки.

Ул пока что не следовал за Монзом. Таясь, он миновал две низкие крыши, спрыгнул на сарайчик у самой городской стены и перебрался в густой тени на другую сторону улицы. Чувствуя себя кошкой, на всех четырёх стал взбираться по скатам и скользить от конька вниз, и снова взбираться… Он, наконец, выбрал удобный путь и мог незаметно проследить за переписчиком, он был рядом и слушал спотыкающиеся шаги… Монз только-только управился в темноте с запиранием двери и двинулся прочь от дома.

Человека, притаившегося за печной трубой склада, углового при слиянии двух улиц, Ул заметил издали. Усмехнулся: туда и трубочисты не лазают, склад в зиму не отапливают. Крыша пологая, просторная и старая, надо ох как расстараться, чтобы не «заговорила» под самой осторожной и лёгкой ногой. Человек в засаде разобрал шаги переписчика, шевельнулся, повёл плечами, встряхнул кисти рук, бережно взял левой нечто, заранее приготовленное. Потянулся правой…

Едва слышный скрип тетивы дал точную подсказку относительно засады. Опасность помогла Улу миновать говорливую крышу, ощущая себя крылатым. Ладонь Ула поддела щеку лучника, и его голова с короткого разгона забодала кладку трубы. Звук получился слабый. Ул успел зажать чужаку рот и опустил бессознательное тело. В падении он перехватил лук и выдохнул: едва совладал, чтобы не уронить и стрелу… Сделалось жутко. Одного врага, со спины, можно успокоить, а окажись в засаде двое?

Монз как раз дохромал до склада, огляделся и прислушался, слепой и глухой в ночи. Старик постоял, отдышался. Наверняка убедил себя, что город спокойно спит, сунулся сделать шаг… И тут из-за угла показался первый из поджидающих переписчика людей. Рядом встал второй и шумно, с нарочитым лязгом, обнажил саблю.

— Нам выпала честь встретить уважаемого Монза, а вернее — Мон Зана? Так наниматель указал имя, — голос шелестел отчётливой издёвкой.

— Передайте хозяину, важные слова невозможно доверить продажным ушам. Вы наемники, любую тайну разменяете на золото, — Монз говорил глухо, но спокойно. — Я вышел из дома в такой час, чтобы меня проводили к посреднику. Собственно, этим вам и следует заняться. Жаль, вы не догадались обеспечить повозку или хотя бы фонарь.

— Видите ли, наниматель велел действовать строго в указанной им последовательности. Первое: убедиться, что вышли именно вы. Второе: изложить послание, вот оно: «Меня не интересует ценность, довольно того, что общение с человеком из столицы сделается невозможным». Третье: устранить вас и утопить труп, без шума и свидетелей. Четвёртое и последнее: до зари посетить ваш дом, поджечь библиотеку изнутри.

— Значит, у вас иной наниматель, нежели я полагал, — слегка удивился Монз. — Что же, все мы порой ошибаемся. Жаль, что именно теперь, когда я позволил себе принимать гостей. Хочу указать, что один из них…

Завершив излагать план, наёмник поднял руку и чуть шевельнул пальцами. Нахмурился, повторил жест. Ул вздрогнул, очнувшись от столбняка. Когда он услышал слово «труп», в голове сложился окончательный узор понимания.

Выстрел из лука стал неизбежен. Из боевого лука! В живого человека… Сжав губы, Ул пробно натянул тетиву. Он сделался холоден, как тот зимний ветер, что гладил щеку не так давно. Ул не сомневался: наёмник внизу, на улице, ждёт действий своего дозорного на крыше. Каждый миг промедления увеличивает угрозу переписчику.

Вдох. Стрела в пальцах — боевая. Она длиннее и тяжелее самодельных. Она обжигает кожу холодом.

Вдох. Может, наёмнику хватит здравого расчёта и страха, чтобы уйти, почуяв неладное?

Вдох. Сердце даже не сбоит… Хотя повод — ох, какой весомый. Наемник кивает подручному с саблей, отступает на шаг, тем указывая Улу цель первого выстрела.

Вдох, плавный… Тетива приятна в натяжении, силу удобно вкладывать, боевой лук принимает её куда охотнее, чем испуганно хрустящий учебный.

Обладатель сабли отводит руку для удара! Стрела коротко свистит, прошивает плечо насквозь и ломается о мостовую… И ничто не ломается в мире, где твою рукой пролита кровь. Не дрожит земля, не бьет по щеке презирающий тебя отныне ветер, не хохочут ночные птицы, не…

— Не так, — шевеля губами и не дыша, отругал себя Ул.

Он целил в руку выше локтя, а попал в плечо. Он не учел, насколько туже и точнее боевой лук, насколько прямее полет тяжелой стрелы.

Снова оперение пощекотало пальцы, ожгло. Полет второй стрелы оказался выверен куда надёжнее. Болтливый наёмник получил то, что ему и назначалось Улом: прошитую вскользь шею и проломленную ключицу вооруженной руки.

Третьего наемника внизу, за углом дома, Ул не видел, пока тот не бросился бежать, пригибаясь и виляя. Умный трус отделался пробитой ниже колена ногой.

— Монз-великий-человек, — слитно выдавил сквозь зубы Ул, расслабляя пальцы и кое-как убеждая их не дрожать. — Я б-бы… Кричал бы, точно. Будь я такой старый, и когда свои в доме… я бы кричал. Без толку, умер бы скорее и доставил гадам радость. Он о себе ни на миг не думал! Знал, я услышу воров, и им библиотеку не поджечь. Монз верил в меня… Хоть и звал чудовищем.

Губы помогали перемалывать мысли — сыпучие, вёрткие и слишком многочисленные. Тем временем тело без помощи сознания делало своё дело. Кралось, текуче сползало в тень у склада, водило шеей, расширяя обзор.

Наконец, Ул смог справиться с собой. Осмотрелся ещё раз, сознательно убеждаясь, что иных наёмников нет. Догнал Монза у двери дома и подставил ладонь, когда из дрожащей руки переписчика выскользнул ключ.

— Однако ты воистину чудовище, — прислонясь к стене, признал Монз. — Благодарю.

— У мамы есть капли, — Ул провернул ключ, тихо отворил дверь. — Обопритесь. В библиотеку или на кухню?

— На кухню, — решил Монз. — Не капли, есть кое-что получше в запасе. Мне оно вредно в иное время, а тебе, может статься, рано такое пить. Хотя обычно люди сперва привыкают пить и только после — стреляют по живым мишеням. Мне жаль, что ты оказался втянут… Посмотри на верхней полке. Бери малые чашечки, вон те. И себе, сегодня определённо можно, даже нужно.

Монз принял напиток слегка дрожащей рукой, выпил в два глотка и откинулся к стене. Ул с отвращением принюхался, выпил и стал ждать, пока жар осядет в живот. Будто туда ударили ножом.

— Они выживут, все, — пообещал себе Ул. — Я хорошо целился.

— Они не дотянут до рассвета, все, — передразнил Монз. — Мы хорошо успели уйти. Теперь там наёмников, как грязи. К утру не останется ни тел, ни крови на мостовой, вот увидишь. Что я обязан сказать тебе, о чем умолчу? Начал дело бес. Позже ко мне приезжали от князя. Затем дело перехватили расторопные люди советника канцлера. Их требования были жёстче, а угрозы весомее. Однако же убить меня явились не они. Сегодня в городе много гостей… кто вмешался, кто посмел? Бес Рэкст тот ещё зверь, а только он бы не нанял дешевых ублюдков. Он бы, пожалуй, сам явился туда, куда я был вызван вечером. Неужто все же князь? Или есть некто, гадящий багряному? Или…

— Не хочу знать, — отмахнулся Ул. — У меня вопрос поважнее.

Он промчался в библиотеку, в прыжке добыл книгу с рисунками, чтобы мигом вернуться и выложить её перед Монзом. Шёпотом, глотая слова и заикаясь, Ул рассказал о внезапном понимании смысла, о тычке в собственный затылок и пропавшем времени.

— Я чудовище, — глядя на свои руки, сообщил Ул. Было особенно мерзко то, что пальцы не дрожат. — Невозможно глотать знания, как эту горючую дрянь. Нельзя стрелять и не волноваться… Зачем мне быть таким? Что со мной творится?

— Алые не знают трепета, когда отстаивают правду. А прочее, с книгой… Похоже на золотой дар, редкое его проявление, именуется чтением в захлёб, — Монз повёл бровью, вдруг успокаиваясь по-настоящему. — Такое с тобой в первый раз? Только с книгами?

— Птица, — выдавил Ул. — Поймал для одной девочки, сказал слова, которые шепнул мне ветер. Ещё цветок, кувшинка. Помните, я упрямо учился читать историю в старых стихах, ту, о соловье и розе? В записи иные слова, я сказал свои без рифмы, в ином ритме. Но можно было и по книге… кажется..

— Что-то вышло из слов, сказанных тобою над цветком? Молчишь… Значит, вышло, — наливая себе новую порцию, промурлыкал Монз. — Зря кривишься, напиток чудный. Выдержка его такова, что позволяет вспомнить молодость. Мою. Птица, ага… занятно. Чудовище, слушай внимательно, трезвый не стану повторять. Утром не пожелаю и вспомнить, что разговор был. Знания — ничто. Кровь, дар… глупость все это.

— Но…

— Сэн владеет особенной саблей. Сабля делает его легендой — или чудовищем? Дважды неверно. В разных поколениях саблей Донго убили беса, зарезали старейшего и достойнейшего ноба золотой ветви, зарубили в пьяной драке друга… Сабля долго висела на роскошном ковре, бесполезным украшением. Оружие, а знание тоже оружие, само по себе не убивает и не защищает. Глотай знания, сколько посильно. Не бойся их. Себя бойся!

Монз прищурился и подвинул ближе ополовиненную бутыль. Ноздри раздулись шире, но чашечка не наполнилась снова. Старый переписчик решительно откинулся на стену и скрестил руки. Помолчал, покривился и все же продолжил разговор.

— Только тебе решать, спать ли в кровати — или лазать по крышам, рискуя всем. Брать ли лук… И, конечно, кого выцеливать. Тебе выбирать. Тебе жить далее со своим выбором и его последствиями. — Монз нетвёрдым жестом велел убрать бутыль. Смахнул и чашечку, которую Улу почему-то оказалось сложно поймать. — Какая ночь! Если мои догадки верны, что невозможно, то я могу отдать ценность, как только решу: бесу или людям канцлера… чтобы они отдали бесу. Я хранил её сорок лет, рискуя всем. Пожалуй, пора на покой. Сядь. Прикрой глаза. Тебе дурно после прочитанного, сделанного и выпитого, но скоро станет много хуже, перетерпи и это. Вот, погоди… теперь открой глаза и прочти, в захлёб.

Ул исполнил указания. В голове гудело. Жар пек щеки, уши, пальцы рук и ног…

На столе ждал внимания лист, жёлтый от времени, обтрёпанный, много раз согнутый и надорванный по сгибам. С первого взгляда показалось: на бумаге уцелели лишь выцветшие намёки на узор. Но, стоило всмотреться, как лист сделался колодцем, а сам Ул рухнул в него не взглядом, всем сознанием! Ветерок, свитый из тепла, холода, запахов и посвистов, не гладил волосы, а норовил выдрать их, вцепившись отчаянно. В колодце делалось всё темнее, но из глубины проступал блик, похожий на звезду. Ул протянул руку, моргая слезящимися в потоке ветра глазами, и рука сделалась бесконечна, дотянулась до дна бездны — и тронула свет.

Башенные часы кувалдой вдолбили в больную голову шесть ударов. В щель приоткрытых глаз вломилось безжалостное солнце. Ул застонал, на ощупь нашёл покрывало и потянул на лицо, шипя от боли.

— Мир свихнулся, откуда вдруг солнце, — отчаялся он, запинаясь от тошноты.

— Шесть вечера, — шепнул в ухо Сэн. — Ты был вовсе плох.

— Я в порядке. Правда. Скажи маме.

Ул почувствовал, как его голову бережно приподнимают. У губ появился холодный, влажный край кружки. Вода показалась на вкус слаще меда. Она убрала и жажду, и лихорадочный жар.

— Тут такое творится… пей. Приходил славнейший ноб алой ветви! — продолжил Сэн. — Не знаю, что ему пообещал Монз, но у меня есть второй поручитель. Канцлер страшный человек, так говорят все. Я поражён, его служба оказала нам услугу! Если это их рук дело… Ничего толком не понимаю, но у наших дверей каждый час проходит стража, с чего бы? Ты все пропустил! — Сэн судорожно вздохнул. — Ты что, из-за сабли так извёлся? У меня душа не на месте.

— Не шуми, — взмолился Ул. — Еще воды.

Он кое-как сел, хотя комната при этом норовила лечь на бок или даже перевернуться. В ослепших от солнца глазах плясали зелёные звёздочки, черные и жёлтые круги мельничными жерновами перетирали рассудок. В ушах гудело, мысли все до единой сделались вроде летучей пыли, ничтожны и неуловимы.

— Очнулся, — голос Монза пробился через прочие звуки. — Пить тебе рано, запомни на будущее. В памяти как, пусто или тесно?

— Пусто, но тесно, — пожаловался Ул.

— Значит, приживётся и будет дремать до поры. Я договорился о носилках для ноба. Бал через час, но дурной Донго твердит, что без тебя не сдвинется с места. Ты не болен. Одевайся, — голос стал тише, приблизился. — Весь день обманываем твою маму. Не доползёшь до носилок, пока она лечит торговку Ану от ячменя, её саму надо будет лечить. Как же, любимая кровиночка еле дышит и зеленее плюща.

Пришлось, через силу выполняя всякое движение, одеться. Повиснув на плече Сэна, сползти по лестнице и кое-как втиснуться в носилки. От простейших действий спина взмокла, руки дрожали лихорадочно, крупно. Но Ул упрямо жевал мёд в сотках, подсунутый Сэном, запивал травяным настоем.

Носилки качались, взбалтывая и без того мутную голову. Тошнота постепенно убывала, это казалось странно, пусть и приятно. За шторками сперва удавалось замечать только бешеное, слепящее солнце. Но позже обозначились видимые сквозь щели контуры домов, сами дома, вывески, снующие туда-сюда горожане.

Назойливый шум сложился во внятную речь. Сэн монотонно повторял, устав ждать понимания, но не отчаявшись дождаться: в бальный зал оруженосца не впустят. Так даже лучше, мало ли, кто явится рассмотреть голубую кровь. Опытным в дознании людям показываться на глаза нельзя. Но зал, собравший множество нобов, многоцветен и ярок настолько, что близ его стен даже бесу, пожалуй, никого и не рассмотреть. Пробраться в сад особняка просто. Не для всякого, но бегуну по ночным крышам такое дело — пустяк…

Ул слушал, облизывал пальцы и щурился. Жидкий сотовый мёд, как обычно, вернул душе покой и отяготил тело сытостью. Мёд содержал золото и сладость, он принадлежал лучшему в жизни лету. Сколько бы времени ни минуло с той поры, мёд возвращал цветочному человеку его счастье.

— Я пошёл, — хрипло и неуверенно выдавил Сэн.

Друг разогнулся, покидая носилки. Неловко поправил кружево манжета, чуть не порвав его. Спохватился, задёрнул занавеси, пряча попутчика от чужих глаз.

Ул откинулся на подушки, шуршащие дешёвой соломенной набивкой. В разрезе шторок он видел всего-то одну нитку ночного неба, украшенную бусиной звезды. Сытость и усталость раскачивали самочувствие из жара в холод, из спазматического напряжения в киселеподобную расслабленность. Постепенно волны утихали, дыхание делалось мельче. Звезда дрожала серебряным светильником. Ул ответно улыбался. Сейчас не золотое лето, но нынешнее время по-своему прекрасно. Весна заполнена событиями, она подарила наставника, друга, новый мир города. Одни крыши чего стоят!

Прежде Ул мечтал рисовать село, и непременно в цвете. Теперь он жаждал изучить работу кистью и пером, в один цвет, но с передачей тончайших оттенков. Только так и можно отразить городскую ночь — в контурах, тенях, бликах…

Серебряная весна звенит иначе, чем яростное и яркое лето. В ней меньше беззаботности. Весна — перламутровый морок тумана, вот-вот ветерок отбросит его, как шторку носилок. И откроется новое лето. Совсем другое. Можно год за годом сохранять вид недоросля, но нельзя оставаться столь же простым внутри. Оттягивать поиск ответа на вопрос дядьки Сото более не получится. Душа противится бездействию. Но пока и тетива намерений не натянута. Нет цели. Нет ответа на вопрос, куда более важный, чем тот детский: «Кто я?».

— Чего я хочу, к чему стремлюсь? — прошептал Ул. Потёрся щекой о подушку, моргая в такт с переливами звёздного света. — Разве я спешу стать выше Сэна и горбатее Монза? Нет… Зачем мне дана сила, зачем её столько?

За тряпичными занавесями переговаривались слуги, со стуком ставили носилки, обсуждали, где устроиться на отдых и скоро ли соберутся все нобы, ведь тогда станет можно забыть об их существовании, пока длится бал.

Звякая оружием и покрикивая для острастки, проходили дозорные, нанятые и присланные градоправителем. Они следили, чтобы даже мысль о воровстве огибала особняк дальней дорогой. Время ползло, тянулось… Звезда мерцала, готовая спрятаться за занавесь. Месяц выглядывал из-за крыш, прорисовывал тени. Последняя карета простучала колёсами и свернула за угол, в невидимый и незнакомый «второй двор», как и велел голос распорядителя. Погасли один за другим фонари. У стены дробно раскатились по подстилке игральные кости. Простаки, готовые расстаться с кровными денежками, сели вперемешку с ловкачами, использующими свободное время для заработка.

— Даруй троецарствие, владыка сом, — взмолился, путая забытые легенды и деревенские байки, кто-то суеверный.

Ул повёл плечами, проверяя, насколько послушно тело. Расширил щель меж шторок, осмотрелся. Выждав момент, Ул скользнул в тень носилок, оттуда к стене, вдоль нее до молодой поросли вьюна. Он ящерицей юркнул вверх по кладке, затем так же ловко вниз — и ступил в тихий сад. На цветниках и кустах лежали пёстрые коврики оконного света. Сами окна были высоки, частью зашторены, частью открыты. Получалось в подробностях рассмотреть, как в зале прогуливаются нобы.

Ул сел в траву, удобно откинулся на ствол яблони. Усмехнулся: бал… смешное и глупое дело! Вроде никто не заставляет нобов, а только они топчутся в тесноте, обходя зал по часовой стрелке, чтобы поклониться старшим, сидящим на диванчиках и в креслах у столиков. Еще нобы стараются успеть сказать несколько слов девицам, неискренне скучающим стайками вдоль стен. Нобы бредут от группы к группе, с постоянной улыбкой, с преувеличенной любезностью. Особенно глубоки поклоны перед рядом кресел у дальней от сада стены, где и стол богат, и гости одеты роскошно. По всему видно, — сообразил Ул, — хоровод показной вежливости продолжит кружиться, покуда средние три места пустуют.

Голубую кровь, внятную взгляду Сэна или его чутью, Ул не воспринимал, хотя старался изо всех сил. Не мог указать обладателей её и тем более назвать линию и ветвь. Отсутствие способностей радовало: сколько можно обнаруживать в себе странности и ждать подвохов?

Кружение людского хоровода утомляло. Сэна увидеть не получалось, тени на шторах рисовались нечётко, да и силуэты в открытых окнах казались туманными. Ул тёр глаза, щурился, мысленно сетовал на усталость… пока не замер, задохнувшись.

— Вьюн, — едва выговорили губы. — Или… паутина? Неужели…

Стоило прикрыть веки, явилось видение ночного зала чиновной палаты. Посреди — обвитая тенью лестница, мелькание лоз и гибких сторожевых усов… Без помехи обычного зрения бальный зал воспринимался схожим: в середине толстый стебель, от него отростки во все стороны, и каждый трогает беззаботно улыбающихся нобов, оставаясь для них незаметным. И не просто касается, натягивает связь. То ли запоминает, то ли метит.

— Весь бал — ловушка, — Ул дёрнулся вперёд и резко выдохнул. — Поздно. Он уже там. Хоть бы дрянь не оказалось ядовитой!

Хрустальный звук разнеся по залу. Музыканты вступили, исполнили торжественную мелодию. Зычный голос объявил о прибытии особого посланника канцелярии, голубокровного графа Орсо. Затем скороговоркой, как малозначительных, упомянул градоправителя и барона Могуро — богатейшего из жителей Тосэна и окрестностей.

Проглотив на вдохе комара и подавившись любопытством, замешанным на опаске, Ул сощурился, рассматривая графа сквозь невнятность теней на окнах. Посланник из столицы выглядел лет на сорок. Сухой, рослый, с длинным, слишком узким лицом, будто режущим воздух — до того оно сточено к носу. Сам нос имеет горбинку у основания бровей, а чуть загнутый клюв-кончик нависает над тонкой верхней губой. Подбородка у графа нет, кадык, и тот лучше заметен. Из-за такой особенности лица верхние зубы почти торчат, а улыбка оттягивает нижнюю губу в кровожадном оскале. Делается еще заметнее, что нижняя челюсть будто вмята…

— Фу, — Ул сплюнул комара и прикрыл рот, запрещая себе говорить.

Граф резко повернул голову, уставился в сад круглыми птичьими глазами с тонких веках без ресниц. Сделалось внятно, как при взгляде в упор: у графа радужки глаз карие, светлые, с легкими штрихами рыжины. Зрачки острые, ощущать их внимание — больно!

Ул ничком рухнул в траву, боясь шевельнуться. Прицельное внимание отпустило, но Ул еще долго лежал и приходил в себя. Наконец, он осмелился сесть и глянуть в зал. Граф гордо занял почётное мести и разворачивал свиток, бряцающий печатями.

— Мы, князь земель Мийро и ствол синей ветви дара в золотом узоре доблести, в полном согласии с канцлером, желаем укрепить и объединить нобов, дабы не иссякла голубая кровь и не возникло раскола среди носителей старых и новых привилегий, равно значимых в своих заслугах перед страною. Засим объявляем своё исключительное благоволение к породнению нобов старых и новых привилегий, каковое будет вознаграждаться отныне и впредь. Да не иссякнет доблесть тех, на чьи плечи опирается порядок, как на столпы исконные. Писано в третий день года, — зычно прочёл граф. Обвёл взглядом зал.

— Важнейшее дело начинаем, ждём содействия от каждого. Пристало ли голубой крови угасать в нищей бесприютности, зависеть от случая, наделяющего наследников дарами или лишающего их силы? Пристало ли кичиться кровью и принижать заслуги титулованных нобов? Князь желает мира и процветания своим подданным. Это добрая весть. Отныне балам быть всякую весну. Отныне празднику быть местом и способом крепления уз титулованных и голубокровных. Барон, объявите о милости.

Граф оскалился в зал так любезно и широко, что по толпе пробежала судорога испуганного шёпота. Барон Могуро, грузный и пожилой, оперся обеими руками о стол, словно желая присвоить себе и его, и весь зал. Обвел собрание тяжёлым взглядом.

— Благоволение князя мы оценили, — в голосе клокотала не благодарность, скорее уж удавленная до хрипа ярость, — и готовы к ответным шагам, надлежащим столь щедро обласканным подданным, как мы. Наслышанный о тяжкой доле голубокровных, я, старший ноб и опора рода Могуро, готов отдать руку любимой младшей дочери хэшу Донго, коего случай лишил крова, а коварство людское — земель.

— Вопиющий пример угасания доблестного семейства, — согласился граф, занимая своё кресло. Сощурился, коршуном целя в кого-то у дальней стены. — Но разве бедствует одна семья? Мы обсудим сходные случаи, полагая каждый — особенным.

— Да начнётся бал, — промямлил градоправитель, оплативший веселье и решительно никому не интересный.

Ул сразу, отчётливо выделил в толпе Сэна. От наследника рода Донго отступили все соседи, образовав широкий пояс отчуждения, наполненный завистью, презрением и злорадством… О богатстве барона ходят легенды, и, хотя муж младшей дочери не станет наследником, ему перепадёт изрядный кус власти и золота. Не меньше получит и барон, украсив бесцветный герб алой лентой.

Заиграла музыка, замерший было хоровод знати нестройно качнулся, смешался. Молодые нобы заспешили испросить право на танец, старшие сбивались в группы и обсуждали сокрушительно огромную новость. Сэн стоял каменный, не слыша музыки и не замечая, как его толкают, оттесняют с отведённого для танцев пространства.

— Что с нарушением прав белой ветви Огоро? — осведомился граф, и все замерли. — Разве они не посылали прошения в столицу, отчаявшись найти справедливость в Тосэне?

Градоправитель подавился вином и закашлялся. У дальнего окна летучей мышью взвилась тощая старуха и помчалась, распихивая всех со своего пути — жаловаться, просить, хлопотать.

— И позорный скандал в роду Анза, припоминаю, — буркнул барон, наверняка умаляя невыгодным браком чьё-то слишком солидное состояние. — Кто ещё виновный? Ага, Тэйты, северные гордецы.

— Полный текст солидарной воли князя и канцлера будет доступен для чтения, — прошелестел граф, глядя на Сэна, как на добычу, сникшую в когтях. — Можете изучить, но примите прямо теперь мои поздравления… Сэн хэш Донго, алый барон Могуро.

Сэн справился с собой, поклонился и побрёл к выходу. Кажется, он был готов покинуть зал и через окно. Не один Сэн желал избавиться от внимания графа, хотя нашлись и нобы, жаждущие приблизиться к столичному гостю, который вхож к князю, будучи человеком канцлера. А ведь всякой деревенщине известно, что «солидарно» — слово, наиболее фальшивое при описании отношений двух владык страны. Князь готов ответить на всякое прошение и порой снисходит до милости или смягчения приговора, а канцлер жесток, ему и жаловаться-то страшно. Ведь, заметив раз, он никого и ничего не забывает.

— Ул, — позвал Сэн голосом умирающего, пробираясь сквозь кустарник и не видя колючих веток, рвущих кружево.

Уд поддел друга под руку, бережно отвел к стене, чтобы, хоть стукнувшись лбом в камни, он смог обрести подобие опоры. У Сэна крупно дрожали руки, он дышал с хрипом, как раненый, и слепо шарил пальцами. Ноба пришлось несколько раз встряхнуть и усадить, придерживая под затылок. Взгляд Сэна долго оставался бессмысленным, тусклым. Наконец, юный ноб нашёл силы оглядеться, проглотил ком ужаса. Бледные губы скривились в пародию на улыбку. Рука неловко махнула в сторону особняка.

— Эла. Я сказал, что прошу выйти в сад и хочу представить вас, я успел… когда жизнь еще принадлежала мне. Я все же представлю вас. Помоги встать. Голова кружится. Отчего так дурно, будто удавка на шее? Темно, совсем темно… и воздуха мало.

Ул подставил плечо и подождал, пока Сэн справится с собой и встанет в рост, опираясь на ограду. Затем стало можно обернуться, чтобы наконец-то выяснить, как выглядит «оттепель души», достойная стольких стихотворных потуг.

— Цветочный человек, — ломким голосом позвала Лия.

Это был удар в сердце. Смертельный. Выдохнув остатки жизни и воздуха, Ул уже не мог пропихнуть в сухое горло ни звука, ни вдоха.

Незнакомая взрослая Лия переросла умирающую девочку с прозрачными пальцами на три года — и на целую вечность. Темные волосы взрослой Лии были уложены в причёску, на умеренно загорелых щеках лежал плотный румянец, от худобы не осталось и следа. Смотрит эта Лия на старого знакомца — сверху вниз. Не из гордости, просто теперь она выше, и это больно. Очень больно. Безнадежно, навсегда больно.

Золотое лето умчалось в прошлое, Ул стоял в тёмном саду, ощущая себя призраком чужого детства. Призраком, не способным меняться, ведь каким его помнят, такой он и явился из сумерек — маленький, тусклый… Захотелось оглянуться на Сэна, но шея не послушалась, не повернула каменную глыбу головы. В Заводи у сына травницы не было друзей, не сложилось. В Заводи Ул научился в одиночку не уступать того, что полагал ценным. Но Сэн, первый настоящий друг за всю жизнь, украл самое дорогое так, что нельзя оспорить его правду! Хотя разве честно сравнивать короткую дружбу — с трехлетним ожиданием золотого лета?

— Цветочный человек, — повторила Лия, её улыбка стала увереннее. — Мама ужасно кричала, хотя она редко позволяет себе повысить голос на меня. Я поверила, что сожгут деревню, вот как она кричала. Прости… я не посмела искать тебя до самой осени. А когда твоя птица улетела, мы тоже покинули дом. Насовсем. Но ты нашёлся, наконец-то… Ты умеешь находиться, когда мне совсем плохо. Я думала, ты вырос, — Лия удивилась и внимательнее вгляделась. — Я сказала Сэну, что он наверняка пишет ужасные стихи, и это все равно не важно, поскольку я обязана кое-кого повидать прежде, чем возьмусь читать их.

— Эла? — ошарашено зажмурился Сэн. — Что ты говоришь?

— Лия, — кое-как разжав зубы, поправил Ул.

— Лионэла Ома Икава, по линии названого отца — Тэйт, — представилась Лия и заученным движением вежливости повела рукой, будто указывая на кресло. — Я не называла домашнее имя никому вне семьи, кроме Ула. Ул сразу назвался тогда… он мой цветочный человек. — Лия улыбнулась, руки вспорхнули в жесте смущённого извинения. — Я не знаю, что это означает. Три года назад одно, теперь другое, а при этой встрече, после слов графа… уже ничего не понимаю. Я тогда впервые осознала дар. У меня очень болело сердце, когда я смотрела на тебя, Ул. Ты был… погашенный. Я постаралась сделать тебя ярким… Живым? Это было от всей души. Я — белое золото, редкая смесь кровей, обычно мы не имеем способностей, то есть пока они слиты воедино, для нас нет развития. Так написано в родовой книге Икава. Еще сказано, что белое золото без развития дара беззащитно, и такие, как я, умирают, не достигнув пятнадцати. Мы принимаем на себя даже бессильные проклятия ничтожных завистников. Мне было тринадцать в то лето, а выглядела я, пожалуй, не старше десяти.

Лия сникла и осторожно, неуверенно покосилась на Сэна. Снова глянула на Ула и тяжело вздохнула.

— Почему всё запуталось сильнее, чем вообще возможно? Вы дружите, да? Что же мне, искать смысл в отвратительных словах графа? Сэн, очевидно, моя семья не решится принять тебя при любых поручителях. Назовём вещи своими именами, тебя продали барону. Меня вот-вот выставят на торги, примерно знаю, кто покупатели… Ул, нынешнее положение окончательно гадкое, ни птицы, ни цветы не помогут. Я переросла сказки, это очень больно.

— Вы знакомы, — наконец Сэн очнулся, постучал себя по лбу. — Так-так, сейчас я попробую понять хоть что-то. Я сто раз слышал о цветочном человеке и ни к кому в жизни так бешено не ревновал. До упоминания этого загадочного существа у меня не было поводов ревновать. Ул, мне дурно, но не настолько! Цветочному мерзавцу должно быть лет восемнадцать, так я понял со слов Элы.

— Трижды ты лез драться с ним и ставил синяки мне. Выходит, в меня и целил, — криво усмехнулся Ул. Злости не было, но изнутри так разрывало, хоть кричи.

Медленно, ужасающе медленно Ул повернул голову. Казалось, сейчас взгляд мог обрушить стену, надавив на неё… Карие глаза Сэна выдержали давление, ноб пошатнулся — и не отступил даже на полшага. Зато сам Ул резко, сдавленно охнул, присел и инстинктивно закрыл руками лицо. Не только он ощутил тяжесть: по тёмному саду, все ближе, шарил взор графа Орсо. Сквозь стекла, листву, тени — дар позволял графа быть очень зорким, когда кипела и бурлила голубая кровь. Лия села в траву и пробормотала: «Как нож под ребра». Она даже заслонилась ладонью от бального зала. Сэн подал девушке руку, недоуменно озираясь. Он не заметил ничего опасного…

— Надо убираться, — встряхнувшись, попросил Ул. — Лия, можно тебя временно украсть?

— Лучше насовсем, — без надежды в голосе предложила Лия. Помолчала, тронула за плечо, и Ул открыл глаза. — Орсо ужасен… Силища в нем, да?.. Вот что занятно: меня он заметил, тебя — нет… но это пока не важно. Ул, почему ты не вырос? Так… нечестно. Я не назвала Сэну домашнее имя. Я всё еще не знаю, как поступить!

— Ты была непостижимо умна и три года назад, ты и теперь разберёшься, — Ул сказал и ощутил, как злость вскипела и сгинула, испарилась. — Прости. У меня нет сил на любой ответ. Я заберусь на стену и подам руку, Сэн поддержит. Мы украдём тебя довольно вежливо.

В два движения Ул оказался на гребне стены и осмотрел площадь, ближние улицы, крыши домов. Захотелось спрыгнуть и бежать прочь, без оглядки… От друга, от прошлого, от боли. От выбора.

Ул обернулся, нагнулся и подал руку. Дождался, пока Лия не особенно ловко взбирается по стене, шёпотом ругая бальное платье. Сэн презрительно хмыкнул, отказавшись от помощи, и одолел подъем. Поймал Лию на внешней стороне, поставил на мостовую.

— Пожалуй, я разрешаю вам обоим помнить моё домашнее имя, — виновато глянув на Ула, выговорила Лия. — Ты прав, я всегда была… умна. Если бы я не впустила в душу Сэна, я не хранила бы столь посредственные стихи и тем более не читала их, пообещав себе не делать такого. Стоит извиниться перед цветочным человеком. Боюсь, ты не вырос по моей вине. Я предала тебя в то лето, последовав запрету мамы. Я не посмела тебя искать. Ул, ты действительно особенное, волшебное существо. Мы видимся второй раз, и второй раз сердце болит так, что не вздохнуть. Я обязана тебе жизнью, и я же предала тебя. Как просить прощения, если такое не стоит прощать?

— Ты тоже спасла меня, — обречённо выговорил Ул, привыкая быть недорослем и смотреть на Лию снизу вверх. — В тот день я перестал быть тусклым. Выздоровел.

— Вот бы развернуть время и не ходить на бал, — поникла Лия. — Как безнадежно.

— Еще того хуже, — поморщился Ул. — Вас пометили. Там… тьма в зале. Живая, вроде вьюна. На ней… пыльца? Не знаю. Вы обсыпаны тьмою, так я вижу. Этот, столичный граф, он всюду найдёт вас.

— Как и я его, — признала Лия. — Он золото по кровной ветви, причём сильное. Ул, три года я была в чистом виде белая кровь рода Икава. Но теперь ощущаю в себе золото, вижу метки тьмы, как видит их граф. На нем самом — метка, причем двойная. Почти смешно… может, я одна во всей стране способна в любой миг сказать, где находится посланник канцлера.

— Ты одна? — вяло спросил Сэн, и Ул был благодарен другу за попытку сломать молчание.

— Золота осталось мало, эта кровь слабо наследуется… В Тосэне сегодня нас двое, он и я. Сейчас он видит меня с Сэном и думает, наверное: допустить детский побег или приказать охране загнать нас назад на бал, чтобы знали длину поводка. Отвернулся… внимание угасло. Мы временно свободны. Даже странно, я хуже думала о нем.

— Пошли к нам, в гости, — зажмурившись, предложил Ул. — Сэну так и так не с кем познакомить тебя. Зато у меня есть мама. У нас на двоих есть еще дядюшка Монз. И мята припасена. Не цветёт пока, но я надрал у опушки листьев. Почти свежая.

— Жизнь моя кончена, — горестно вздохнул Сэн.

— Эй, — вдруг припомнив упрямого деда Коно, рассмеялся Ул. — Захочешь умереть в муках, скажи тётке Ане, что её рыба протухла. А до того ты жив. Я даже не злюсь на тебя. Мне больно, но я перешагиваю… Справлюсь, и ты постарайся. Лия, идти далековато.

— У меня удобные туфли. Мята правда свежая? — Лия строго взглянула на Сэна и сделала сложный жест, явно принятый у нобов. Наследник Донго встрепенулся, виновато вздохнул и предложил опереться на руку. — Цветочный человек, почему с тобой я живая? С Донго не могу и слова сказать, тем более один на один! Всё в горле застревает, он ужасно серьёзный. Я почти боюсь его! Даже теперь.

— Потому что я тебе друг, а он…

Ул оборвал фразу, не зная, как её завершить, и пошёл вперёд, показывать дорогу. Ночь вытеснила из города все краски, оставив лишь оттенки серого. Стража, кажется, до последнего человека охраняла покой бального особняка. Близ площади приходилось много раз пережидать обходы, прячась за углом или в тенях. Но, чем дальше оставался праздник, тем тише и темнее делался город. В большинстве домов ставни с вечера закрыли наглухо. Реже редкого сквозь щель пробивалась рыжина свечи или фонаря, взблёскивала зрачком ночного хищника, выдавая то ли хозяйскую бессонницу, то ли крайнюю наглость воров.

Сэн сперва вежливо вел Лию, подав ей правую руку. Но, когда во второй раз в ближних тенях прошуршали шаги невидимок, он отбросил правила нобов, сместился левее и высвободил обе руки, шёпотом попросив Лию держаться за пояс и, если что, отходить к стене.

— Почти пришли, — наконец, сообщил Сэн. — Право же, мне неловко…

— Стойте, — Ул неопределённо махнул левой рукой и взбежал по щербатой кладке на ближнюю крышу. Припал к похрустывающей черепице. — Там кто-то есть.

Ул метнулся к коньку крыши, осмотрелся, сполз до водостока и мягко упал во внутренний дворик. Перемахнул ограду, миновал крохотный цветник, подтянулся на руках… и осторожно выглянул в свой переулок. У двери жилья Монза — тише тихого. Но дальше, в чернильных тенях под стеной, у старого сарая, таится человек. Недавно он кашлянул, намеренно. Тогда и пришлось взбегать на крышу, чтобы осмотреться. Человек желал быть обнаруженным и сам выбрал того, с кем намерен общаться, — понял Ул. Оценил такт и хитрость ночного гостя. Помедлил, пробуя учесть и угрозу. На душе — спокойно.

Ул перемахнул ограду, встал на булыжник мостовой в паре шагов от двери Монза, отряхнул колени и локти. Прямо, с вызовом, глянул в сторону населённой тени.

— Остроглазый до того, что хочется ослепить, — задумчиво сообщил незнакомец, не делая попыток выйти в лунный свет. — Слух хорош… на память тоже не жалуешься?

Ул качнул головой, щурясь от веселой досады. Ловкий незнакомец говорил глухо, его лицо до глаз закрывала плотная ткань, искажающая голос. Тёмная одежда, плащ. Ничего не сказать наверняка, даже рост вне понимания.

— Передай нобу Донго бумаги, пусть внимательно прочтёт, особенно разъяснения. Затем пусть как следует подумает над открытым листом, я приготовил и такой. Если проставит имена и сможет получить подписи, да ещё вчерашним днём, кое-кому испортит настроение. Хотя… для такого дела лист следует очень быстро доставить в столицу.

— Как верить человеку без лица и имени? — спросил Ул, хотя уже верил, без причины. — Ты даёшь и слишком много, и чересчур мало.

— Не в моих правилах одалживать, тем более просить. Но кое-кто заранее выложил «троецарствие» и твердит, что честно кинул кости, и гребёт выигрыш. Я отстаиваю интересы тех, кто предпочёл бы сломать фальшивую игру. Вам это может стоить жизни. Выгнали бы гостя, нобы неспокойные соседи. Неблагодарные. — Человек шевельнулся под плащом, и без того смутный силуэт будто растворился в ночи. — Девушку следует доставить домой без ущерба репутации. Карету подадут через час. Тогда время на раздумья иссякнет.

У стены едко зашипело, полыхнуло синим светом, а когда Ул проморгался, в загустевших заново тенях сделалось пусто…

— Кто там? — спросил Монз, отворяя ставень.

— Я здесь! — грозно и запоздало вмешался Сэн, выбегая из-за поворота.

— Лучше б ты убился, разбудив одну тётку Ану, но ты желаешь славы на весь рыбный рынок, — осерчал Ул. — Лия, поспеши. Тут город, даже кошки участвуют в сплетнях.

Продолжая ворчать, он прошёл до затененной стены, принюхиваясь к незнакомому, отвратительно острому и кислому запаху. Нащупал бумаги, подобрал и бегом вернулся к родной двери, чтобы последним покинуть улицу.

Не спали ни Монз, ни мама. Отговорились приступом радикулита, хотя мазями не пахло. Зато мятный взвар уже настоялся. Ул передал Сэну бумаги, поднятые с булыжника, и не стал задавать вопросов.

— Та самая воля князя, — удивился Сэн, быстро просмотрел верхний лист и отдал Монзу. Глянул на второй, третий. — Ох… На балу не всё огласили. Есть разъяснение канцлера. Вот, тут интересно: «Роднить титулованных и голубокровных допустимо лишь при обоюдном согласии сторон, заверенному письменно. Если же имеет какой ноб уговор, совершенный до оглашения княжеской воли, он вправе не расторгать его, но составить прошение и подать непосредственно в канцелярию. Срок же рассмотрения належит ограничить месяцем от оглашения нового сговора. Если первый договор будет признан нерушимым, голубокровный имеет право на отступные от навязавшегося в родню титулованного, а если разорванным, он лишается дохода или же титула в новом браке».

Лия отобрала лист, быстро пробежала глазами и передала Улу, смутилась и с поклоном подвинула по столу к самой руке Монза.

— Дядюшка, вы верите, что разъяснение писал один человек? — спросила Лия, поклонившись переписчику.

— Через строку диктовали, друг дружке гадя, — кивнул Монз. — В месяц до столицы и обратно обернуться можно, даже из дальних мест. Куда сложнее подать бумагу напрямую канцлеру! Сговор, скрепленный на бумаге, не у многих есть, но, едва разъяснение станет известно, таким обзаведётся всякий даровитый ноб, страхуя наследников и честь, связанную с сохранением кровной ветви дара.

— Что это вообще такое? — Сэн отложил последний лист, стиснул голову ладонями и жалобно глянул на травницу. — Матушка, с вечера в голове муть, ничего не понимаю.

— А ты мятки хлебни, да с пустырничком…

— Тот самый запах, — Лия выбрала чашку и налила настой, принюхалась. — Цветочный человек, ты один умеешь набрать такую мяту. Мне спокойно, хотя впору плакать… Некто, и ему служит граф Орсо, желает уничтожить смысл понятия «голубая кровь». Нет прямых причин так говорить, но я полагаю, что уже лет сто браки со смешением ветвей негласно порицаются, а то и устраняются. Вот пример: мама лишилась титула, мой отец, по словам матери, был убит при загадочных обстоятельствах. Я выжила чудом. Мать Сэна внезапно скончалась, его отец погиб. Именно нас без уведомления старших нобов рода сосватали богатым бездарям. Сэн сочетает синюю и алую ветви, я — белую и золотую. Вместе мы — полный цвет, так это называлось когда-то. Жаль, я не знаю смысла понятия. Однако тот, кто принёс бумаги, куда более осведомлен. — Лия повернулась к Сэну, положила руку на его плечо. — Если моя мама выразит согласие породниться с Донго, доживу ли я до первой примерки свадебного платья?

— Я… — Сэн сжал руку на отсутствующей сабле, сник. — Не знаю.

— Сэн, я выйду за тебя из соображений мести, это фамильная привычка Тэйтов. Если мы сможем промолчать о договоре, пока что не заключённом, и так дождёмся его подтверждения со стороны канцлера, я хотя бы доживу до оглашения помолвки и увижу графа в бешенстве. Ощипанный Орсо цвета спелой сливы… редкостное зрелище. — Лия допила настой и бережно поставила чашечку, не звякнув о столешницу. — Твое письмо к Тэйтам готово? Мне следует вернуться домой, не вызывая кривотолков.

— Скоро подадут карету, — встрепенулся Ул.

— Прекрасно. Сэн, до рассвета изволь закрыть этот открытый лист, обязательно вчерашней датой, — Лия встала. — Тётушка, у вас есть еще мята? Мне неловко, но я хотела бы забрать всю.

Ул ошарашено и даже с опаской наблюдал, как Лия и мама шушукаются у большого шкафа с коробами и пучками трав, перебирают их, нюхают, обсуждают что-то неуместное. То ли время сбора, то ли способ заварки. Сэн сидит каменный и с тоской глядит на девушку, чье согласие не надеялся получить. Теперь оно есть, вопреки всему, но на душе тяжело. От недавней жгучей ревности не осталось и следа, она полыхнула и пропала — вроде синего огня, спрятавшего отступление незнакомца.

Стук копыт и колёс возник и приблизился, звякнул колокольчик у дверей. Лия поцеловала маму Улу в щеку, красивым жестом вдела запястье в плетеную ручку корзины, поклонилась всем и удалилась, шаги процокали по ступеням… Лия открыла дверь и стала с порога щебетать кому-то невидимому о превосходных травах и своей благодарности старому нобу, указавшему ценный адрес. Снова фыркнули кони, копыта застучали, удаляясь.

Ул пропыхтел длинный выдох, стравливая избыток впечатлений. Полегчало, и Ул сунул локоть в бок другу, понимая — теперь он совсем освоился и умеет свободно разговаривать с Сэном. Как прежде.

— Ты настоящий Донго. Я вдруг понял, что удачно не повзрослел, я боюсь нынешней Лии. Она красива, как чудо и умна как… ну, в общем, она лучше всех. Но я бы сбежал без оглядки, согласись она выйти за меня из мести, по традиции Тэйтов. Ты исполнен мужества, друг Сэн. Ты взрослый, решительный и подходишь ей.

— Сбегу, хотя бы в столицу… для начала, — насторожился Сэн.

— Нет, сбегу я. Ты меченый, помнишь? Одолжи коня. Но сперва — лист. Ты знаешь, как его закрыть?

Монз негромко попросил кисти, перо с чернильницей и краски — все четыре для родовых гербов. Пока мама хлопотала, готовя неурочный ночной завтрак, переписчик заполнил верх листа рисунками гербов, свёл геральдические ленты в четырёхцветный узел. Мелко и точно вписал прямо в текст гербы поручителей. Подал Сэну перо, подвинул чернильницу.

— Молодой человек, умная и красивая жена — это превосходно, но обременительно. Такой брак куда надёжнее при обоюдном расчёте, простите за прямоту. Я рисовал узоры для подобных союзов раз сорок, и лишь дважды посещал позже счастливые семьи… Если вас связывает влюблённость, лучше бросьте всё. Слепая приязнь сгорит в одно лето.

— Я люблю её больше жизни и знаю, она не способна на месть, это всего лишь слова, призванные спрятать страх, — отмахнулся Сэн. — Дядюшка, есть ли у меня хоть что-то, ценное для канцлера? Вряд ли он одобрит лист, если расплатиться мне нечем.

— Вероятно, есть. Ведь лист попал к нам, и передать его мог лишь посланник канцлера в Тосэне, — предположил Монз. — Иди, улаживай дело. Да, прямо теперь достань саблю из чехла. Тревожно… Лучше бы я не хлопотал о поручителе.

Монз потёр спину, кряхтя, поднялся и захромал в свою комнату. Следом убежала мама Ула, прихватив короб, звякающий флаконами, цокающий баночками с мазью. Ул поёжился, глянул в серое предрассветное окно.

Серебряная весна вот-вот иссякнет. Впереди нежданная, дух захватывающая дорога в столицу. Вопрос Сото истрепался за два месяца жизни в городе, утратил что-то главное в звучании. Человек ли ты — разве рождение дает ответ? Граф Орсо человек, и тот наемник, что лез убивать Монза ночью — человек, и мама Лии, всерьез грозившаяся спалить Тихую Заводь — человек. Рождение ничего не дает и не отнимает. Зато каждый день жизни оставляет отпечаток, вносит крохотный штрих, постепенно создавая ответ.

Глупо лезть в чужие беды, да ещё — с головой. Мама станет переживать и будет ли она в безопасности, непонятно. Лия выбрала Сэна, для неё цветочный человек — лишь воспоминание детства. Вдобавок эта Лия иная. Почему же нет сомнений в том, что надо ехать и стараться исполнить поручение изо всех сил? Ради Сэна и Лии? Или ради себя и своего права быть человеком?

Ул помотал головой, буркнул едва слышно — «не то». Усмехнулся. Глупо отпираться, он хочет ехать и уже влюблен в предстоящую дорогу, в новые встречи и тайны, сокрытые за каждым поворотом. Он хочет покинуть тесные стены и подставить лицо ветру. Он хочет найти новые вопросы, такие же ценные, как заданный Сото. Он хочет однажды понять, к чему стремится душа, если от мысли о дороге так щемит…

— Алое лето без зорянок и кувшинок, — со вздохом предрёк Ул. И улыбнулся.

Бес. Замок у водораздела

Шорох в траве, мягкое и стремительное движение на кончиках пальцев… Длинный прыжок, касание ладонью о кочку — и вот пальцы-когти пережимают горло кролика, одним движением выдавливают жизнь, но не всю… Очень вкусно обонять страх. Покорный, безропотный, обреченный. Страх меняет вкус добычи, в нем смысл охоты.

Рэкст перекатился в траве, немного полежал на спине, щурясь и наблюдая солнце сквозь ресницы. Теплый кролик слабо дергался под рукой. Еще два, добытые чуть ранее, не остыли, но уже обескровлены — там, на пригорке. Отчаянно трещат сороки. Весь лес полнится настороженностью. Лес заметил хозяина и трепещет, признавая себя территорией высшего хищника. Его личной землей. Его и только его!

Лес полон запахов и звуков. Лес — родной дом зверя. Бес зевнул и нехотя встал, и совсем уж нехотя нашел взглядом обувь. С отвращением добрел, пнул сапоги из-под куста… натянул. Покосился в сторону висящей на ветке рубахи и отвернулся. Взрыкнул, прокусил шею кролика и напился крови. Теплой, сытной крови, хранящей так много важного зверю — память охоты, страх дичи, вкус личной добычи.

Вдалеке фыркнул конь. Бес поморщился, отбросил тушку. Людишки… даже здесь нет от них свободы и отдыха. Надо надеть рубаху, заправить в штаны. Надо умыться.

Конь двигался шагом, и седок определенно знал, куда направить его. Бес принюхался и поморщился. Сгреб все три тушки, связал и перекинул через плечо. Немного постоял, колеблясь в принятии решения, и все же пошел навстречу шуму.

Всадница на сей раз выбрала вороного коня, чтобы ослепительно белое платье сияло ярче. Серебро и прозрачные камни отделки сбруи разбрызгивали радужные искры. Перо цапли в прическе крепилось булавкой с таким огромным камнем, что это смотрелось вызывающе.

— Мне сообщили в замке, что ты охотишься, — мелодично, с едва различимым придыханием, проворковала гостья.

— Пора бы выучить, я не делюсь добычей и не ценю общество в такое время.

— Даже общество княгини? — бархатно поинтересовалась гостья.

Рэкст долго смотрел в зеленые с золотыми искрами глаза, огромные, тонко и точно подведенные тушью. По кончикам волос беса сбежало несколько багряных искр, ветер коснулся прядей и пропал.

— Десять лет назад я выкупил тебя у шлюхи мамаши, так и не знаю, почему. Девять лет назад предложил выбор: жизнь до последнего дня у меня за спиной, в моем… логове — или работу на меня. Ты выбрала власть и дом людей. Я помог тебе войти во дворец.

— Зачем напоминать то, что мы знаем? Я исправно плачу за услугу и буду платить до последнего дня, — княгиня, которой и теперь не исполнилось тридцати, капризно надула губы, играя в ребенка. — Хочешь, я скажу, что тогда… ошиблась? — Она намеренно создавала паузы, чтобы заполнять их взволнованным дыханием. — С тобой страшно… интересно, без тебя страшно… тоскливо.

— Похоть, вот как это называется в простых словах, — покривился бес. — Ради того выбора, сделанного с первого раза, а ведь я обычно даю три попытки… Ради прошлого говорю: убирайся прямо теперь, навсегда и без оглядки.

— Эй, я княгиня, а не девка, — на щеках красавицы выступили пятна. — Я привезла то, что тебе нужно. Добыла у него, как и прежде. Пять дозволений без имени, сразу пять. Конечно, он старый и смешной, я кручу им, как угодно, но я добыла и теперь хочу…

Бес прикрыл глаза и постоял немного, слушая лес и пропуская мимо ушей женский визг. Затем в один рывок оказался рядом с конской шеей, взметнулся в прыжке — и спружинил на кончиках пальцев, придерживая повод, успокаивая коня.

Человечья шея хрустнула так же просто, как кроличья. Тело дернулось и стало медленно, мягко сползать из седла.

Бес наконец открыл глаза и отступил на шаг. Он проследил, как складки белого платья стекают и успокаиваются. Лишь затем бес отвернулся, нащупал при седле чехол с бумагами, вскрыл конверт с княжеской печатью и без интереса прочитал указы. Пять открытых — на право убить волей правителя кого угодно, имя не вписано. И шестой — с внесенным рукой князя именем его третьей, нежно любимой, молодой жены… об интригах и любовниках которой в последнее время ходит ужасающе много недопустимо достоверных слухов.

— Я палач, я всегда знаю о данном мне поручении, если оно — чья-то смерть, — не оглядываясь на труп, взрыкнул бес. — Твой муж не хозяин мне, но у нас с родом Миор давняя сделка. Они позволяют мне убивать людей в этом мире… изредка. Я позволяю им вписывать имена в указы — еще реже. Я мог не искать жертву, если бы она, то есть ты, сбежала до прочтения мною указа. Дурой ты жила, дурой и подохла.

Бес смял листы, в которых не было имен — и длинно, тоскливо взвыл. Не оглядываясь ни на кроликов, ни на княгиню, он пнул вороного в бок, напугав и заставив умчаться прочь — и пешком побрел к замку.

— Кто сказал, что мне нужны эти бумаги, тем более так скоро. Тем более с запасом, — поморщился бес. — Могла выжить и увезти листки. Могла сделать хоть одно занятное дело за всю свою бездарную жизнь. С-сука. Теперь придётся начать большую охоту.

Глава 4. Багряный всадник

«… и снова упомяну о дарах крови. Не ведаю, отчего поделены они на четыре ветви. Не могу вникнуть в суть разделения и его природу. Да, алые нобы непобедимы в открытом бою и наделены пониманием чести. Синие знают вес слова сказанного и, тем более, нанесенного на бумагу. Золотые умеют управлять собою или окружающими, смотря что изберут. Белые исцеляют тело или душу, кто как справляется… Всё верно. Но как делить дары, если они — грани единого, во что я верю! И как обособлять их, если кровь порой проявляет цвет в безродном деревенщине и, наоборот, утрачивает в законном потомке древнейшего рода?

Сила крови не в наследовании от отца или матери, а в воспитании, в душевной организации, в личном выборе человека… Так я понимаю голубую кровь нобов, только так: с делами нашими и помыслами, с ростом души, кровь обретает цвет. А герб, род, предки… это не суть, а шелуха. Разве вот одно исключение, может статься, на весь мир наш единственное: кровь семьи Боув. Я избрал путь странствия сюда, на холодный северный берег, отчасти из-за намерения увидеть их. И я подтверждаю: эта кровь особенная!

Люди ли Боувы? Люди ли они, если внешность их неизменна от века к веку, если повадка их сродни Рэкстовой, если выдержать взгляд их жутких багряных зрачков непосильно даже сильному нобу алой крови, как мне думается… Если против всех правил наследования крови и силы они всегда и неизменно — воины, алые, а при том их коварство неискоренимо. И дополняется оно неуместной и немыслимой силой лекарей… порою перерождающейся в полнейшее бессилие, обесцвечивающее на поколения кровь и дар».

Ан Тэмон Зан, книга без переплета

— Нет, только не в мою конюшню, пронеси его мимо, ветер дорог, — хозяин постоялого двора бледнел и отступал шаг за шагом, пытаясь стать как можно незаметнее. — Только не меченый… Откуда ж вдруг вынесло мухортого, да к ночи?

Несчастливая масть коня не вызывала сомнений. По тёмно-бурому ворсу опрелостями обозначились тускло-рыжие отметины у глаз, возле ног, по брюху. Словно этого мало, грива не имела ровного тона. Чёрная в массе, она выделяла две рыжих пряди — вроде потёков крови. Левую заднюю ногу уродовало седое пятно.

Увидев издали меченого сединой мухортого полагалось трижды сплюнуть через левое плечо, развернуться и пятиться до развилки дорог, чтобы затем без оглядки бежать, отказавшись от намеченных на день дел. Никто, пожалуй, не соблюдал всех нелепых условностей, криво усмехаясь по поводу суеверий. Но уж плюнуть-то не забывал! Украдкой, чтоб не засмеяли.

Мухортый двигался ровной рысью, достойной куда лучшей масти. Конь имел правильное сложение, крепкую спину и прекрасно поставленную сильную шею. Длинные ноги на рыси исполняли настильные, безупречные движения. Но проклятие масти сказалось во всем, для чего оно неизбежно. Убогое седло, потник драного войлока низко и неровно висит по бокам. Узда — простая веревка, вместо кожаных сумок за седлом — дерюжный мешок. А седок… Хозяин постоялого двора отчаялся, рассмотрев заморыша, каких и зовут в насмешку мухортками. Не за цвет волос, но за убожество и тщедушность. Недоросль, весь пыльный, одет нищенски, в седле трясётся, как куль с мукой. Босые ноги то и дело выскакивают из стремян, не подогнанных по росту.

— Ветер-батюшко, унеси да по полю, да за дальний лес, — всхлипнул суеверный мужик.

Конь поставил уши, обозначив хоть так: он заметил, что повод натянут. Хилый седок расстарался и потянул ещё, верёвка жалобно хрустнула, но выдержала. Мухортый врыл в пыль все четыре копыта, проехал немного, скользя и глубоко оседая на зад. Перед крыльцом четвероногое проклятие плюхнулось крупом в пыль, то ли потеряв равновесие, то ли возомнив себя собакой.

— Мест нет, — просипел хозяин постоялого двора, тупо глядя в распахнутые ворота пустой конюшни…

— Эй, денег для тебя тоже нет, дядюшка, — расхохотался замухрыжка, который умудрился не вывалиться из седла.

Он обнимал коня за шею и лыбился во весь рот… Подмигнул понимающе, звучно хлопнул мухортого по боку. Порылся за пазухой, добыл медного пескарика, ничтожнейшую из монет. Метнул под ноги собеседнику.

— Эй, не икай! Скажи, у кого сарай пуст до того, что и примет бояться без толку?

— У старого Ясы, — содержатель постоялого двора замахал дрожащей рукой. — Туда, туда и далее, до края деревни, значит… И далее, на отшибе он. Туда, да-а…

— Отсюда, да-а, — передразнил наглый замухрыжка. Добавил деловито: — Сразу пришлёшь овса коню и каши мне, договорились?

— А деньги?

— А проклятие? Я без оплаты спасаю твой кров от нас двоих, но могу и передумать. Введу коня в стойло… или просуну его голову вот прямо в дверь, пусть пропойцы глянут, — пригрозил заморыш, хлопая глазами с показной наивностью деревенского дурака. — Эй, дядя, не вдыхай так сипло! Ругнёшься, я и завтра не уеду.

Мухортый заржал, издевательски извернув голову вбок и скаля белые зубы, не стёсанные временем. Пацан гулко влупил пятки в бурые бока, от чего «проклятие» встало на свечку, охлестывая себя хвостом, пританцовывая, смещаясь к крыльцу — ближе и ближе. Когда до поборника примет осталось менее корпуса, конь мягко встал на все четыре ноги, подобрался, с места прянул косулей — и сгинул за углом…

— Наказание за грехи, — шепнули бескровные губы. Хозяин богатого дома прикрыл рот ладонью и жалобно заныл. Одёрнул себя, отдышался и проорал в голос: — Кто на кухне? Живо соберите еды. На три… на пять рыл, да побогаче. Оттащите Ясе ту еду и ещё полный короб с овсом, поняли? Усу востроглазого отправьте соглядать, пусть сразу даст знак, когда мухортый сгинет отсель. До того мне и жизни нет, и сна ни крошечки.

Последние слова были сказаны едва слышно. Поводив рукой, как следует по примете призвания попутного ветра удачи, носитель всех местных суеверий удалился, зевая и потягиваясь. Судя по зычному храпу, еще до темноты крохи сна запершили в глотке аж с переливами.

Ул — а кто ещё это мог быть — без осложнений нашёл кривобокий сарай, подпирающий стену дома-развалюхи. Осмотревшись, Ул спешился, прихватил Бунгу за длинную чёлку и потащил к двери. На стук и вежливую просьбу о ночлеге ответили не сразу, зато несчастливую масть коня то ли не оценили в сумерках, то ли не сочли опасной. Охотно разрешили ввести Бунгу в сарай. Седока позвали гостем в дом.

Вычистив коня, Ул как раз дождался посыльного с ужином и овсом. Кивнул, не снизойдя до благодарности — не за что, без доброты собрано, без души отдано. Ул просто подхватил тяжёлый узел с едой и поволок в дом, расставлять и раскладывать на колченогом столе, перед удивлённым до немоты старым Ясой. За ужином удалось вызнать новости округи и приметы завтрашней дороги, которые сводились к совету ехать прямо и не запалить коня. К ночи же искать постой в селе по ту сторону от брода, поскольку далее начнётся дикий лес. Старая короткая дорога проложена через него, но умные люди едут длинной, по опушке. В лесу злодеев нет, но и торных троп не осталось.

В кромешной темноте сытый Ул полез латать крышу, вдруг остро пожелав проверить, помнят ли руки деревенскую работу, не намнёт ли топорик мозоли.

Еще до рассвета Бунга выбрался на дорогу. Поверх мешков за седлом оказался увязан короб с остатками овса. Старый Яса щурил слабые глаза, махал вслед и шептал напутствия. Его жена, согнутая и слабая, успела сунуть гостю узелок с лепёшками и смаргивала слезинки: милый малыш гостил, на внука похож… А когда ещё дочь навестит, ведомо ли? Отдали из дома, вроде удачно, но даже и так — осиротели, одни остались.

Мухортый и его седок сгинули в редеющих сумерках, оставив позади долгие пересуды о приметах: днем на постоялый двор налетели такие гости, что хоть в гроб ложись по своей воле! А крыша у стариков оказалась починена лучше, чем сделал бы первый плотник из большого села, за серебряную денежку…

— Бунга, тебе масть как, не в тягость? — виновато спросил Ул, устраиваясь полдничать за бродом, куда по мысли старика он должен был добраться лишь к сумеркам.

Рассёдланный конь мирно фыркнул, блаженствуя по шею в воде.

— Эй, ты же вылиняешь, — запоздало спохватился Ул, сломал лепёшку и показал коню половину. — И так всякий день масть обновляется. Вернусь, украду у тех торгашей бак для смешивания краски и утоплю. Мошенники! То есть я обещал Монзу не воровать, но почему он прав а я нет, так и не понял. Значит, я тоже могу быть прав? Иногда.

Бунга задумчиво принюхался, кося карим глазом на хлеб и не спеша покинуть реку. Вздохнул и всё же потянулся к гостинцу, без спешки выбираясь на берег.

После протирания пучком травы масть вовсе перестала иметь хоть какое название. Ул лёг, глядя в небо и морща лоб, принялся шёпотом перебирать допустимые названия.

— Чалый? Ох, о чем я думаю…

Из Тосэна Ул выехал поздним вечером. День после бала весь оказался истрачен на убеждение баронессы, матери Лии. Следующий пришлось израсходовать, помогая Монзу рисовать две копии гербового договора и составлять письма в столицу. Еще до сумерек в глазах потемнело от усталости, но Ул смог при маме сделать вид, что бодр и готов в дорогу. Травница верила, как ей и было соврано самом Монзом: сын намерен навестить доброго дядьку Сото…

Покинув город, Ул оставил коня и вернулся, добыл краску у мошенников, промышляющих перепродажей ткани, умыкнутой с разных складов. В темноте он перекрасил золотого Бунгу, притягивающего взгляды и сплетни. Пока конь сох, ночь занавесила закат, кинула лунный серп на облачный камень и принялась править его до остроты, важной в первый укос. Трава пахла медом и росой. Ул брёл босиком, щурился от тихой радости, вёл в поводу коня. До самого рассвета нёс на голове седло… а когда солнышко помогло различать без ошибки цвета, пришло время прятаться в лес.

Знаменитая масть боевых нобских скакунов — алое золото — превратилась в загадочную зелёную бронзу. Показать такую хоть кому на дороге было решительно невозможно. Днём Бунга был повторно выкрашен в более тёмный тон, всю ночь бежал резвой рысью… и вылинял. Так повторялось третьи сутки. Дорога двигалась неплохо, даже скорее, чем намечал Сэн. Конь оказался резв и неутомим. Но Ул не высыпался, злился на свою никчёмную ловкость, на пройдох мошенников — как будто бывают мошенники честные! И на Монза, приказавшего оставаться неприметным.

— Нам ещё пять дней таким ходом тащиться до столичных пригородов, — вздохнул Ул, мысленно сверяясь с картой. — Но как мне научиться красить тебя в годные цвета, вот вопрос. Золотой ты в столице не можешь появиться, но и зелёный — тем более. Беда…. Ну, давай собираться. В лесу хорошо, тень. И плохо тоже: мошки. На длинной дороге мошек немного, зато людей полно.

Ул потянулся, сел, оглядел заросли ивняка, прячущие место купания надёжнее стен. Брод рядом, день горит в полную силу. Странно, что дорога пустая, — отметил Ул. С тяжёлым вздохом потянулся за потником. Бунга настороженно всхрапнул… и лег.

Золотой скакун с безупречными породными бумагами и резвостью победителя столичных состязаний имел изъян, полностью лишающий его ценности: он ненавидел всё, связанное с людьми. Не терпел заседлывания, сопротивлялся удилам, впадал в бешенство при малейшем подозрении на близость хлыста.

— Эй, ты хуже тётки Аны в день выдачи жалования работникам, — приуныл Ул. — Я не враг! Как с тобой Сэн договаривается, а?

Бунга завалился на бок и притворился мёртвым, даже глаза прикрыл.

От удил пришлось избавиться еще в Тосэне, заменив оголовье на верёвочное и по душам поговорив с упрямцем. Слушаться повода конь обещал… по крайней мере, так решил для себя Ул. Вроде, пока не разочаровался. Хлыста у нынешнего седока не было, на ветки, отгоняющие мошкару, скакун постепенно научился не обращать внимания, оценив их полезность. По утрам Бунгу, подкравшись, удавалось ловко накрыть седлом и в одно движение дёрнуть подпругу. Конь делал вид, что не заметил приятеля. Но седлаться посреди дня? Добровольно? Открыто признать, что ты не особо норовист и даже доверяешь седоку?

— Бу, оживай, — попросил Ул.

Он встряхнул потник, бросил на конский бок и притаился рядом, держа наготове седло.

— Бу…

За рекой отчаянно, жутко взвыл зверь.

Бунга вытянулся, всхрапнул — было заметно, как по шкуре прошла судорога страха. Ул ощутил на собственной спине встающие дыбом волоски, ничком рухнул в траву, хрипло дыша ртом и не смея двинуться.

Вой повторился, леденя душу. Прежде Ул не верил, что кровь может стыть в жилах. Такие слова годны лишь для детской сказки-страшилки. Но сейчас его кровь превращалась в нечто совершенно иное. По жилам изнутри будто скребло мелкими колючими песчинками. Кое-как заставив себя открыть глаза, Ул проморгался, с ужасом признавая: день вмиг выцвел от тумана. Волны серости набегают, удушают страхом, и вдобавок они наделены осязанием. Нет сил пошевелиться. Нет, никак нет…

Руки упрямо сжались в кулаки. Ул скрутил себя в пружину — и выпрямил спину. Подумаешь, вой! — зло рассудил он, сжимая зубы и запрещая им клацать. От чужих криков он не побежит и не станет им поддаваться. Тем более — уткнувшись лицом в пыль, как последний трус.

Очень страшно глянуть туда, в сторону брода. Но — посильно. Туман валом прёт от реки, он уже подмял дальние заросли ивняка и сейчас сбарывает ближние, просачивается сквозь листву, трогает каждую ветку. Ул вскочил на четвереньки, постанывая от спешки, огляделся. Замер, ужаленный догадкой, как занозой. Вцепился в потник. Натянул войлок на конскую голову, стараясь успокоить Бунгу и спрятать от тумана дыхание скакуна. Затем Уд дрожащими пальцами перебрал имущество, поймал короб за борт, рванул, роняя на бок. Спешно вычерпал горстями овес, разбросал по конской шкуре, и поверх войлока тоже.

Щеку тронул знакомый ветерок-шептун! Ул охнул: невесть откуда пришло и понимание угрозы, и важное решение, пусть оно и казалось бессмысленным. Ул не стал терять время на рассуждения, сложился, скорчился, спрятался в короб и рывком закрыл крышку. Он успел, поднятый воем туман как раз лизнул ближние листья ивняка. Надвинулся…

Холод утопил мгновенно. Серость одолела, омертвила, возвращая в тот забытый день, когда мама Ула стояла на мостках, а мимо по стылой воде проплывала корзина с затихшим ребёнком. Безымянный младенец не дышал. Он был скручен в тесноте и не мог пошевелиться. Он лишился памяти, рассудка, сознания… Если бы мама не плакала, жалея и отдавая тепло души — смог бы очнуться и заплакать в ответ брошенный ребенок?

Холод схлынул. Вой снова пронесся над ивняком и рассеялся, не породив эха… Ул дёрнулся вправо-влево, постарался раскачать короб. С третьей попытки смог завалить его на бок. Крышка откатилась.

Снаружи цвёл солнечный день. Дышалось легко, даже в тесноте. Долго, невыносимо долго не удавалось выбраться из короба. Ул шевелился и пыхтел, недоумевая: как он втиснулся сюда? Ребёнка лет пяти, и то не поместить, пожалуй.

— Бу, — позвал Ул.

Конь лежал совсем тихо. Оказалось очень страшно подползти и отодвинуть войлок с морды. Дотронуться до ноздрей… Бунга дышал, пусть и слабо. Под пальцами ощущалось тепло, а еще чуть вязкая, наделённая остаточной странностью, волглость. След чудовищного тумана.

По склону за рекой набатом ударил конский галоп. Ул метнулся к краю зарослей, осторожно глянул сквозь листву, не раздвигая веток. К броду махом летели семь всадников, все на породистых золотых скакунах. Впереди мчался бурей ещё один, его конь казался красным, как кровь. И плащ был багряный. И волосы горели чудовищным пламенем, невозможным для людей. Пряди трепетали на ветру, бросали на воду блики. Хищное лицо воина имело в чертах чуждость, внятную с первого взгляда. Звериные глаза с прожелтью, тяжёлая нижняя челюсть, оскал зубов — прямо клыкастый.

Яростный всадник коснулся конского бока кончиком хлыста, и его скакун в три прыжка миновал брод, отчаянно взвизгнул, пошатнулся на мелкой воде — и помчался вверх по склону, к лесной опушке. Семерка свиты поотстала. Но и эти всадники миновали брод куда скорее, чем недавно сам Ул.

Топот и конский храп стихли, проглоченные лесом. Бунга шевельнулся, перебрал ногами, напрягся и встал. Он дрожал, жалобно всхлипывал — Ул и не знал, что кони могут так разговаривать, сетуя на непосильный страх. Пришлось обнять и гладить, шепча в ухо утешения и гладя мягкие, замшевые губы. Постепенно Бунга перестал дрожать. Потник лёг на его подсохшую спину, а следом и седло, конь не отшатнулся. Вьюки заняли свои места. Верёвочная узда оказалась прилажена к такому же веревочному оголовью, а конь даже не пробовал сопротивляться. Ул вцепился в гриву и побежал, сходя с ума от своего решения и не имея сил оспорить его.

Багряный всадник был настоящим бесом, сомнений нет. Он выл, насылал туман и кого-то искал. Затем нацелился в лес. Значит, нащупал нужное? Да: багряный помчался, едва понял направление. Он спешил, чтобы причинить зло. Остановить его вряд ли возможно, Ул понимал это всем своим недавним страхом, всей памятью ветра, льнущего к щеке, чтобы сказать жизненно важное, уберечь от гибели.

Нельзя идти следом за чудовищем! Нельзя позволить заметить себя. Нельзя ввязаться в то, что не по силам. Но прямо теперь леденящий вой кого-то догнал и сделал добычей. Даже если нельзя помочь, отвернуться тоже — нельзя… Ул, споткнувшись, прикусил язык, упал на колени и всхлипнул. Огляделся. Кругом лес, но опушка ещё рядом. Бунга храпит, пена каплет с его губ, конь упирается и не желает идти дальше. Под коленом острый скол сучка, он причиняет боль и это — отрезвляет.

— Бу, подожди меня, — кое-как выговорил Ул. — Подожди, я вернусь. Обещаю.

Отпустив повод, Ул шагнул было вперёд, спохватился, на ощупь дёрнул подпругу, сбил в траву седло. Снова настороженно присмотрелся к лесу, решительно сжал кулаки и нырнул под низкие ветки. Скоро он вышел на след погони. Было похоже, что чудовищный бес сминал перед собой лес, превращая частью в обломки, частью и вовсе в труху. По следу красного коня замечались высохшие проплешины травы, пожухлые листья на деревьях. Изломы веток на ощупь были холодны, срезы давали понять: прорублено клинком или чем-то столь же сокрушительно острым.

Ул сперва шёл, трогая срезанные ветки, касаясь влажных от сока пеньков. Затем побежал, плохо помня себя и понимая лишь, что в лесу тихо, нет ни воя, ни звука конского топота.

В лощинку Ул провалился внезапно. Он скатился кубарем, ощутил под пальцами чавкающее болотце, вскинулся, понял — вот ручей, влага сочится, и конские копыта превратили мох в грязь. Липкую. Ул поднял руку к лицу и перестал дышать.

Кровь. Свежая, еще алая и жидкая. Много крови! В ручье вода не прозрачна, нитками в ней слоится недавняя смерть… Ул усилием обеих рук толкнул собственное непослушное, одеревенелое тело вверх, через силу приподнялся на колени, вцепился в низкую ветку и заставил себя встать.

За замшелым вывертнем пряталась крохотная полянка, прикрытая с трех сторон малинником и ежевичными зарослями. Вся трава — затоптана… У самой воды безнадежно, мертво скорчилось тело, следы копыт видны прямо на одежде. Понятно с одного взгляда, что это женщина, наверняка немолодая: одета в мешковатое, многослойное… платок перевязывает спину. «Ребра в крошево, и это — ещё заживо», — мелькнуло в голове.

Ул сознательно, с силой ударил рукой об остро разрубленный сук. Стало чуть яснее в голове. Провернув ладонь в горячей боли свежей раны, Ул смог прямо смотреть и сознавать то, что видит. Труп накрывает, прячет сверток с кружевной отделкой и лентами. До последнего беглянка старалась спасти дитя. Только — зря, багровый срезал в один удар и её, и малыша, прижатого к груди. Бес не стал хоронить, даже не потрудился переворачивать мёртвую на спину и проверять рану. Он знал и свою силу, и безошибочность осязания охотничьего тумана.

Ул смотрел, леденея от ужаса. Сердце пилили тупым ножом.

Сколько лет он спокойно жил у матушки Улы? Семь? Вроде, семь… Ум не хочет отзываться и вести счет. Все эти годы Ул полагал, что прошлое не стоит вспоминать, там нет ничего и никого, достойного памяти! Ребенка в ледяную реку бросили те, иные, родители. Нет смысла их ненавидеть, но и искать — тоже.

Сейчас мир вывернулся наизнанку. Вопрос Сото тоже вывернулся. Ты — человек? А если да, почему ты лишь теперь вышел в дорогу, лишь теперь взялся искать память и, что куда важнее, свой путь в жизни, цель этой самой жизни…

— Простите меня, — едва смог выговорить Ул.

Он не знал, у кого просит. У женщины, убитой теперь — или у прошлого. Может, когда-то давно, у другой реки, упала замертво родная мама. И её никто не похоронил…

Нож остался во вьюке Бунги. Ул скривился, озираясь и не находя решения. Увидел высоко, на холме, древнейший дуб о многих корнях, неохватный. Ул принял решение, сглотнул ужас, спустился к воде и сел возле тела чужой мамы, не бросившей дитя. Он бережно поддел труп под плечи и колени. Уже поднимая, сообразил: женщина определенно не ноба: одета бедно, на деревенский лад. Вряд ли она доводится младенцу родной матушкой, ведь не молода. Скорее — няня. Хотя что это меняет?

Взобраться по влажному мшистому склону и донести тело оказалось сложно, но это не имело смысла — жаловаться и сомневаться. Ул опустил тело, положил рядом окровавленный сверток. Уткнулся лбом в корни дуба.

— Дай им последний приют, — шепнул он в складки коры.

Слова звучали странно, Ул сомневался, что выговаривает их на знакомом наречии, но понимал смысл и ведал, что поступает так, как и подобает.

Дерево довольно долго молчало, сонное. Затем оно всколыхнулось всей кроной, потянулось ветвями, гулко лопнуло по стволу, раскрывая огромное дупло. Ул втащил тело в древесную тень. Вернулся, подобрал младенца, на миг откинул край кружевной пелёнки, понимая, что зря делает так и теперь много раз увидит во сне спокойное личико, окружённое завитками светлых волос, лёгких и слабых, как пух. Глаза у мёртвого дитя — синее неба. Опустить тельце и оставить в тени оказалось тяжело.

Шаг назад, еще шаг. Трещина шевельнулась и начала срастаться. Корни под ногами дрогнули, поправились. Могила прочно закрылась, лишь в траве остался след разлома — голый, лишённый травы и мха.

Кровь сохла на руках, пятнала рубаху.

— Я выжил, — сказал Ул, плохо понимая, к кому обращается. — Я вырос… подрос. Я пока не гожусь в противники тому, багровому. Но я теперь понял: если я не человек, так тому и быть. Люди не страшны ему. А я… а я и дальше выживу. Я буду стараться и копить опыт. У меня есть причины.

Он отвернулся, последний раз провёл ладонью по коре, точно по заросшей складке, невидимой более никому. Рука с силой оттолкнула дуб, и Ул качнулся, содрал через голову рубаху и скатился к ручейку. Почти наощупь он брел довольно долго, желая подняться против течения выше жуткого места. Там Ул умылся, жадно и долго пил. И ещё прополоскал рубаху, хотя в мелкой воде получилось скорее извозить её в иле и траве, чем очистить. Но запах крови ослаб.

Бунга встретил своего седока, как избавление от лесных страхов. Безропотно позволил уложить на спину потник, седло. Сам сунул голову под руку, помогая привязать лопнувшую верёвку узды к оголовью! Затем конь присел на задние ноги, облегчая увязку вьюков. Подозрительно принюхался к мокрой рубахе, дрогнул — но не отодвинулся.

— Боевым скакунам неведом страх, — назидательно сообщил Ул, шагая к опушке. — К тому же мы с тобой, как умные, пойдём длинной дорогой. Лес старый, натоптанных троп мало, да? Я назовусь Ясой, ты станешь Бу. Полагаю, умные должны не только идти торным путём, но и прятать имена. Жаль, масть у тебя… хотя нет, всё хорошо, ты вполне чалый. Если не станешь потеть и лезть в воду по шею, таким и останешься… надеюсь.

Ноги подламывались, но качаться в седле, чувствуя судорогу в каждой мышце, казалось невозможно. От тошноты день слоился, то и дело приходилось вцепляться в гриву, чтобы не упасть. Вой беса звенел в ушах, отдавался в тяжёлом затылке. Лицо чудовища въелось в память, будто травленое кислотой! До малейшей чёрточки, то волоска… Хотя видеть беса довелось лишь краткий миг, сбоку, издали. Желтизна горящих глаз, пожалуй, и вовсе почудилась. Невозможно разглядеть такое под шляпой и низко висящей, кое-где до кончика носа, чёлкой. Зато багряное пламя волос помнилось отчетливо.

Ул с сомнением пощупал свои волосы — серые, мягкие. Не стриженые с весны, чтобы постепенно они отросли и уложились в нобскую причёску. Ведь Сэн убирает волосы в хвост, ему идет и смотрится взросло.

— Сколько мне учиться и расти, чтобы однажды встать на его пути и сберечь чью-то жизнь, — с тоской шепнули губы.

Бунга фыркнул в шею. Опушка легла под ноги свежей солнечной зеленью. Ул нехотя потоптался… и всё же забрался в седло. Конь принял с места ровной рысью. До постоялого двора в селении с незатейливым названием Перепутье не так и близко, старый Яса обещал, что ехать туда два дня — но это при его понимании конских и человечьих сил.

— Я младший конюх ноба, чьё имя не стоит трепать попусту, — вслух предложил себе Ул. — Не вестовой с отчётами о доходе земель. Так советовал Сэн, но так получится слишком приметно. Я конюх, моему папаше перепал от хозяйских щедрот жеребчик. Меченый, несчастливой масти. Мне велено доставить его в столицу и продать не дешевле… — Ул почесал в затылке, прикрыл глаза. Сразу привиделось мёртвое тело у ручья, Ул вздрогнул, широко распахнул глаза. — Я справлюсь. Ничего не случится с Сэном и Лией. Я должен справиться! Так… о чем я? Батюшка приказал продать Бу не дешевле двадцати сомов золотом. Придурок у меня батюшка… То есть надеюсь, чалого или мухортого не купят за такую цену. Я — Яса хэш… хэш кто? У меня есть сестра или брат? Никогда не придумывал за раз столько вранья! У Сэна бы от выслушивания уши отсохли.

Спрыгнув на ходу, Ул заскользил рядом с конём, пробуя хотя бы так избавиться от видений и мыслей. Не отставать просто, может, поэтому худшее так душит, преследует? Ул вцепился в луку седла, забросил себя вверх, лицом против движения, вскочил на седле в рост, развернулся. Переступил с ноги на ногу, пружиня коленями и оглядывая дорогу с высоты. Наконец, сел как принято. Бунга фыркнул, сбился в галоп, но после снова вернулся к рыси. Ул спешился, вцепился в стремя, плотнее сжимая губы и, двигаясь сосредоточенно, принялся нырять под брюхо на каждый второй удар по земле левого переднего копыта. Выныривая из-под брюха Бунги, Ул хлопал коня по боку, то левому, то правому… Такое занятие утомляло и помогало отказаться от мыслей, пока в голову не взбрела горчайшая: а ну заметят? Ничего себе способ прятать свои странности!

— Выходит, мне нельзя учиться, раз нельзя работать в полную силу, на пределе, — огорчился Ул, снова прыгнул в седло и подобрал верёвку повода. — Как сбороть беса, ему-то дозволено пылать и показывать себя. Эх, беда.

Дорога взбиралась на горб холма. Она всё далее отстранялась от реки, вздумавшей выложить широкую петлю с узелком озера. Вечерело, в воде колыхались цветочные лепестки заката. Ветерок гнал их, смешивал краски и непрестанно менял узор. Ул горбился в седле, глядел на облака, подставлял щеку дыханию юного лета… Вечер был добр к миру, румянец заката обещал звёздную ночь и удачные дожди, а ещё, если вслушаться, ветерок шептал о богатом урожае. Но в волосах не блестели искры ответной улыбки. Сегодня радость не теплилась в выстуженном очаге души.

Ветерок потянул из низины туманную шаль, кутая кусты и наполняя воздух запахами первого укоса, медовых цветов, тины. Ул изобразил на губах благодарную улыбку, чтобы ветер понял: Ул принимает дар красоты, но ответить не умеет. Не сегодня.

Далеко впереди, в густеющей сини тумана, блеснул огонёк, показался второй. Длинно, с передыхом, замычала корова, звякнул бубенчик… Обещанное старым Ясой село дремало в тени леса, готовое дать незваному гостю кров и пищу. Ветерок снова погладил по волосам, и Ул всё же смог ответить искренней улыбкой. Кончики волос на миг отразили свет луны-невидимки. Золота в блеске не проявилось, но и серебро, замешанное на грусти, утешило добрый ветер.

Ул оглядел село и сразу выбрал дом на отшибе, годный для постоя чалого коня и его бедного всадника. Отдельного внимания заслуживала крыша постоялого двора, её обозначал особый фонарь, зажжённый высоко, на мачте — для поздних путников, способных заплутать без подсказки. В жёлтом свете угадывался окутанный туманом двор, мелькали тени. С помощью фонаря или без неё, но какие-то постояльцы уже нашли место, где им рады. Ул поджал губы, смущённо повёл плечами.

— Бу, ты хотел бы пастись свободно? Трава вкусна, гляди, там покосили, а тут ещё нет. — Не дожидаясь презрительного фырканья, Ул быстро добавил: — Да, овёс важен. Я сбегаю и гляну, есть ли порция для тебя. У брода я рассыпал наш запас да так и не собрал даже часть его, прости.

Расседлав коня и припрятав имущество под чахлым кустом, Ул напрямки побежал к селу. Он мчался, подставив лицо ветру, и указательным пальцем рисовал по туману, как по листу, хитрые завитки узора. Игра это или ответный подарок тихой ночи за её красоту, Ул не мог ответить даже себе. И не старался.

Ул приближался к постоялому двору, замедлял бег, прячась, делал шаг бесшумным. Он пристально глядел по сторонам, запоминал дома и заборы — и гнал из головы мысли, полные сомнений и даже страхов… Но мысли не желали растворяться в тумане: если свита багряного беса ускакала следом за ним через лес, то и след её пропал. Но в свите были люди, им нужен отдых. Владельцы золотых скакунов предпочитают спать в постели, а не ворочаться на кочках, под отсыревшим плащом, на вонючем потнике. У всадников, замеченных возле брода, не было и малых вьюков при сёдлах. Неужто голодные и холодные ночуют в лесу? Зачем, если не прятались днём и всех распугивали жутким воем?

— Беса тут нет, — сквозь зубы выдавил Ул и зажмурился, хоронясь в тени забора, разбирая глухой шум пьяных голосов. — Нет его. Иначе ветерок не льнул бы к щеке.

Вот и стена сарая. Осталось пройти вдоль неё, без спешки, до угла. Оттуда как на ладони — двор, широкие ворота гостевой конюшни. Один взгляд, и станет ясно, что страхи глупые. Да мало ли в округе постоялых дворов, и в каждом богатые гости. Сейчас лето, время странствий!

Ул заглянул за угол, скрипнул зубами и сел. Утомлённый бегом конь брёл за конюхом, понурив шею. Скакун казался совсем тёмным после купания в неблизкой реке, но даже у такого различался блеск благородной масти. Копыта били по утоптанному двору глухо, мерно. Хотя нет: конь чуть припадал на правую переднюю.

— Перековать надо, и прочих проверь, — пробасил конюх кому-то невидимому.

Ул зажмурился, холодея от предчувствия. Он не заметил особенных следов в лесу, да и не высматривал, все ли отпечатки одинаковы. Но этот конь изрядно пробежал сегодня, даже потерял подкову. Торговцы не покупают золотых скакунов, нобы редко странствуют без свиты и слуг, если им хватает денег на безупречного коня. Люди из службы князя или канцлера не могут так густо толкаться на дороге. Значит…

За углом конюшни звонко тронул наковальню малый молот. Ул промчался через двор и скользнул в полуприкрытый чёрный ход. Прокрался вдоль комнат с припасами, миновал дверь, ведущую на задний двор. Разобрал, как у сарая поодаль шепчутся девки из прислуги: мол, на стол подано вдоволь снеди, нету мочи идти и спрашивать, надо ли что ещё. Гости и трезвые-то смотрели волками, а теперь, пожалуй, влили в себя по кувшину хмельного. Вон как шумят… Ул кивнул, скалясь и опасаясь, что теперь в его волосах может проявиться блик рыжины, отмечая бешеное биение сердца.

Ещё десять шагов через темноту, до плотно прикрытой двери, которая и свету, и шуму затычка. Ул взбежал по лестнице к комнатам гостей, оттуда выглянул на главный двор, убедился: пусто. Ужом скользнул по стене, найдя приоткрытое оконце. Теперь он мог толком рассмотреть, чьи кони устали за день. Из сумерек главного двора через широкие окна просматривался зал, где гуляли гости.

Сейчас в зале ни единого человека из прислуги. Лишь гости, шестеро рослых мужиков, ворочаются, облокотясь о столы. Седьмой лежит ничком, сунув рожу в миску с чем-то темным, жидким: видно, как течёт на стол. У стены стоит ребёнок лет десяти, волосы светлые, лицо вовсе белое, губ не рассмотреть. Возле уха узел верёвки, петля наброшена на шею и закреплена в натяг к потолочной балке.

— Не молчи, — спокойно, даже сочувственно, предложил вполне трезвый голос.

Ул нашёл взглядом говорящего: дальний из шести жрущих, темноволосый. Поигрывает боевым ножом, щурится, усмехается в усы. На вид ему лет тридцать, стать бойца и взгляд мясника…

— Твоё дело теперь совсем простое, но жизненное. Учись без ошибки выговаривать, кто напал и кому ты обязан спасением. На срок учёбы останешься при мне. Освоишь много важного. Вот хоть: чистить языком сапоги и благодарить за такую честь, — вкрадчиво, как о желанном, шепнул владелец ножа. — Начинай выговаривать, что велено: я — ваша вещь, добрый хозяин. Ну?

Мальчик зажмурился, сжал зубы… и рывком подобрал ноги!

Ул дернулся вперед — поймать, спасти. Замер, споткнувшись. За столом расхохотались на несколько голосов: сделалось понятно, что шутка продумана заранее. По спине пленника от петли протянута веревка, она надёжно обмотана вокруг пояса. Вот и получается: на веревке можно повиснуть, но нельзя удавиться. Сейчас мальчик как раз повис и чуть раскачивался.

— Ты вещь, я хозяин, — скучающим тоном сообщил темноволосый. — Смерть и жизнь, то и другое — моё решение. Я скажу, когда улыбаться и когда плакать. Ты исполнишь с рвением. Учись… Как освоишь, верну туда, откуда тебя украли злодеи. Снова будешь есть с серебра, но и тогда останешься вещью. Моей, отныне и до того дня, который я назначу тебя смертным. Всё просто. Даже противно, что приходится повторять по сто раз.

Темноволосый осмотрел стол, подвинул ближе кувшин с питьём. Принюхался, оттолкнул. Взял со скамьи другой кувшин. Утолил жажду, снова глянул на пленника.

— Самые глупые перечат день за днём. Что ж, их дело. Сразу расскажу, чего ждать, если ты таков. В первый день сниму с тебя штаны, во второй и рубаху. Привязывать стану перед постоялым двором. Каждому зеваке сообщу, что ты — вор. Прилюдно выпорю, затем оставлю кнут на крыльце. Ну, это для начала… ты помнишь, что надо сказать, да? Иначе узнаешь гораздо больше занятного.

Темноволосый потянулся, неожиданно резким и точным движением всадил нож в столешницу. Хрустнуло, откололась щепа… Мальчик вздрогнул и сник кулём на веревке, лишившись сил. Темноволосый оттолкнул кувшин, искоса, но очень внимательно, наблюдая за жертвой. Мучитель зевнул, напоказ почесал грудь через рубаху.

— Кто цел из твоего дома? Проверю… Ты вещь, я знаю много интересных игр с новыми вещами.

Наемник — иначе Ул не мог о нем думать — вывернув нож из столешницы, осмотрел лезвие, усмехнулся. Он потянулся и срезал кус с поросёнка, запечённого целиком… Изучил зал, с отвращением оценивая степень опьянения спутников.

— После скачки с ним по первому разу редко кто способен уснуть, легче надраться вусмерть… Ты, Пегий, — буркнул темноволосый, рванул соседа за ворот вверх. — Видел беса прежде, да? Проверь, чтоб под окнами не околачивались деревенские. Сплетен плодить не велено.

Ул скользнул к крыльцу и притаился. Он слышал шаги, скрип половиц, сопение. Полоса света прорезала ночь и пропала, когда дверь закрылась. Полупьяный выродок шумно глотал свежий воздух, давился, невнятно мычал. Он пока был слеп в сумраке. Вцепившись в толстый столб крыльца, он поворачивал голову туда-сюда, хотя бы этим движением показывая, что исполняет волю старшего, стережет его покой.

Пальцы Ула сложились в нужный жест, змея руки скользнула вдоль стены и ужалила потный затылок пьяницы… тело его рухнуло вперёд, покатилось по ступенькам и замерло, скорчившись.

— Трусливая сволота, — расстроился в зале темноволосый, едва разобрав шум снаружи. — Ты, втащи его обратно… хотя нет, сиди. Стоять ты не годен. С кем приходится работать, ни ума, ни сноровки. Шваль подзаборная.

Ни шагов, ни скрипа половиц… Ул замер, холодея от предчувствия.

Дверь открылась вдруг, и Ул почти опоздал. В щели распознались стремительное движение, хищный блеск. От бедра темноволосого вверх-вперед свистнул росчерк ножа, масляно-желтый в свете из зала… Ул метнулся, поднырнул под нож, прогнулся, ощутил холод стали возле уха — и тронул подушечкой пальца нужное место под челюстью врага.

Нож с хрустом вошёл в лестничные перила у самого бока, даже вспорол рубаху Ула, и лишь затем стал — неопасен.

Ул выдохнул, прижался к перилам, выворачиваясь из ловкого захвата врага, быстро дернул рубаху, тем разорвав окончательно. Зубы клацнули, пришлось их плотно сжать. Ул криво усмехнулся: только что он проиграл мгновенный бой! Стыдно будет рассказывать Сэну, тот хвалил друга за быстроту. А друга, самонадеянного и беспечного, спасло лишь везение. Везение — и книга о точках, которую сам Монз не способен прочесть…

Слабый толчок кончиком пальца, едва заметное нажатие на кожу шеи в нужной точке изменило весь бой… Наемник вдруг замер каменным истуканом! Он и теперь смотрел сквозь Ула. Взгляд сочетал презрение и настороженность: похоже, темноволосый учуял беду, ещё сидя за столом. Ждал нападения? Или на его руках столько крови, что для покоя нет причин, никогда и нигде?

Ул присел на перила, как нахохленная птица. Посмотрел на свои руки. Не дрожат. Как будто внутри вдруг проснулся иной человек, умеющий и убивать, и принимать бремя ответственности за содеянное. Тот иной чуть усмехнулся, не осуждая панических мыслей Ула и всё же находя их недопустимо детскими. Иной полагал: сожалеть о содеянном нельзя. Трудно совершать ошибки, ещё сложнее их исправлять! Но цепенеть, сожалея и не делая ничего — вот что хуже худшего. Иной не сочувствовал Улу. Он, кажется, и не умел. Сильным сочувствие бесполезно, а слабые достойны жалости, не более…

— Справься, — выдохнули губы Ула.

Сознание Ула разобрало сказанное, но не смогло уверенно определить, сам Ул сказал это — или же он повторил беззвучный совет ветра. Иной, загадочный невидимка, уже уходил, растворялся… Ул оставался наедине с собой и снова становился испуганным ребенком. Он более не мог удержать руки от дрожи, а душу — от спазма боли. По щеке сбежала слезинка…

— Не время! — сердито одернул себя Ул.

Кстати припомнилось: точка, нажатая на горле темноволосого наёмника, имела в книге название «каменный сон». Ул — или его советчик, иной? — мгновенно и осознанно выбрал точку. До «затылочного узла смерти», опробованного ранее, рука Ула не смогла бы, не успела бы достать. Новая точка сработала: враг окаменел. И теперь грозный наемник чучелом пялился в ночь, и смысла в смоляных бусинах его глаз уже не было. Он не дышал, не жил…

Забрать нож из сжатых пальцев оказалось сложно. Ул испробовал всё — бил по мертвой руке, тыкал подряд во все памятные из книги точки на запястье. Наконец, одна из них расслабила мышцы. Наемник мешком сполз по ступенькам. Пришлось снова тратить силы и время, раскачивать нож, по рукоять загнанный в перила. Лезвие освободилось внезапно, Ул рухнул на спину, зашипел от своей неловкости и скользнул в тень, наконец вспомнив об осторожности.

Через зал как раз брел еще один наёмник, привлеченный возней. Пьяный распахнул дверь, громко ругая князя, канцлера, бесов и дурного коня, чуть не сломавшего хозяйскую шею при скачке по лесу… Взгляд налитых кровью и хмелем глаз бессильно увяз во мраке ночи, наемник икнул… и подставился под удар в точку с занятным названием — «поцелуй пчелы». Ул решил проверить в деле еще порцию знаний из странной книги… И узнал: укус — сильная штука! Ужаленный в висок, наёмник долго метался по двору, визжал, исходил пеной.

На шум из зала выбрался, опираясь на саблю как на клюку, последний гость постоялого двора, способный соображать. «Родник души» располагался на макушке, от прикосновения к нему рука самого Ула чуть не отнялась, обожженная жаром. Тело наёмника безвольно обмякло… оно теперь ощущалось опустевшим.

Ул сгорбился, сел на верхнюю ступеньку. Долго оставался неподвижен. Он хмуро, с недоумением, рассматривал вытянутую вперед ладонь. Особенную брезгливость вызывали пальцы. Еще недавно они принадлежали существу, не знавшему, что это такое — лишать людей жизни…

— Наверное, у меня был выбор, — нехотя выдавил Ул. Помолчал, выбирая слова, способные помочь встать и действовать. — Иной… он прав, жалости мне не надо. Сочувствия тоже. Толку от того и другого? Сам вижу, я чудовище. Спрошу совет у Монза. Только поздно пороть меня такого. Удобного выбора не было! Уйти я не мог. Не мог!

Подобрав нож, Ул посидел, вслушиваясь, будто Монз прямо теперь мог изругать издали, и даже дать совет. Но, увы — тишина… Даже знакомый ветер не трогал волосы.

Ул заставил себя встать. Миновал крыльцо, переставляя тяжеленные колоды ног. Открыл дверь. Парнишка у стены всё ещё оставался в сознании. Он смотрел на вошедшего с отчаянием, как на новую, неведомую, напасть.

— Молчи, — посоветовал Ул. Криво усмехнулся. — Или ори. На их крики из прислуги никто не явился, на твои тем более.

Боевой нож перегрыз верёвку в одно касание. Поддев пацана на плечо, Ул поволок лёгкое тело прочь из зала, вслушиваясь в пьяное сопение наёмников. На крыльце пришлось снова сидеть, дышать туманом и унимать сердце, вдруг припустившее вскачь. Парнишка обмяк на плече, боялся даже моргнуть. Такого его оказалось удобно тащить через село, вдоль дороги — до самого пастбища Бунги.

— Бу, твой седок тронулся умом! — с отвращением высказался Ул, свалив податливое тело в траву. — Куда его деть? По роже видать, ноб из бестолочей, каким няньки вытирают нос. А-ах… Обузу добыл, овес оставил врагу. Бу, ты не устал? Эй, обуза, верхом — умеешь? Или я слишком многого хочу от жизни?

— Умею, — едва слышно выдохнул пацан.

Продолжая ворчать, Ул заседлал коня, укоротил стремена. Руки дрожали сильно, постоянно. Вроде худшее в прошлом, но именно теперь запоздалый озноб донимал, вынуждал спешить и опасаться не погони, а себя, потерявшего способность двигаться, думать, быть сильным.

Пацан, едва его удалось забросить в седло, осознанно вцепился в верёвочный повод и сгорбился, накрутил на ладонь прядь гривы. Бунга двинулся шагом, затрусил мелкой рысью, прибавил резвость. Ул пристроился возле морды, щурясь и выбирая дорогу. В голове вяло шевелились мысли: нельзя через село, мимо постоялого двора. По траве вдоль опушки надежнее, к утру роса ляжет густо… Хорошо ли это? Есть еще путь через лес, но будет медленно и сложно, как бы не заплутать.

— Куда вы меня… — шепнул парнишка, едва смея задать жуткий вопрос.

— Отсель подалее, — озлился Ул. — Что, покажешь дорогу?

— Нет.

— Ночью видишь тропу?

— Н-нет…

— Тогда не доводи! Я зол, как улей весенних пчёл, ограбленных… — Ул задохнулся внезапным смешком, — мною. Кто ж ещё сунулся бы? Ох, и бежал я! До самой реки, да… И был бы не покусанный, если бы бросил мёд. Но я бежал и жевал. Меня самая коварная пчела ужалила в язык. Думал, сдохну. На лбу рог, на макушке шишка, язык крупнее, чем у коровы…

Пацан молчал, кое-как держался в седле и — слушал. Ему сейчас было важно иметь опору в словах о привычном, людском. Будничном. Ул бежал, щурился на знакомые звезды, прикидывал, что обойти село по опушке разумно, а затем придется-таки вернуться на дорогу. Утром найдут трупы, и начнётся… Монзу вовек не напастись розг! Это надо было додуматься — влезть во все чужие дела, сколько их есть по дороге и в окрестных сёлах! Времени нет, знакомых в столице нет, за спиной — погоня. И где ещё бес, вот вопрос.

Иногда пацан терял сознание. Приходилось прыгать в седло и придерживать тело, искать во вьюке флягу с водой. Едва мальчик приходил в себя, Ул снова бежал при стремени, чтобы Бунга не уставал. До рассвета конь трижды отдыхал на шаге, а, когда утро прорисовало подробности лиственного узора, Ул решился свернуть с дороги. Скоро он улыбнулся, отмечая, что ветерок подсказал верно: вон ручей, а вот место для отдыха, за камнями. И дорогу видно, и укрытие хоть куда.

— Отдых, — вытряхнув из седла затёкшее тело пацана, приказал Ул. Вмиг ослабил подпругу седла, сдёрнул потник и укутал «обузу». — Лежи, терпи. Повезёт — заснёшь. Тогда мышцы начнут болеть только к ночи. Бу, идём, я привяжу тебя на верёвку. Не обижайся, да? К полудню вычищу, честно. Даже раньше. Вздремну и займусь.

Пацана бил крупный озноб. Пришлось подтянуть его ближе, обнять обеими руками и баюкать, как младенца. Ул ещё догадался нашёптывать присказки, какие мама твердила простуженным детям. Бесконечные, ровные, как осенний дождик… как же там? Побежал зайка полем, а за полем лугом, а за лугом лесом, а за лесом долом, а бежал он быстро, а спешил он бойко… И так опять и опять, пока дитя не умается слушать, заодно забыв боль. Пацан не засыпал, слушал внимательно, постепенно расслаблялся, дышал ровнее.

Вдруг он резко кашлянул, ещё и ещё — и закричал, выгибаясь дугой, запрокидывая голову к спине. Было трудно удерживать тело, мгновение назад слабое, прямо тряпичное. Пацан орал и взвизгивал, Ул держал, испуганно озираясь, хотя помощи ждать было решительно не от кого. Поодаль настороженно всхрапывал Бунга.

— Всё, сейчас умою, полегчает, — принял решение Ул.

Сбросил потник, рывком, не жалеючи, сдёрнул с пацана хрустнувшую рубаху, перехватил тело поперёк и потащил к ручью орущего тонким голосом, брыкающегося мальчишку. Там Ул умыл его, из горстей стал плескать ледяной водой от макушки и ниже, на шею, плечи, спину… Мальчик звонко стучал зубами, один раз даже прикусил руку Ула, сложенную лодочкой и подсунутую к губам — напоить.

Постепенно, небыстро, крик захлебнулся в кашле, всхлипах и сопении.

— Оглохнуть можно, — пожаловался Ул, с головой окунулся в ручей, повозил макушкой по дну, вынырнул и отфыркался. — Ты как, в себе? Соображаешь, что по такому ору нас вмиг найдут, возьмись они искать. Сколько тебе лет?

— Десять, — неожиданно внятно ответил пацан. — Ты… кто тебя послал?

— Я мимо ехал, но не проехал… и более всего хочу послать тебя, куда подалее, — посетовал Ул. — Но я видел беса. Ты был третьим в лесу, с женщиной и младенцем, так?

— Няня и сестра, — вскинулся мальчик. — Они… они…

— Умерли сразу и им не было больно, — строго сказал Ул. — Я не вру. У маленькой была такая… улыбка.

— Ты не врёшь, ты вовсе ни разу, ни на ноготь, не солгал, — прошептал мальчик. Помолчал и добавил: — Знаю.

— Что, нобский дар? Сейчас вспомню… слух чести, да? Кто гнал вас?

— Дома я любил прятаться и иногда подслушивал, не специально. Однажды мой родной дядя сказал, что ему довольно одной племянницы, которая не наследует титул, — едва слышно шепнул мальчик. — Мама умерла, такая получилась цена рождения моей сестры. Сестру смотрел кто-то из столицы. Не знаю, что сказал и кто он был, но дышалось тяжело. Няня разбудила ночью и шепнула, что надо бежать. Мы побежали, но…

— Понятно. Значит, теперь ты никто и звать тебя никак. Надо придумать имя, — Ул застонал. — Воды большой реки, я устал плавать в людской лжи, изворачиваясь угрём!

— Тебе пора уходить, — едва слышно выговорил мальчик. — Они легко нашли нас в лесу. Я подслушал, нобов научились метить. На мне метка. Наверняка.

— Нет метки. Наверняка, — Ул широко зевнул. — Я так устал, что не осиливаю страданий. Очень прошу, не убегай, не ори и не рыдай громко. Хотя бы до полудня. Поройся в мешках, там хлеб и немного творога. Я буду спать.

— Благодарю.

— За что? — Ул подпрыгнул лягушкой, из лежачего положения собрал себя на четвереньки, шипя от злости. — Ты… обуза! Соображай, что городишь! За первое в моей жизни убийство мне ещё и благодарность? Ох, плохо мне, ох плохо…

Потник, намотанный на голову, отгородил Ула от ночи, ветра и отцветающих, последних птичьих трелей начала лета. Ул закрыл глаза, пошарил по коже, трогая точки, выбрал «сон в тиши» и надавил до боли. С искренней благодарностью к неизвестному переписчику книги с картинками, он провалился в тишину вынужденного покоя.

— Что ещё сказал дядя? — прошелестел незнакомый голос.

— Метки делил на три вида, — с запинкой, неуверенно, сообщил пацан. — Каменные, лозные и звериные. Как-то так.

— Вот почему мы находим три вида указателей, — шепчущий голос стал громче. — Ценно… На кого ты должен был показать по слову наёмника?

— Я не помню.

— Ты помнишь.

— В вас дара нет, чтобы учуять ложь! Не помню!

— Я не намерен очернять того человека, однако же некто постарается уничтожить его, с твоей помощью или без таковой, — вздохнул незнакомец.

Ул распахнул глаза, наконец признавая, что разговор не снится. Наяву, совсем рядом, кто-то допрашивает пацана!

Рывком сбросив войлок, Ул откатился — и пребольно саданулся затылком о камни!

— Добрый день, — по-прежнему повествовательно, без удивления, произнёс незнакомец. — Мало кто способен спать, наворотив такого, тем более первый раз в жизни. Пора обедать, молодой человек. Мы сыты, но вежливо составим компанию.

Ул сморгнул слезинку, растряс звёздочки, плывущие перед взглядом после удара о камни. Прочесал волосы от лица… как раз хватило времени оценить обстоятельства и согласиться: прямой угрозы нет. Собственные руки и ноги свободны, пацан спокоен, от незнакомца не шарахается. Хотя в стороне, на плаще, лежит сабля, а боевой лук и вовсе — под рукой у незнакомца… да еще и нож при поясе.

По лицу гостю можно дать и за тридцать, и за сорок — смотря как считать морщинки, усталостью или годами… Кожа загорелая, обветренная. Волосы чуть волнистые, тёмные. Глаза крупные, карие с золотой искоркой. Рост… не ниже дядьки Сото, пожалуй, сложение сухое, даже с избытком худобы.

— Сообщите имя, вы уже придумали? — прищурился незнакомец, не скрывая насмешки. — Я вот расстарался. Оро хэш Оро к вашим услугам.

— Яса, — сморгнул Ул. — Хэш его в горб и радикулит… какой-то там Яса.

— Итак, достойный Яса, — гость, назвавшийся Оро, с поклоном подал лепёшку и толстый ломоть холодного запечённого мяса, — постарайтесь с едой тщательно пережевать вопросы. Какого такого селянского рожна вы делаете здесь? Ехать должен был тот, кто подаёт прошение. Далее… с какого трезвого угара вас занесло в спасатели юного ноба, вам незнакомого? И, вот особенно важный вопрос, чем можно так изуродовать коня?

— Вы-то кто, чтобы… и почему, — Ул вгрызся в мясо, избавив себя от голодного возмущения. — Вкусно!

— Оро хэш Оро, просто запомнить, — наглец приподнял бровь. — Служу, кому следует. Не служу даже ему, когда не следует. Не кашляйте, запивайте, дорогой Яса.

— Он друг моего папы, хороший человек и лгать вовсе не лжёт, — шёпотом пояснил мальчик. — Ты придумал мне имя?

— Сестрёнка Ана, — мстительно хмыкнул Ул, подавился и вцепился во флягу. — Пацана прятать трудно, его искать станут.

— Сестра… Отчего бы нет, — одобрил так называемый Оро. — Ответы готовы?

— Кто составил прошение, хотя я понятия не имею, о ком вы, тот и рвался ехать. Только он меченый, ему нельзя. Ану я умыкнул, потому что дурак вороватый. А краска… слушайте, хэш-Оро-хэш, я ночью влез к жуликам, отсыпал и отлил то, что нашлось, и был таков. У меня тоже вопрос. Что вы тут делаете и кто послал вас ко всем нобам?

— Меченый? — насторожился Оро. — Откуда известно?

— На нобском балу пометили всех, — насторожился Ул. — Важный прыщ, какому вы служите, он не знает или не сообщил?

— Всех? — Оро привстал, рухнул, снова подался вперед, опираясь на руки и глядя Улу в глаза. — Всех… это точно?

— В зале, посредине, росла штуковина вроде здоровенного вьюна. Его никто не видел, — не стал скрывать Ул. — Цветущая, свитая из теней. Пыльца оседала на каждом, кто в зале. Граф, имя я не запомнил, столичный и по крови — золото, вот он определённо видел вьюн. То есть или сам вьюн, или хотя бы метки на нобах.

— Вы не лжёте, — мрачно и без вопросительной интонации сказал Оро, глянул на мальчика и дождался кивка. — Ничего себе новость вдруг сама нашла меня… Что же следует думать? Орсо смолчал, будучи под наблюдением? Или же устроил историю с пыльцой и не упомянул её ни словом, отдав сведения и нити…

Оро резко смолк. Ул вздохнул и налёг на мясо, радуясь плотному обеду. Он выпил сладкую воду до капельки, сгрёб крошки с полотенца, ссыпал в рот, как приучила мама, запрещавшая неуважительно думать о хлебе, какое там — выбрасывать!

— Чем далее заходит беседа, тем делается занятнее. Кто мог сообщить о бале вам, а? — продолжил Оро рассуждать вслух. — Яркого золота там, как я полагаю, было две головы. Граф вам не собеседник. — Оро покосился на мальчика. — Тан… то есть Ана, пойди проверь коней. Ты, к сожалению, лишён умения лгать, лучше тебе честно не знать важного, чем неловко умалчивать. — Оро дождался, пока мальчик отойдёт и вернулся к мысли. — Итак, Яса, она золото и знакома с вами, имя умолчим. Впечатляюще. Вы умудряетесь оказываться связанным с важными персонами, обстоятельства сами разворачиваются к вам. Куда ценнее то, что вы активно реагируете на события, хотя это гораздо сложнее. Пока оставим любопытство. Дайте прошение.

— Ха. Какое такое… гм… вам насовсем или прочесть?

— Прочесть. Для начала. Не глупите, мой человек передал вам тот самый лист, после прочтения которого и возникло это прошение. Мой человек… вы не видели лица, но этот позёр уж точно растворился в синей вспышке. Отучить его от подобных глупостей невозможно. Ну, бумаги!

Ул нехотя пододвинул мешок, на ощупь распотрошил бережно уложенную сменную рубаху и извлёк из складок одну копию письма. Протянул так называемому Оро, стал ревниво следить, как разворачивают многоцветный лист, сплошь украшенный узором. Как рассматривают без должных восторгов работу Монза, вместившую и труды его скороспелого ученика Ула.

— Рука мастера, исполнение безупречно. Жаль, но надлежит сжечь, немедленно, — изрёк Оро. Вздохнул и вернул лист. — Поясню на примере, для вас небесполезном. Вчера вы вмешались в судьбу Тана, двоюродного племянника старого графа Гиавы, чей алый дар во многих поколениях по женской линии слит с синим, так что ныне две ветви неразделимы… Мать Тана, овдовев после договорного брака, имела неосторожность пылко влюбиться в юношу белой ветви. Младшая дочь, сводная сестра Тана, рождена тайно. Внебрачные дети пятнают репутацию… Но пятно оставалось умозрительным понятием, пока кое-кто не вызнал, что в крови отца имелся блик золота. Мать умерла родами, дитя полной крови не прожило и полугода. Тана при уничтожении семьи пощадили, — Оро поморщился, глянув на мальчика, — не из доброты. Кровь его неполна. Значит, он не опасен… Сломленный и покорный, он может и пригодиться.

— Причем тут я?

— В прошении гербы четырех цветов. Союз ваших друзей приведет к рождению полнокровного наследника. Что произойдет далее, можете…

— Багряный бес, — прошептал Ул.

— Да. Граф Рэкст, а вернее, бессмерть третьего царства, боец с силой, предел которой нам неведом. Всю вечность он оттачивает мастерство причинения смерти, — кивнул Оро. — Рэкст принят при дворе нашего князя и равен в правах нобам, что подтверждено и указом канцлера. Ему рады во многих, если не всех, ведомых нам столицах. Он владеет землями и золотом. Он убивает только по приказу своего истинного господина, и цель его, как вы уже видели, это полная кровь.

Ул дожевал мясо, не ощущая вкуса. Выпил несколько глотков воды, черпая ладонью из ручейка и не замечая холода и влаги… В ушах похоронным звоном отдавалось — «полная кровь». Виделось лицо Лии, той маленькой Лии из детства, с прозрачными пальцами невесомых рук. Девочки, способной оживить, наполнить радостью и смыслом бытие случайного друга.

Ул с ужасом глянул на узор гербов: да, в четыре краски. Теперь он сполна осознал, что вёз в столицу смертный приговор двум близким людям! Монз не смог оценить угрозу. Сэн знал больше, но влюбленность ослепила его. Лия с самого начала понимала в точности, чем скорее всего завершится поездка. И пошла на риск сознательно. То есть надеялась осилить беду? Но — как?

— Вам-то какой интерес совать голову в чужую петлю? — насторожился Ул. — Зачем так много рассказывать мне?

— Вы способны перерисовать лист? Лионэла внебрачный ребёнок, что известно в узких кругах. Её отцом полагают одного из трёх, скажем так, друзей матушки, славно погулявшей в своё время. Имя счастливого возлюбленного неглупая женщина ни разу не упоминала, однако ваш лист вдруг создал неудачную… определённость. Двое мужчин мертвы, бездетность третьего не подлежит сомнению. Один из возможных отцов имел дар белой ветви, соединённой с золотом, второй был исключительно бездарен и столь же немыслимо богат. Он оставил всё состояние матери Лионэлы. — Оро улыбнулся левой стороной губ, так резко, что движение походило на судорогу. — Хоть она именуется нобой, но происходит из торговой семьи. Цвет в её герб внесён за плату. Слишком плохую или же хорошую память нужным людям тоже щедро вызолотили. Если желаете заключения брака знакомых и их выживания, уберите золото из узора. Белизну знающие люди сами сочтут фальшивой. — Оро криво улыбнулся. — Я сказал много больше, чем собирался.

— Но подписи…

— Я позабочусь. В оплату за мою доброту составьте еще одно письмо, простенькое. Сестра Ана, — Оро нашёл взглядом мальчика, — прибыв в столицу, должна иметь при себе рекомендации к барону Оро. Настоящему барону, — улыбка стала еще кривее. — Он вот-вот начнёт подбирать горничную для детей, девочку их возраста. Бездарную. Теперь позвольте откланяться, спешу.

— Вот ещё, — Ул вцепился в руку гостя и вынудил его не вставать. — Я задал вопрос: зачем вам лезть в гиблое дело? Эй, нет причины, нет правды в сказанном. И тогда Тана вы отослали, чтобы он не опознал лжи. Раз так, вас самое время убить.

— Однако вы далеко пойдёте, — удивился гость. — Полагаете, справитесь с делом? Хотя я видел те трупы. Ни следа воздействия, мгновенная смерть. Пришлось изрядно повозиться, устраняя осложнения. Я понятия не имел, что мои люди прибираются за недорослем. Пожалуй, следует… опасаться, — Оро усмехнулся. — Но в моем положении глупо тратить силы на подобное. Помните мужчин из примера: два мертвы, третий бездетен. О себе такое знать посильно, хотя и больно.

— Почему? — тупо брякнул Ул и смутился. — Простите…

— Меня проклял человек Рэкста. Давно. Скорее всего, ещё год я буду в силах перемогать боль. Затем отойду от дел, зная, что осталось жить полгода, — прежним деловым тоном сообщил гость.

— Людей можно прямо вот… проклинать? — глаза Ула распахнулись.

Заново рассматривая собеседника, он отметил ускользнувшее прежде: тусклость. В облике нет притягательного, цепляющего взгляд. Наоборот, нечто мешает прямо и долго глядеть в глаза, верить на слово… возбуждает смутные, но стойкие подозрения в неискренности.

— Дорогой Яса, у белого дара есть чёрная тень, — кривая улыбка мелькнула, и Ул вдруг сообразил, что в ней собеседник прячет боль. — Тьма даёт свои дары, и кое-кто полагает их богатейшими. Дети белых, шагнувших в тень, всегда пустые нобы, их кровь лишена силы… но кое-кто похоронил детей, проклял весь мир… и даже такого ему мало. Довольно о нем. Я спешу, и…

— Не надо меня отвлекать, не теперь, — Ул вдруг обозлился, обнял голову обеими руками. Рявкнул громче и резче: — Молчите. Просто заткнитесь, да!

Он плотно зажмурился, на ощупь дотянулся до поверхности ручейка, набрал в горсть ледяной свежести. Умылся. Влажное лицо сделалось чутче к ветру. Ул развернулся, отдавая себя алому золоту солнца. Согрелись веки, в прикрытых глазах накопились слезы, поплыли искры зелени, обозначился изменчивый узор танцующих лучей. Дуновение тронуло волосы, растрепало челку… Злость пропала, как ночной холод камня в полдень. Покой накопился, как марево жара над огнем.

— Попробую, ничего не обещаю, — предложил Ул. — Сядьте, как я, лицом к ветру. Закройте глаза. Думайте о хорошем. О самом хорошем. Может, мама Лии и не сама Лия, но и в ней был тогда свет? Попробуйте подумать о ней или еще о ком.

Ул осторожно разлепил веки и покосился вправо. К его немалому облегчению, Оро исполнил что велено и сидел с нужным выражением на лице — ни раздражения, ни досады. Только покой и ровная, едва заметная, улыбка.

Солнце горело в синеве, и было оно щедрым, как и подобает в начале лета. Солнце рассеивало свет, и, пока он не встречал преград, не возникало тени… Улыбаясь первичному сиянию, Ул вдыхал ветер и заполнялся радостью, делаясь до кончиков волос — цветочным человеком. Когда прилетела пчела, недоуменно загудела и села в волосы, хотя в них нет пыльцы цветов, Ул тихонько рассмеялся. Тряхнул головой, светлой, как сегодняшний день. Нагнулся к ручью, собрал в горсти белое золото бликов, бережно поднял, донёс до тусклого лица того, кто оставался затененным и в полдень…

— Пей. Умывайся. Не открывай глаз, с открытыми вспомнишь о делах. — Ул снова зачерпнул и напоил, и ещё. Вылил полную горсть на макушку Оро, безропотно сносящего странности. Исполнив это, Ул замер, вслушиваясь в ветер. Кивнув, он промыл флягу и заполнил водой. — Сегодня ты будешь дышать и вспоминать о хорошем, хэш Оро. Ты не станешь ничего есть, вот фляга, пей вдоволь. Не прикасайся к кошелю и не затевай дел. Сладко спи. Проклятия — лишь морозные тени страхов и бед, они исчезают, когда получается согреть душу солнцем. Спи, и ты насквозь пропитаешься летом.

Последние слова Ул прошептал в самое ухо Оро, нащупал точку сна и бережно опустил обмякшее тело. Флягу Ул положил у самой ладони Оро, плащ скатал и сунул тому под голову. Лук и саблю отодвинул подальше.

Дышалось легко, так легко — как в давнее золотое лето… Ул встал, потянулся, подмигнул солнышку. Ветер расцвёл, наполнился сотнями звучаний и движений. Луг смотрелся вдесятеро зеленее. Тени, только что упомянутые в дурном смысле — проклятиями — не хранили в себе зла. Разве без них протекает жизнь рождённого, выросшего, существующего в полную силу мира?

Подбежал Тан, с мальчишеской серьёзностью привстал на цыпочки, дотянулся до плеча Ула и старательно прощупал пряди его волос.

— Я видел, были вроде изнанки ивовых листьев, — сообщил мальчик. — Очень яркие. Я улыбался, будто летать мог, правда. Ты особенный, я не слышал о таком даре.

— Надеюсь, ты и сам никому не расскажешь о нем, — попросил Ул. — Нам пора. Если и была на тебе метка, сейчас её нет. Почему — не спрашивай, просто знаю.

Ул отдал пацану тощий мешок с припасами, взял второй, умостил на голове седло. По отчаянно зелёному лугу шагалось так легко — будто можно с любого движения начать полет. На плече сидела бабочка, и когда она раскрывала сине-золотые крылья, лето улыбалось, а когда плотно смыкала, по спине скользил холодок восторга… Хотелось сорваться в бешеный бег.

Бунга покосился на приятеля Ула благосклонно, встал боком и позволил себя седлать. Не иначе, и он впитал радость и покой лета.

Забросив пацана в седло, Ул, пританцовывая, направился к дороге. Он не прятался. Над головой цвел особенный день, когда тьма бессильна.

* * *

На широких плечах взгорья шумели сосны, гудели верховым могучим ветром, разговаривали о смене погоды. Деревушка прилепилась к склону, спрятавшись от постоянных ветров. Узорная зелень ив создавала на главной улице красивую бахромчатую тень и лелеяла основу жизни — синюю жилку говорливого ручья.

Ул чуть щурился, страдал: нет, не добыть нигде поблизости толковой бумаги. Как он не взял столь важного, покидая Тосэн? Сейчас сел бы вон под той ивой, чей ствол изогнут, как спинка кресла. И рисовал. И сбылась бы мечта детства… Сельцо не крупнее Полесья, и красиво на загляденье! Прежде не доводилось увидеть горы. Чем их изобразить? Тушь неплоха, а если прибавить краски, хотя бы для зелени…

— Овес, как запрошено, — пыхтя, выдохнули за спиной. — А сестра ваша велика ли, прощения просим?

Ул заставил себя отвернулся от соблазнов, шагнул от порога в лавку и занялся насущным — покупками и сплетнями. Первые сделают его и Тана сытыми, вторые обеспечат новостями и приметами дороги.

— Вот такого роста, — показал Ул, покосившись через плечо за порог, на шумные сосны. Он рассеянно улыбнулся, забыл о начатом описании «сестры», слушая ветер. — Шумят сосны, поют тревогу… неужто к грозе?

В деревне имелась всего одна лавка, где торговали и припасом, и разнообразной одеждой, годной даже для горожан. Лавка примыкала к постоялому двору и бревенчатым складам. Вроде бы в них богатые купцы хранили товар, очень дорогой. По крайней мере, в это верили местные. Ведь сокрытые за стенами ценности добавляли значимости деревеньке. Но Ул, повидавший Тосэн, всё теперь сравнивал с ним и знал: лавка мала, товар лежалый и пыльный.

Управлялась в лавке одна расторопная деваха. Ул с первого взгляда заподозрил, что настоящие хозяева дела — купцы не особо честные: краска на вещах пахнет в точности как та, что изуродовала Бунгу. Но вряд ли местные жители знают о воровстве, просто им всего лишь платят за склад не деньгами, а товаром. Вот и приходится девке крутиться, перешивать странного кроя рубахи и платья, приспосабливать к деревенским понятиям о достойной одежде.

Ул сразу прикупил короб для овса, и, пока его наполняли, присмотрел костяной гребень, попавший в лавку невесть откуда, не оцененный местными. Чесать гриву Бунги — самое то. Сэн порадуется… А вот Тан вряд ли. Выкрашенные воровской краской платья крикливы и линяют, стоит послюнить палец и потереть ткань. Ул перебрал два десятка нарядов, но остался недоволен.

— Привели бы сестру, вот бы и выбрали мигом. Она в теле или тощенькая? — Не унялась бойкая девица. Мельком глянула на сосны. — Примета по погоде верная, быть грозе, да, поди, с градом. Вон как свистит, разбойно. Над нами Соловьиный перевал. Там грозы что ни день, камни до дыр истыканы молоньями… Гляньте такое, с узорчиком? Или вот, нитка в две краски и прошвочки знатные.

— Беру серое, — решил Ул. — И плащ потеплее, чтоб не промок. Два плаща, себе тоже прихвачу.

— Тощей девке, да серое, тю-ю, — надула губы торговка. — Не любите сестру, в слезы вогнать желаете. Хоть ленту вон возьмите, синюю. Почти даром отдам.

— Почти? Полщуки серебра с меня тянешь, — для порядка возмутился Ул. — Дала бы ленту в подарочек и её благодарность сто раз пропела! А ты с попрёками… Сама тоща и хватка у тебя, как у щуки! Суй вещи в мешок, кончен разговор. Сестру ей покажи! У тебя глаз с прищуром, как бы мне не охрометь, вот!

— Ничего не с прищуром, — девка дрогнула, стрельнув взглядом на двух сунувшихся в двери дородных хозяек. — Берите ленту. Торговаться с вами не в радость, ушлые вы.

Ул отсчитал монеты, дождался, пока весы успокоятся. Завязал отощавшую сетку с серебром, взвалил на спину короб, прихватил мешок и заспешил прочь из лавки.

Денег на дорогу он взял немного, на попутчика не рассчитывал. Теперь с большим трудом убедил себя не прибегать к кривым путям добычи припаса. Утянуть ночью, по-тихому, проще простого при его способностях проникать без ключа в запертые помещения. Но брать у селян — дурно. Воровать же, имея рядом малолетнего ноба со слухом чести, тем более невозможно.

Весь день, едва задумав вымолвить ложь, Ул заранее ощущал укоризну, вроде донного ила лежащую на душе — и готовую всплыть, едва вода истины будет потревожена.

— Избави великий сом от напасти, — ужаснулся Ул, вдруг представив, что ему мог достаться подобный дар.

— Погодите, — окликнули со спины.

Ул нехотя обернулся. Девка стояла в дверях лавки и моргала, чуть не плача. Стало стыдно. Зачем обозвал её щукой? Не так и худа, просто она растёт и, пожалуй, в эту зиму здорово вытянулась. Переживает — меняться трудно… Ул вздохнул. Признался себе: потому и обозвал, что сам он не растёт. Девка сделала шаг, ещё. Протянула мешочек.

— Сестре. Вредный вы. Пусть сухие яблочки жуёт, от вас оскомина, от них облегчение.

— Не переживай, — Ул виновато вздохнул. Подмигнул. — К осени станешь самая красивая на всю улицу. Ты уж прости, наговорил всякого. Я не вредный, я завистливый. Сестрёнка вовсе тощая, когда ещё вырастет, чтобы знать, щука она или так, конопатый пескарик.

Девка захихикала, потупилась и мигом юркнула в лавку. Ул подбросил на ладони подарочек и заспешил вниз по улице, подгоняемый в спину ветром. Он шёл и высматривал издали, как возле сарая на окраине села переминается и скучает голодный Бунга. У двери скособочился, поник Тан. Сам смурной, губы дрожат… Его вот-вот переоденут девчонкой!

Стоило кивнуть, здороваясь, и Тан вскинулся навстречу: глаза вроде плошек, лицо белое, прямо мукой обсыпанное.

— Без цветочков? Без шитья? Лучше б я умер.

— Ляг и не дыши, скоро станет лучше, — посоветовал Ул. Закрыл дверь сарая, вытряхнул мешок на сено. — Никто не любопытствовал? Чужаков нет?

— Нет. Ещё не стемнело, я следил усердно.

— Одежда. Овёс, — Ул пощупал кошель. — У-у, обуза! Мне бы догадаться у тех злодеев кошели срезать, а я растерялся. Говорят, над деревеней гора и даже крутой каменный перевал. Врут, ничего такого не видать.

— Тут высокое место, речной раздел, — важно пояснил пацан, растряхивая платье и чуть успокаиваясь: серое, без цветочков. — Сосновый бор и скалы. Огромные, встают из леса разом, как в сказке! На скалах замок ноба, он из рода богачей Могуро, герб у них вызолочен деньгами. Замок с ума сойти, какой древний. Говорят, на каждой стене особый камень с узором первичного герба. А еще говорят, что не его это замок, а беса. И вроде бы Рэкст велел сбить древние узоры.

— Меня ты не собьёшь, — усмехнулся Ул. — Натягивай платье. Садись. Буду учить полезной лжи.

— У кого слух чести, те не лгут!

— Ходят дураки дураками, не с кем им поговорить с рождения до смерти, да?

— Есть такое дело. Нас опасаются.

— Я научу тебя очень полезному. С тобой будут разговаривать. Обещаю. Готов? Так, я буду ты, ты будешь главный дознаватель канцлера. Веди допрос о побеге и обо всем худшем, я не стану лгать и никого не выдам.

— Так невозможно! — Мальчик запальчиво стукнул себя по колену, скривился, поправил платье и тяжело вздохнул. Нахмурился, сообразив, что по игре он дознаватель, лицо важнейшее в стране. — Ответствуй под клятвой правды. Кто спас меня… тебя от наёмников?

— Так было страшно, так страшно, — раскачиваясь, заныл Ул. — Ох, как было страшно… И наёмники страшные, и пытали меня страшно, и ночь была ужасная.

— По делу говори, — возмутился дознаватель, входя в роль.

— Уж я думал, что жизни мне нет более, — гнул своё Ул, всхлипывая всё натуральнее. — И тут — р-раз! Шум на улице. Сердце зашлось, как страшно! Гляжу: тень! В глазах у меня помутилось. Очнулся, тащит меня не пойми кто, не пойми куда, страшно, ещё хуже страшно! Имени не сказал, обузой меня назвал.

— Ты не я, — задумался Тан, прекращая игру. — Всё — ложь с первого слова уже поэтому. Хотя… ничего так, не режет ухо. Почему?

— Я верю, что так и было, — начал Ул. — Много сил вкладываю в подробности, вижу картинку, рисую её себе. Не вру впрямую, обхожу лишь часть событий. Бью на страх. Страх-то настоящий.

— Получается, можно солгать даже мне? — охрип Тан.

— Когда ты станешь взрослый и умный, как мой учитель Монз, то и без дара вранье наружу вытащишь. Эх, тратил бы ты поменьше сил на чепуху с честью. — Ул отмахнулся от праведного возмущения. — Честь не чепуха, знаю. Страх замарать её в каждой луже, вот чепуха! Не становись мелочным. Назваться вслух девчонкой можно, не утратив честь. Солгать и предать хорошего человека можно, не сказав ни слова. Вот так я вижу. Звать стану Аной. Привыкай. Завтра попадём под дождь и ночуем в лесу, предупреждаю заранее. Ешь досыта и спи в запас.

— Понял.

— Поняла, — поправил Ул. — Давай, как говорится: «За маму, за папу…». Неизбежное вранье вроде невкусной каши. Принимай по ложечке, помня, для чего копишь силы. Ты уцелел. Тебе надо выжить, вырасти, влюбиться, оставить кровный дар детям и во всем разобраться, тогда и только тогда твои няня и сестра погибли не зазря. Много мужских дел. На длинную жизнь. Спи, Ана.

— Я поняла, — кривясь и запинаясь, выговорил Тан.

Ветер за тонкими стенами сарая выл на разные голоса — басом, тонко, визгливо… Ул сонно прикинул: далеко гуляет ветровая стая, из низины её едва слышно, но шум — нарастает. Ул вычистил коня, дождался, пока тот перетрет порцию овса и получит на ночь охапку полусухой травы свежего укоса. Исполнив и это дело, Ул покинул сарай, набросал себе у стены, с подветренной стороны, несколько охапок сена. Расправил новенький плащ, лег поверх и уставился в небо. Колючие звезды драли из сумерек клочья тумана и нанизывали на свои иглы, свивая войлок облаков.

В голове гудело так, что ветру не докричаться самым разбойным присвистом. День вместил слишком много событий! Тревожное утро, гора нового о нобах и семье Лии, глубокий вдох радости… Ул прикрыл глаза, поморщился от новой вредной привычки, но всё же нащупал сонную точку и тихонько, вполсилы, прижал. Он обязан отдохнуть! Он не позволит мыслям червями копошиться в голове. Не теперь.

— Достойный Яса, — шепнули в ухо.

Ул дёрнулся, упёрся затылком в ладонь… и выдохнул насторожённость. Потрогал стену сарая.

— Умеете подкрасться! Спасибо за мой целый затылок. Было бы обидно второй раз считать звёздочки по вашей милости. Что, отложили дела? Странно, впервые кто-то называет меня на «вы». Не могу понять, как взрослого или как чужого, хэш Оро?

— Возле вас всё странно. Привязываться к случайным попутчикам я запретил себе весьма давно. Поэтому — «вы»… всегда. Ещё бы уехать без оглядки, следуя тому же правилу. Странно, что я так не поступил? Очень даже странно, вы правы.

Оро улыбнулся. Он держал ладонь на затылке, пока Ул не привстал, чтобы удобнее устроиться у стены. Почему-то после этого Оро долго всматривался в собственную руку, и только погодя запрокинул голову и прикрыл глаза.

— Я отправил надёжного человека к надёжному человеку. Передоверил тонкое дело, отложив личное участие. Вы удивили меня более, чем возможно. Никогда не пил столь сладкой воды, лет пять не спал без боли, — хэш шевельнул пальцами, и в них возникла сама собою медная монетка с двумя глубокими зарубками. — В столице покажите это хэшу Лофру, хозяину постоялого двора «Алый лев», что в южной стороне предместий. Расстарайтесь добраться глухой ночью. У него найдётся ловкач, способный ещё до рассвета придать масти коня определённость. Прошение уничтожьте немедленно, допустимо сохранить лишь рисунки гербов, всех, кроме золотого. Восстановить письмо помогут в «Алом льве». Поручители будут иные, зато с настоящими подписями. Для Тана подготовьте бумаги заранее, в его дело никого не посвящайте.

— Вы прибыли, чтобы сказать так мало?

— Разве мало? — удивился Оро. Вздохнул и нехотя добавил. — Это не всё. Полагаю, вас удивит выбор темы. Многое в мире забыто, к тому приложены огромные усилия… бесами. Но люди исходно сознавали неизбежность утрат и оставили подсказки. Явные уничтожаются, как книги городов. Но целы намёки, почти смешные порой. Они живучи до того, что бесы… бесятся. Играйте в кости, напрягая слух и смекалку. Мне пора, но, полагаю, прямо теперь мы бросим кости разок. Первый для вас, и, если повезёт, не последний для нас. Кстати, вы знаете, что в иных мирах, по слухам, в игре только две кости? У нас же — три…

Мелкие кости защёлкали, раскатились по плащу. Ул недоуменно слушал и следил. Оро повёл ладонью, перекатил ближнюю кость семью точками вверх.

— На трёх костях можно выбросить троецарствие. Слово странное, замечали? Полным царствием зовётся именно выброс семёрки для трёх костей. Четвёрку зовут…

— Срединным царством, — Ул нагнулся и уставился на кости в упор. — Как-то нелепо…

— Шесть граней у каждой кости, но нет такой, куда нанесены четыре точки, — продолжил Оро. — Полагаю, некто исказил игру, чтобы нелепица стала привычкой и не удивляла. Если бы вам удалось заглянуть в книгу городов… Если бы удалось, вы знали бы, что наш мир отнесён к четвертому, или срединному, царству. Бессмерть первого, второго и третьего царств заглядывает к нам и наглеет всё более. Но пока не властна здесь. Уверяю вас, багряный бес Рэкст убивает по приказу своего подлинного хозяина. Но делает это, лишь добыв разрешение князя или канцлера. Без того смерть людская ему — запретна.

— А что за бессмерть водится в нашем мире? — Ул еле смог выговорить вопрос, холодея от подозрений.

— Видите ли, как нам указывали уничтоженные книги и сбережённая покуда память, в четвёртом царстве нет своей, исконно здешней, бессмерти, — Оро сгреб кости в кулак. — Якобы потому с костей удалены четыре точки. Хотя можно предположить иное. Бессмерти сейчас нет. Но чужаки у нас не полновластны, нечто сдерживает их. Князь и канцлер, добавлю, оба наделены кровью с отблеском золота. Приказать бесу они не в силах, но причинить смерть без их дозволения Рэкст не может. Занятная ситуация, а?

— Зачем же они…

— Власть. Интриги. Богатство. Месть, — Оро пожал плечами, — можно играть на разных мотивах. Рэкст, бес третьего царства, не играет, он на виду и он — исполнитель. Он не один такой в нашем мире. Прочих сам я не выявил, но наслышан косвенно.

Оро дотянулся до руки Ула, разжал его ладонь и ссыпал кости.

— Не ищите выигрыш, лишь подсказки о тайном. И ещё, кем бы вы ни были, не прикипайте сердцем к случайным людям. Я должен испытывать благодарность, но в душе тлеет раздражение. Моя жизнь не стоит дорого, вдобавок я привык к идее смерти до старости и теперь… в недоумении. Вы, может статься, важная часть игры в кости, так определю свои подозрения. Кто исполнит ваше предназначение, если вы позволите себя убить, не осознав правил и не став игроком?

— Разучившись прикипать, не стану ли я бесом, — озлился Ул.

Он собрался добавить много слов, он приготовился выслушать новое о костях, царствах и большой игре… Вздохнул и обиженно сник.

Рядом — никого! Отоспавшийся, окрепший Оро сгинул так ловко, что момент, когда он ушёл, остался незамеченным. Кости лежали на плаще. Ул без интереса глянул на них. Поморщился. Разве странно, что их три? Так было всегда. Разве странно, что в игре есть присловья и названия, а вокруг игры суеверия и обычаи? Помимо костей, имеются иные игры. Как еще Оро не взялся искать подвох в гадании! Или искал, но счел намек преждевременным?

— Умные люди порой себя же норовят перемудрить, — сказал Ул, глядя в темноту, словно Оро мог его слышать. — Троецарствие, полное царство, первое царство, сердце зверя, — морщась, Ул выговорил знакомые слова. — Не стану играть! Кто таков Оро, чтобы говорить поперёк маминого совета? «Наш мир отнесён»… будто есть иные миры, собранные в разные царства. Во наговорил, а?

Ул фыркнул и смахнул кости в траву. Было муторно от одной мысли: ему советуют просиживать дни напролёт в спёртом поту чужого азарта. Своего-то нет. Кости не бывают идеального веса, угадать их движение можно по слуху, проследив десять-двадцать бросков. Ул бы выигрывал, но мама однажды застала за бездельем ещё в Заводи, и стыдила, плакала… Ул поклялся никогда не глядеть на кости!

— Да ну его к бесам! — Ул возмущённо замотал головой, сгоняя мысли, как брызги воды. Откинулся на стену, расслабился и задремал.

Завтра его ждал путь через перевал, мимо замка самого Рэкста. И далее, по нехоженым землям родного княжества Мийро, в столицу его — шумный, огромный город Эйнэ… мечтал ли серый паучок из Тихой Заводи, что сможет забраться так далеко?

* * *

Пока Ул спрашивал у редких прохожих на столичных улицах о пути к «Алому льву», он выяснил, что это не постоялый двор, хотя именно так написано на вывеске. Поселиться во «Льве», даже просто войти и не быть вышвырнутым за порог, можно лишь с согласия хозяина. Которому годны лишь особенные гости. Какие — никто не пожелал сообщить, загадочно вздыхая и потирая шею или бок, будто их прямо теперь ушибли… В то же время дорогу к подворью могли указать решительно все, и, слыша название, недоуменно глядели на мухортого коня и его нищего хозяина.

С первого взгляда на стены и крыши «Алого Льва» даже Тан охнул и признал: превосходное место! Двор занимает пространство между большими улицами, годное для скромной деревушки. Обнесен стенами — где-то каменными, где-то бревенчатыми — с угловыми башенками. Внутри добротные постройки.

Ул долго препирался с вооруженными парнями у ворот, доказывая свое право войти. Молодцев было трое, и все с презрительными минами нобов, плохо сочетаемыми с наглейшей повадкой наемников. Пускать не желали никого — «хоть бы и князя». А только Ула впустили, ведь воевать с тупейшим на всю столицу деревенским недорослем и его заспанной сестренкой — значит, необратимо ронять самоуважение.

Ул ввел в ворота Бунгу, шумно охнул, почесал затылок и принялся глазеть, отвесив челюсть и неустанно играя придурка. Он и правда был впечатлен! Просторнейший внутренний двор, скорее — поле, где-то вымощенное плитками, где-то покрытое плотным травяным дерном. По правую руку парадный фасад особняка, без колонн и прочих излишеств, зато с добротнейшим крыльцом. Дом бревенчатый, в два полноценных уровня, дополненных третьим — с балконом и просматриваемой на просвет залой сплошного остекления. В зале, внутри — зелень, цветы… и наверняка они спокойно зимуют там, — догадался Ул. Он уже шагал к огромной конюшне, занимающей ближний правый угол возле особняка.

В спину нежеланного гостя толкали ножны стражей. Сами стражи не молчали — торопили, обзывали и обсуждали. Но не забывали приглядывать. Стоило сделать шаг в сторону от намеченного пути, как за спиной обозленным змеем зашипела сталь, покинула ножны, скалясь для острастки.

В конюшне горел масляный светильник, слабый, но и такой оставлять на всю ночь — роскошь. Именно из-за достаточности света заспанный конюх, едва приоткрыв глаза, подавился истошным воплем и замер с перекошенной рожей. Ул усмехнулся, сам завёл в дальнее стойло Бунгу, уже второй день сочетающего в масти невнятную мухортость, рыжину и проблески буйной зелени. Пока конюх икал, поминая священную огненную птицу, кто-то расторопный разбудил хозяина. Ул понял это, когда услышал вздохи досок — издали и всё ближе — и мысленно приготовился увидеть воистину большого человека.

Шаги грохотали. Дубовые полы стонали… И вот, наконец, качнулась дверь, натужно скрипнула ступенька лестницы.

Из крытого перехода от особняка в конюшню ступил сам хэш Лофр. Ул поклонился в пол, заодно пряча ухмылку. Хозяин явился босой, в ночной рубахе и просторных штанах до колена, в смешном штопанном колпаке, прилипшем к лысине. Под рубахой колыхалось необъятное брюхо. Телеса хэша так и распирали боковые перила, хотя до его появления Ул полагал лестницу просторной.

— Хэш Лофр, вы гляньте, какую гадость сунули в стойло, — конюх дрожащей рукой указал на самочинно отведённое Бунге место. — Напасть, мор лошадиный, примета смертная…

— Да, краски на нём смертно много, — прогудел хэш и загоготал, перекатывая волны жира в брюхе. — Убить бы бесову деревенщину, и вся недолга!

Ул разогнулся, не поднимая взгляд от пола, клоня шею в намёке на виноватость. Он протянул вперёд руку с монетой на раскрытой ладони. Хэш гулко вздохнул. Неожиданно для его веса и размера вмиг оказался рядом — и лестница промолчала!

Ладонь Ула обхватили толстые потные пальцы. К ним прилипла монета — и сгинула, будто ее не было.

— Дай отродью комнатуху, ту самую. С утра в наказание за грехи перед славным конём пусть метёт двор и гребёт навоз. Весь, до крайней соломины! — хэш повел подбородками, сокрушённо наблюдая коня и бормоча неразборчивой скороговоркой, так слабо, что одному Улу и слышно: — Стать, постав головы, плечо… Кровь самого Пэма, неразбавленная, чтоб мне похудеть! В его линии жеребчиков уцелело лишь пять голов. Два порченные, их скачками заморили. Одного князь у канцлера выменял, не иначе, душу заложил. Лучшего прибрал бес. Крайнего, трехлетку, я хапнул: хромой, а на породу сгодится. Но где прятали этого? В какой глуши, в какой помойной яме? Не отдам… Не отдам. Никому не отдам!

— Мне было сказано: его до утра можно вернуть к родной масти, — вставил свои слова Ул, намекая на рекомендателя, Оро.

— В родной масти ему по столице два шага шагнуть не дадут! — ужаснулся хэш, на полусогнутых промчался к стойлу, налёг на добротные бревна, созерцая желанную добычу. — Бумаги есть? Кто хозяин?

— Кто хозяин, у того и бумаги, — упёрся Ул. — Мой папаша у славного ноба за конюха.

— Отпиши славному нобу, торг начнём с полусотни сомов золотом при такой масти, — затрясся в предвкушении хозяин «Алого льва». — Но если заиграет солнышко, а пятно на крупе погаснет, подыму до полной сотни. Откуда взялся? Откуда… — Хэш, вопреки грузности, рывком оказался возле Ула и притиснул его брюхом к стене, удушил. — Тебе сей час отсыплю тридцать сомов: пиши хозяину, что коник околел… нет! Ни слова дурного, ни-ни, он в здравии, пиши, что сам ты околел!

— Как мне писать, дохлому? — просипел Ул, расплющенный брюхом.

— Пиши, воры свели, — хэш надавил сильнее. — Пиши, покуда жив. Мой конь, твоё золото, простая сделка. Папаша твой одобрит. Конюхи вороваты все, даже и мои… скоты ленивые, языки повырываю! Глаза выколю, всем. Тебе первому.

Хэш перекатился вдоль стены к лестнице, сел на нижнюю ступеньку, обливаясь потом и широко, радостно улыбаясь. Он утирался подолом рубахи и всхлипывал, любуясь Бунгой. Ул настороженно смотрел на притихшего коня. Как могли в Тосэне не знать цену лошади? Раз знали, пусть сто раз с норовом, но…

— Берёшь золото? Отправлю, куда укажешь, — как о решённом, сказал хэш.

— Кто дал мне для вас монету, с тем поговорю, а прежде того… никто коня не воровал! Я человек подневольный, — на всякий случай Ул принялся строить длинную отговорку, не отказывая прямо и грубо.

— Зря, три десятка сомов отсель уплыли, тебя слюной забрызгали, — исключительно трезво откликнулся хэш. — Конь твой неплох. Кровь Пэма, ха… Пара капель его линии в любом складном рыжем отыщется. Но я такой человек, что слову своему полный хозяин. Раз пообещал золото, то и дал бы золото. Кого угодно спроси обо мне, нищеброд. — Хэш встал, взобрался по ступенькам, дотянулся до двери и открыл. Не оглядываясь, бросил: — Всё, край ночи видать. Дрыхни, просрал ты богатство. Честь для безродного — в жопе заноза, только-то. Двор, навоз и сожаления, вот твой завтрашний день, деревенщина.

Хэш побрёл по переходу, зевая, потянул колпак ниже, до глаз. Дверь медленно, величаво прикрылась… Ул отдышался после удушения животом, проверил, не вмята ли стена за спиной. Небось, и брёвнам было больно, вон как хрустели!

— Хэш, — окликнул он огромного хозяина, нагло придержав дверь и шепча в щель, — Хэш, а голубокровным честь… им — не заноза?

— Не-е, им — кинжал в спину, большая разница, — хэш забулькал смехом. И взревел, отворяя дверь особняка в дальнем конце крытого перехода: — Спроворьте пожрать малявке, не то исчахнет при языкастом придурке!

Оставив неожиданное указание, хозяин сгинул, хлопнув дверью. Ул вслушался в удаляющийся скрип шагов.

— Ничего себе хэш, — восхитился он. Поклонился конюху. — Простите… а можете вразумить: если бы я был ловок и хапнул золото, меня бы больно попёрли отсюда?

— Прошлый ловкий ноб пять дней кушал своё золото, им и гадил, а только пока всё не проглотил, не высвободился, — прошептал конюх, заново рассматривая Бунгу. — По природе его масть рыжая?

— Чистое золото, — Ул порылся в кармане и сунул скакуну последний сухарь. — Тут на лбу проточина, длинная, слева на губу заходит. На ногах тоже белое, вот такой ширины. Бу друг, а не вещь. Разве можно менять его на монеты?

— Бу, — пробормотал конюх, сбегал в угол и вернулся с готовой именной табличкой. — Ты, парень, слишком уж ловок, как я гляну. Для деревни ловок. Впредь уж думай: или сын конюха, или письма писать обучен.

— Попался я… благодарю за науку, — озадаченно поклонился Ул.

Он поклонился, подхватил вещи и пошёл, куда указали. Следом, страдая от необходимости молчать и спотыкаться в длинном платье, брёл Тан. За пять ночных переходов он вымотался до крайности. Минуя горушку при водоразделе, промок и продрог, насмотрелся на бьющие в камень молнии, всхлипывающим шёпотом успокаивал коня и сам обмирал от страха… А когда поодаль пронеслась нобская охота, прикусил язык, заметив красного коня, летящего впереди прочих!

Ул подгрёб пацана под руку и вздохнул. Прежде он не странствовал так далеко, тем более с кем-то в паре. Тан заслужил уважение, ведь страх ведом всякому, но одни его перемогают, а другие вмиг решают: они еще малы, так пусть груз давит на чужие плечи. Нельзя плакать в голос и орать благушей? А я — хочу…

— Отоспимся под крышей, — ободрил Ул приятеля, бросая вещи возле двери.

— Какой-то он шумный, — шепнул Тан и с тоской огляделся.

Чулан оказался ничтожно мал, он весь пропах сыростью и не имел даже одного топчана для сна. Ул презрительно фыркнул, сел на пороге.

— Нужны ли нам хэшевы одолжения? Мне — нет! Ана, хочешь, прямо теперь пойдём искать барона Оро? Небось, у него в доме кроватей тьма тьмущая. И горячей воды. Ты же хотела вымыться.

— Пропаду без тебя, — Тан шмыгнул носом, сунулся к боку и прижался, вздрагивая. — Не пойду туда, совсем не пойду!

— Эй, ты забыла, горничная? Выжить, вырасти, понаделать наследников и только затем разобраться в прошлом. Слово кто давал? Мне, честное, на голубой крови!

— Я, — выдавил Тан. Прижался плотнее. — Утром пойдём.

— Да, темно в ихней столице, на свечках экономят, там же не конюшня большого хэша, — пробурчал Ул, массируя впалый живот. — И на жратве. Золотом живых людей пичкать! Камни, и то полезнее. Есть мягкие, вроде мела. Я бы схряпал.

Через огромный двор от главного крыльца пробежал подросток, поставил у двери чулана корзину и умчался, не проронив ни звука. Явился следом второй, сгибаясь под тяжестью одеял. Вытер пот, пропищал: «Для девочки!»… и был таков.

— Надо было прикупить два платья, — задумался Ул, получив от приятеля половину лепёшки, набитой варёным творогом с зеленью. — Сытее были бы вдвое.

Тан хихикнул, не прекращая жевать свою долю ужина, запивая молоком. Увы, от «деревенщины» он набрался дурных привычек, — отметил без огорчения Ул, в полглаза наблюдая чавкающего, облизывающего пальцы пацана.

— Ты совсем пропадёшь, не подашь весточку, — едва слышно прошептал Тан.

— Мало ли, как сложится. Но я помню ветвь дара, имя дядюшки и твоё — тоже. Кто знает, дороги невесть куда ведут, а всё равно пересекаются.

— Яса, но я-то ничего не знаю о тебе, совершенно! — ужаснулся Тан.

— Ты видел изнанку ивового листа в волосах… Может, такой приметы довольно. Я умею врать, но не тебе. У меня в жизни пока что мало целей. Мама не должна плакать, — задумался Ул. — Она обязана выжить, и мой друг тоже. Еще у меня любопытство внутри, огромное… сильнее голода. Такие вот дела, простые, но очень сложные. Нет, не дам обещания. Прости.

— Я хорошо слышу, когда обещают, — рассмеялся Тан. — Ты не забудешь, уже много. Я тоже не забуду. Вкусный творог, и лепёшку пекли по рецепту западных гор, он лучший. Яса, мы не станем прощаться утром. Ладно?

— Ладно.

Утром прощаться оказалось просто некогда! В бледных сумерках Ул отвел приятеля, устроил на новом месте — и вернулся на каторгу хэша Лофра. Шутка ли: вымести двор, который больше иного поля… И вдобавок не пуст.

— Навозник расшаркался, — нарочито громко сообщили из тени у восточной стены.

На миг захотелось по старой привычке уклониться и немедленно поблагодарить на прозвище, ведь крикун швырнул слова вместо палки, а палок в «сенокосца» бросали ох как много! Но Ул лишь улыбнулся, продолжая работу с прежним усердием.

Уборка — дело понятное, успокаивающее. Стоило взять в руки метлу, и сделалось понятно, как много переменилось в жизни и в тебе самом. Прежде палки пролетали мимо и все же причиняли боль, а теперь оскорбительные слова, внятные каждому во дворе, оказались для слуха и сердца Ула — пусты. Сила не в словах, она в уважении к человеку. И ещё в уважении к себе.

Ул вздохнул и сосредоточился на работе, смутно напоминающей косьбу: замах — с нажимом провести метлу — вернуть в начало замаха… И не смотреть на крикуна, даже мельком! После проводов Тана глаза то и дело щиплет, но, пока метла густо поднимает пыль, можно доказать себе, что в пыли и есть причина красноты век… Ул удобнее перехватил тяжёлой черенок, не иначе, сработанный под размер руки самого хэша Лофра. Чихнув, получилось непринуждённо стереть с лица пыль заодно со слезинкой.

— Зря я, не обидят его там, хэш Оро обещал, — едва слышно шепнули губы. — Тан крепкий парнишка. Неглупый.

— Навозник рыдает, ах-ах, нежный навозник, — оповестил двор тот же гадёныш. — Деревенщина! Слабак! Таким не бросают вызов, таким платки подают. Эй, девица, устанешь мести, падай в обморок!

Зрение Ула позволяло ему не спотыкаться безлунной ночью. Но упрямство мешало повернуть голову, срабатывало успешнее конских шор. Ул повёл плечами, сбросил незначительное напряжение и позволил себе несколько мгновений отдыха. Зачем надрывается крикун? Ушел бы или полез в драку, то или другое… а он лишь шумит! Странно. Ул поморщился и снова стал мести… С рассвета удалось переделать многовато работы, и сколько её впереди! Не до рассуждений. Пора перекинуть черенок в другую руку и мести в обратную сторону.

Каждый шаг приближает к крикуну, каждое движение поднимает новую волну пыли. Летучий сор оттягивает вперёд и вбок, ведь умный человек не метёт против ветра, чтобы не повторять работу бесконечно.

И смысл стоять в пыли, злиться? Но крикун не сдвинулся с месте. Лишь возмущённо фыркнул. Негромко выговорил ругательство и покосился на парадное крыльцо.

— Дал мне самое что ни есть нобское прозвище, — едва слышно усмехнулся Ул.

Поморщился: понял, что со стороны наверняка кажется, будто губы шепчут гадость. Еще бы, ведь мелькнула кривоватая улыбка, перенятая у Оро… Ну вот ответ: крикун пуще прежнего взъярился, обозвал неженкой и девицей. И снова не двинулся с месте… почему?

Ул совсем запутался и продолжил мести, думая о прозвищах и именах. То и другое много говорит о людях. Особенно имена нобов, если даны не абы как. У нобов-наследников в мужской линии имя начинается с закрытого звука, если они обладают хоть каплей голубой крови. Исключение возможно лишь из-за древних фамильных традиций, но семей, хранящих такие традиции, в княжестве — единицы. По общему же правилу первый звук, который Монз определял, как согласный, сам по себе указывает: это ноб, извольте уважать! Имена обычно и завершаются также согласным звуком, если принадлежат законным наследникам и старшим детям нобов. Получается, если с учетом правила заново перебрать имена знакомых, то Монз, Сэн или Тан наделены голубой кровью и рождены в браке. Дядька Сото и вся семья Коно тоже не просты: или кто-то из предков был внебрачным нобом, или право на первый звук получено по новым законам, равняющим кровь с достатком. По тому же правилу выходит, что Ул, назвавшись Ясой, сменил имя, но не повысил ранг. Он — деревенщина, ничейное дитя…

— Навозник, заставлю жрать пыль, — срываясь, прорычал крикун.

В какой-то мере ноба-крикуна даже жаль, — отметил Ул, продолжая невозмутимо мести. Тот топчется у стены, как привязанный! Может, поставлен туда волею старшего? Ведь не один упорствует, пыль глотают — впятером…

С утра наблюдая за жизнью в «Алом льве», Ул насчитал многовато молодых нобов при оружии. Столько их не могло набиться сюда случаем, без существенной причины. Вдобавок все отличались повадкой от Сэна или Тана. Не были готовы знакомиться и по-простому говорить с новым человеком. Отмалчивались, лезли в ссору, заносились. Имена, какие довелось разобрать из чужих разговоров, почти всегда начинались с согласного звука и оканчивались гласным. Будто специально даны такими — чтобы на выдохе добавляться в дразнилки, намекать на рождение вне брака.

Крикун снова выговорил грязные слова, громче и злее. Его соседи смолчали, одобрив ругань хмыканьем, хлопками по стене или боку.

— Мразь! — рыча от злости, выдохнул крикун, на три шага приближаясь к подметальщику, чтобы уж точно не остаться незамеченным. — Ещё и жалкий трус, гадишь у старших на виду, да? Эй, а ну отвечай нобу, отрыжка! Поклон, чтоб мордой в пыль! Не смей шаркать мимо. Убью.

Ул дошёл до края мощёного плиткой квадрата двора, качнул из ладони в ладонь черенок метлы, развернулся. Скучающим взглядом миновал пыльного крикуна, подобравшегося к самому краю тени. Отметил для себя: парень рослый, боевитый. Крупнее Сэна и не младше его — лет восемнадцать? Даже неожиданно, что такой взрослый! Все ещё не перерос глупую злость на пустяки… Хотя — повод у него есть. Одежда вся серая от пыли.

Опять рычит… Злой до невменяемости, оскаленный. «Кинет палку — уворачиваться окажется не скучно», — отметил Ул и пожал плечами. Палка-то что! Крикун пообещал убить, и слова звучали, как весомая угроза… Неужто в столице можно просто так лишить жизни незнакомого человека? А похоже: у парня глаза полыхают, кулаки сжаты. Вот он опять грязно ругнулся. Смотрится кипучая злость глупо, нелепо, избыточно…

Ул сделал ещё несколько шагов и остановился. Вдруг пришло в голову: а ведь сам он ведет себя так же по-детски, когда упрямо не замечает крикуна! Сам он, деревенщина Ул, накалил пустую ссору докрасна. Сам, и не желает признавать, что это не вполне случайно. Хотя стоит ли мстить крикуну за тех недорослей из Заводи, что бросали палки и дразнили? Стоит ли… Ул подумал, дрогнул — и повернулся к пыльному крикуну.

— Не понимаю вас и ваших подначек, — Ул выбрал самый спокойный тон. — О платках и девушках вовсе нелепо, я знаю, что мал и довольно худ. Вы не первый заметили, каков я на вид, в чем же обида? Разве мне ценно и важно ваше мнение? Нет, конечно. Мы не знакомы.

Ул постоял, ожидая ответа. Рослый крикун кипел молча, по сжатым кулакам видно, что не унялся. Почему же перестал отвечать? Ул огорчился на себя, не умеющего быть дурнем в полной мере, когда надо. Он недавно сам злил упрямца! Проверял, сможет ли тот выйти из тени. То есть вел себя, как навозник.

— Навозник — имя закрытого звучания, прозвище для законного сына ноба, — продолжил Ул, в душе ругая себя за неумение уняться. — Отрыжка лучше: ясно, что я безродь. Но мне не обидно, я правда деревенщина. Намёк про маму невнятен. Моя мама лучший в мире человек, мне ли не знать? Объясните, зачем вы надрываете горло, не придумав толковое оскорбление? Как говорил один славный лодочник, — Ул почесал переносицу, чтобы не чихнуть. — Недержание? Да, вроде бы так. У вас жесточайшее недержание ума, он хоть и зажат в кулаки, но даже удушенный, горлом лезет наружу.

Закончив говорить, Ул замер против крикуна, уставясь на его пыльные стоптанные башмаки. Только на них. Ул наметил поклон, выражая готовность продолжить разговор и выслушать свежие, более сочные оскорбления. Соседи рычащего ноба попритихли, сам он сдвинулся ещё на полшага вперед. Замер у самого края тени, подтвердив подозрения Ула: есть приказ оставаться здесь, и приказ такой значимый, что отменяет всякую драку.

— Слова — сложная штука, — примирительно признал Ул. — Вы кричали разное, потому что не могли уйти. Дышали пылью и злились, хотя я первый день здесь и понятия не имею о правилах. Я мёл, где и когда велено. Если бы вы поздоровались и объяснили мою ошибку, я бы извинился и пошёл исполнять иные работы. Вы можете и теперь сказать, что к чему. Признаю, я уже понял, что мешаю вам. Но один неглупый человек посоветовал не прикипать ни к кому… сгоряча. Так что я продолжу пылить, покуда не услышу прямого обращения ко мне, Ясе. — Ул помолчал, ещё надеясь на примирение.

Взгляд скользнул, без интереса пересчитал башмаки молчунов в тени, вернулся к крикуну. Ох и пыли нанесло, — виновато сообразил Ул и решил-таки рассмотреть парня толком. Штаны серые, рубаха вся в пыли, волосы серые, лицо — и то припорошено. Плечи широкие, на скулах желваки ходят… Как бы парень зубы не сломал, разгрызая свою же злость. Глаза — узкие щели ядовитой ненависти.

— Знаете, вы куда интереснее прочих, достойный ноб. Вы кричите, они молча подзуживают. Такие люди за спиной не к добру. Наберитесь вежливости, ноб, и я тоже чего-нибудь толкового наберусь в ответ.

Ул кивнул и отвернулся, снова принимаясь взбивать пыльное облако.

— Бесова подстилка, — прорычал крикун. Голос зазвучал громче, взрослее. Парень качнулся вперёд, споткнулся… и всё же переступил край тени. Зарычал невнятно, бешено. Обнял ладонью боевой нож у пояса, оскалив сталь до середины лезвия. — Убью, отродье…

В недрах главного дома весомо заскрипело. Порог со стоном выпустил на крыльцо Лофра. Ул обернулся: он не мог пропустить это зрелище! Без ночного колпака лысина хэша так и лучилась глянцем. Пояс, достигающий на брюхе ширины в три ладони, немного утягивал телеса.

— Орёшь с утра? — зевнув, хэш уставился в небо. — Огня в тебе, что в раскаленной печи, а только пирогов мы покуда не кушали. Бесполезный ты, да? Или — вредный? Беса помянул в моем дворе, смерти пожелал невооружённому недорослю, будучи при оружии. Ругался, хотя тебе строго велено проглотить язык. Покажи язык!

Крикун пошатнулся, отступил на два шага и, к огромному изумлению Ула, усердно высунул язык. Замер, жмурясь и не смея шевельнуться.

— Не проглотил, — расстроился хэш. — Хотя кто ты есть, непризнанный до двенадцати изредка трезвеющим папашей, брошенный в нежном трехдневном возрасте одной из его шлюх… Навозник, пожалуй, а? Мамаша оставила тебя на конюшне. Уже знаешь, что такова в столице крайняя сплетня?

Хэш подмигнул небесам и протёр платком лоснящееся лицо. Долго сверлил взглядом крикуна. Ул, который всё это время следил за Лофром, сообразил быстро: хэш внимательно наблюдает за парнем и вымеряет, насколько тому болезненно каждое из высказываемых прямо теперь оскорблений. Хэш намеренно добавляет всё более мерзкие слова… А крикун бесится и рычит, он уже готов забыть все запреты и правила. По звуку стали понятно: пальцы на рукояти ножа конвульсивно сжаты, лезвие то скалится, то прячется со стуком в ножны, до упора. Дышать парень едва может — захлебывается.

Лофр зевнул, покосился на Ула, пришибленного всем этим разговором. В темных глазах хэша Улу почудилась досада.

— Ты крайний придурок, деревенщина… Берёшь на себя его обиду, хотя не приметил прежней, прямой и личной, им в тебя прицельно брошенной. Разве у тебя нет чести, чтобы за навозника стребовать извинения? Или ты крайний трус? Не пойму я тебя, ох, не пойму… Зато мой-то переросток яснее белого дня. Вон, замер с языком навытяжку, отравлен собственной злобой. Но ты… Ты что, тоже готов грызть мне горло? С чего бы? У тебя тут нет ни права, ни веса. Уймись, а то вышвырну. Даже имя не спрошу.

— Сколько сомов золота предложите за моё имя? Или вы по ночам беспричинно щедры, с недосыпу? — упёрся Ул, взглядом выбирая место, куда приткнуть метлу.

— Двух пескариков на зеньки, и то, когда сдохнешь, — расхохотался Лофр. — Разве твоё имя стоит большего? Разве не у тебя вырос горб от забот, как раз такой, чтоб мне кланяться?

— Я передал… посылочку. Мне намекнули, что нельзя доверять и самым надёжным людям таких дел, какие исполняют лично. Не желаете помнить о посылочке, ваш выбор. Я не желаю говорить имя. — Ул крутнулся к притихшему крикуну и рявкнул, ощущая, как в глазах темнеет от злости: — Закрой рот, кто он такой, чтобы спускать с тебя шкуру, да ещё по моей вине? Мы сами разберёмся, он не в уме, соваться с такой тушей в детские ссоры.

— А! — звучно выдохнул огромный Лофр и облокотился о хрустящие перила крыльца. — Надо же, Дохлятина расстарался, подсунул не кусок говна, а прям целый воз. Деревенщина, я не выношу на дух твоего поручителя, и долг свой не признаю. Пустил тебя из-за девчонки. Негоже ей было ночевать на улице. Он обещал, что стану учить? — Лофр загоготал, смолк и перебрал слова, как оружие в кладовой: — Тощего оборвыша. Лентяя, не способного держать метлу. Плаксу. Безродь, не отличающего палку от сабли? Твоя мать тоже шлюха, раз взвился из-за моих слов, кинутых не тебе даже.

Метла показалась весомой, удобной в руке. Ткнуть ею в жирное брюхо — и свалится камень обиды с отяжелевшей души. Ул встряхнулся, бережно уложил черенок на плиты, заодно поклонившись толстому хэшу, которого в ночь, после фальшивого конского торга, крепко зауважал.

— Вы не знаете мою маму, иначе вам стало бы очень стыдно, — сказал Ул с укоризной. — Сейчас вашей маме наверняка стыдно, где бы она ни была. Хэш, ночью вы привиделись мне большим человеком, а поутру сделались просто толстым. Вы вчера не пожелали узнать про моё дело. Я намерен покинуть столицу не позднее, чем через неделю, вот всё, что могу сказать. Хотя нет: ещё Ана просила передать, что лепёшки с варёным творогом у вас лучшие, какие только могут быть. Благодарю за ночлег.

Слова кое-как выговаривались сквозь ком горечи, но уняться и помолчать уже не получалось. Ул вздохнул, отмахнулся от мыслей. Зачем надрываться, делаться крикуном и выказывать детскую обиду? Ведь спешил в столицу, не рассчитывая на помощь. Так с чего вдруг монетка Оро показалась волшебной? На чем основано ночное восхищение хэшем Лофром, ловкачом каких мало, да еще и знакомым с честью…

Стоит ли сожалеть и удивляться, что поутру пустые ожидания развеялись, как дворовая пыль. Осталось лишь першение в сухом горле. И только-то.

— Шагай туда. Имя, ветвь и дело укажешь немедленно, — Лофр сделался серьёзен и ткнул пальцем в крыльцо боковой пристройки особняка, расположенной зеркально по отношению к конюшне.

Ул отрицательно мотнул головой, отвернулся и побрёл к чулану. Нащупал свой мешок у порога, сунул под локоть и направился к конюшне.

— А ну, не отдам коня, навозник? — оживился хэш.

— Сведу в ночь, делов-то, — Ул ощутил, как нарыв сплошной боли лопается в груди. Добавил громче: — Красного трехлетку тоже умыкну, в нем ваша душа, уж поквитаюсь. Умыкну и перекрашу!

— Не дожить тебе до облысения, — предрёк хэш. Краем глаза Ул видел, как Лофр обернулся к крикуну. — Что стоишь, как стреноженный? Я виноват, влез, куда взрослые не лезут. Хотя ты уже не мальчик, но кое-кто нашел тебе отговорку. Крайний раз признаю, ты недоросль, хоть и вытянулся в полный рост. Прошу прощения, никчёмный ученик, слышал? Иди, верни его. Двор в грязи, а деревенщина торгует за золото безродным именем. Может, миру конец?

Ул слышал сказанное, но старался не допускать в душе новой искры интереса к хэшу Лофру. Взгляд шарил по полумраку конюшни, пробуя нащупать в ряду аккуратно прибранного снаряжения самое убогое седло и верёвочную узду. Бунга развернулся в стойле, выглянул, приветственно фыркнул. Весь золотой, отмытый до природной масти. На душе стало полегче… Хотя через двор спотыкались, запинались шаги подневольного крикуна. Не желали его ноги брести к конюшне, но кто спрашивает мнение ног, если у головы готово решение?

Когда проситель переступил порог, в конюшне стало чуть темнее.

— Иди, — тихо выговорил тот, кто прежде лишь ругался.

— Тебя как зовут? — Ул разозлился сильнее прежнего. — Говорил мне тот… Дохлятина, чтобы я на «вы» и без внимания. Не умнею. Своё имя не могу сказать, да кому оно интересно. Ясой назвался, Ясой пока и останусь.

— Ты что, правда не знаешь меня? — задохнулся недавний крикун. Он сразу сник, даже повис на ближней ко входу дверце стойла, пришибленный удивлением. Долго молчал. Так долго, что Ул успел найти седло. — Эй, точно меня не знаешь? Даже по описанию?

— А что, должен? — удивился Ул, передумав прямо теперь седлать Бунгу.

— Не знаешь, совсем? Ты такой один на всю столицу. Не верю, но… но ладно. В двенадцать отец бросил мне в виде милостыни имя Дорн. До того я звался Доро, — хрипло, нехотя, выдохнул ноб. — Я выродок. Незаконный сын ни разу не женатого третьего канцлера, прижитый в весёлом доме… Его зарезали в пьяной драке. Она… не важно. Нет у меня родни. Хэш Лофр учит меня не затевать ссор до знакомства. Не затевать даже после, когда скажут худшее.

Ул повесил уздечку, отвернулся от Бунги и, наконец, недоуменно уставился на рослого парня. Только теперь сообразил: тот выглядит совсем взрослым. Лицо сухое и узкое, глаза сумасшедшие, совсем белые. Точки зрачков отливают краснотой. Волосы без цвета, ломкие и тусклые, чёлка длинная, будто ею ноб загораживается от взглядов.

— Да уж, ты приметный, — сообразил Ул. — Наверное, обидно, что деревенщина ничего о тебе не знает, а метлой машет, будто дразнит намеренно. Выходит, ты кричал, потому что драться с таким мелким не захотел? Эй, ты и не убил меня из жалости? Ты бы убил-то молча, захоти того всерьез. Сейчас я понял. Ох, чую: болит из-за тебя голова у хэша! Ну, прости… Я обычно не дурак. Но когда прикинусь, иной раз и сам не знаю, как уняться. Монз мне не зря велел быть поосторожнее с притворством.

— Хочу попасть в твою деревню, — Дорн попробовал улыбнуться, уголок губы перестал презрительно дрожать. — Там никто меня не узнает. Замечательное место.

— А что, канцлеров три? — задумался Ул. — Или даже больше? Беда, как всё сложно в столице. Хоть князь-то у нас один?

— Один, — подтвердил Дорн, хмурясь и делая ещё шаг внутрь конюшни, в тень, чтобы внимательнее рассмотреть человека, знающего так мало. — Ну, ты дикий. Кто такого отпустил в дорогу, да ещё с девчонкой? Как не прибили… даже я не прирезал, если разобраться. Иди, проси прощения у хэша Лофра. Он учит тех, кто ему глянется. Прежде много раз проверяет. Иногда получается больно. Тут столица, все причиняют боль. Одни для пользы, другие для смерти. Есть и такие, кому нравится расковырять нарыв просто так, но хэш…

— Жирный хряк, — скривился Ул. — Хочу свести драгоценного трехлетку и глянуть, как хэш лопнет от злости! Но я обещал маме и учителю не воровать.

— Мы все незаконные дети, то есть выродки, — Дорн, похоже, наконец-то обнаружил в себе запасы терпения. Он говорил ровнее и дышал спокойнее, без рычания и клокотания. — В столице три учителя берут нас в работу. После рекомендуют для службы или… продают. Из них только Лофр считает нас людьми. Прочие называют вещами, учат быть вещами. Он лучший, ещё поймёшь. Он не жирный, его тяжело ранили. С тех пор он делается тучнее. Дар белой ветви бессилен одолеть недуг. Найти золото при чистом сердце совершенно нельзя. Так что хэш неизлечим, а ведь он был в тройке лучших сабельщиков столицы по молодости. Идём.

— Я навозник или отрыжка? — прищурился Ул.

— Навозник, — подумав, выбрал Дорн. — Он велел привести тебя. Три дня я не справляюсь с его поручениями. Хуже некуда. Пошли.

— Почему все вы стояли там, у стены?

— Потому что провинились в минувшую неделю, и хэш обещал решить до полудня, кого выгоняет. Одного уж точно, но может, и всех, — выдавил Дорн.

Скрипнула дальняя дверь, и из недр конюшни, из тёмного, подвального лаза, показался конюх. Рука перетянута ниже локтя, лицо слева сплошь синее. Кривясь и шипя ругательства, конюх издали пригрозил Улу кулаком и обошёл стойло Бунги, приживаясь к противоположной стороне прохода.

— Сам выродок, и конь выродок, — прошипел конюх. — Так и знай, я ни ногой к рыжему бесу в стойло, пусть хоть кто приказывает. Хочешь чисть, хочешь не чисть, пальцем не двину. Овса не дам, копыт не проверю, понял? Зубы мне дороги, мои зубы… уцелевшие.

— Вы не поздоровались с Бу, — смутился Ул. — Простите, я не познакомил вас… Бу передали нынешнему его хозяину из-за норова. Вообще-то он добрый, только битый.

Конюх застонал, подобрал два ведёрка и ушёл. Ул поклонился новому знакомому, выражая готовность говорить с хэшем. Шагая через двор, он отмечал мелочи, стараясь не пускать в голову совсем ненужные теперь мысли.

Все покинули позорное место у стены.

Дорн двигается тихо, ростом он почти на голову выше. Не верится, что недавно именно он ругался — звонко, как пацан.

Метлу кто-то убрал, но работа осталась недоделанной…

Ул тряхнул головой и прочесал волосы ото лба. Не получается не думать! Зачем Дохлятина отправил сюда? Чтобы стребовать старый долг или чтобы создать новый? Почуял здоровье и тайком пожелал Лофру того же? Или имел более сложные планы? Или… Ул споткнулся на пороге и бегом влетел в комнату, согнулся, саданулся лбом о столешницу. Выпрямился и виновато поклонился хэшу. Лофр ждал на просторном лежаке у дальней стены. На Ула не глянул, Дорна прожёг презрением…

— Привёл. Значит, покуда годен для учёбы, — спокойно отметил Лофр. — Стань у двери, мало ли… А ты говори толком, придурок, о чем умолчал ночью.

— Прошение, — Ул порылся в мешке и положил на стол обрывок бумаги с тремя гербами. — Оро, то есть Дохлятина, велел сжечь лист, оставив образцы гербов, и заново составить бумагу здесь.

— Ты в деле каким боком? — хэш удивился сразу, мельком глянув на гербы. Затем подался вперёд, смахнул бумагу в ладонь, скомкал. — Однако же. Сам ты заноза, но принёс новость о занозе ещё похлеще. Значит, уцелел наследник в алом роду Донго. Хранимое оружие при нем?

— Да, — Ул улыбнулся. — Вы правы, я не отличаю клинка от метлы, я всего раз и видел саблю вблизи. Ту самую. После он отказался снова добыть её из ножен.

— Поумнел, значит, — пробормотал хэш. — Почему он сам не явился? Не нобское дело ноги бить и дорожную пыль глотать?

Ул промолчал, настороженно соображая, что можно сказать и как подать новости. Хэш покосился на Ула, мельком глянул на двор через окно, поморщился на полуприкрытую дверь, через которую наблюдал внешнее Дорн.

— Красноглазый выродок горазд кричать, но только по глупым поводам. Говори. Не ври, у нас с твоим другом схожий дар, пусть мой и поменее.

— У вас нет слуха чести, у Дорна, кажется, тоже, — обиделся Ул. — Я иногда не знаю, откуда знаю. Но я прав.

— У меня есть ум и опыт. Не тяни кота за… гм… хвост.

— Там…

— Где — там? Брось жевать губы. Или говори, или иди отсюда. Без помощи твоё дело не решить. Слепая помощь угробит всех, кто окажется рядом. Их первыми, — хэш бросил на стол обрывок бумаги с гербами.

— На весеннем балу в Тосэне пометили гостей, всех, — решился Ул. — Так что только я мог уехать. За месяц надо решить дело с прошением. Его, — Ул показал на алый герб, — продают барону Могуро. Её тоже выгодно пристроят, и вмешиваться станет поздно. За него я не слишком переживаю, он взрослый и справится. За неё я отвечаю. Вот.

— А! Сам никто, но позарился на беленький цветочек, — хмыкнул хэш. — Тебе рановато распускать сопли, так я думаю. Она при гербе, но без дара, при имени, но без права наследовать титул. Кому нужна такая сомнительная ценность?

— Вам, — осторожно выговорил Ул. — Она вылечила меня, хотя болела именно душа, а такое не видно глазу. Даже мама не могла помочь, а она справилась.

— То есть вот отсюда Дохлятина оторвал самый опасный кусок истории, — толстый палец хэша дорисовал край листа, где прежде помещался золотой герб. — Дело проясняется. Н-да… переписчика со стороны не хотелось бы брать.

— Я справлюсь, если будут краски, хорошее перо и кисти. Нет поручителей.

— А! — хэш опустил веки и надолго замер. — Не могу понять, что хотел донести излюбленный враг, истратив на тебя последнее моё к нему одолжение. Ценность в твоем деле или же… Дорн, я намерен сделать тебя и себя поручителями. Неси письменные принадлежности, краски. Деревенщина, как скоро прошение будет готово? Я дам образец, гербы поручителей тоже покажу.

— Ну, — смешался Ул, — после обеда.

— Хм, жрёшь ты в три горла, кто б сомневался, — захохотал хэш. — Имя всё еще ценишь выше золота? Не стоит заноситься. Тебя толком не обижали покуда. Знаешь, как это — толком? Ты ведь, пожалуй, небитый пацан. Небитых я низко ценю.

— У меня нет имени, — признался Ул, когда Дорн уже бежал через двор, исполняя поручение. — Совсем нет. Названая мама выудила меня из реки. Она Ула, я — Ул. Мы решили, что мне честнее зваться её кровью, чем лгать о воле несуществующего отца. Я хотел попросить об имени одного наследника лодочного дела, я уважаю его. Но как-то неловко получилось, мы в спешке уезжали в город, и при маме… в общем, не попросил.

— То есть не знаешь имени, рода, ветви дара, даты и места рождения, — глаза хэша широко распахнулись. — А! Прямо романчик для впечатлительных девиц. Кровь в тебе чувствуется, для столицы нынешнее имя не годно, вызывает подозрения, тут зрячих полно, и каждый смекнёт: ты не Яса.

В дверь снаружи стукнули, затем в щель протиснулся Дорн и расставил на столе принадлежности, выложил несколько листков. Поклонился хэшу и замер в ожидании.

— Что он успел вытрепать в конюшне? — задумался Лофр, прикрыв глаза.

— Обещал украсть вашу душу, хотя мама запретила ему воровать, — отозвался Дорн.

— То есть глаз у него не зря косит так хитро. На неделю определю вора к тебе в оруженосцы, только не вздумай дать ему хоть что опаснее иглы для штопки. Зови его Доро, пусть думают, что ты нашёл, над кем шутить. Что ещё? До ночи расскажи ему о расположении залов во дворце канцлера. Полагаю, он был честен, когда угрожал свести коня, да и ты намекнул… Пусть-ка попробует положить прошение на стол в личном кабинете канцлера. — Лофр загоготал, вздрагивая всем брюхом. — Сколько людей с утра обретёт головную боль, если один этот не лишится головы! Иной раз я жалею, что Дохлятина мне враг, но еще реже я жалею, что лишусь последнего честного врага.

— Он вам друг, — надулся Ул, ощущая себя ребенком.

— Язык проглоти, ты здесь никто! Двор вымести, и то не смог, — презрительно фыркнул хэш. — Рисуй прошение, может, брошу тебе кость на обед. Но, знаешь, я не верю, что ты управишься и узор будет хорош. Тогда я брошу кость в тебя.

Ул сжал губы, удерживая слова. Проглотил раздражение и расправил лист, любуясь глянцевой бумагой лучшего качества. Монз такую не покупал. Слегка голубоватая, шелковистая, тонкая и про том плотная.

— Один лист можно испортить? Ещё вопрос, сколько надо сделать копий?

— Один можно. Годных узоров потребуется два, — пробормотал хэш, сел, затем тяжело поднялся в рост, неодобрительно пощупал потолок, близко висящий над его головой. — Всё с тобой странно, ты изрядно удивляешь. Он так не говорил?

— Почти так.

— Какое слово не на месте? «Изрядно», да?

— Вы так хорошо знакомы? — поразился Ул.

— Я проколол ему печень, сломал три ребра и навсегда испортил левое колено, — мечтательно улыбнулся Лофр. — Он разрисовал мне спину и плечи в мелкие крестики, такая у него по молодости была любимая шутка. Спину! Как будто я показывал ему спину. Грязный ублюдок… Он как, ещё ползает сам, не валяется в носилках?

— Бодро… ползает.

— Дерьмо не тонет, — понадеялся хэш, хлопнул себя по боку и двинулся к двери.

Чернила ложились на глянец бумаги ровно, с первой пробы видно: неразбавленные, несравненного качества. Черные по-особенному, засыхают красивой коркой, чуть выступая над бумагой. Мельчайших брызг нет, толщина линии по нажиму пера меняется без срыва. Краски тоже хороши, да и кисти — ни разу подобные не попадали в руку. Ул вздохнул, вспомнив Монза. Вот бы кому подарить набор, покрытый в столице пылью долгого безделья.

Дорн подвинул стул и устроился рядом, наблюдая за работой. Он молчал, пока Ул сам не задал первый вопрос — о канцлере и его дворце. Дорн, кажется, вовсе не умел начинать и поддерживать разговоров, за любым словом заранее рассматривал обиду. Он отвечал короткими фразами, но постепенно, поймав мысль и прекратив выбирать безопасные слова, становился толковым рассказчиком. Пока вдруг не запинался — и снова смолкал.

Завершив первый лист, Ул успел выслушать много ценного о дворце, начертил на запасном листе примерный план предстоящего ночного похода. Усвоил, что канцлер в общем-то один, но два его помощника зовутся вторым и третьим канцлерами, поскольку их власть велика, но ограничена той областью, какую им выделяют. Так, покойный отец Дорна собирал сведения о людях княжества, любых, а не только знати. Еще он составлял отчёты о настроениях в столице и подбирал охрану, дознавателей и ещё много кого. Подробностей Дорн порой не знал, но чаще отмахивался от вопросов, поскольку слово «отец» воспринимал и выдыхал, как плевок… Ещё хуже он среагировал на вопрос о матери, Ул едва не испортил узор, внезапно получив пощёчину.

— Эй, я лишь спросил, жива ли, какие обиды? — возмутился Ул. — Гляди, если б я не подставил руку, твоя злость пролилась бы на герб моего друга. Не рычи: «Зачем мне помнить». Кому всё равно, не кипят и не дерутся. Ты знаешь, тебе больно. Может, ещё больнее, что сказать некому. Так я подумал. Ты белый в неё или в отца? Странная порода, северная что ли… не пойму. Самая красивая девушка на свете, она с севера. У неё волосы тёмные, но у её мамы почти белые.

— Трепло, — выдохнул Дорн и отодвинул свой стул. — Зачем тебе знать? Зачем мне помнить? Я в отца. По его крови род в основном алый. Но я пустой ноб, так называют алых с примесью белого. Мы в бою не так хороши, как чистая кровь ветви. Мы не способны лечить, потому что охотно убиваем. Пустой ноб. Худшее сплетение ветвей дара. Досталось оно мне, выродку. Всё верно.

— Давай расскажу, что такое быть найдёнышем в деревне, в самом нищем доме, — предложил Ул. — Не хмыкай, умный ноб. Я начинаю счастливую историю. И не стучи кулаком по столу, ногами по полу и руками по мне. Обвожу узор синим, линия волосяная.

— Ну ты и навозник, — мирно фыркнул Дорн. Помолчал и нехотя добавил, первый раз по своей воле начиная мысль. — Я выучился читать три года назад. Пишу и теперь плохо. До двенадцати я рос в особняке, больше похожем на сарай. Там было совсем пусто. После смерти третьего канцлера я стал признанный выродок, всем заметный. Хэш Лофр взял себе все наследные деньги… Так я попал в ученики. Не глянулся ему. Купил место.

— Купишь у него, — засомневался Ул. — Уф, я закончил. Постараюсь, так и правда успею повторить узор до обеда. Пока слушай, как живут в деревне.

Намечая контур узора и выводя ровные буквы прошения, Ул негромко бормотал о золотом лете, сенокосе, шраме на щеке — от первой палки. О рыбной ловле, ледоходе, коварном втором сыне лодочника и его славном старшем брате, о соседях, презиравших травницу и готовых гнать в шею среди зимы — голодную и замёрзшую, о тех же соседях, с поклоном просящих лечить их детей и не помнить обиду… А ещё о болотниках и банниках, которых нет, зато всякий их опасается.

— Не понимаю, — поморщился Дорн. — Допустим, в меня бросят палку. Я немедленно прирежу подлеца. И подожгу дом! Так я думал, пока слушал. Иначе не прекратить травлю.

— Весело праздновать победу на пепелище, — ужаснулся Ул. — Все дома деревянные, не зря и слово деревня само растёт из дерева… врагов зажжёшь, а погоришь сам, и друзей лишишь крова. Глупо.

— В городе всё каменное и огороженное, слово такое, — судорога исказила лицо Дорна. — Здесь твой способ плох. Здесь травят иначе.

— Ты ночью гулял по крышам? — мечтательно улыбнулся Ул. — Я обожаю город. Правда, я пока видел только один. Крыши лучше дикого леса! Я иду по лунной черепице и собираю звезды. Сколько умыкну, все мои.

— Глупость, — насторожился Дорн.

— Проводишь до дворца? Ты правда не гулял по ночным крышам? С двенадцати лет в столице безвылазно — и ни разу по крышам?

Дверной проем сразу потемнел, заслонённый фигурой хэша. Запоздало охнула доска, принимая вес. Лофр нагнулся, минуя порог. Рассмотрел листы и не высказал замечаний. Молча поставил в нужных местах свою подпись. Дождался, пока Дорн сделает то же. Пообещал, что скоро принесут обед. Долго недоуменно смотрел на ученика, даже вцепился в его подбородок и дёрнул вверх, а затем сдул чёлку…

— Совсем спокойный вид. Надо же, крайний раз тебя такого я помню без сознания. Ты не сидел молча и не ругался? Ты рассказал ему о дворце? Так… ты хотя бы пробовал придушить деревенщину? Зарезать?

— Ударил по лицу, — нехотя сообщил Дорн.

— Как мило. Обдумаю. Пока что жрите оба, хотя один из вас с утра бездельничал и не заработал. После еды и до сумерек ты, Дорн, изволь без синяков и прочих твоих штучек изложить своему оруженосцу Доро основы обращения с саблей.

— Я читал «Круг мастера», ещё «Все линии равновесия» и попорченную копию с «Танцующего убийцы», — скромно глядя в пол, выдохнул Ул.

— А! Теоретик завёлся в моем дворе… Да-а, беда пострашнее нашествия крыс, — на лице хэша проступил фальшивый ужас. — Дорн, разрешаю синяки. Много синяков, да. Такое твоё поручение на сегодня.

* * *

Конверт с прошением причинял неудобства с первого шага. Он слегка похрустывал, его никак не допускалось мять и пачкать, а форма — здоровенный квадрат с блямбой печати посредине — мешала и нести, и прятать. Но Ул старался.

Оставив Дорна на большой почти плоской крыше, он без затруднений промчался до ограды дворца. На выяснение привычек охраны Ул истратил время без скупости — три боя часов по четверти и пять тучевых облаков, заставляющих луну моргать. Зато, усвоив повадки стражи, получилось вспрыгнуть на ограду и пройти без задержки по остриям копьевидной ковки наверший. Не таясь — стража далеко! — Ул шагнул на ветвь огромного дерева незнакомой породы, гостеприимно простёртую над цветниками. Перебираясь с ветки на ветвь он скользил над дорожками, над головами раззяв-стражей, ни разу не глянувших вверх.

Обняв очередной надежный ствол, Ул огляделся. Порадовался тому, как удобно растет дерево, перебрался по годной ветке на соседнее, чтобы, наконец, в длинном прыжке уцепиться за бороду густейшего вьюна: ползучая зелень затеняла дворцовые окна нижних залов и сплошь завивала балконы второго яруса.

В темных коридорах оказалось опасно, натянуто тихо. По главной лестнице едва приметно змеился узор чахлого вьюна тьмы, еще подвижного, но уже умирающего — если верить чутью. Ул пробрался в нужное крыло дворца, где-то шагая по перилам, а где-то бессовестно наступая на стулья с роскошной обивкой.

Вьюн тьмы, незримый большинству людей, остался позади, а мысль о том, был ли здесь весенний бал и метили ли нобов — преследовала, невнятной угрозой колола сердце.

Когда от кабинета отделял всего-то один коридор, Ул замер, с ногами забравшись на стул и недоуменно хмурясь. Он не находил ни слов, ни ощущений, годных для описания своего нынешнего страха. Пол коридора казался… зрячим? Нет, взгляд бы давил. Живым? Нет, ни единой крохи тепла, ни малейшего биения пульса. Чутким?

— Как подушечки пальцев, — выдохнул Ул. Встряхнулся. — Не то… Как бумага под пером? Как зеркало под вздохом?

Пол ждал прикосновения, чтобы сберечь его отпечаток. Полированный камень лежал бесстрастно, мертво, и весь он был ловушка, взведенная однажды и действующая во веки вечные, пока не изотрётся в пыль всё каменное её внимание, до последней песчинки. Ничего подобного Ул не встречал. Хотелось сразу понять очень многое. Можно ли пройти тихо? Того ли желал хэш Лофр и кому он друг, этот хладнокровный толстяк, не умеющий дать избранному, глубоко ценимому ученику Дорну даже капли доброты. «Купил место», — как это было сказано… Вспомнить больно.

Ул склонился к камням и пристально глянул в глубину их глянца. Нет отклика, нет внимания. Ловушка не воспринимает взгляд. Ул опустил раскрытую ладонь — ниже, ниже… Блики лунного света неуловимо сместились. Есть внимание, но — к чему? К теплу? К движению? Ул убрал руку и задумался. Внимательно изучил коридор. Высоченные потолки, мраморные колонны. Заострённые окна в три человечьих роста. Шторы касаются пола, чуть дышат под ветерком, который пробивается из сада. Каменные вазы огромны и вмещают корневища незнакомых деревьев с прихотливыми перистыми листьями. Два вялые листа лежат на полу — упали недавно, уже после вечерней уборки. Холодные, для наблюдающего камня они не важны. И шторы — не важны. Значит, оценивается не движение, а тепло? Или ещё что-то.

— Распознает людей, — поморщился Ул. — Как золото нобского дара… пожалуй, да. Лия увидела бы меня, даже невидимку. Но тут камень. Камню до Лии никогда не нагреться, камень — он… теоретик.

От сказанного с новой силой заболели ребра. Наставления, прочитанные в книгах и выслушанные от Сэна, не избавили от боли. Дорн, надо отдать ему должное, не получал удовольствия от избиения. Не старался повторно метить в свежие синяки. Но, вдруг заполучив ученика, он вошёл во вкус и оказался азартен. Руку не сломал только потому, что Ул не был «настоящим» ребёнком четырнадцати лет. Кость хрустнула, спружинила — и уцелела. Ноб насторожился. Пришлось спешно врать про хруст камней под ногой и забрасывать отвлекающие вопросы один за другим. Сработал самый опасный — о матери Дорна… Ребра едва уцелели, когда вместо ответа Ул получил неослабленный удар рукояти боевого ножа.

Дорн знал, где похоронена мама. Кажется, он приплачивал кому-то, чтобы могилу поддерживали в порядке. Потому что после вопроса о могиле синяк слишком уж плотно закрыл глаз. Даже теперь набухшее веко сокращает обзор слева.

Обычно — знал Ул — самые сильные опухоли и ушибы у него пропадали в считанные часы. Но в тот удар Дорн вложил многовато злости. Застарелой, обращённой ко всему миру, ядовитой в полную силу извращённого дара лекаря белой ветви. Сам Дорн вряд ли понимал, что натворит. Он уж точно не желал проклинать единственного своего ученика. Но ведь проклял…

— Черная тень белого дара, так сказал поддельный Оро. А ну его! К утру синяк сойдёт, я не ответил на злость, так что обязательно сойдёт, — улыбнулся Ул. Подобрался, прыгнул на безопасный пол уже пройденного коридора. — Так… проверим.

Приоткрыть огромное окно оказалось трудно. Медная рама поскрипывала, её тяжесть казалась непосильна. Но Ул старался, и постепенно смог добиться нужного. Тогда он высунулся наружу, надрал стеблей винограда с глянцевыми разлапистыми листьями. Плотно обмотал зеленью ноги, старательно закрепил шуршащую «обувь». Помянул старого сома, хотя в рыбьи присказки не верил. Но вспомнил старого Коно, и на душе посветлело.

Каменная ловушка приняла прикосновение лозы — недоуменно. Ул шагал, шурша и щурясь: так много шума, а ну охрана некстати сунется? Хотя Дорн уверял: стражам запрещено без причины подниматься в этот коридор. Дорн — сын третьего канцлера и, пусть от отца не мог ничего узнать, но упрямо интересовался его прижизненными делами, вроде бы презирая покойного.

Новых ловушек Ул не обнаружил до самых дверей кабинета канцлера. Стол этого важного человека оказался огромен. Он напоминал комнату Монза, почти равный ей размером. С одной стороны стол был завален книгами, зато с другой царил исключительный порядок: строго разложены стопки документов, выровнены в совершенном порядке. Будто два разных человека используют кабинет. Один работает, другой… живёт?

Поместив конверт возле письменного прибора, Ул вежливо поклонился пустому креслу. Отступил шаг за шагом к двери. В канцлере, по слухам, много золотого дара. Не такого, как у Лии, конечно. Но всё же…

Поутру, — полагал без всяких причин Ул, — важный человек станет слушать свой кабинет, выуживая ночные настроения. Канцлер поймёт больше, чем мёртвый сторожевой камень пола. Пусть разберет и это: прошение подано от души и с уважением.

— Все правы, дурак я… крайний, — выдохнул Ул, покинув опасный коридор.

На том же стуле он смотал с ног лозы, упрятал за пазуху. Заспешил прочь, через знакомые тёмные залы, по ветвям деревьев, над городской охраной, доверяющей фонарям, а не глазам, стенам и засовам, а не сердцу…

Дорн лежал на крыше, где и был оставлен. Он созерцал луну, умудряясь дремать с открытыми глазами. Ул долго не решался будить приятеля, отвлекать от бегущего вместе с облаками потока мыслей, лишённых тяжести.

— Я почуял тебя, — наконец, признал Дорн. — Давно. Ты шёл от дворца, я чуял. В тебе игла тьмы. Я засадил. Думаешь, не знаю за собой худшего? Всё сильнее хочу уйти от Лофра. Но учиться, да и жить, больше негде. То есть без особых условий — негде. Как только уйду от Лофра, ко мне привяжется подонок из свиты Рэкста. Пустых нобов можно наполнить. Я для беса — вроде змеи. Пока не имею сильного яда, но уже зубастый. Тебе очень больно?

— Нет.

— Тебе очень больно! На сей раз я попал в тебя, утром удержался, а тут… не хотел, но ужалил. Иногда я думаю, что хэш тучнеет от яда моей злости. Другие начали, я продолжаю. Он знает. Что думаю так, тоже знает. Он верит, что злость вылечит меня. И злит… надеется, я приму сполна свой яд, переболею виной и создам противоядие. Только всё не так.

— Я показал тебе крыши. Покажи мне город внизу, — попросил Ул.

— Там шумно, грязно и пахнет кровью, — поморщился Дорн. — Я спущусь и ввяжусь в драку. Сразу. Тебе мало дневных синяков?

— Я был тише самой тишины, пробираясь через дворец. Я проглотил язык и подавился! Хочу орать, ругаться и громить. Изнутри лопаюсь от тишины. Такое со мной иногда случается.

— Тогда спускаемся, но я предупредил.

— Давай так, — попросил Ул, дёргая приятеля за рукав. — Ты при оруженосце. Что бы кто бы ни плёл, ты говори со мной и не гляди даже на них, только так. Дай мне волю пересказывать слова тебе и обратно им, как я пожелаю.

— Не понял, не обещаю, но… почему не попробовать? — вздохнул Дорн без малейшего интереса. — Нам туда. Пройдёмся от Княжьей площади пьяным гоном, так называется дорога. Вроде, в незапамятные времена от реки гоняли коров, когда ещё столица была большая деревня. Дальше двинемся темными улицами, где грабят всякую ночь.

— Нас станут грабить? — понадеялся Ул.

— Нас вряд ли заметят.

— А если шуметь сильно? Ругаться?

— Тогда точно не заметят. Подержи саблю, не получается у меня запросто прыгать с крыши. Надо завтра ещё попробовать. Идём, вот и площадь. Посреди, сам глянь: памятник… Превосходная работа, как живой. Говорят, отлит в бронзе, но — врут… Никто не знает сплава, он не меняет цвет и не тускнеет. На нем нет царапин. Не знаю, кому памятник. Мраморную табличку переделывают уже пятый раз, так в городе помнят. Написано было: белому лекарю, первому князю и еще невесть что. Сейчас это памятник заводчику нобских золотых. Вот конь памятника, сам гляди, один в один знаменитый Пэм. Хотя ты не видел скакуна беса, откуда тебе…

Дорн пристегнул саблю, проверил, удобна ли под рукой. Задумался, губа напряжённо дёрнулась. Ул с интересом осмотрел ножны и саму саблю, довольный тем, что уже дважды имел возможность подержать сокровище. На родовой клинок Сэна не похожа, но и на современные — ничуть. Длинная, клинок к острию уширяется, там имеет сложную форму и на треть заточен двусторонне. Большего сразу и не сказать. Дорн ещё раз тронул рукоять, скривился и отстегнул саблю. Понёс в левой руке, похлопывая ножнами по бедру.

— Не лезь в сектор прямой атаки, прирежу, — резко велел он, выхватил саблю и обозначил росчерком стали, куда именно «не лезть». — Отстань на шаг. Левее. Так нормально.

— Мы город смотрим!

— Нас город смотрит, — усмехнулся Дорн и замолк.

Он пересёк площадь по косой, не оглянувшись на статую. Ул вынужденно бежал следом, едва успевал крутить головой и выхватывать впрок жирные куски впечатлений. Снова страдал: мечта о рисовании, похоже, навсегда останется невыполнимой… А вокруг столько всего, что просится на бумагу!

Масляные фонари дают брусчатке загар, и в камне словно искры играют…

Окна большого особняка тёмные, их так много, что луна шутя прыгает из стекла в стекло, купается, рассыпает брызги света…

Нищий спит, обняв шапку, и даже теперь неосознанно ноет о пескариках на пропитание… Собака нищего смешная, в крупных рыжих пятнах, она вздрагивает, издали боится грозного ноба, но друга не бросает, её работа — греть бездомному больные ноги…

Охрана сунулась на площадь, щеря обнажённые для острастки клинки: такая занятная вереница силуэтов… Стражи толстые и худые, с бородами торчком и витыми усами, а за людьми шествует вереница теней, переломанных в поясе — ноги на брусчатке, плечи на стене… Вот отряд приметил Дорна, признал — и вмиг сгинул в темном переулке, вроде стаи летних волков, для людей не опасных…

Волосы у Дорна в ночи совсем белые, когда луна пробивает их насквозь, кажутся одуванчиком-переростком…

Пьяные копошатся в теплом свете, заполняющем зал за богатым, окантованным зелёной медью, стеклом. Люди плавают в мутной масляной желтизне зала, как рыбы на мелком месте, но, в отличие от рыб, не молчат. Один вывалился из дверей, обнял столб при крыльце…

— Гля, моль, — целя взглядом мимо Дорна, проревел пьяница, способный, смоги он выпрямиться, ростом спорить с хэшем Лофром.

Дорн споткнулся, замер и начал медленно, очень медленно разворачиваться, гладя ножны сабли. Ул сперва удивился, а затем запоздало сообразил, кого назвали молью. Ещё успела мелькнуть мысль: а ведь не по злобе, человек для подобного слишком уж глубоко во хмелю. Так и умрет, не протрезвев…

— Ой, дядечке плащ погрызли, — громко ужаснулся своим догадкам Ул. Мигом влез в «сектор прямой атаки» и ткнул пальцем в пьяного. — Хозяин, вы слышали? Какой честный! Денег нет, а он всё равно в погрызе признался. Можно, я сбегаю за шапкой того нищего, у этого и шапки-то нет. А позвольте глянуть, сильно вас погрызло? На спине? На боку? Вот беда, ноба погрызло, заживо…

Ул причитал самозабвенно, подвывал искренне, со слезой, и тянул плащ то вправо, то влево. Пьяного изрядно мотало, все попытки поймать юркого плакальщика не приносили пользы. Из заведения начали выглядывать любопытствующие. Каждый сразу замечал Дорна и шарахался шага на три, пряча взгляд и трезвея… Ул самозабвенно причитал, разукрашивал сказочными подробностями историю о коварстве моли-разорительницы. Пьяный рычал от злости, промахиваясь и утыкаясь лицом то в столб, то в стену… Дорн, не успев ввязаться в ссору, каменел статуей в двух шагах от нелепого действа. И только Ул понимал: его ноб чудом не завершил последний шаг, приближающий к обидчику на расстояние вызова — то есть вытянутой руки и сабли.

Пьяный немного очухался и басом завыл оправдания, остервенело потряс округлым кошелём, доказывая состоятельность. Он тыкался в стену и норовил затеряться в толпе зевак, он искал способ исчезнуть, завидуя привидениям. Но идея воровства шапки у нищего отчего-то всех воодушевила и разогрела. Сопротивляющуюся жертву шутки окружили плотным кольцом и поволокли к площади.

— Как бы собаку не обидели, — насторожился Ул, когда пьяная толпа укатилась, хохоча и топоча.

— Ну, у тебя и голос, — отметил Дорн. Подумал и пристегнул саблю к поясу. — Уши ноют.

— Съезди на похороны в деревню, тебе понравится, — отдышавшись, улыбнулся Ул. — А ничего так город. Мне нравятся дома, каменные узоры. Какие старше, те или те?

— Не в возрасте дело, те из южных мест, эти с самого севера, вот и вовсе чужие, приморские, из порта Корф, что в княжестве Нэйво — показал Дорн. — В столице стили смешаны. Некоторые говорят, так нельзя. Пишут прошения о запрете строить новое, особенно возле старых дворцов. Вон деревянный дом, видишь? Его велено снести, но граф Орсо со всей дури своей крови и власти отстаивает развалюху. Там графов пра-прадед гулял в дни молодости и спас князя. По другим слухам он и поджёг улицу. Так был пьян, что чудом уцелели и сам он, и князь.

Обсуждая узоры, Дорн и Ул благополучно миновали три шумных заведения и оказались у развилки улиц: правее убегала неширокая, с вороватой повадкой петлять, а влево вольготно ложилась ровная, с фонарями над каждой парадной дверью. Ул получил право выбрать дорогу и призадумался… так что трое молодых нобов неожиданно для него появилась из проходного двора, сокрытого тенями.

Нобы и сами не обрадовались, рассмотрев цвет волос Дорна и расслышав лязг его сабли. Узнали. Разом споткнулись, воровато оглянулись — и затоптались, не имея общего решения: отступать или нападать? Пауза затянулась…

— Разве весёлый дом переехал? — нарочито громко удивился ближний из нобов, мужчина постарше двадцати, довольно солидный, широкий в кости. Он опустил ладонь и погладил ножны. — Выродок как раз оттуда.

Дорн резко оплёл пальцами рукоять, взрыкнул, но Ул повис на его плече.

— Я не знаю твоего полного имени, прости, — громко ужаснулся он. — Как представлю? Вежливые нобы хотят познакомиться.

— Мы знакомы… кровно, — закипая темной злостью, прорычал Дорн.

— Эй, вдруг у них память шалит? Надо представиться. Как тебя положено называть?

— Дорн хэш Боув, граф Нод, — едва справляясь с собой, выговорил Дорн.

Ул восторженно воззрился на приятеля. Шёпотом выдохнул: «Взаправдашный граф!». Продолжая вздыхать и закатывать глаза от восхищения, Ул развернулся к скучающим задирам, поклонился им и начал выговаривать имя, дважды намеренно запутался, нарушил произношение и, наконец, выкрикнул всё верно.

— Выучил, — солнечно улыбнулся он. — А? Как я ловок… Теперь говорите ваши имена. Я оруженосец, моё дело представлять нобов.

— Сгинь, щенок, — прислонясь к стене, буркнул ближний ноб и сплюнул на мостовую, целя в башмак Ула.

— Я первый день на службе, хочу по полному чину. Мне, — Ул переступил, убрав ногу из-под плевка. Подмигнул, — мне не скучно. Ваше имя?

— Пошёл ты…

— Эй, я обхожусь в два сома золотом за год крика, не дешевле. Сперва откупи у нынешнего хозяина, затем уговори служить, после выплати задаток и дай коня, — перечислил Ул. — Усвоил? Исполнишь всё, слезно уговори меня пойти к тебе на службу. Соглашусь, тогда и советуй, куда мне идти. Ишь, быстрый. Такие пройдохи или без денег, или вовсе воры.

— Нам до утра не подраться, — зевнул из тени полноватый ноб, старший в группе, с солидными усами. — Прирежь щенка.

— Доро, — Дорн первый раз использовал имя, выбранное Лофром, — зачем треп? Так и так дело ясное.

— Мне весело, ты перестал рычать, они приуныли.

— Мелкому сам вспорю живот, — озлился третий ноб, выглядывая из-за спин приятелей и сразу прячась обратно.

— Можно кидать в них ма-аленькими камешками? — заискивающе попросил Ул и показал размер, сложив ладони просторной лодочкой. — Такими вот, о добрый хозяин.

— Можно, — оценив, что булыжник целым поместится в ладони, Дорн чуть улыбнулся.

Фамильная сабля с едва слышным шипением покинула ножны. Ей ответно салютовали три клинка.

— Эй, ты как, спокоен? Не станешь проклинать? — тихо напомнил Ул. Обернулся к нобам, ощущая волчье, тянущее душу, настроение улыбнуться, показав клыки. — Жить им незачем. Тот болен от весёлого дома, тот прячет гнилую рану, сердце-то ему да-авно вырезали. А тот… убей из милости, у него долгов на три жизни вперёд.

— Долги? — настороженно пробормотал дальний ноб. — Эй, кто ему напел?

— Сплошной бред, — насторожился полноватый.

— Клевета, — вспыхнул ближний. — Даже от шлюшьего отродья не ждал удара в спину! Я помолвлен, кто смеет намекать на весёлые дома? Заткни щенка!

— Но вы сказали, дом переехал, значит, крепко помните адрес, — предположил Ул, подбирая один за другим камешки. — Дорн, а он законный сын? То есть они все законные?

— Да.

— У-уу, ничего себе, мамы есть, папы есть, у одного даже невеста, а они шляются и морды подставляют. — Ул подбросил плоский камешек, уточняя вес, и метнул в переносицу помолвленного ноба. — Эй, ну как? До свадьбы заживёт? Дорн, ты приглашён на праздник? А то попаду в глаз, конец гулянке. Я умею бросать монетки, знаешь? Засажу пескарика в нос, враз нарисуется на роже дурная болезнь.

Отойдя назад и влево, как и было велено, Ул с интересом следил за «своим» нобом, азартно визжал, одобряя удачные выпады. Повторял движения, знакомые по книгам. Кидал камешки, если кто-то из тройки наседал сбоку и становился опасен.

Заметив в руке дальнего ноба метательный нож, Ул сменил камешек на крупную медную монету и метнул её всерьёз. Услышал хруст выломанного зуба, истошный визг. Схватка как-то сразу распалась, Дорн отпрыгнул, выбирая удобное место спиной к стене.

— Метальные ножи годны ворам, а не нобам, — пристыдил Ул. — Во шваль! Я расстараюсь, чтоб узнали все. Растрезвоню на площади! Дорн, как имя шепелявого?

— Шваль, — Дорн выплюнул слово, и Улу послышалось особенное звонкое напряжение в голосе. Левая рука беловолосого ноба уронила нож, напряглась костенеющими пальцами — и стала подниматься, указуя на подлеца. — Ты! Будь ты…

— Дыши ровно, говори со мной, — Ул повис на руке. — Пусть он уходит, даже такой гнилой. Не роняй тень в душу. Дорн! Пусть белое остаётся белым. Скоро взойдёт день, что натворишь, с ним тебе просыпаться. Выдохни злость.

На пятачке у слияния улиц стало совсем тихо. Дорн вроде и не дышал, каменный от напряжения. Тот, в кого мгновение назад целился его указательный палец, потерял равновесие и с размаху сел на мостовую, охнув от боли. «Жених» с залитым кровью лицом пошатнулся, зажал ладонью рану у локтя и опасливо отступил к дальней стене. Оглянулся на полноватого спутника, бегущего прочь, невесть зачем прикрыв голову ладонями…

— Мне говорили, ты продал бесу душу, — дрожащим голосом выдохнул «жених». — Выходит, всё так… Совсем свихнулся?

— Эй, ножи припас твой прихвостень, — наполнил Ул. — Маму жаль, законный сын — и дурак. Прям как в сказке. Три законных дурака. Дорн, пошли.

— Пошли, — едва смог выговорить Дорн.

Беловолосый ноб повёл плечами, настороженно осмотрел собственную руку. Проследил, как Ул по одному отгибает сжатые судорогой пальцы, трёт ладонь. Лишь когда рука стала теплой и послушной, Дорн скривил бледные губы в подобие улыбки.

— Я не сказал худшего. Даже не подумал… почти.

— Ты молодец. Пошли, поищем кого попроще, вот хоть воров. Я могу украсть у них дубинку, если тебе станет веселее. Или кошель, или нож из-за сапога. Выбирай, а?

Дорн закашлялся, рассмеялся сухо, но почти спокойно. Протёр клинок, чуть кивнул противнику. Похлопал по куртке, бросил скомканную ленту, удобную для перевязки. Ул поймал и передал «жениху», тот принял без возражений и довольно ловко обмотал руку выше локтя, затянул узел, проверил, остановилась ли кровь, промочившая рукав. Дорн следил, делая вид, что смотрит мимо врага. Наконец, он, морщась, велел Улу уточнить, не желают ли нобы получить деньгами на лечение раны. В ответ долго звучали столичные грязные слова, по мнению нобов совершенно недопустимые и ужасно оскорбительные. Ул внимательно слушал и кивал, запоминая впрок. Обернулся к Дорну.

— Говорят, признательны за заботу, но в деньгах не нуждаются. Слушай, а ты что, богатый граф?

— Нет.

— Жаль. Бу надо купить уздечку. Ты не ранен?

— Кем? Ты испортил драку, — встряхнулся Дорн. — Что за способ бросать монетки? Вот держи, хочу ещё раз глянуть. Цель туда, правее окна, в деревянную балку. Попадёшь?

Обиженно хмыкнув, Ул прокрутил монету в пальцах, метнул. Сразу побежал выдирать монету из жалобно хрустнувшей древесины, ногой на ходу поддел и подбросил нож, который ловко лег в ладонь.

— Хм… Может, два сома золотом не так и дорого за щенка, — вдруг сказал «жених». Он ещё не покинул перекрёстка. Сидел у стены, ощупывал лицо и с растущим недоумением убеждался, что крови много, но царапина пустяковая. Проследив бросок монеты, воинственный ноб, кажется, пришёл к выводу, что малое увечье не случайно. — Эй, как тебя… Дорн. Где добыл мерзавчика? У Лофра? Там ещё есть такие?

— Дяденька, я такой редкий мерзавчик, вовсе один на все царства, миры и города, — Ул подпрыгнул, всадил нож над монетой и провернул, выковыривая медь из щели. — Мой ноб тоже такой один. Как думаете, мы обречены были встретиться?

Вернув монетку Дорну, Ул поклонился «жениху», еще раз осмотрелся и свернул в тёмные дворы, откуда недавно и явились трое драчунов. Дорн зашагал следом.

Они миновали в тишине переходы, густо затененные и дурно пахнущие. Ул кривился и подозревал: он попал в кишечник большого города. Дорн то ли не замечал запаха, то ли привык к нему, но шел рядом, на полшага отставая и постукивая ногтями по осклизлым камням стен. Двигался и дышал он беззвучно — значит, совсем успокоился.

— Мне не нужна дубинка, — отказался от новых забав Дорн, наконец, выбравшись на довольно широкую улицу. — Дай ворам прожить ночь спокойно. Пошли домой. Почему затих?

— Думаю. Знаешь, ты нажил достаточно врагов. Не пора ли поискать друзей?

— Не смешно.

— Тебя до колик боятся, ты видел? Те трое чуть не сбежали, но им было стыдно, каждый знал, что другой о нем расскажет. Я сперва думал, что уболтаю их миром. Но я не то болтал, я в городе новый человек. Хилый с долгами был — гнилушка. Второй вовсе трус. А жених неплох. Он ругался и шипел, но ты утром тоже на меня ругался. Помнишь?

Дорн отмахнулся, но промолчал. Зашагал быстрее, затем побежал, придерживая саблю и заранее указывая взмахом руки, куда сворачивать на перекрёстках. Ул мчался за приятелем тенью, норовя иногда обогнать и заглянуть в лицо. Он не ощущал тревоги, но видел, что Дорн всерьёз обеспокоен и ускоряет бег. К воротам «Алого льва» он примчался, будто его гнала голодная зимняя стая. С разбега взвился на высоту роста, подтянулся на руках и перекинул тело во двор. Стража лишь шарахнулась, вмиг опознав беловолосого…

Ул спрыгнул во двор след в след за Дорном, хмурясь и настороженно озираясь.

В доме Лофра неладно. Даже — вовсе плохо! Тяжело дышат два засёдланных коня, слуги вываживают их. В особняке, правее главного крыльца, светится окно. Через двор от кухни бежит человек, в спешке несет горячую воду, пар стелется длинным следом…

— Я попал в него, — со стоном прошептал Дорн. Сполз по воротине, сгорбился и закрыл лицо руками. — Что я за тварь.

Ул метнулся через двор к светлому окну, заглянул, подпрыгнув. Сразу увидел хэша Лофра, огромного, на здоровенной кровати. Брюхо колышется под простыней, лицо жёлтое, потное…

В кресле у стола согнулся длинный и тощий, как складной нож, человек. Он перебирает склянки, шевелит губами, не глядя на больного. Ул поддел створку окна, ужом пролез в щель и сполз в комнату. Наклонился к столу, осмотрел склянки, понюхал из одной, из второй. Столичный лекарь, пахнущий как все лекари, возмущённо охнул, лишь теперь опознав вторжение.

— Хэш, он дорогой травник?

Лофр долго молчал, и Ул засомневался, в сознании ли больной. Он шагнул к кровати, тронул крупную руку, проверил пульс на шее. Нагнулся, оттянул веко Лофра и долго смотрел в глаз, наконец разобрав: он тускло-болотного цвета. Белок желтоват и весь в кровяных прожилках. Взгляд мутный, с поволокой. Пот делает кожу холодной, загоняя жар вглубь. Слабость одряхляет кожу хэша. Под пальцами, в уголке века, мелко дергается жилка…

— Дорогой. Даровитый. Ноб, — едва слышно шепнул хозяин «Алого льва».

— Тогда гоните вежливо, без метлы и мордобоя, — не думая шептать, внятно посоветовал Ул. — Но гоните быстро, покуда он вовсе не уморил вас за ваши же денежки. Хотя я таких насмотрелся, они не травят сильным ядом. Исчахнете вы сегодня, кто им заплатит завтра? Кто восславит их, на время восстав из мёртвых?

Лекарь разразился руганью, знакомой Улу по крикам трёх противников Дорна. Лофр слушал молча, моргал и морщился: ему было тошно от шума. Ул распахнул окно настежь и в полный голос, с нескрываемым злорадством, велел Дорну вывести мерзкого отравителя и прирезать, если тот мигом не сгинет.

От недоумения Дорн прекратил терзаться, сидя у ворот. Некоторое время моргал, обдумывал приказ, а затем рывком одолел двор и ввалился в многострадальное окно. Покосился на хэша — тот едва справился с намеком на кивок. Беловолосый оскалился веселее — и лязгнул саблей. Лекарь испарился… Ул даже поверил в волшебство. Ведь был же человек, ругался, чего-то требовал — и нет его! Только слабый вой удаляется, удаляется…

— Скажи хоть кому, пусть ведут коней мне и тебе. У придурка труха вместо трав и отрава вместо капель, — пробормотал Ул, снова щупая пульс. — Надо добраться до леса. Я видел в предместьях годный, недалече.

— Что ты ещё умеешь, ходячая странность, — просипел хэш Лофр.

— Моя мама лучшая на свете травница. Она, не я. Но я смотрел и слушал. Так, ещё бы боль убрать и колики в животе — ох, плохо-плохо… А, попробую. Хэш, вы простите, я уже тыкал в людей, и они все сдохли. То есть так было им и надо, мне тоже, — бормотал Ул, лихорадочно вспоминая книгу о точках. — Но ведь точки разные, вам-то я добра желаю! Э-ээ… для расслабления, вроде, годны синие точки? Нет, они все двояки и сложны! Моя память знает смысл, цвет ей не важен. Ой, хэш, пойди найди место меньше ногтя, когда вон как вас много. Ой, помоги мне… сом? Нет, лучше она… Она бы помогла.

Ул прикрыл глаза, почти увидел Лию — ту, с прозрачными пальцами, умевшую улыбаться своему другу и даже обещавшую его найти. Рука увереннее пробежала по рыхлому телу, еще раз скользнула, проверяя себя. Поймала мгновенное покалывание в кончиках пальцев — и остановилась. Снова заскользила, начиная новый поиск. И опять.

— Вы живы? — шёпотом спросил Ул.

— Да, как ни странно, — нормальным голосом отозвался Лофр, — Хм… меня отпустило? Крайне странно.

Сунувшись к окну, Ул ненадолго задержался. Осмотрел свою руку, еще хранящую зуд мурашек, похожих на крапивный ожог. На сей раз память о книге отозвалась по-новому. Возникло подозрение, что кончики пальцев светились и были — горячие. Ул встряхнулся, перекинул ноги через подоконник и сел, глядя во двор. От конюшни уже мчался Дорн, тянул в поводу двух ошалелых спросонья коней — огромного серого и тощего, как скелет, вороного… Похоже, взял крайних от двери, не выбирая, седла бросил тоже — не выбирая.

— Ты издали знал, что ему плохо, — догадался Ул, прыгая в село.

— Из-за меня плохо, — сухо поправил Дорн.

— Не твоя вина, честно. Ты знал, потому что о нем болела душа, но ты не навредил ему утром.

— Горы пустых выводов на ровном месте, — отмахнулся Дорн и хлестнул коня длинным ремнём повода.

Одну воротину заспанные слуги успели приоткрыть.

Кони вырвались на улицу, помчались галопом, хотя в городе так нельзя. Взимая плату за посещение столицы, у ворот Ула сразу предупредили о правилах. Ещё сказали: внешние ворота на ночь закрывают, как и в Тосэне! Мысль пришла лишь теперь и обварила кипятком страха…

Травы нужны сразу, чем раньше, тем лучше. В городе есть лавки, туда бы сунуться, разбудить хозяев. Но кони летят, Дорн ошалел, на окрики не отвечает. Хотя надо искать травы, а не штурмовать ворота! Ул додумал еще одну мысль — и прикусил язык, осознав, что останавливать Дорна пока не следует.

У ворот вспененный скакун беловолосого вскинулся на дыбы. Дорн обнажил саблю. Конь плясал, растрепанные волосы седока метались слипшимися прядями. Ноб зарычал без внятных слов, но стража сразу все поняла и нарушила правила поспешно, с отчаянным усердием. Засов взвизгнул и покинул проушины, люди налегли на тяжёлые створки, надрываясь от натуги. Рывок, слитный крик общего усилия — и дорога свобода.

— Вернусь до зари, — звонко крикнул Дорн и снова хлестнул коня.

Ул помчался следом, лишь теперь понимая, как же он был прав: этого сумасшедшего в городе отчаянно боятся. Дорну жизнь дала так мало хорошего, что терять ему нечего, и значит, остановить беловолосого можно, только убив…

На опушке было свежо и росно. Кони тяжело дышали, пока Дорн их вываживал, а затем обтирал пучком травы. Нарвать пук у него сперва не получалось, руки дрожали — и Дорн опять рычал, рубил саблей направо и налево. Припав на колени, греб траву к себе, ронял и упрямо сгребал заново. Ноба трясло всё сильнее, но пока дело не оказалось исполнено, Дорн не унялся.

Ослабив подпруги, он привязал коней на длинные верёвки и принялся метаться по опушке, вглядываясь в ночь под древесными ветвями. Ул вынес несколько пригоршней годных трав, велел не смешивать и увязать пучками. Попросил нож и полез на дерево, за чагой. Затем снова углубился в лес, чтобы откопать корни, хотя бы самые нужные.

— Надо было ехать в лавку, — виновато признал он, снова появляясь у опушки и ссыпая пригоршню корешков. — Но сухие травы не всегда хороши. Мама недовольна лавками в Тосэне, там многовато негодного. В городе лекари вороваты. Трава у них и по два сезона преет, и по три, а выдают за свежую. Ну, а по-настоящему свежую ценят дорого. Нет у меня привычки и мысли, что денег вдоволь. Прости. Лекарь подлец, я обозлился. Ум растерял.

— Что с Лофром?

— Его вроде как… притравили, — нехотя сообщил Ул. — Есть травка, не одна, и не ядовитая она в общем. Даже полезная, но от других болезней… Хэшу она даёт короткое облегчение и позже, наоборот, вредит. От неё прям раздувает. Тот лекарь собрал много трав в настой, и ими, душистыми, ловко упрятал свой умысел. Я сперва и не понял, а после учуял знакомый запах, и ещё, и ещё… то есть три травки узнал наверняка. Целиком настой не соберу. Мама бы справилась.

— Он успеет покинуть город, вот зачем ты потащил меня в лес, — шипя, выдохнул Дорн. Погладил рукоять ножа и скривился, как от боли. — Прирезал бы. Догнал и прирезал.

— Пучки вяжи помельче, туго не перетягивай, сухие листья обрывай все, внимательно, — велел Ул, хитро щурясь и показывая, что два пучка собраны небрежно. — Много ли пользы дядьке Лофру от дохлого урода? Ему нужны травы. Свежие.

— Я по весне понял, что от меня один вред, — тихо выговорил Дорн. — Решил, если ему станет хуже, всё кончать, пока не поздно… Признаю, я нарывался. Беда в том, что алые нобы выродились. Даю им повод ночь за ночью, и все еще жив.

Беловолосый рассмеялся почти искренне, подвинул ближе подготовленные Улом травы и стал их разбирать, удаляя сор и сухие листья. Ул успевал сделать много больше, но был благодарен и за такую помощь.

— Ты не проклинал его утром. Сколько раз повторить? Я иногда знаю то, что оказывается верным.

— Не так важно, лишь бы он поправился хоть немного. Как он поддел меня поутру, я вскипел, едва сдержался! Он вывалил отъявленные гадости, намеренно. Будто этого мало, днем приказал стать поручителем в браке хэша Донго. Проклятущий Лофр! Из-за него я не смогу бросить вызов единственному стоящему алому нобу, поскольку твой друг теперь вынужденно пригласит меня на свадьбу, как гостя, а то и хуже, свидетеля.

— Тебе не угодить.

— Кровь Донго сильная, возраст у этого Сэна подходящий. Его отец числился в десятке лучших бойцов княжества. — Дорн вздохнул, расправил плечи, посидел с прикрытыми глазами, слушая лес. — Остаётся последнее. Обучить тебя и с толком оскорбить. Года через три… Ты очень быстрый, справишься. Жаль, ты ловчее злишь меня, чем я — тебя. — Дорн вздрогнул и очнулся. — Почему мы вяжем пучки прямо здесь?

— Трава вянет, ты успокаиваешься, охрана у ворот жива-здорова, — перечислил Ул. — Сейчас сгребу в рубаху. Возвращаемся.

Несколько раз Ул задрёмывал в седле и просыпался, неизбежно слыша у самого уха злой шёпот Дорна, готового на словах винить и убивать, а на деле — подставлять плечо и придерживать повод.

В «Алом льве» было тихо. У приоткрытых ворот ждал слуга с фонарём, во дворе дремал конюх. Окно комнаты Лофра едва светилось. На сей раз Ул вошёл через дверь, для чего первый раз поднялся на главное крыльцо, гордый такой честью.

Хэш, разметав по широкой кровати руки, храпел и причмокивал. Цвет лица улучшился. Испарина на лбу почти пропала. Ул разобрал травы, подвесил для сушки одни и отдал заварить другие. Долго шептался с доверенным слугой, рассказывая, как поить хозяина — время, размер кружки и порции трав, теплоту отвара, длительность настаивания или напара. Дорн подпирал стену, моргал, тёр лоб, не желая проваливаться в сон.

— К обеду отдохну и приволоку сюда всех лекарей, каких считают годными, — угрожающим тоном сообщил он. Зевнул. — А-уу… Ты выберешь нужного. Жаль, тот сбежал… Я не спросил его о важном. Кто-то заплатил за болезнь хэша больше, чем сам Лофр за здоровье. Надо было… а я… А-уу…

Дорн вряд ли помнил, как его проводили и уложили, он и во сне продолжал кому-то угрожать. Он щурился, судорожно напрягал губы в оскале, который полагал — улыбкой.

Ул долго следил за приятелем, сочувственно вздыхал, затем устроился на полу, накрылся плащом и тоже заснул. Почему-то оставлять ноба одного показалось невозможно. Дорн и так всю жизнь — один…

Пятое утро пребывания Ула в столице, отвратительно, до мелочей, уподобилось предшествующим — второму, третьему и четвертому. Началось с синяков и запретов. Нет права выйти в город, сказать хоть одно слово кому-то, кроме Дорна. Разговор с ним тоже ограничен. Лофр разрешил два слова: да — нет. И Ул принял это. Что делать? Если уж по-совести, он с первого взгляда был потрясен огромным хэшем и жаждал не покидать его дом. Любой ценой. Сейчас он и платил назначенную цену, и не спорил.

Лофр ловко воспользовался своей слабостью: едва дыша, выклянчил у Ула неосторожное обещание. Сел, не пряча более выздоровления и громко пригрозил, что иной ценой скорого ответа на прошение не получить. С того мига всё, буквально всё интересное — под запретом! Город. Разговоры. Споры.

— Еще раз, комбинацию целиком, — велел ученику Дорн. Вздохнул и пребольно ткнул ножнами в спину. — Ты безнадёжен. Я ждал большего, но ты не способен выпустить злость. Порой она и есть пламя. Я сам безнадежен, я не горю холодной злостью, я вскипаю. Делаюсь сразу слеп, теряю лет пять в уме, дурнею до пацана. Ну, ты видел. Пригоршня пыли — и я ору, как ошпаренный… От тебя требуется исполнение всей связки в холодной злости. Выпусти бешенство, дай ему гореть, не жалей врага. То есть меня не жалей. Меня много раз доставали клинком. Ну, станет швом больше, пустяк.

— Нет, — упрямо выговорил Ул. Получил тычок ножнами. — Нет!

— Тебе еще пять лет взрослеть до дня, когда сможешь всерьез назвать меня врагом, — приуныл Дорн. — Чего ты боишься?

— Нет!

Ул отступил на шаг и замотал головой. Недавно именно он мечтал взять в руки клинок, хранимый алым нобом. Сэн не показал саблю, подержать не позволил. Теперь Дорн протягивает свое фамильное оружие рукоятью вперёд — обними, пусти в ход! Почему же Ул твердит раз за разом упрямое «нет»? Почему ладонь его стынет, теряет подвижность от одного воспоминания о первом прикосновении к рукояти.

Это было два дня назад. В полдень. Ул едва дотронулся до сабли — и солнце погасло! Выжженный мир трепетал чёрной горелой бумагой, пока его не развеял ветер… Ул провалился в каменное бессознание, не способный дышать, мыслить и просто — быть. Окрик Дорна вернул слух. Хлопок по плечу — ощущение тела, подзатыльник — голос… Ул лег в пыль и остался в таком положении надолго. Он ничего не объяснял, хотя даже хэш Лофр заметил происшествие и разрешил нарушить правило двух слов — «да и нет».

Вот только Ул тогда не мог говорить. Он отмалчивался до следующего утра, не ел, кое-как глотал воду через соломинку. Дорн суетился, не похожий на себя. Подавал воду и менял влажные тряпки на лбу. Дорн сам придумал объяснение, обвинил себя: загнал оруженосца, до полусмерти вымотал походом по городу, скачкой, суетой с выбором лекаря, затеянной до рассвета… День прошёл в занятиях с деревянной саблей. Синяки садились на кожу так пестро и густо, что Ул устал удивляться себе, неловкому, как никогда прежде. Он уставал, дышал через рот, но горящим лёгким вроде всё равно не хватало воздуха. Руки дрожали. Казалось: хуже не бывает… Оказывается, бывает: Дорн снова предложил свой клинок. Беловолосый ноб желал подбодрить, показывал меру доверия… а Ул с ужасом глядел на тёмную рукоять, глянцевую от полировки ладонями многих поколений нобов семьи Боув. Слегка желтоватая кость, отделка серебром… Всё так обычно для взгляда. Так страшно для чего-то иного, помимо зрения!

Стоит дотронуться кончиком пальца, коснуться волоском на тыльной стороне руки — и в запястье с лязгом вцепится ледяной капкан. Или стальной? По прочности если — стальной, из него уж точно не вывернуться…

— Нет, — умоляюще выговорил Ул и потянулся за деревянным клинком.

— Ты… пыльный навозник, — сдался Дорн. Улыбнулся обиженно и растерянно, развернулся на пятках и быстро удалился.

Злясь, он становился крикливым, неумным пацаном, сам знал такую особенность своего поведения, но в итоге лишь ещё сильнее раздражался… Ул выдохнул сквозь зубы и сел, сполз в пыль. Других обсуждать ох как просто, себя понять — непосильно! Ночью, переправив прошение канцлеру и помогая Дорну спрыгнуть с крыши, Ул трогал ножны, рукоять — и не ощущал угрозы. Почему тогда не было капкана?

— Слабак крайний! — тихо позвал хэш Лофр, не покидая кровати и зная, что будет услышан. — Иди, мне пора пить гадость. Верю, чую, ты намешал горечи по сугубой деревенской наглоте. Моя рожа киснет, твоя цветёт.

— Да, — мстительно согласился Ул.

Почему хэш три дня кряду изображал умирающего, лишь он сам и знал. В первое утро он встретил лекарей, наспех собранных Дорном, не просто больной — а серый, потный, трясущийся. Когда все ушли, Лофр сел в кровати, покривился, вызвал Ула… и велел вытащить шило из ноги. Загнал длинное шило аж до кости сам Лофр, и не один раз, по следам видно. Хэш играл умирающего перед такими людьми, что меньшее бы не помогло их обдурить… И хэш прикидывался больным всерьёз, истекал кровью, страдал от мучительной боли.

— Пока не помру, главного не исполню, — задумчиво сообщил Лофр, наблюдая, как Ул промывает и перевязывает глубокие колотые раны. — Сейчас крайний случай! Нет другого, нет и не будет. Он не отступится, ты уедешь, а Дорн…

Хозяин «Алого льва» прикрыл глаза и смолк, не договорив.

С тех порт приходилось лечить хэша от двух бед, и медленный яд изгнанного лекаря был не худшей из них! Шило оказалось очень ржавым, два глубоких прокола сразу загноились. Лихорадку и слабость Лофра видели ученики и слуги. Верили в неё, неподдельную… Но только Ул понимал, как плохо может закончиться история с шилом. Устав выслушивать упреки деревенщины, хэш и придумал игру в «да-нет».

— Да, — строго велел Ул, протягивая кружку с настоем.

— Кратко. Полное звучание: чтоб ты сдох, умучившись! Я понял… — Лофр покривился и выпил длинными глотками. — Гадость. Мне некстати твои вопросы, тебе — мои. Молчать неприятно, но удобно. Ты мал ещё, сам прикусывать язык не способен. Так учись выдержке, пока я жив.

В дверь поскреблись. Выждали и шепнули, создав щель, что прибыл сам третий канцлер. Лофр взбодрился, рухнул в подушки и постарался закатить глаза особенно скорбно и жалобно. Скривился, сел.

— Дай чего погаже, не то возьмусь за шило, — велел он едва слышно. — Быстро!

Ул выбрал отвар в темной бутыли, показал три пальца, по числу глотков. Убрал бутыль, обернулся. Хэш лежал, и теперь по-настоящему полумёртвый. Завтра, — знал Ул, — лекарство позволит ему стать гораздо здоровее. Но до того неизбежна жуткая ночь.

— Прочь вылезай, как услышишь его шаги, — просипел хэш.

Под окном Ула ждал Дорн. Сунул другу в ладонь деревянный клинок и вторым погнал к дальней стене, чтобы не получилось подслушать лишнего, якобы ненароком. Сам же Дорн чуть погодя сжалился и пояснил: канцлер явился не просто так, поболтать о здравии. Речь пойдёт о политике и распределении сил, умирающего Лофра очень многие в столице постараются склонить к выгодному себе разделу наследия. Одни жаждут заполучить учеников, другие посягают на «Алого льва» целиком, третьим важны тайные дела хэша и его связи. Лофр в ответ возьмётся выторговывать «посмертные» одолжения.

Едва ушёл важный гость, его место занял новый, из службы князя. Затем человек из чиновной палаты. Глава нобского совета города, заводчик золотых коней — люди сменялись, роскошные скакуны хрипели у коновязи, кареты въезжали и покидали двор, едва не сталкиваясь в воротах. Ул потел, махал саблей, как простой палкой, собирал синяки и все более поражался тому, какую сложную и большую роль имеет в жизни столицы загадочный хэш Лофр, не граф и не барон, вроде бы по крови — слабый отпрыск алой ветви, человек без особого личного состояния.

К сумеркам поток гостей иссяк. Ул взбунтовался и самовольно полез в окно спальни Лофра. Проверил у хэша пульс, нацедил ему отвар, составил в рядок годные склянки, перебрав все добытые за день в городе, и составил убийственно сильную смесь капель.

— Прошение, — сипло сообщил Лофр, выпив, что ему выделили. — Твой лист подписан. Вон, забери. Пусть молодые дураки делают, как решили. В роду Донго много поколений не случались люди умные и денежные. Я зол на старшего, как можно было дать себя убить, он ещё не одряхлел! Но я надеюсь, младший выживет вопреки норову.

Сказав так много, Лофр исчерпал силы, впал в полубезумное состояние, начал звать Дохлятину и угрожать выродкам, которые сами себе враги. Ул морщил лоб и пробовал найти в памяти что-то годное из точек, трав и иных способов лечения. Осмотрев гнойную рану от шила, Ул счел, что опухоль понемногу спадает. Он взялся массировать руки Лофра, уделяя внимание пальцам и запястьям. Так увлёкся, что не заметил прихода старого управляющего. Человек это был мелкий, тихий — но дельный.

— Там… бес, — шепнул управляющий, едва выговаривая страшные слова. — Там, у ворот. Явился и сказал…

— Дорн, — глаза хэша широко открылись, рука с неожиданной силой вцепилась в плечо Ула и потянула его ближе. — Дорн не упоминал в городе или здесь имя беса? Вгорячах, со зла? Мельком или намеренно.

— Нет, — с нажимом сказал Ул, чтобы слово имело вес.

— Нет… Должно обойтись. Лишь бы сам… не сдался. — Лофр дёрнулся и затих.

Ул проверил пульс, счёл обморок неизбежным после сильного утомления и выпитых капель. Послушал дыхание, решил, что до утра Лофр не очнется, помрачение сознания перейдёт в безопасный сон.

— Пусть при нем сидит человек, холодные тряпки на лоб, с уксусом. Тёплые носки на ноги, одеяла менять, потной сырости не допускать, — велел Ул. Осторожно добавил: — Где Дорн?

— У ворот. Бес прямо вызвал его на разговор, отказать нельзя, — выдохнул управляющий.

— Мне нужно в оружейную. Теперь!

— Иди, — настороженно кивнул управляющий и отцепил ключ от связки на поясе.

Ул промчался через двор, не смея прямо глянуть в сторону ворот. Отметил лишь, что одна створка открыта, у самой границы владений хэша Лофра замер Дорн, слева и на шаг сзади стоит в напряжённой позе еще кто-то из старших учеников. По виду не мальчик, плечи широкие, в руке взблёскивает оголенная сталь… Всё это мелькнуло и пропало, взгляд уже нырнул в проём двери низкого помещения без окон, с чудовищно толстыми каменными стенами и каменной же круглой кладкой потолочного свода.

Оружейная пряталась в дальнем от особняка и парадных ворот углу двора, зажатая хозяйственными пристройками и общим домом учеников. Внутри, в перевернутой каменной чаше, хранящей оружие, кипение мыслей и страхов Ула остыло, улеглось.

Бес! Тот самый Рэкст. Багряное от пролитой крови чудище, повинное в гибели новорожденной сестры Тана. Именно Рэкста всезнайка-Дохлятина назвал «бессмертью третьего царства». Рэкст, по его же словам, непобедим для людей. Он настоящий враг, личный: к нему у Ула есть и новый счёт, и вопросы о собственном прошлом… А ещё Рэкст — слуга иного врага, куда более сильного и тоже в чем-то личного.

— Немыслимо, — шепнул Ул.

Вдруг снова, иначе и яснее, представилось: могучее создание, бес Рэкст, стоит перед воротами, совсем рядом! Он вроде бы не властен убить без согласия князя или канцлера. Зная такое, можно ли успокоиться? И стоит ли доверять намёкам Дохлятины, не назвавшего настоящее имя?

— Глупо, — одёрнул себя Ул, шаря взглядом по стенам. — Не могу оставить Дорна. Я знаю, каково быть… не таким, как все. Я сбежал из Заводи, но ему бежать некуда.

Клинки, булавы, кистени, ножи метальные и охотничьи, копья, щиты, самострелы… Запасами Лофра можно вооружить приличную армию. Увы, всё — не то. Наконец, Ул подался вперёд и кивнул. Рука дрогнула, ощущая родство до первого касания: маленький лук, детский по ширине своих не вполне равных плеч. Сразу видно, сработан мастером и вовсе не игрушка, тетивы — наброшенная на один рог и висящая рядом на стене запасная — так называемые «золотые лозы». Даже в столице никто не ведает, из чего они сделаны, когда? Но вроде бы таких осталось немного, они передаются из поколения в поколение, меняя луки, не истираясь, не лопаясь. Три стрелы в узком колчане. Оставлены для образца, под малый лук: они короче обычных, наконечники с утяжелителем, и оперение…

Все ещё рассматривая стрелы, Ул упёр рог лука под углом в пол, нажал на свободный второй всем весом. Сил не хватило, пришлось применить иной способ, задействуя возможности мышц и ума. Давно, ещё в Заводи, переупрямить непосильную тяжесть научил старый Коно и назвал хитрость «правилами блоков и рычагов». От кого усвоил правило он сам? Лодочник отмахнулся, не ответил…

Тетива зазвенела под пальцами, подтверждая: лук готов. Ул сунул одну стрелу в зубы, две сгрёб в ладонь и побежал, понимая, что каждый шаг приближает к бесу. Было страшно. Но, невесть с чего, каждый шаг удалял от страха — бывает, оказывается, и так…

Дорн всё ещё стоял у ворот, это увиделось сразу, с порога оружейной. На душе чуть потеплело. Обойдётся? Ул вильнул, притёрся к стене, стал красться вдоль, едва дыша и жадно вслушиваясь.

— Я ученик хэша Лофра, — выговорил Дорн не первый раз, что понятно по намеренно скучающему тону. В голосе копилась напряжённая, опасная звонкость. Но пока слова звучали внятно, без рычания. — Моё место здесь. Вас в учителя не приму.

— Неверный ответ, — вкрадчиво пророкотал бес, и Ул заметил, как волоски на собственной руке встают дыбом, как кожа покрывается мурашками. Звучание пугало, и смысл слов не влиял ни на силу страха, ни на противоестественное очарование голоса. — Вот бумага. Некий ноб подал жалобу князю, его жизнь была под угрозой, его имя было под клеветой. Исторг клевету и причинил угрозу хэш Боув, граф Нод. Решение князя начертано им лично. Обеспечить усмирение и вразумление. Любыми средствами. Бумага у меня, поскольку доставлена из дворца — мне.

— С каких пор нобов, обладателей титула графа, усмиряют выскочки без родословной и голубой крови? Тем более не люди, — выдавил Дорн с намёком на рычание.

— С тех, как осознали: кровь у нас с графом Нодом одна, — мягче и жутче шепнул бес. — Я принадлежу третьему царству, во мне две сущности. Одну ты видишь, вторая не дозволяется для показа… покуда. Но я вижу твою, сокрытую от людишек. Белый тигр.

Последние слова бес прорычал протяжно, вовсе не по-человечьи. Ул от рыка споткнулся и присел. Зубы чуть не переломили зажатое в них древко стрелы! Но именно хруст древесины помог очнуться. Ул осознал: он на месте, он прокрался, куда желал! Быстро ткнул зажатую в руке стрелу в стык плиток двора, вторую уложил на тетиву. Под пальцами «лоза» едва слышно вздохнула, будто улыбнулась: ей радостно быть натянутой и ощущать руку лучника…

Эхо рычания угасло, по спине продрал мороз. Ветерок шевельнул волосы, требуя не оплошать. Ветерок подсказал: «белый тигр» — не угроза, это скорее… зов? Рокочущее наречие Рэкста таково, что понять смысл последних двух слов никто из людей не мог! Но слова впились в сознание Ула, когтистые и страшные. Внятные так же, как черные лозы теней и каменные полы дворца канцлера. Внятные — и несхожие.

Разобрал смысл и Дорн. Хуже, примерил на себя. Охнул, закаменел…

Зубы Ула снова хрустнули волокнами древка. Второй рык Рэкста оказался до того низок, что воспринялся чистым страхом, уши вроде и не уловили его.

Усилием воли Ул успокоился. Нет права в панике перекусить стрелу! Нет права оплошать и подвести друга. Жаль, не помогают более ни ветерок-подсказчик, ни тот — иной, неведомый боец, спасший Тана.

— Сам справлюсь, — упрямо прошипел Ул, не разжимая зубов.

Натянул и ослабил тетиву, вымеряя усилие.

— Кровь не вода, — рокочущий, мурлыкающий смех беса катился по двору, отдавался эхом. — Слабая суть человека противится? Пусть… Я зову иную, сильную. Белый тигр.

Второй раз чуждое звучание не испугало. Ул прищурился, оглядел двор. Настороженно изучил позу старшего ученика за плечом Дорна: ему пора бы встряхнуть каменного ноба! Тогда, очнувшись, Дорн сам справится с угрозой. Он во дворе Лофра, и пока это так, он под защитой учителя. Сам же Дорн с утра объяснил, почему имя беса нельзя произносить просто так. Рэкст чужой миру, и полной своей силы тут не имеет. Он не вправе сам, незваным, пересечь порог, если никогда не был в доме или подворье, если ему активно и осознанно противостоят. Если у людей хватит мужества рискнуть жизнью и обрести столь страшного врага, как Рэкст — бессмертного…

Старший ученик шевельнулся, его рука пошла вверх, примерилась к плечу Дорна, готовая поддержать и остеречь, и…

Ул скрипнул зубами и спустил тетиву, не тратя себя на сомнения. Стрела вошла в мускулистую шею, целиком выкрасилась алым, протыкая тело — и с треском распорола бревно далеко, аж в стене конюшни! Втиснулась в древесину на две трети длины… Ул сглотнул и выдохнул. Подобного он не ждал.

В шее предателя — здоровенная дыра. Сила маленького лука метнула стрелу так, что здоровяк под ударом и не пошатнулся. Уже мертвый, уже обмякший, он почти повис на плече Дорна и всё-таки толкнул его за ворота, как хотел при жизни! Но силы в движении не осталось… Вместо удара, по спине Дорна пришелся лишь вялый хлопок.

Мертвый предатель сполз в пыль. Дорн пошатнулся, утратил окаменение — и подвинулся на полшага вперёд. Бес рассмеялся: левая стопа беловолосого ноба задела незримую границу.

— Люди всегда предают, сильные по заблуждению, слабые из зависти, — молвил бес, и Ул расслышал разочарование в нарочито спокойном тоне. — Тебя подтолкнули к выбору.

— Мне не оставили выбора, — прорычал Дорн, и голос его отдался звериным эхом.

Жуть поползла по коже Ула кусачими муравьями. Он следил, как клинок семьи Боув со змеиным шипением выскользнул из ножен. Медленно стал подниматься в движении традиционного вызова на бой чести. Ул прикусил губу, в один миг отчаялся и нашёл решение, а ещё ужаснулся неисполнимости замысла и улыбнулся: когда такое было, чтобы он отказывался пробовать, вопреки всему?

В тени воротины шевельнулся ещё один ученик Лофра. Вроде — знакомый. Ул обрадовался подмоге, жестом показал: как махну, закрывай створки! Получил быстрый ответный кивок. И время для рассуждений иссякло.

Ул оттолкнулся, кувыркнулся вперед и вбок. Покатился дальше и быстрее, наблюдая во вращающемся мире, где небо то вверху, то внизу: клинок Дорна поднимается всё выше, завершает жест вызова на бой. Глаза беса разгораются звериной желтизной…

Последний кувырок, мир снова крутится… Стрела на тетиве пока не вписывается в единую линию с рукой Дорна и её продолжением — клинком!

Вдох — срыв и жжение в горле. Память вспыхнула болью: клинок у Дорна тот самый, в нем прежде почудился ледяной капкан. Не зря… И надо было поверить себе! Капкан-то настоящий, он выставлен на Дорна и уже сработал!

Клинок продолжает движение… мир Ула крутится медленнее и, наконец, замирает… Ноги нащупывают опору, тело занимает нужное положение, единственное годное. Вытянутая, напряжённая рука Дорна прицелилась в сердце беса! Ул сместился, выверяя и уточняя прицел.

Лук предельно напрягся и хрустнул, будто испугался вместо Ула.

Стрела уставилась в цель: точно в ребро диска с гербом рода. Тот диск вделан в торец рукояти салютующего клинка Дорна, а клинок смотрит в сердце беса…

Искрой серебра для Ула обозначилась та самая точка. Единственная. Нельзя промахнуться и на волос! Пальцы выпустили всю силу тетивы… И дальнейшее стало происходить очень внятно, подобно.

Стрела прошила рукав Дорна, срезала кожу на его руке от локтя и ниже. Граненый наконечник впечатался в диск. Смял герб рода Боув, врезался в него — до середины! Сила удара выдрала рукоять из захвата пальцев Дорна и яростно, резко бросила клинок вперед!

Расплющенный наконечник стрелы брызнул иглами перекаленной стали, распорол ладонь Дорна, искромсал его сжатые пальцы. Древко хрустнуло, распалось в крошево болезненных заноз…

А клинок пролетел далеко вперед, по рукоять вонзился в багряного Рэкста, отбросил его тело назад, через всю улицу! Бес с рычанием и стоном выдохнул боль. Его спина впечаталась в забор на дальней стороне улицы.

Клинок завибрировал, загудел сыто, победно.

Ул сник, выдохнул. Мир будто мигнул, тьма на миг окутала сознание — усталостью? Страхом? Отдачей после крайнего напряжения? Что бы это ни было, оно быстро прошло… Ул повернул шею, тупо уставился на третью, последнюю стрелу — она далеко, не достать… Время текло какое-то тусклое, маслянистое. Мысли и вовсе — вроде бы застыли… Нет сил на огорчение и ликование, сомнения и страхи.

Вот вскрикнул Дорн, уставился на свою изуродованную руку. Ему отказали ослабевшие колени, и белоголовый ноб пошатнулся, сел…

Рэкст зарычал без гнева и ярости, он лишь отметил свой проигрыш, он — удивился? Зверино-желтый взгляд беса по-прежнему упирался в рукоять клинка, торчащего из его груди близ левого плеча. Глаза казались пустыми, желтоватое свечение постепенно угасло, оставив взгляд сплошь черным. Бес был потрясён. Бес испытывал боль и корчился, он пробовал выдрать из себя клинок… Бес взвизгнул, будто обжёгшись от прикосновения к рукояти. Затем Рэкст запрокинул голову, рывком вырвал клинок, отбросил — и расхохотался.

— Держи, — шепнул Улу малознакомый голос.

Вроде бы это тоже ученик Лофра, — вяло сообразил Ул. На ощупь принял последнюю стрелу. Плавно, не вкладывая лишней силы, напряг тетиву. Прицелился, затаив дыхание… Казалось очень важным окончательно изуродовать узорную бумагу, содержащую приговор для Дорна. И стрела прорубила княжеский указ безупречно, разрушив без остатка росчерк подписи повелителя земель Мийро.

Бес взревел жутче прежнего… и снова расхохотался, кашляя — и улыбаясь. На губах пузырилась кровь, а Рэкст всё скалился, словно радовался этому по-настоящему, азартно… Ул отбросил лук, поддел Дорна под локти и дёрнул на себя. Оба ещё падали навзничь, когда в воротину упёрлись два ученика, с отчаянным криком напрягли все силы. Створка набрала скорость, закрылась.

Грохот! Брызги щепок… Ул задохнулся, придавленный весом Дорна, ошеломленный. Он дотронулся до щеки, мазнул по свежей ссадине — единственному для него следу боя. Он ещё помнил смех Рэкста и не понимал его причин. Бес не обозлился, получив рану? Бес — обрадовался? Так что он за странное и страшное создание, этот Рэкст, если ему нет страха, вовсе нет! Даже Лофр как-то сказал: бессмертный должен больше человека страшиться увечья…

Засов громыхнул, подтверждая: разговор окончен.

— Белый тигр, — на чужом для людей наречии проворчал Дорн, нечеловечески скалясь.

Беловолосый ноб перекатился, припал к земле по-звериному, повернул голову и уставился сквозь Ула, в ночь своего безумия. Прозрачные глаза постепенно желтели. Алость полыхала в зрачках…

— Ты человек, — торопливо выдохнул Ул. — Смотри мне в глаза. Люди умеют, звери отводят взгляд. Смотри, не смей сдаваться!

— Белый тигр, — повторил Дорн и впился пальцами, напружиненными, как когти, в плечо. Рука Ула вмиг отнялась, боль полоснула по душе, наотмашь.

— Ты Дорн, в тебе кровь белого лекаря из семьи Боув, — не отпуская взгляда и сберегая уверенный тон, выдохнул Ул. — Помнишь? Под запретом черные иглы проклятий. Умей быть человеком, а не тварью. Имей силы жить, а не желать смерти себе же, опасному. Ты не проклинал хэша Лофра. Тебе было плохо только от мысли о таком! Прямо здесь ты сидел, у ворот. Вспомни! Перестань быть зверем. Внутри одолей его. Я верю, Лофр верит, ты сам тоже… ты должен.

Дорн оскалился, запрокинул голову и зарычал, пытаясь отвести взгляд — и в то же время борясь со звериной повадкой. Он прокусил язык, захлебнулся, и лишь тогда постепенно, очень медленно, желтизна вокруг зрачков стала убывать, багряное пламя во взгляде угасло.

— Прости, — едва слышно выговорил Дорн.

Теперь он осознанно осмотрелся, увидел свою окровавленную руку, терзающую плечо Ула. Заставил пальцы разжаться… С ужасом тронул вспоротую рубаху Ула: будто четыре ножа прошли от живота к ключице! На груди четыре раны, раздавлено плечо…

— Лапа, — отдернув руку, ужаснулся Дорн. — Я видел её. Свою лапу. Когти длиннее пальцев. Тот я… тот я желал вынуть твоё сердце.

— Три дня ты вынимал лишь синяки из моей шкуры. Не глубже. — Ул улыбнулся и ощутил себя счастливым. — Эй, сам сказал: швом больше, швом меньше. Ты справился.

— Ты, не я, — отказался Дорн.

Ул сел, откинуться на чьё-то подставленное под спину плечо. Расслабился, пока набежавшие с запоздалой подмогой ученики Лофра осматривали рану и пробовали лечить. По голосам понятно, суетится уже человек пять, все из старших учеников.

— Мы справились! — упрямо поправил Ул. Вздрогнул, вспомнил важное. — Ох… твой клинок на улице. Беда.

— Тварь не тронет наследие нобов алой крови. Он потребует, чтобы мою саблю бросили на перекрёстке, — Дорн повёл бровью, отмечая лязг стали о камни. — Проклинающие сами страшатся проклятий. Я опять причинил тебе боль и опять обязан тебе, как никому иному. Повторю следом за хэшем: ты невозможно странный. Повезло нам.

— На рукоять твоего клинка намотали нечто опасное. Волос зверя, наверное, — задумался Ул.

— Ты отказался взяться за рукоять, — задумался Дорн. Повозился, упрямо кряхтя, встал. Рывком поднял Ула на руки и, шатаясь, побрёл через двор. — Нам нужен отдых. Зашить раны и отоспаться. Рука горит. Не чую её, совсем.

— Стрела прошла неудачно, — виновато пояснил Ул.

— Неудачно? — от возмущения Дорн остановился. — Я видел раненного беса. Никто во всем княжестве не знаком с таким редким и захватывающим зрелищем!

Дорн расхохотался и побрёл прямиком в комнату хэша. Сгрузил Ула на край широкой кровати, сел у изголовья, подвинул ближе короб с лекарствами. Не слушая уговоров, промыл раны и наложил повязку, грязно и подробно изругав всех, кто лез в помощники. Только закончив это дело, Дорн позволил заняться своей раздробленной кистью. Так и заснул, уткнувшись головой в край кровати.

Ул долго лежал, глядя в потолок и смаргивая слезинки, составленные из сплошной боли. Душа ныла. Плечо нестерпимо дергало, в чугунной голове будто кашу варили, часто помешивая огромной гремячей ложкой… Наконец, в сознании смерклось.

И сразу настало утро.

Рядом всё так же сопел с причмокиванием хэш Лофр. Упираясь лбом в кровать, постанывал Дорн. Из-за прокушенного языка он всю ночь глотал кровь, запёкшуюся на губах, стекающую частыми дорожками по подбородку.

— Хэш, — тихо позвал Ул. Заметил, как дрогнуло веко. — Хэш, благодарю за подписанное прошение. Уезжаю, пора. Хэш, хочу просить об одолжении и сознаться в краже, которую скоро совершу. Я всё решил, умыкну так и так, хоть режьте.

— Навозник крайний, — благодушно хрюкнул Лофр, не открывая глаз.

— Я беру себе лук, вот одолжение, о котором прошу. Лук и тетиву. Бесподобная вещь. Как увидел, так пропал.

— Одалживаю, хоть на всю жизнь, но после вернёшь… кому следует. Сам и найдёшь такого, — зевнул хэш. — Я вроде бы здоров. А ведь я верю себе. Значит, точно здоров.

— Травы покупайте там, где я указал. Две недели надлежит пить настои строго по правилу, ваш слуга знает. После — как получится. Лекарь из пригорода неплох.

— Нищий замухрышка? Ага, берёт так дёшево, что и плевок считает за милостыню, — хэш хрюкнул внятнее. — Кража. Смешно ты определил мое поручение, — сделав ударение на важном слове, Лофр задумался. Он не усомнился и на миг в верности своих догадок. Изучил повязку на изуродованном плече Ула, кровь на губах Дорна, его перетянутую наспех руку. — Говоришь, у тебя такая мама, что моя в смущении? Гм… не видал ты моей мамаши, чтоб ей и после смерти быть в хорошем настроении и при оружии. Хорошо же. Воруй. Нужно было самому принять яд, чтобы в крайний час понять: злости злостью не перешибить. Воруй-воруй, я сверху доплачу пол-сома золотом, чтоб не возвращал похищенного до осени.

— Спасибо. Хэш, а вы… Вы все же большой, а не просто толстый.

— А! Зря стараешься, уздечку к подарочкам не добавлю.

* * *

— Нет.

— Нет — что?

— Нет — нет!

— Поговорили… — кисло хмыкнул Ул. — Я в столице три дня держался молчания, но и тогда говорил два слова. Ты вздумал обойтись одним? Можешь кивнуть.

Дорн величаво отвернулся, отказываясь от удобного выхода из безвыходной своей гордыни, взыгравшей, по мнению спутника, беспричинно. Да, ноба украли: увезли из столицы без его согласия. Спящего привязали к седлу, устроив поддержку для спины и даже предусмотрев подушку под шею. Разве это настоящее похищение? Сам хэш Лофр провожал Ула и его бессознательного спутника, дружелюбно показывал из окошка кулак и нежным басом обещал прибить навозника при крайней встрече.

Отъехав от города, Ул выбрал тихую полянку и снова напоил только-только очнувшегося приятеля сонными каплями. Нет, не из коварства, на привале он занялся восстановлением повреждённой кисти, медлить было невозможно. Срастить кости довольно легко, алые нобы на редкость живучи. Но как сберечь подвижность и силу ладони, пальцев, всей руки? Сабля — её продолжение с первого дня занятий, а учить бою беловолосого ноба начали ещё до того, как он сделал первые шаги.

Дорн сам рассказывал, что в пустом особняке при малолетнем «выродке» состоял всего один слуга, немой и мрачный, зато в прошлом — из числа лучших сабельщиков торгового флота. Что следовало подумать, зная такое? Ул и сообразил: Дорну, пожалуй, проще потерять ногу и даже подставить шею под топор, чем лишиться возможности держать оружие. Как оставлять в столице немирного ноба — искалеченного, затравленного самим Рэкстом…

До ночи Ул возился — извлекал щепки, сшивал сухожилия и мышцы, проверял работу пальцев. Он впервые столкнулся со столь сложной задачей. Мамы не было рядом, подсказать никто не мог. Разве ветерок, жалостливый и наблюдательный. Он явился, погладил щеку Ула. Но, передав смутный намёк, не смог добавить к нему полноценный навык. До изнеможения, без счета времени, Ул пробовал и сомневался, пока, наконец, не признал: большего ему уж точно не сделать. Тогда Ул накрылся плащом и поник в полуобморок — сидя, баюкая в ладонях туго перетянутую кисть Дорна.

Утром беловолосый снова спал, приняв капли. Иначе боль свела бы его с ума, Ул вроде объяснял это себе же, вслух… Или — не это? Он едва помнил тот день, от усталости всё кружилось перед глазами, полускрытое пеленой. Мир казался серым, пища безвкусной, вода затхлой… Дорога продвигалась медленно, кони брели шагом, к тому же Ул пробирался лесными и полевыми тропками. Вовсе не для того, чтобы срезать путь. Задрёмывая, он всякий раз вздрагивал и просыпался со стоном, снова и снова ощущая в спине копьё звериного взгляда.

К вечеру Ул очередной раз вскинулся, шало озираясь и совсем не понимая, где он и как сюда попал… Тогда сонные капли и перестали действовать. Дорн очнулся, рыча от злости, перерезал веревки, которые крепили его тело к седлу, вышвырнул подушку из-под шеи, разрушил подпорки за спиной. Дорн бешено зыркнул на похитителя… и отказался отвечать на любые вопросы, здороваться и как-то иначе поддерживать общение. Так продолжалось ночь, день и ещё ночь.

Кони брели, перефыркиваясь, щипали траву или пробовали на вкус ветки. Кони получали удовольствие от неспешного путешествия в хорошей компании. Люди, похоже, так не умели.

— Я не намерен извиняться, я прав, я спасал твою руку, — пробормотал Ул и смежил воспалённые веки. — Я прав.

Конская шея, тёплая, с мягкой гривой, легла под щеку удобнее подушки. Заспанное солнышко щурилось из-под низко висящей туманной чёлки. Кукушки не унимались, разыскивая себе пару, чтобы наплодить выродков, ведь они иначе не умеют, нет им законных детей…

Рыжий огненный стержень в сажевой корке летел в спину, ближе, ближе… Ул вздрогнул, вскинулся и потряс головой. Хлопнул по шее Бунгу, замершего на полушаге, буркнул «извини» и снова задремал. В спину ударило копье! Пробуждение. Топор закрутился, загудел, охваченный пламенем… Пробуждение. Стрелы одна за другой сорвались со звенящей тетивы, ужалили под левую лопатку… Пробуждение.

Ул не мог сообразить, с какого раза он отчаялся. Вздрогнул, резко привстал в стременах, озираясь и кусая губы. Ощутил, что мышцы ног сводит судорога. По спине течёт липкое — скорее всего кровь, столько стрел и копий, хоть одно, а попало. Мир заваливается на бок, темнеет, темнеет…

— Ночь, всегда ночь и всегда в спину, — пробормотал Ул напоследок, желая предупредить беспечного Дорна.

И стало совсем черно.

— Пей. Не отталкивай, пей. Я пока выучил всего одну траву, называется мята, — прогрохотал в больное ухо голос Дорна, усиленный до невыносимости. — Пей!

Пришлось пить. Глоток за глотком, перемогая тошноту. Мяту перепутать трудно. Надо быть вовсе уж городским жителем, однако Дорн справился! Он набрал крапиву. Наверняка руки острекал, — подумалось вяло, сонно. Следом за такой мыслью в голову, больно пихаясь в череп изнутри, протиснулась вторая. Кто делал перевязку Дорну, если сам Ул — спит?

— Лежи, — удержал ноб. — Прости. Я такой. Не привык думать о ком-то. Тем более не привык, что думают обо мне. Решать за меня остерегался сам Лофр. Я трижды сбегал. Каждый раз такое вытворял в городе… Лежать, сказано же! — Рука нажала на здоровое плечо Ула резче, злее. — Я не сообразил, хотя мог бы. Беса ранил ты, пусть через мой клинок и мою руку. Выстрел связал вас. Бес — зверь, он жаждет мстить охотнику. Ты шепнул «в спину», вот тогда я понял. Лежи, обойдётся. Мы ушли из города, миновали много перекрёстков. Недавно я трижды перевёл коней через ручей, тоже в пользу. Наверное. Скоро след выстрела… выветрится? Он не запах, но бесу вроде запаха. Ещё день потерпи, не дольше. Поймёшь сразу, когда тебя отпустит. Пока отдохни. Вода рядом, дорога далеко. Хорошее место.

Ул допил отвар крапивы — непроцеженный, вместе с комарами и парой мелких гусениц. Улыбнулся и подставил лицо солнцу… серенькому, тусклому, но всё же солнцу.

— Я белый лекарь, — важно сообщил Дорн. — Надо сообразить, есть во мне хоть капля кровной памяти? Лечат белые наложением рук, да…

— На горло, — прошептал Ул.

— Тебе самый раз! — взвился Дорн. — Воровать меня, графа. Без моего соизволения. — Он сник. — У меня в столице есть свой угол, доверенный человек. Он торгует выпивкой, я имею долю. Позорное для ноба дело. Но я не дал зарезать его как-то ночью и выяснил, что позор иной раз выгоден. Знал бы ты, сколько стоят кружева! Счастливый деревенщина. Пять заплат на рубахе и хоть бы задумался, как это смотрится. Кто не даст зарезать моего пьянчугу сегодня и завтра? Скоро вся столица узнает, что я пропал.

— Лофр расстарается, — шепнул Ул.

— Лофр! Ты дикий. Лофр торгует людьми, самыми дорогими в княжестве наёмниками — выродками голубой крови. Ещё торгует оружием и сведениями. Охрану даёт, припугнуть умеет. Много разного. Что ему мой пьянчуга? Так, шваль.

— Поможет, — пообещал Ул.

— Врёшь, и мне не легчает, — отмахнулся Дорн. Нахохлился, обнял здоровой рукой колени. — Спи. Я сижу между тобой и взглядом. Должно помочь.

— Тебе… нельзя.

— Я ноб, граф и выродок, мне всё можно. — Дорн вздёрнул подбородок, резко рассмеялся. — Выговорил впервые. Я выродок. Мать… она оставила меня, ни разу не взяв на руки. Отец говорил со мной раз в жизни, и то при поверенном. Я мусор, выброшенный с брезгливостью. Больше меня не гложет злость, ведь они умерли. Но боль хуже злости. Спи, не слушай. Или слушай, мне всё равно.

— Рука болит? — выдохнул Ул сквозь слабость и тошноту.

— Нет. Особенность крови, я мало ощущаю боль. Когда впадаю в остервенение, не ощущаю вовсе. Два года назад ввязался в непосильный бой и получил три раны, — Дорн показал на грудь возле сердца, двумя пальцами ткнул ниже, в живот. — Я не дал им победы и сам добрел до двора Лофра. Свалился от потери крови. Помню холод, темноту. Боли не было. Ты опоил меня сонными каплями для лечения? Второй раз ору на тебя по ошибке. Запомни, меня можно резать, шить и заново ломать в любой день. Без капель.

Ул почувствовал, как глаза закрываются. Не стал сопротивляться и задремал, подспудно ожидая удара огненных копий, стрел, топоров… Но тьма оказалась замечательно пуста и просторна. Кукушки перекликались, шептался сам с собою Дорн, впервые за время знакомства ставший разговорчивым.

Когда поздно вечером Ул проснулся, он не вспомнил о бесе. Не заметил в закате крови, любуясь покоем земляничного, малинового, вишнёвого многоцветия. Ул лежал, улыбался, предвкушал ягодную пору…

Как оказалось, Дорн за день нагрёб гору крапивы, вперемешку стрекучей и глухой, и где в перелеске добыл столько? Теперь друг сидел и вязал пучки, гордый своей полезностью. В котелке плескался остывший настой, ничем не накрытый. Мухи жужжали от смеха, крутились над «лекарством» и ждали, когда покорный Ул выпьет его, не смея обесценить усердие Дорна поучениями.

— Ты белый лекарь, — улыбнулся Ул, допив. — Правда. Теперь могу сказать, мяту ты не нашёл. Но… крапива тоже полезна. Важнее иное: ты умеешь заботиться о больных. Меня прежде лечила девочка с даром белой ветви. Белой и золотой… Она не знала своей силы, но я выздоровел за день. Ты тоже вылечил меня.

— Не мята, — Дорн со стоном выпрямился. Опасливо изучил стог крапивы. — Отменяется морока с увязкой, сушкой и перевозкой в седельных сумках? Уф-ф… Проще проткнуть двух-трех нобов, чем собрать вязанку трав.

— Больше нет взгляда в спину. Заночуем или в путь?

— Ты знаешь, куда? Ночью увидишь дорогу? — оживился Дорн. — Тогда рысью, я устал от безделья.

— Да. Мы срезали и ещё срежем, но впереди место, которого не миновать, — поморщился Ул. — Водораздел. Соловьиный перевал. Справа болота, слева топи… Нет удобного обходного пути.

Забравшись в седло, Ул постарался сесть поудобнее, чтобы рысь не мешала важному делу. Без стрел и лучший лук бесполезен. Значит, надо постараться, изготовить хоть какие. И — подумать тоже.

Отчего обдала холодом память о замке на перевале? Тот замок Ул мельком видел по пути в столицу, и рядом пронеслась охота беса. Так беса теперь нет в замке… наверное. Ул на ходу резал ветки заимствованным у Лофра узким боевым ножом. Затачивал простенькие учебные стрелы, вздыхал и искал причину страха.

Смеркалось, ночь задувала звезды одну за одной, загоняла мрак под ветви деревьев — чёрный, холодный, влажный…

— Гербовая башня, — шепнул Ул, найдя имя для страха.

Он порылся в кармане, подбросил на ладони кости и проследил, как они взблёскивают в лунном свете. Серебро ночи неярко, волшебно и тонко, рисовало поляну впереди, перелесок, а за ним опушку просторного луга. Дорн придержал коня, недоуменно проследил полет игральных костей, подброшенных Улом… Уставился на них, лёгшие на ладонь в ряд, тем самым порядком, какой и называют «гербовая башня»: одна точка, две и три. Вершина башни, средний ярус и основание…

— Второе название такого броска — башня царственных врат, — согласился Дорн. — Ты играешь в кости?

— Нет. Но мне советовали искать смысл в присказках игры. По дороге в столицу мне сказал… он… не важно, — чуть не выболтав секрет Тана, запнулся Ул. — Замок у водораздела древний, в каждой его стене камень с гербом. Новый хозяин уничтожил их.

— Разве название броска костей может иметь глубокий смысл? — отмахнулся Дорн.

— Там нас станут поджидать, вот почему взгляд в спину пропал. На перевале бушуют грозы. Мы дождёмся ночной грозы и пройдём под её прикрытием. Надеюсь, игра в кости совсем пустая забава. Упоминание врат пугает меня. Не знаю, почему.

Дорн отмахнулся, немного помолчал. Затем принялся выспрашивать о важном в пути: как далеко до перевала, скоро ли получится туда попасть, сколько дней осталось из месяца, отведённого на доставку прошения и как выглядит девушка? Ведь друг Ул заявил: он готов на многое для неё. Безропотно и безответно…

* * *

Двигаться по сосновому лесу, сторонясь дороги, не особенно сложно. Но, чем ближе к вершине нелепой, единственной на округу горушки, тем ниже и тоньше деревья. Сквозь них безошибочно виден каменный зуб замка. Он щерится на фоне вечернего неба. За горой и замком клубится, лиловеет большая гроза. Ткань сплошного тучевого полога тут и там вспарывают молнии, чтобы пропасть без следа. Без звука…

Дорн, два дня ехидно шутивший по поводу страхов спутника, с обеда притих. Всё чаще он смотрел на тучу, тревожился: это видно по напряжению шеи, по реакции на любой случайный звук. Но — нет звуков, вовсе нет! Тишина натянулась хрупкая, предельная. Слышно, как мнётся мох под копытами коней. Как трутся иглы в кронах сосен. Как поскрипывает ремень о седло… Наконец Дорн сдался, махнул рукой: да, пора остановиться. Кони не способны красться. У беса звериный слух, если он в замке, уже и теперь может распознать приближение желанной «дичи».

Ул спешился, огляделся, подставил лицо знакомому ветерку-советчику. Нет его, молчит. Зато память подсказала, где прошлый раз удалось переждать грозу. На склоне сломало две сосны, рядом легла ель с разлапистым вывертнем корня… так и образовалось укрытие, с трёх сторон защищённое от ветра. Постепенно возникло и подобие крыши: многими дождями на ветки сосен и корни ели нанесло землю и хворост, укрепило, уплотнило.

Коней Дорн расседлал и стреножил сам. Проверил саблю, хотя в этом не было смысла. Дёрнул с сомнением уголок губы, наблюдая за суетой Ула, прилаживающего самодельный колчан с заточенными деревяшками. Называть и даже в мыслях считать их стрелами беловолосый ноб решительно отказывался. Ул закончил с колчаном и проверил, как прилажен к поясу нож. Кивнул: он готов идти к главной торговой дороге.

— Нет там никого, — отмахнулся Дорн, но добыл из вещей темный шарф, раскроил надвое и подал приятелю половину. — Замотай до глаз.

Исчерпав указания, беловолосый сам старательно обернул голову, прикрыл лицо. Проверил, надёжно ли держится шарф. Шагнул на склон, замер, когда под ногой хрустнула ветка: беззвучно красться по лесу он не умел. Но каждый новый шаг делал более осторожно и верно. Ул двигался рядом и чуть хмурился, подозревая: нечто от тигра есть в приятеле и теперь. Может, оно не вредное, это нечто?

Дорн втянул ноздрями, замер. Вдали слабо хрустнул первый гром. Туча сразу разбухла, придвинулась, ободрённая звуком. В кронах прошелестел вздох ветерка, согнал оцепенение с леса. Молния блеснула, прорисовала белым и синим угол замка. Синий свет обозначил внятнее прогал опушки и камни на близкой дороге. Ул прильнул к сосновому стволу. Рядом слился с тенями Дорн. Оба они, одновременно, подметили движение.

По ту сторону дороги, высоко на сосне, шевельнулся человек. Скрипнула тетива, зашуршали перебираемые на ощупь стрелы, запасенные и разложенные заранее.

Молния облила белизной стволы и мох, нарисовала угольные тени — и погасла, оставляя глаза слепыми. Новый, близкой гром взрыкнул зверем, явившим себя из засады. Звук покатился обвалом, набирая на себя как камни — эхо. Лес вдохнул ветер и замер, испуганно встопорщив синеватые во вспышке молнии иголки сосен… Гром ударил сверху, вмял кувалду звука в гору.

Первая тяжёлая капля звучно шмякнулась о камни дороги. Зримо для Ула капля расплескала брызги дождевой тьмы, скатала из них шарики пыли, высыхая. Вторая капля сорвалась с кончика молниевого пера. За ней вдогон помчалась третья, и ещё, и всё гуще, отчаяннее!

Молния впилась в дорогу, избрав мишенью перекрёсток, где в основной торговый путь вливался каменный спуск от главных ворот замка. Ул, выжигая глаза и не моргая, отпечатал в памяти картину. Белый свет свит в пуховую, с отростками, нить, тени брызжут во все стороны от перекрёстка. Четыре валуна сторожевыми псами замерли по углам: ровнее ровного, квадратом. Бессчётные искры сияния играют в зависших каплях дождя… Тьма упала и накрыла мир. Гром!

Свистнула стрела. Ул вздрогнул, проморгался и проследил полет: точно в центр диска на дальнем дереве. Древко переломилось, напоследок оставив по себе память — длинный, настороженный гул бронзы.

— Почему? — едва слышно выдохнул Дорн, качнулся и замер у того же дерева, где стоял Ул. — Из-за нас?

— Нет, — почти уверенно мотнул головой Ул.

Он разобрал, как грохочут за стенами замка копыта, как скрипят и лязгают цепи ворот. Скоро всадники примчались к перекрёстку, рассыпались вокруг него и замерли по опушке, обратив испуганно-внимательные лица к перекрестку. Все они были определенно людьми беса и все склонились к конским гривам, прижав правую ладонь к груди. Все боялись и хрипло дышали… По всему видно: бежали бы прочь без оглядки, но знают, и такое бегство не спасёт их от худшего. От того, что заранее каменит наемников ужасом.

Молния, и снова прицельно в середину перекрёстка! Гром. Короткая глухота… Вот утомлённым ушам удаётся разобрать, как от замка грохочет карета. Подъехала. Встала вне круга конных.

Молния! Ветвистая, узорная: синий росчерк разделяется и оплетает камни близ перекрёстка, два соседних. Световой канат натягивается, гудя и пульсируя, он будто притягивает тучу ниже, к самой дороге. Дождь нещадно хлещет, гром непрестанно воет… и на душе тягостно, жутко.

Ул дёрнулся, поймав ощущение движения, вскинул руку, привлек внимание Дорна и указал направление.

Из тьмы в развилке молнии проявилось фигура, все внятнее и ближе. Гром зарокотал порывами, в такт шагов.

Фигура женская, — в какой-то миг осознал Ул. Длинное платье, высокая причёска, блескучие каменья в волосах, на шее, на запястьях изящных рук. Надменная посадка головы. Видно женщину со спины, она замерла в арке молний лицом к замку. Вот оборачивается, чтобы оглядеться… Ул подсек Дорна под колени, уронил лицом в мох и сам упал сверху, накрыв голову руками. Ледяной взгляд прошуршал неуместным среди лета инеем. Зима коснулась стволов на уровне плеч. Порывом пролетел и сгинул запах талой воды… Зима отметила и пересчитала всех встречающих, заморозила стрелка на сосне — и тот, не охнув, камнем рухнул из высокой засады. Тело прокатилось по дороге звонко, дробно — будто и впрямь ледяное.

— Ты доставил голову? Проверил, последний ли уничтожен, как и было рассчитано? — голос женщины прозвенел хрустальными льдинками.

— Полученный у здешних выродков приказ дозволял убить. Но пришлось уничтожить и цель, и сопровождающего человека, не опасного нам, — голос Рэкста глухо доносился из кареты. — Превышение приказа вынудило меня покинуть место казни без задержки. Смерть я учуял. Сомнений нет.

— Тогда почему я не могу вступить в четвертое царство? — голос женщины зазвенел бешенством.

— Возможно, расчет неточен, — дрогнул бес. — Я всегда знаю, убит ли враг. Младенец мертв. Но, полагаю, он не последний такой.

— Почему ты не вышел и говоришь со мной оттуда? Преклони колени перед королевой, — хлыстом ударил приказ.

Стало слышно, как бес, рыча и цепляясь за что попало, выбирается из кареты.

Ул лежал, не дыша — будто он нырнул в реку — и старался стать как можно незаметнее, обратившись целиком в слух. У беса неровные шаги — спотыкающиеся, короткие. Он опирается на палку или клинок…

— Ранен? Ты? — презрительно звякнул женский голос.

— Проявил неосторожность. Ранен древним клинком, одним из тех, что выковали атлы, — выдавил бес. — Нет, не надо… Признаю, я пытался умолчать о худшем. В ране я ощутил помимо стали… я ощутил свет и горячую боль.

— Значит, голову не отрезал. Врата не распечатал. Явился и лгал, — голос женщины прошелестел змеиной чешуёй. — Устал от города, тварь лесная? Кто ты такой, чтобы скулить? Ты вытянул свою судьбу по собственной воле. Чью бы ошибку мы не выявили теперь, исправлять её предстоит тебе. Принеси голову последнего. До того не смей и думать о поиске того, что тебе важно.

Шаги, отдаваясь громом, удалились, стихли. Изморозь сдалась лету, стекла холодными каплями по сосновой коре. Голубоватые сполохи пульсирующего ствола молний угасли.

Истошно заорал кто-то из наемников. Очнувшись от окаменения, он хлестнул скакуна и умчался, не разбирая дороги. Зарычал бес. Он хромал, клацал ножнами по камням. Теперь на слух понятно: бес, определённо, опирался именно на оружие…

Ул позволил себе долгий, медленный вдох, ощутил запах грозы и леса — будто из смерти вернулся в родной мир. От мха и до крон, просторно и мощно, прокатился тоскливый, замогильный вой… Шарахнулись, хрипя отчаянием, кони, вмиг взбесились. Карета с грохотом опрокинулась, её и такую, лежащую на боку, уволокла истошно ржущая шестёрка упряжных. Вой повторился, жутче и безнадёжнее прежнего.

Ул разогнулся, обнял холодный ствол, прижался щекой к сосне, и, перемогая страх, стал смотреть, как катается по траве бес, корчится, заходится тоскливым стоном. Рэкст рычит, скалится, рвет ворот от шеи — будто удушен, будто нет ему спасения.

— Ты, оказывается, не слуга, — впервые испытав укол чего-то, похожего на сострадание, прошептал Ул. — Ты вещь… врага. Значит, сам ты не враг? Разве виновен хоть в чем клинок Дорна? Он оружие, как и ты. Но ему не больно, в отличие от тебя.

Бес затих, сник на траве у обочины. Он долго оставался неподвижным. Наконец, встал, опираясь на костыль ножен. Осмотрелся, закинул голову, подставив лицо дождю. Вслушался в грозу, повёл плечами, по-звериному встряхнулся — и заковылял к замку.

Перекрёсток опустел. Ул готов был поклясться чем угодно, даже и жизнью, что никто не сунется сюда до окончания грозы. Он понял верность своих догадок, когда понесли кони. Когда ледяное внимание женщины нашло стрелка, обрушило с высокого помоста. И оставило лежать на камнях осколками тела. В один беглый взгляд, лишь заподозрив намёк на угрозу, загадочная и жуткая гостья не просто заморозила человека, но превратила его в хрупкий, мёртвый лёд…

— Бывают бесы и пострашнее… нашего, — хрипло выдавил Дорн, сел и осмотрел больную руку. На мокрых насквозь тряпицах проступило тёмное пятно. — Опять шов вскрылся. Надо же, обычно на мне зарастает за день-два.

— Не шов, там вызрел нарыв. Сейчас гной сошёл, хорошо, — сразу решил Ул. — Эй, давай ближе глянем. Пошли?

— Куда?

— Хочу встать на перекрёстке и заглянуть в арку врат.

— Там нет врат! — Дорн с подозрением покосился на приятеля. — Заберём коней, пора делать ноги.

— Все разбежались. Гроза растёт, а не идёт на убыль. Случай особый, понимаешь? Не могу я просто уйти. Если ты против, гляну один. Подожди, я быстро.

— В тебе есть хоть капля здоровой осторожности? — улыбнулся Дорн, встал и поправил ножны. — Лофр мне раз сто повторял такое… Сегодня я узнал ответ, ледяная баба умеет выдавить страх. Из меня, да. Тебе мало её голоса и ошмётков человечьего мяса, вымороженных одним взглядом?

— Мало, — упрямо сощурился Ул. — Не могу уйти, веря, что ей принадлежит всё. Не могу, потому что никто в целом мире не ответит, как с ней справиться. Не желаю бояться неведомого: сейчас, завтра, всегда. Я так устроен. Вижу страшное — иду и смотрю внимательнее. Часто первый страх оказывается ошибкой. Но тайна, выросшая из него, так запутывает и запугивает, что совсем лишает сил. Нельзя уходить!

— Дурак крайний, — Дорн припомнил подходящие слова Лофра.

Он крепко вцепился в плечо друга и шагнул первым, хотя в лице не было ни кровинки, а ноги заплетались. Дорн и Ул, не сговариваясь, плотнее сомкнули локти, шаг за шагом — всё плотнее…

Молния вросла в середину перекрёстка, толстая, как дубовый ствол. Крона синих сполохов раскрылась и стала медленно угасать. Ул всхлипнул, но сделал ещё шаг. Гром изнутри взорвал тело болью и истошным страхом. Ул ощущал локоть Дорна и понимал: один бы он не шагнул на перекресток. Где-то тут пролегает предел его сумасбродства. Но вдвоём можно одолеть и такую границу…

Камни жгли пятки сквозь обувь, кололи иглами. Судороги сводили тело, прошивали насквозь. Дорн вскинул руку, заслоняя лицо. Над всеми четырьмя камнями вне перекрёстка встали отсветы, обозначив «дверные проемы» врат.

— Выбирай, — невесть с чего предложил Ул.

Дорн, совсем как недавно бес, втянул запахи грозы трепещущими ноздрями, делаясь немного зверем. Он оскалился, прищурил желтеющие глаза. Пальцы Дорна напряглись тигриной лапой, ладонь метнулась… и уверенно указала в тёмный проем меж двух камней. Ул охнул, когда по щеке наотмашь ударил знакомый ветер. Он был мокрый, тяжёлый — он не погладил, а влепил оплеуху! Ветер добавил и подзатыльник: мол, или убирайся, или шагни туда, куда велит рука друга. Нельзя сомневаться!

Ул, не отдавая себе отчёта, нагнулся, нащупал высокую травинку, вырвал у самой земли и бережно зажал в пальцах. Как бес недавно, он запрокинул голову и подставил лицо дождю. Тёмная вода стекала слезами, смывала страхи и сомнения. В непостижимой высоте зародилась ослепительная вспышка. Молния нацелилась в сердце, но сломалась, распалась над головой, впилась расщепленными концами в два камня. Молния натянула гудящую арку врат. Ул на ощупь вцепился в руку-лапу Дорна, впитал указанные нобом направление и удаление, то и второе казалось важным.

Врата лопнули на две створки, раскрылись во тьму. Шаг вперёд, ещё шаг. Оказавшись точно в контуре молний, Ул полуобернулся, выпустил травинку из пальцев. Стебель повис в воздухе. Указательный палец, послушный невесть откуда пришедшей подсказке, тронул метёлку соцветия, вынудив его качаться — туда-сюда, снова и снова…

Ещё шаг… Вес пропал, в спину ударил грохот, будто камнепад завалил лаз. Так и есть: врата пропали, закрылись, толкнули Ула и Дорна вперёд, в неведомое, вопреки запоздалым сомнениям и проснувшейся осторожности.

Бес. Снова замок у водораздела

Управляющий имениями и золотом багряного беса стоял на коленях, убито смотрел в пол и молчал. Так продолжалось уже давно.

Рэкст успел бегло прочесть верхнюю из недавно доставленных древних рукописей — с юга, из-за моря, единственный уцелевший образец, не подлежащий оценке в золоте… Бес отложил книгу и глубоко вздохнул. С отвращением покосился на окно. Гроза бушевала, молнии били и били в перекресток, бесконечное число раз указуя начальный камень пути, ведущего куда угодно… Пути, недоступного рабу! Увы, он направлен сюда, он вынужден и обязан исполнять волю королевы. Он пребывает в этом мире, столовом для четвертого царства — мира атлов, которых нет давным-давно. Их нет! Память о них истлела… Но войти в их дом без приглашения все так же невозможно. Даже для королевы.

Сюда смогли проникнуть лишь трое бессмертных, по одному от первого, второго и третьего царств. Все они прежде знали лично и близко хотя бы кого-то из атлов и числили его в друзьях. Скорее всего, они и допущены по старой памяти.

Рэкст нащупал льняное полотенце и набросил на голову, наконец отметив: с волос течет, того и гляди, книга замокнет. Он усмехнулся, тронул свежий шрам у левого плеча. Рана заросла, а боль ещё свежа. Не тело болит: душа. Если бы ударил атл, так бы и полагалось. Только нет их, атлов, нет и не будет. Иссякла порода бессмертных в четвёртом царстве, где всем дано право однажды уйти… Право это или долг? Кажется, Рэкст не знал ответ и тогда, когда его память была при нем, неповрежденная. Он чует это. А чутье зверя не врет. Никогда.

Бес отодвинул книгу, вытер капли со стола и мельком глянул на слугу. Тот по-прежнему не шевелился. Ждал. Можно счесть это вежливостью. Если не знать в точности: нет, не она. Расчёт и упрямство. То и другое вместе, оказывается, сильнее страха. Даже интересно!

— Ты сказочно богат, бывший мелкий вор. Ты ужился с черным и ещё не проклят им, — поморщившись, отметил Рэкст. Взял вторую книгу. — Ты оказался способен вести дела с людишками канцлера и князя этой страны и дюжины иных, где у меня особенно много интересов. Тебе даже не приходится воровать, ведь сами несут золото, признавая твою власть и свою слабость. Разве не такой жизни ты желал, придя ко мне? Разе не ты мечтал о месте в свите?

— Вы правы во всем, — тихо согласился управляющий, по-прежнему глядя в пол.

— И что, не страшно?

— Страшно. Очень. Я трижды пробовал прийти, но не смел. Теперь всё же решился. Будь что будет. Мне и так страшно, и смолчать нет сил. Простите.

— Ты был удобным. Боялся воровать и огораживал своё и моё, не смешивал дела и личное. Не заводил интриг, прилежно вёл книги учета. Сторонился забав и заданий свиты.

— Я благодарен. Вы по-своему берегли меня. Я всё понимаю. Простите.

— На чем ты сломался?

— Простите. Думаю, я не сломался, а переполнился. Когда стало через край… я в этом захлебнулся. Если вы настаиваете на указании момента… Думаю, я принял решение, когда черный просил у вас того мальчика, брата убитого младенца полной крови… Вы не вписали имя ребенка в открытый лист и устроили всё так, что черный с ним разминулся. Мне вдруг показалось, что даже вам…

— Вот это зря, — усмехнулся бес. — Я не человек. Я половинка вервра, утратившая звериный лик, порванная надвое. Вервры, да будет тебе известно, это бессмерть третьего царства. Вервром я был, покуда не вытянул карту палача и не начал служить королеве, как часть иерархии бессмерти. Теперь я помню немногое о себе прежнем. Я был хищником. Крупным хищником… такие не питаются падалью и редко рвут детенышей. Ты принял за жалость то, что стоит назвать способом поддержания самоуважения. Мальчик вырастет, захочет отомстить… тогда мы встретимся. Это менее скучно, чем удавить младенца.

— Я видел, как живёт черный, — вымолвил управляющий. — Я был рядом так долго, что мне стало неинтересно всё, что интересно ему. Золото, страх и власть. Простите.

— Заладил.

— Вы иной. Вам нужны свобода, враг и… я точно не знаю. Не смею расстраивать вас. Определенно, вам не нужна стая. То есть простите, свита. Я был при вас и при чёрном. Я постепенно начал замечать. Думать. Больше не могу строить стены и огораживать. Живу в клетке. Задыхаюсь. Не сплю. Не чую вкуса, — слуга сжал кулаки, унял дрожь. — Убейте или отпустите. То и другое во благо, то и другое приму с благодарностью.

Рэкст подошёл к окну и стал наблюдать, как в каменном дворе замка, под проливным дождем, дерутся на саблях двое. Рыча, они грызутся, как сытые псы… напоказ, за хозяйское внимание. Сразу заметили движение в щели штор — и бой обрел полноту азарта.

Клинки полыхают синевой молний, оскаленные лица рисуются во вспышках грозы звериными масками. Голый по пояс здоровяк с окровавленным предплечьем теснит тощего, вертлявого противника. Тот покачивается змеей, уходит от всякого выпада и отвечает в полсилы. Косится на окно покоев беса. Ждет знака: можно ли уродовать новичка? Ведь слаб и должен знать свое место.

Бес отвернулся и снова занялся книгами.

— Как ты думал уйти?

— Как пришел. Вы правы, я посредственный боец, но и такой не пропаду, если не полезу в гущу драки, — заторопился управляющий. — Лесником буду или выстрою постоялый двор, а пока что…

— Ты дурнее, чем я думал. По крови не ноб, — бес принюхался и фыркнул. Снова глянул на тяжелую тучу, прошитую синими жилами молний. — Я был бы зол в любой иной день. Убирайся. Увижу — зарежу. Учую… вдруг да пущу по следу своё зверьё? Зависит от настроения.

— Вы очень добры, — всё так же глядя в пол, выдавил управляющий.

— Он не проклянёт тебя. Он будет очень занят теперь и… хотя, не твое дело.

— Если бы я умел желать чего-то, не проклинать, а просто желать, — смутился управляющий, склоняясь ниже, — я бы сказал: пусть и вас отпустят. Прощайте, хозяин.

Бес поморщился, наблюдая, как бывший управляющий торопливо покидает зал, часто кланяясь и глядя в пол, только в пол.

Из-за шторы шагнул ближний, кивнул и занял кресло, когда бес позволил ему приглашающим жестом.

— Хэйд скогтил его год назад, — прошелестел ближний. Поморщился, копируя привычку беса. — Совесть и всё такое… а ещё титул для его сводного брата и помилование для отца, вороватого и небрежного по старости. Убрать его теперь или погодя?

— Ты слышал, — ласково улыбнулся бес, и во взгляде возник оттенок раздраженной желтизны. — Если увижу или учую. Разве я лгал? Или ты сам принимаешь решения?

— Я слышал. Простите. Но почему?

— Он удачно выбрал день.

— И… всё? Он предал вас, он лгал вам, он…

— Он человечишка, как и ты. Как все вы. Он ещё и воровал у меня, — промурлыкал бес, приходя в куда лучшее настроение. — Так мило и старомодно прикапывал золото в лесу. По мнению людишек, он достоин кары… Но вот вопрос: ты посмел бы просить меня о том, о чем попросил он?

Бес обернулся, нагнулся вперед и взглянул на ближнего в упор, не мигая. И смотрел, пока тот посинел, дергаясь в непроизвольном спазме. Дышать ближний не мог. И медленно, обреченно погибал… пока бес не отвел взгляд.

Рэкст негромко рассмеялся.

Глава 5. Мир, утративший цвет

«Туча прогибает горизонт, обещая дождь — благословение для сохнущего южного поля, еще не готового разродиться спелым зерном.

Туча надвигается стремительно, оборачиваясь проклятием. Эта туча — саранча. Безнадежно искать спасение… Разве вот — случай будет добр сверх меры и задержит в гостевом доме ноба золотой крови. Случай наделит того ноба избытком благодарности за некую услугу, оказанную ему селянами. И выйдет ноб, и встанет лицом к проклятию и преодолеет тьму.

Но таковы мечты и сказки. В яви ноб-спаситель недосягаем. Он давно разменял золото сердца на монеты или оказался погребен под градом ударов судьбы, надорвался, бессильный отвести все беды…

Я был свидетелем нашествия. Молил о чуде истово и страстно, в едином порыве с каждым, способным выдохнуть отчаянную просьбу и надеяться на её исполнение. Я видел годовалых младенцев, сознающих беду, и стариков на смертном одре, ещё способных отчаяться, даже в последний свой миг…

Туча омрачила горизонт тенью рока. Туча шелестела мириадами крыльев, заполоняя простор небес и заглушая мольбы и просьбы людей. Что ей слезы пахаря, что ей стоны всей его семьи, обреченной встретить зиму на чёрном, мертвом поле, ставшем до срока — погостом. Туча уже рядом, она вал смерти, молох, истирающий мироздание — в бесплодную пыль…

Я был там, тщетно искал в душе хоть крупицу золота, будучи лишь слабым отпрыском синей ветви. Отчаяние людей обратило их гнев против меня, никчемного. Они бросали камни, отвернувшись от смертоносного вала. Они проклинали. Я стоял беззащитный под градом их гнева, и тьма поглотила меня…

Мы — нобы, соль и суть этого мира. Мы наделены силой, которую сами плохо осознаем. Мы используем её для интриг, забав и даже мести. Нас надо ставить под град камней, чтобы хоть тогда мы поняли, что бездействуя, вредим более саранчи.

Меня, израненного, вывезли из мертвых земель воины, присланные усмирить голодный бунт… Да, правитель моей родной страны именно так помог селянам: вырезал уцелевших, исключив распространение паники и слухов, избавившись от бездомных голодранцев, коих нечем кормить в зиму…

Я поднялся после болезни, но никогда уже не разогнулся. Говорят, все дело в ударе камня по спине. Глупости. Мне отбили душу. Жить стало невыносимо стыдно.

Зачем мир истратил на меня, никчемного, чудо спасения от смерти и поскупился на более важное, насущное — для селян?

Где были золотые нобы моей родины? В том самом дворце, куда и меня позвали, оценив дар начертания узоров…

В чёрную, хищную зиму я покинул родину. Я странник, томимый тяжким долгом. Меня гложет и гонит вопрос: где надобен мой дар? Для чего уцелел колосок судьбы на поле, выеденном до корней? Кому я могу подарить чудо? Ведь, если я не стану искать, пропадет оно, развеется пылью… и чья-то судьба не сбудется по моей вине».

Ан Тэмон Зан, книга без переплета

Под пальцами твёрдое, обжигающе холодное. Камень? Сталь? Смола? Оно шершавое, в нём есть мелкие включения, и они, вроде бы, похожи на камешки. Будто вплавлены… Все же — в застывшую смолу, верна догадка? Нет сил понять. Голова расколота грохотом, исчерпавшим возможности думать, смотреть, чувствовать тело.

С сиплым стоном легкие ухватили первый клок воздуха, жадно испробовали — и отозвались болью. Стылый, отвратительно едкий, лишённый всего знакомого и привычного… воздух ли это?

Ул закашлялся. Против воли он вдыхал снова и снова, давился рвотой, едва перемогал страх. Время шло, голова понемногу прояснялась. Теперь, когда сделанного не вернуть, собственное навязчивое желание войти во врата прорезало память ударом ножа — и стыдом. Как он мог? Что на него нашло? Зачем потащил с собой Дорна? Куда потащил?

— Дорн, — позвал Ул и чуть успокоился, разобрав движение рядом.

Пришлось снова и снова сглатывать едкую желчь, рвущуюся из живота в горло. Полегчало? Вроде бы… Ул сел, огляделся и замер, поражённый. Чего бы он ни ждал, такого не мог представить! Широкая улица, ровная от края до края, словно отлита из жидкого камня и застыла так. По бокам дома. Огромные, они теряются в холодном тумане. Окна все одинаковые, вроде слепых бельм. Темные, некоторые выдавлены — и щерятся осколками. Улица тянется в обе стороны. Вдали, слева и справа, её пересекают такие же полосы застывшего камня, зажатые плечами угрюмых домов. Город ужасающе правильно построен, всё в нем расчерчено без искривлений и изгибов. Непонятный, сложный город — и какой-то убогий… ущербный.

— Не хочу рисовать такой город, — признал Ул. Он поморщился, втянул ноздрями мерзкий туман. — И по крышам тут не побегаешь, пожалуй.

Пахло гнилью, людскими нечистотами и едкостью горелого. Ещё слабо, намёком, слышался дух зимы — мёрзлый туман, прелый лист. Но зимы было исчезающе мало. Ул снова огляделся, прислушался. Нагнулся, встряхнул за плечо Дорна. Услышал стон, затем внятное ругательство… и успокоился за ноба.

— Как ты выбирал путь? — спросил Ул, желая снять с себя часть вины за глупость.

— Следующий раз, как увижу у тебя в глазах бешеное любопытство, пройдусь клинком по шее, пока не поздно, — со всхлипами давясь воздухом, пригрозил Дорн. Сел, огляделся. — Придурок крайний, где мы? Где врата?

— Нету, — виновато выдавил Ул. — Если всё дело в грозах и перекрёстках, то, понимаешь ли…

— То здесь зима. До весны гроз не случится. Значит, покуда нам нет дороги домой, а после как получится, — приговорил Дорн. — Сколько дней осталось, чтобы доставить прошение в Тосэн?

— Ох…

— Поздно быть умным и добрым другом. Я не лучше тебя, не сопи. Как принюхался, так пропал, — покривился Дорн. — Не знаю, что я учуял. Мой зверь… он вправду белый тигр. Пусть его и пробудил бес, но я не могу теперь не слышать его присутствия. Тигр жаждал попасть сюда. Именно он. — Дорн рывком встал, огляделся, принюхиваясь и чихая от едкости воздуха. — Тигр учуял: тут беда и встреча. Запах крови, страха и ещё…

Дорн оборвал себя и зажмурился, тронул рукоять сабли, вслушиваясь в ночь чужого города. Очень далеко, вовсе невесть где — пойди пойми, как отдаются звуки в лабиринте огромных домов — разносился вой. Он звучал однообразно, многократно повторялся. Дорн ткнул пальцем в сторону звука. Ул встал и безропотно побрёл следом за другом. Тот всё ускорял шаги, от перекрёстка сорвался в бег. В огромном городе было невесть сколько людей, Ул понимал это умом и ощущал чем-то… кожей? Но улицы оставались пусты, эхо шагов и дыхания отдавалось гулко, опасно. Никто не выглядывал в окна, не любопытствовал.

— Страхом несёт отовсюду, — рыкнул Дорн.

В его движениях, в повадке проявлялся зверь, но теперь Ул не ощущал угрозы во втором, незримом взгляду, облике друга. Хотя не таком уж незримом. Искоса отслеживая тень Дорна, Ул замечал в ней, огромной и гибкой, больше звериного, чем человечьего.

Вой постепенно приближался, иногда смещаясь левее или правее. Он оставался надоедливо-однообразным. Живые создания не способны подавать голос, не меняя выражения и не обрывая звук.

— Ты однажды сболтнул о других мирах, — отметил Дорн на бегу. — Верю, мы не дома. Совсем не дома! Но мой зверь тут… вроде не чужой. Его пугает вой, будто на нас охота. Или на таких же. Не отставай! Пахнет кровью.

Ул смирился с тем, что вдруг сделался медлительнее друга. Что запахов не чует и бежит след в след, не понимая ровно ничего. Он по доброй воле шагнул во врата, ведь так? Он ещё на перекрёстке ощутил острое любопытство. Жажда раскрытия тайны вытеснила страх… Ул сделал выбор, на миг забыв даже о Лии и её прошении… Значит, или он пацан и дурак, или ветер не зря влепил подзатыльник, толкая к отчаянному шагу.

— Там! — рыкнул Дорн и потянул из ножен клинок.

Он мчался огромными прыжками, приближаясь к очередному перекрёстку, пустому, как все прочие в чужом городе. Ул насторожился, заметил чего-то вроде молнии, росчерк мелькнул на пересекающей улице. Близ перекрестка прогрохотало, дрожь отдалась в ногах. В лицо хлестнуло пылью и мелким крошевом, обдало остро-кислой гарью. Отчаянно взвыл живой — и голос оборвался писком. Стало тихо. Только прыжки Дорна будоражили эхо. Ул вдруг испугался, осознав: зверь-Дорн примитивнее человека-Дорна, зверь рвется к цели, не рассуждая и не опасаясь! Пришлось наддать, через боль и усталость дотянуться в рывке до шеи Дорна, дернуть за ворот. Подсечь друга под колени, обрушить спиной на дорогу, выбить дыхание.

До перекрёстка оставалось шагов десять. Набравшие скорость тела ехали рядом, не останавливаясь. Куртки истирались о шершавый сплавленный камень. Фамильный клинок Дорна визжал, острием крошил бортик сбоку от дороги… Всё, тишина. Ул крепче вцепился в плечи Дорна, налёг сверху, пробуя удержать друга от рывка и прыжка.

— Не лезь в драку. Очнись, мы ничего не знаем об их мире. Твоё дело не умереть, а разобраться. Осади зверя, он разрезвился.

— Прочь, — прорычал Дорн. Дёрнулся и расслабился. Шепнул тише, обычным голосом. — Всё, я услышал. Взял его за шкирку. Погоди… погоди… прячься!

Дорн метнулся к щели меж домов и забился в тень, под огромный железный бак. По запаху сразу сделалось понятно: внутри старый мусор, выдержанный до заплесневения. Ул поморщился, но лёг рядом с Дорном. Он дышал осторожно и негромко, наблюдая через щель под баком, как перекрёсток полыхает мёртвым белым светом.

Вот рычит и ползёт неживое чудище, набитое людьми. Без лошадей или иной понятной тяги, но это — карета, — понял Ул. Она некрасивая, как всё в здешнем мире: похожа на прямоугольный ящик с узкими бойницами. Зато движется ровно, неустанно. Заняла перекресток… остановилась. В улицу, где Дорн только что рычал и рвался затеять ссору, влетели крупные неживые пчелы, жужжа и подвывая, они заметались, шаря лучами белого света и искря… Улетели дальше. Новый прямоугольный ящик на колёсах миновал перекрёсток, след в след за первым. Дорн напрягся, вглядываясь.

— От него и пахнет кровью, — шепнул он. — Мне туда.

— Погоди, лучше быть снаружи такой кареты, чем внутри, — сразу решил Ул. Он сел, откинулся на стену, предлагая не спешить, и принялся забивать голову друга глупостями, охолаживая его рвение. — Кстати, ты спрашивал про имя. Учитывая, как далеко нас занесло из-за моего дурного любопытства… Я не знаю кровных родителей. Мама Ула нашла меня в реке, я зовусь по её имени, Ул. Всегда знал, что выберу годного человека и он даст мне личное имя. Я втравил тебя невесть во что, а ты не прирезал меня. Ты добрейший ноб, хэш Боув. Мы настолько дружны, что впору просить об одолжении.

— Память что надо, я один раз назвал род отца, ты не забыл, — рассмеялся Дорн. Посерьёзнел и тоже сел. — Что за мир… у них вовсе нет травы и деревьев? Пахнет гнусно. Неживому дана власть, а живые попрятались.

— Пожалуй, та ледяная королева ходит сюда, как к себе домой. На ней вина, или я выдумываю? К нам она не умеет пройти, — задумался Ул. — Она приказала убивать детей, и бес охотится. Пока особенные дети живы, врата заперты для мерзкой бессмерти.

— Бес не сказал внятного о погибших.

— Младенцы полной крови, — предположил Ул. — Он зарезал такую девочку, я видел. Ладно, мы пересидели и поостыли. Нас не заметили, пора думать и двигаться.

— Пошли, — согласился Дорн. Вздохнул и признал: — Меня всё время… тянет? Я здесь иной, очнулся на их гладкой дороге и стал таков. Чую запахи, ночью зрячий, сила играет. Но, чем дольше молчу, тем сильнее хочу зарычать. Страшноватое место.

Дорн нехотя загнал клинок в ножны, выбрался на улицу и долго стряхивал с куртки несуществующий мусор, ведь убрать запах помойки он не мог.

— Пошли, — наконец, предложил он.

Следовать за ревущими повозками, пропустив их вперед, оказалось удобно. Повозки часто останавливались, дозорные пчелы проверяли поперечные улицы, их ждали. Когда порядок происходящего сделался ясен, стало даже скучно. Ул и Дорн теперь легко позволяли повозкам вырваться вперед и знали: они нагонят странную охоту возле очередного перекрёстка, где будут выпущены пчёлы.

Дорн снова и снова принюхивался, рассказывал о людях в повозках всё новые подробности. Их три десятка. Пятеро ранены, сильно — их можно не учитывать как бойцов. Двое управляют повозками, сосредоточены только на этом, их тоже можно не учитывать. Прочие сидят в тесноте, устали. Они плохо слышат ночь и совсем слабо её видят, но неживое им в помощь. Вторая повозка внутри содержит лишь трёх живых. Один еле дышит, от него пахнет не так, как от прочих. Два — обычные люди, и оба непрерывно, остро потеют от страха…

— Летунов всего десять, — задумался Ул. Похлопал по кошелю. — Как думаешь, шкура пчёл пробьётся монеткой? Если я постараюсь.

— Кто знает, что пробьётся, если ты постараешься, — сделав ударение на выбранном слове, хмыкнул Дорн.

Он добыл клинок из ножен и опустил буднично, без свиста и резкого выдоха. Стенка мусорного бака поддалась. Хотя вроде — железная. Ноб презрительно шепнул: «Как масло». Сместился, примерился к углу дома — и так же запросто вспорол стену. Тронул пальцем пролом.

— Тут что, из бумаги строят?

— Значит, летунов беру на себя, — пообещал Ул. — Помни, у здешних есть оружие вроде стрел, бьёт издали. Тогда, ты полез было на перекрёсток, как раз…

— Видел. Буду держать своего зверя за шкирку. Ни злости, ни азарта. Обещаю.

— Мы — два крайних дурака, мы не просто так встретились, чтимый ноб, — покаянно вздохнул Ул. — Пора?

— Куда после бежать и прятаться, вот вопрос, — Дорн втянул ноздрями и надолго замер. — Вроде, там чую лес… или хотя бы окраину города. Довольно далеко.

— Ты уверен, что вообще надо лезть в их дела, а? — насторожился Ул.

— Чую кровь, и скоро станет хуже, как бы не смерть, — задумался Дорн. — Кажется, из-за этой крови я шагнул во врата. Хотел за шкирку утащить тебя с перекрёстка, я не так глуп… но я принюхался, и стало поздно для ума. Пришёл — буду рубить.

— Ты не теоретик, Лофр порадуется… если вернёмся. Пробегу соседней дорогой, через тот перекрёсток. Выманю летунов, люди станут смотреть в мою сторону. Удачи.

Летуны заметили Ула, едва он метнул первую монетку. Шкура пчелы хрустнула под ударом монетки, брызнула осколками. Жужжание усилилось, но почти сразу резко оборвалось. Пчела косо спикировала, врезалась в окно третьего яруса дома. Звонко зашлёпали по стенам осколки: окно раскрошилось на крошечные кристаллики с ноготь каждый.

Прочие пчёлы появились почти мгновенно. Ул метнул вторую монетку, едва уворачиваясь от серебристых росчерков местных стрел, не имеющих ни древка, ни оперения. Когда он сбил третьего летуна, выяснил новое о вооружении пчел: теперь они кучно сыпали стеклянными иглами с ядом, метали крохотные молнии. А затем появились ещё и шарики, при касании с твёрдым они взрывались облаком осколков.

Прикончив седьмого летуна, Ул осознал: он хромает, плечо мокрое от крови, возле шеи игла, мышцы сводит судорогой. Двигаться и целиться — трудно.

Последнюю пчелу едва удалось разбить. Ул рухнул на колени, не ведая, попал ли монеткой и отчего стало тихо: летун упал — или слух отказывает…

Ул сник на колени, сжался в комок. Он хрипло дышал, ощущая лбом холод дороги, и терпел нахлынувшую смертную усталость. Донимала боль в плече и спине, бок был теплым и мокрым… Зрение отказало, зато слух постепенно обострился. В повозках поодаль стонали, охали. Чавкала кровь. Никто не прыгал наружу, не бежал добивать лежащего посреди улицы Ула.

— Жди, — не повышая голоса, велел Дорн.

Ул расслабился и запретил себе тратить силы на настороженность. Скоро расслышались шаги. Ула подхватили, закинули на плечо… Дорога закачалась перед тусклым взором, вызывая тошноту.

— Нас довезут, — в самое ухо выговорил Дорн. — Я теперь знаю, как с ними разговаривать. Трусливый народец, с ножом у горла предают своих, не задумываясь… Все при оружии и ни одного из них я не готов счесть алым. Так себе шваль, наемники. Лежи, отдыхай. Ты прыткий. Не я сказал, Чиа. Он отдохнёт и поможет тебе понимать их наречие, как помог мне.

Дорога пропала, обрезанная порогом повозки. Ул отметил, что его бережно усаживают в кресло. Мягко, приятно… Ул окончательно расслабился, закрыл глаза. По руке скользнули невесомые пальцы, как щекотка. Кресло и вся повозка задрожали часто, непрестанно — и возникло ощущение движения, отчего головокружение усилилось.

Легкие пальцы тронули плечо, щеку. Короткая боль ужалила шею. Опять пальцы пробежали по руке. Улу почудилось, что запястье деликатно прикусили — так щенки играют, не желая навредить, но требуя внимания. Обморок накрыл и схлынул, короткий, как тень облака, влекомого резвым ветром. Стало теплее. Теперь Ул слышал, как Дорн уродует слова чужого наречия. Понимал их, пусть и с напряжением.

— Нас преследуют?

— Да. Но далеко.

— У вас война? Зачем довели его до истощения? Как можно? — Дорн возмущённо фыркнул. — Не стучи зубами, трус.

— Это не человек, мы зовем таких варами. Объявлен в розыск соплеменниками. Мы отлавливаем и отдаём варов тем, кто умеет их контролировать. У нас договор… межправительственный, — пояснил дрожащий голос. — Вары не подпадают под закон о гражданстве. У них нет прав. Истощение вару не опасно, он живучий.

— Гнилушка, — Дорн отвесил подзатыльник, стравливая гнев и, как понял Ул, изо всех сил держа своего зверя за шкирку… — Чиа, нас не поймают за городом? Может, лучше спрятаться здесь?

— Лес всегда лучше, — шепнул голос, похожий на шелест травы. — Люди стали ловить нас очень хитро. Но лес — это лес. Мне бы поесть… немного. Мне бы дикой травы, вдохнуть запах.

Дорн — слышно по шороху — расстегнул куртку, виновато засопел. Выложил на пол два пучка крапивы. Оказывается, так старался собирать, что не смог выбросить…

— Годится?

— Лучше, чем можно мечтать, росло на чистой воде, на вольной земле, — восхитился шепчущий голосок. — Не мой мир. Здесь люди отравили лес и воду, особенно близ городов. Дикие травы, настоящие дикие травы… счастье. Семь веков не получалось даже дотронуться… свежие. Помнят солнце. Помнят дождь. Летний дождь.

Ул сглотнул и рывком сел. Мир попытался лечь на бок, но Ул переупрямил, мотая головой и часто, глубоко дыша. Тьма перед глазами постепенно проредилась. Проявилось нутро повозки. Оказывается, она просторная, пол ровный, окна велики, на три четверти прикрыты снаружи сдвижными щитами-створками. Вдоль стен — кресла. В двух увязаны бессознательные люди, сильно потрёпанные вспышкой нобского гнева. Одежда на людях незнакомая. Черты лиц чуть странноваты, кожа смуглая, золотистая. Волосы черные с отливом в красноту. Все это не важно… Ул сморгнул и поводил больной головой, пока не обнаружил взглядом искомое.

Вар тощий до невесомости. Сам Ул был, наверное, таков, когда его мама нашла — сенокосец… Кожа у вара светлая, глаза крупные, чуть косо разрезаны, цвет дивный, медовый в карий и штрихи во все стороны от зрачка — зелёные, отчаянно, весенне-зелёные лучики. Волосы прямые, шёлковые, темные.

— Еще раз повтори, — попросил Ул, найдя в памяти то, что потрясло. — Семьсот лет. Вар что, бес? Бессмерть? То есть… как тебя называть?

— Вар — значит, оборотень, — выплюнул возница, как оскорбление. Вдруг взорвался и закричал, не в силах дольше молчать. — Что, полезли помогать, а кому, не знаете? Ах, затравили гадёныша. Он — оборотень! Он жрёт людей. Ему люди ничто, грязь… мы рождаемся, помираем, а он не успевает нас заметить.

— Сок ещё не высох, — блаженно улыбнулся оборотень, нюхая крапиву и успешно пропуская сказанное о себе мимо ушей. Кстати — подвижных по-звериному, едва приметно заострённых сверху. Каре-медовые глаза прищурились. Ровные зубы с хрустом откусили полпучка крапивы и вмиг пережевали. Давясь слюной и сопя, оборотень проглотил траву, как вкуснейшее, редкое лакомство. Облизнулся. — Благодарю.

— Очнитесь, недоумки, он сожрёт вашу печень, — кликушей орал возница. Как раз теперь Ул сообразил, что на местном наречии возница называется водитель, а повозка — машина.

— Я не ем печень и не рву никого, по крайней мере в этом теле, — проглотив крапиву, сообщил оборотень. — Вы кто? Он прав, странно, что полезли спасать. Нас давно, веков двадцать, никто не спасает. Как сгинул драконий мир Лоэн, так и началась последняя охота. Драконы били самыми сильными из нас в смысле боя. Мне всего пятнадцать веков, я не помню мирного времени. Жаль.

— Он не есть печень, — усмехнулся Дорн, буравя взглядом спину водителя.

— Врёт, — приуныл тот. — Знаю я вас, наверняка из общества по защите животных. То пушистых мавков с веток снимаете, то богатеньких дур в шубах поливаете краской, то протестуете, обмотавшись туалетной бумагой. От безделья, покуда ваши родители надрываются на работе… Но отбивать взрослого вара у спецподразделения? Вы понимаете, что сами теперь вне закона? Сдались бы, ему так и так не сбежать.

— Я никогда не сдавался, — возмутился Дорн тоном истинного ноба.

— Я не какой-то там оборотень или вар. Я вервр, вольная бессмерть третьего царства, — добавил Чиа. — Это наш исконный мир, равно с вами, людьми. Мы на вас никогда не охотились, почему вы верите лжи? И ладно бы убивали, но вы отдаете нас туда, где нас превращают в рэкстов. Вы хоть понимаете, что рано или поздно нас вернут сюда, измененных? Рэкстам безразлично, кого убивать. Они сдались, вступили в зал выбора и взяли карту… стали частью иерархии, вытянув судьбу рабов.

— О, как интересно. Рэкст — не имя, а порода, — задумался Ул. — А не зря мы сунулись сюда. Столько нового!

— Стать рэкстом хуже, чем умереть для вольного вервра, — огорчился Чиа. Обхватил руками острые колени и замер, занавесив лицо волосами… Встрепенулся, нащупал второй пук крапивы, схряпал в несколько движений челюстей.

— Последняя улица, там парк, дальше лес, — буркнул водитель. — Могу вывернуть на магистраль. Но, думаю, она уже перекрыта.

— Лжет, но не во всем, — прищурился Дорн, вслушиваясь. — Чиа, можешь идти?

— Еще трава есть? Жаль… Вообще-то, могу. Идти, бежать, обернуться, — широко улыбнулся пацан.

Вскочив, он ветром пронесся по машине, порычал в ухо водителя и звонко расхохотался, слушая ответный визг. Затем вервр скороговоркой спросил о второй аптечке, кивнул, добыл искомое. Не унимаясь, вервр принюхался, огляделся… присмотрел сумку с лямками, сунул внутрь аптечку, похлопал по одежде бессознательных людей, взял всё, что счёл ценным. Отстегнул нож, понюхал лезвие, переломил в пальцах и скривился.

— Разучились делать сталь. Мертвая. И броня так себе.

— Отпустите мальчишку домой, идиоты, — уперся водитель, покосившись на Ула. — Он несовершеннолетний, его не строго накажут. Родители-то ждут. Может, они и не знают, каких сын зверушек защищает.

— Его ждут друзья, — Дорн виновато сник, вспомнив о прошении, лежащем в пещерке близ замка Могуро, почти под копытами стреноженных и брошенных коней…

— Идём, — позвал вервр.

— Врубят тепловые сканеры, — не унялся водитель. — Понимаете? Вас вмиг найдут беспилотники, в лесу — особенно. Отправьте пацана домой, я никому не скажу, что он был здесь. Не стану описывать внешность.

— Нам пора, — решил Дорн.

— Ты вырезал спецгруппу в головном броневике, — тише и злее добавил водитель. — Не марай парня в крови.

— Наемники не сдохнут, я был вежлив, — отмахнулся Дорн. — Даже рук не отрезал. Ну, если ваши сами не лезли под саблю, впав в слепой ужас. Тоже мне, под… разделение.

Дорн первым спрыгнул в траву, дождался спутников. Машина остановилась на опушке странного леса, стволы все располагались ровными редкими линиями. Дорн кивнул водителю на прощание, буркнул «благодарю» — мол, ты ведь довез, даже беспокоился об Уле — пусть и наговорил невесть что…

Чиа, шагнув было к опушке, вернулся и снова заглянул в машину.

— Кто объявляет нас преступниками? С кем договор? Они люди?

— Они официально вступили с нами в контакт лет сто назад, — нехотя пояснил водитель. — Как давно правительства знали о них неофициально, не мое дело. Они не с нашей планеты. Но, вроде, люди. Я видел их посла, когда наши стояли в кольце оцепления. Обычный человек, только волосы… Он вроде вашего пацана, сероватый.

— Ты сказал: вары, преступники. Почему? — не унялся Чиа.

— Вы убийцы, — пожал плечами водитель. — Вы воевали на планете посла, как звери. И у нас тоже. Я видел съёмку. Все видели!

— Понятно. Ну, желаю выжить, — криво усмехнулся вервр. — Те, кто станет вас допрашивать… вы понимаете, что им удобнее молчаливый труп, чем болтливый свидетель? Скажите, что не поняли речь и даже лучше: были без сознания. Могу слегка укусить. За шею, они поверят.

Водитель пожелтел от ужаса. Вервр метнулся и исполнил намерение, так быстро, что человек не успел уклониться, сразу сник.

— Никого не позовёт, ничего не вспомнит, — пообещал вервр. Пропустил через пальцы свои длинные волосы, почесал затылок. — Тепловые сканеры. Надо же, прошлый раз они не сработали на меня. Новые, значит. Придется вас тоже… покусать.

Вервр сморщил нос и подмигнул Улу, широко растопырив уши — вроде извиняется он, но иного решения не находит. Ул протянул руку. Проследил, как зубы оставляют след возле локтя. Не до крови, даже не понять, в чем смысл ритуала.

— Станете для сканеров очень холодными, им не хватит чувствительности различить вас, — пояснил вервр, трогая зубами запястье Дорна. — Долго так идти нельзя, замерзнете и заснете. Но вы сильные, часа два продержитесь без вреда здоровью. Так и так от пуль хуже. Ну и лазер, да… и прочее разное. Разрывные, сонные, шоковые заряды.

Вервр вздохнул и заспешил к лесу, без видимого усилия вскинув на спину мешок. Он бежал первым, редко оглядывался, но держал темп, близкий для Ула к пределу, но посильный. Перед подъемами вервр покрикивал, указывая крутизну и протяженность, на спусках советовал, прыгать или скатываться. Особо остерегал: не оставлять следов в топких низинах, идти по камням или древесным корням.

Два часа бега прикончили местную ночь. Ул устал и вяло, почти через силу, отметил красоту цветных лун — вроде, их две? — и обе подсвечивают загадочный, зеленоватый рассвет. Впереди колышутся, лоснятся блики… вода? Вот и вервр принюхался, радостно объявил о привале. Он первым выбежал на берег озера, рассмеялся, зачерпнул воды, принюхался… и растопырил пальцы, не сделав и глотка. Ул тоже нагнулся, отпрянул… Вода пахла гнилью и чем-то неживым.

— Отравили и тут, — огорчился вервр. — Жаль, полвека назад было прекрасное озеро. Надо нырнуть. Вода грязная, но надо. Плыть туда, я закреплю веревку на пояс каждому. Недалеко, должны справиться. Там убежище. Пересидим день.

Он мигом приладил веревки, как обещал. Первым вошел в воду, нырнул. Затем скрылся Дорн, Ул двигался замыкающим. Зеленая вода поднималась всё выше, до шеи. Поверхность была маслянистая, неприятная. Нырять показалось противно, еще противнее было открывать глаза и плыть, чувствуя жжение на веках и горечь на губах…

В убежище вервра Ул втиснулся через узкое жерло водовода. Отдышался, морщась: тесно, холодно, затхло от плесени. Вервр повозился, нашептывая созвучия, едва слышно порыкивая, как сытый кот на коленях у хозяина. Суета оказалась полезной. По стенам затеплился зеленоватый свет, воздух нагрелся и очистился. Вервр добыл из угла старые, пыльные одеяла. Раскатал на полу и гостеприимно повел рукой — ложитесь. Дорн пихнул пацана в середину: чтобы тот отогрелся лучше всех, такой тощий и бледный.

— Надеюсь, прорвёмся, — засыпая, тоскливо шепнул вервр.

Зевнув и ещё толком не проснувшись, Ул попытался расправить плечи… что сложно сделать со связанными руками. В тесном убежище вервра за время сна стало темно и довольно холодно. Рядом, рыча от злости, извивался связанный Дорн.

— Крайние придурки, — повторно зевнув, описал положение дел Ул. Расслабился. — Не рычи, всё не так плохо. Мы живы, не замурованы под озером. Просто нам не верят. По-своему он прав.

Дорн затих, постарался отползти к стене, чтобы опереться спиной. Ул проделал то же. Теперь оба могли видеть, как настороженный Чиа плотно приживает уши и пятится к самой воде. Вервр оскалился, зарычал. Глаза полыхнули зеленью и медленно потускнели.

— Кто вы? — спросил вервр. — Я обдумал всякое. У вас древний клинок. Из-за него вы ещё живы. Вы подсылы? Спасли, чтобы найти убежища и проследить меня до гор. Но вы пахнете, не как люди. Двигаетесь, не как они. Хотя я вижу в вас людей. Вервры не ошибаются в подобном. Был выбор: уйти и замуровать убежище или остаться и спросить.

— Мы люди, — возмутился Дорн. — Мы из другого мира.

— Люди не могут использовать врата, — покачал головой вервр, — Никак им без проводника или путеводной нити. У вас нет того и другого. Я проверил.

— Мы странные люди, — вздохнул Ул. — Сами о себе не всё знаем. Я услышал о третьем царстве недели две назад. Ваш рэкст, тогда я думал, это имя, убил ребенка в моем мире. Я был уверен, что вся бессмерть вашего царства — исчадье зла. Но Дорн свихнулся и решил спасать тебя. То есть… то есть он свихнулся чуть позже меня, ведь сунуться во врата надумал я. Мне казалось, они вроде двери. Можно заглянуть, не входя.

— Или вы глупые, или ваши хозяева считают глупым меня, — Чиа устало уронил голову в сплетение пальцев. — Что за наивная история… Меня поймали, когда я искал обезболивающее. Они распустили слух, подстроили ловушку. Нет у людей ничего для нашего лечения. Но я попался. Как поверить опять? Зачем? И случай уж слишком кстати.

— Дорн сказал, что в вашем мире его ждет встреча, — сообщил Ул. — И вот… дождались. Встреча.

Кто. Вы, — вервр раздельно произнес слова, злясь всерьез. Поднял голову, не открывая глаз, не желая взглянуть на тех, кого счёл врагами. — Решил: оставлю вас здесь. Навсегда. Не верю вам. Не могу верить! Все меня обманывали, все и всегда…

— Пусть убирается, — обозлился Дорн, и его зрачки полыхнули алостью.

— Теперь мой упертый на чести друг не скажет ни слова, — заподозрил Ул. — Мы люди. Мы видели у врат рэкста, он встречался с женщиной, которая назвалась королевой. Шагнула из врат и застряла, разозлилась, убила человека моего мира и ушла. Была гроза. Я решил посмотреть, откроются ли врата, ещё раз. Дорн указал направление и удаление. Нас швырнуло… как вернуться, мы не знаем. У нас дома дело. Срочное. Понимаешь? Мы зря полезли сюда. Зачем спасать неблагодарную бессмерть? Вас в нашем мире нет, кроме того рэкста. Ну, или я не знаю иных, и в народе о вас нет слуха.

— Королева не смогла пройти? — вздрогнул вервр. — Намекаешь на четвертое царство… Кто придумал вам историю? Он идиот. Нет четвертого царства, вовсе нет! Есть первое, где началась заваруха. Второе, захваченное королевой до того, как я родился. Третье, почти целиком принадлежащее ей. Выше нас бестелесный мир, небеса, так это называется у вервров. Оставлю гнить и вас, и клинок. Жаль, но выбора нет.

Вервр нарочито медленно отвернулся и сполз в воду по горло. Вдохнул, вроде бы собираясь нырять.

— Тот рэкст назвал меня белым тигром, — нехотя выдавил Дорн. — Я человек. Но во мне что-то шевельнулось в ответ на его слова. Я выбрал путь за врата, Ул прав. Был твой запах, в нем боль и страх. Не знаю, почему показалось важно помочь. Глупо.

— Глупо, — всхлипнул вервр. — Не верю ни одному слову! Не должен верить! Ловушка… злая ловушка.

Он резко вдохнул, заколебался… и пропал под водой. Дорн разразился руганью. Ул тихонько рассмеялся. Посоветовал ждать, не тратя сил. Решив бросить врагов, их не допрашивают так долго и не выслушивают так внимательно.

— Вы с ним похожи, — отметил Ул, утешая друга. — Выродки в своих городах. Вспомни, что ты кричал, когда я мел пыль. Но ты не проклял. Погоди, он вернется. Наверное, даже с едой. Как рука?

— Заживает. Ты о своих ранах думай, умник.

— Я в порядке. Но вот беда: я тоже не верю Чиа, я тоже боюсь ловушки, — задумался Ул. — Всякая бессмерть сильна. Почему ты смог одолеть людей, а он — нет? Почему его везли, охраняя лишь вдвоем? На кого охотились летуны? Я решил: он приманка. Его много раз возили по городу. Вопрос в том, вольно или невольно он стал приманкой.

— В его позвоночнике был шип. К обеим рукам тянулись трубки с жидкостью. Его держали без сознания и донимали непрестанной болью, пока я не выдрал трубки из вен, — припомнил Дорн. — Мне повезло… вернее, я что-то уловил и успел располовинить клинком штуковину в руках охранника. Кажется, её собирались задействовать. В позвоночнике у пацана был не просто шип. Ядовитый, и яд — в стекле. Не разбился чудом.

— Думаешь, его уже пробовали спасать и попадались?

— Или он уже сбегал и его обманывали… — пожал плечами Дорн. — Связал нас на совесть. Попробую перегрызть твою веревку. — Дорн лег на бок и надолго замолчал, смещаясь вроде червяка — медленно, с каждым извивом тела. — Плохо. Веревка вроде стального жгута, плетеного.

— Он опытен на все свои полторы тысячи лет, — огорчился Ул. — Если подумать… После многих предательств ты бы обрёк двух сомнительных людей на смерть и испытал вину — или рискнул всем и подставил близких?

— Первое звучит разумнее.

— Тогда он не вернется, — расстроился Ул. — Мальчишеское решение — спасать чужаков… Странно, что в своём возрасте он такой мелкий, прям с меня. Лицо детское. Эй, давай отдохнем. Я не выспался. Кажется, у нас есть время.

— Полно, — усмехнулся Дорн.

Второй раз Ул проснулся и отметил: руки связаны по-прежнему, но в убежище теплее и светлее. Он сел, осмотрелся. Рассмеялся: вервр поодаль то рычал, то всхлипывал. Он и в полторы тысячи лет остался пацаном, не способным к хладнокровным решениям логики, а не сердца.

— Я вспомнил травы, — поморщился вервр, стёр рукавом слезы и шмыгнул носом. — На них был запах. Их собрала та же рука, что дала мне. Значит, вы из иного мира, хоть часть ваших слов правдива. Плохо… Не смог уйти. Теперь буду грызть себя. Там, наверху, охота. Но вы не подавали знака, на вас нет метки. Ищут везде одинаково. Ещё три дня люди не уймутся. У людей всегда так, если в их мир вторглась королева. Чиновники девяти-десяти рангов. Отказ от традиций, замена письменности с усложнением. Удаление опасных знаний. Развитие, превращенное в грызню за власть. Люди и без неё справляются… Но королева предпочитает всё держать под контролем. Она сплошной ледяной страх. Говорите, убила просто так? Похоже. Но четвертого царства нет, я уверен.

Дорн вздохнул и начал обстоятельно рассказывать о своём мире, каким он видится жителю столицы. Ул слушал молча, пока мог. Хватило его не надолго, стало важно вносить поправки, когда Дорн понёс околесицу. Что значит — «в деревнях живут счастливо и славят князя?». Или — «на полях растет урожай, и делится он между хозяином, работником и князем по общему согласию»?

— Говори на своём наречии, — велел вервр. Вслушался, кивнул. — Теперь ты… Язык настоящий и вам родной, слышу. Что мне делать?

Он отчаялся, сжался в дрожащий комок. Глаза блестели затравленно, уши дрожали.

— Я должен был бросить вас в парке, но вас бы убили, — нехотя признал вервр. — Я должен был бросить вас на берегу, но вас бы убили. Я должен был… все знаю. — Он метнулся, склонился над Улом. — Тебя бросить просто. Ты насквозь фальшивый. В тебе мало человека. — Вервр обернулся к Дорну. — Я жил довольно, чтобы усвоить правило. Проще жалеть о сделанных ошибках, чем о несделанных. Помни: если я сейчас ошибаюсь, то вина — твоя, белый тигр. С того момента, как я очнулся, вина — твоя. Мне никто не дарил такой травы. И вообще… глупо. И ещё запах… да ну вас!

Вервр в два движения ослабил путы, до боли прикусил запястья, отскочил к воде. Мрачно, едва слышным шепотом, посоветовал собираться быстро. Бросил к ногам мешок с корешками и назвал их годной едой. Так же дрожа ушами, вервр дождался окончания сборов и нырнул, едва веревка оказалась закреплена на поясах.

Над озером опять дремала ночь, без звезд и лун, промозглая. Прикушенное запястье казалось ледяным. Ул криво усмехался на бегу: в мокрой одежде торопиться несложно, а вервр мчится, как ошпаренный. Только перед рассветом, в новом убежище под корнями дерева, Чиа немного успокоился. Даже стал разговаривать, делиться мыслями. Мол, скоро зазимки, и до того надо попасть в горы. На первом снегу люди с их машинами, а тем более рэксты с их чутьем, найдут след…

Горы вставали выше день ото дня.

Ул любовался ночными видами, привыкал к бегу, втягивался в ритм и радовался добротной усталости. Он использовал силы на пределе возможного, учился — а это всегда ценно. Жаль, вервр с первого дня будто перестал замечать Ула. Свел общение к указаниям по движению и сигналам к привалу, и те давал лишь Дорну. Смотрел на спутников настороженно, тоскливо — особенно на Дорна. Казалось, вервр решил, что будет неизбежно предан, и заранее смирился с худшим…

* * *

— Цветы в инее, — улыбнулся Дорн, на ощупь пробираясь в очередной тайник после короткой прогулки по окрестностям. — Я сам нашел. По запаху.

Он дернул подбородок вверх и прикрыл глаза, ожидая одобрения. Вервр молча развесил уши, насмехаясь. Затем вервр фыркнул и отвернулся, вроде ему не интересно… А ведь сидел в напряжении всё время, ожидая возвращение ноба, — надулся на обоих Ул, которому надоели игры в обиды и обиды, быстро становящиеся играми…

Вервр свернулся клубком у стены и задремал, а Дорн всё ждал похвалы… Улу пришлось отдуваться за двоих, выразительно охая и ахая, ведь дурное настроение хуже заразной болезни. Дорн слушал, кивал и жмурился, шевеля ноздрями. Хотя, если честно, цветы — одно название. Вялая веточка с двумя высохшими стручками семян и несколькими смятыми, подмерзшими лепестками на кончике. Можно, постаравшись, угадать: когда-то цветок был лиловым.

Продолжая делать малопонятные глупости, Дорн поводил цветком над головой, запихнул стебель за ухо, посидел, улыбаясь. Вслушался в дыхание вервра, — сонное, ровное… Дорн воровато оглянулся на Ула, покривился — и вроде бы небрежно бросил цветок на пол, к самой руке Чиа.

— Странный теперь не я, а ты, — отметил Ул. — Лучше б корней накопал. Живот подводит от голода.

— Да? Не заметил, — Дорн сбросил куртку и, подумав, накрыл ею плечи вервра. — Мёрзнет.

— Я тоже, — отметил Ул. — Мне не полторы тысячи лет, я не привык мерзнуть. Не успел пока.

— А-уу, ты двужильный, — зевнул Дорн. — Когда мне было тринадцать, я сбежал зимой от Лофра и никто не дал мне ночью куртку. Я был один в городе и ненавидел род людской. Знаешь, как это холодно — молча злиться на всех?

— Нет.

— Значит, заснешь и без куртки, — Дорн лег спиной к вервру. — Красивые горы. Одного не пойму, нас могут найти тут, почему же не найдут там?

— Спроси у молчуна. Он соврет бесплатно. Или не расслышит.

— Не делайся сварливым. Лучше накопай корней, живот подводит, — Дорн фыркнул, сообразив, чьи слова повторил. — Не хочу искать корни. Мне бы мяса. С кровью.

— Р-рр, тигруша, — передразнил Ул. — Спроси у молчуна, можно ли потратить день на охоту или рыбалку. Впереди водопады. Дома я вмиг добыл бы форели. Руками, без снасти и сетки. Тут есть похожая рыба?

— Есть, — отозвался «спящий» вервр. — Завтра дойдем до стеклянных скал. Оттуда начинается заповедная земля. У меня тоже живот подводит, но я не умею ловить рыбу.

— В твоем возрасте, — вскинулся Ул, залегший было спать, — стыдно!

— Ни капли не стыдно, — буркнул вервр и сонно засопел…

— Стеклянные скалы, — облизываясь и предвкушая сытость, шепнул Ул.

После нового ночного перехода загадка названия оказалась видна насквозь, засияла в лучах рассвета. Скалы походили на плоские наплывы, созданные слой за слоем из жидкого многоцветного стекла. Застывшее, оно просматривалось вглубь, как оледенелая река со своими навек пойманными и неизменными узорами течений, струй, завихрений. Вот вкрапления поднятого со дна песка, а вон там — пузырьки воздуха.

Глянцевая лента стекла полого изгибалась, уходила вправо и влево, терялась вдали, непрерывная: она, по словам Чиа, обозначала границу заповедных земель. Кое-где в поясе стекла, сравнимом по ширине со двором хэша Лофра, гладкость уступала место сколам и разломам с острыми, как лезвие, кромками. Ул шагал по стеклу и пробовал угадать: уж не использовали ли люди оружие, чтобы разрушить это место? И, если так, почему не справились?

Вервр впервые за время похода казался веселым. Не горбил плечи, не поглядывал в небо с тоской и опаской. Вдобавок с самого утра он воткнул за ухо окончательно сухой цветок, который подобрал, едва проснувшись. Из-за цветка подвижное ухо затекало в одном положении. Смотрелось «украшение» нелепо. Зато Дорн весь раздувался от важности и непрестанно косил на цветок, спотыкался через шаг…

— Продержитесь без меня, сумасшедшие? — Ул изучил нелепых спутников с их нелепыми улыбками, одновременными кивками, сопением… Ткнул пальцем в заросли и скалы над ними. — Там река и рыба.

— Иди, — обрадовался Дорн, не глянув на приятеля.

— Иди, — смутился Чиа, изучая горные вершины и часто моргая…

— Психи оба. А ты вообще — навозник, — обиделся Ул.

Он постоял, ожидая от Дорна хоть какого ответа. Напрасно: ноб, дергая себя за безобразно отросшую — до подбородка — челку, выспрашивал у вервра, как искать коренья. Чиа заботливо заправлял челку за неподвижное дорново ухо, проявляя хоть малые признаки рассудительности: так приятель сможет видеть что-то, кроме немытых своих патл! Еще Чиа благосклонно слушал вранье ноба чести, ведь Дорн обещал накопать много корней, если получит подробные пояснения.

Ул устал быть невидимкой, тяжело вздохнул и побрел прочь, не оглядываясь.

— Тоже мне, оборотень, — кипя от обиды, бурчал он. — Жрёт траву! Ни в одной сказке нельзя показать такого. Ну, сели малыши в кружок, шепотом перебирают страхи: банник спутал девке волосы или вовсе косу отрезал, дед сом утянул мужика с полным возом сена и не надорвался, оборотень сожрал печень купчихи. Теплую печень, но уж не траву, не рыбу и не пенки с молока!

Последние слова Ул выкрикнул громко, с вызовом. Он подождал ответа и не дождался, возмущенно засопел и двинулся дальше, перепрыгивая с камня на камень. Добрался до крутых скал и стал взбираться, подтягиваясь и карабкаясь, ощущая, что скоро подъем может оказаться слишком сложен даже для ловкача: скала сделается отвесной.

Горы красивы издали, но вблизи они выказывают свой настоящий норов. Под башмаками хрустит, качается ненадежный камень. Толстые ветки вдруг ломаются или выворачиваются из захвата. Камень оборачивается сыпучим крошевом и течет меж пальцев, раня кожу и выстужая спину страхом: откуда тут слабина? На вид скала казалась прочной во веки вечные!

Дважды проехав на животе по склону, исцарапавшись и обломав ногти, Ул растерял злость на спутников. Не до них… надо собраться. Ул отдохнул, понаблюдал, как солнце наполняет мир красками, превращая серость всех оттенков в узорчатый, многоцветный день на перевале из осени в зиму. Оглянись — и увидишь низины в золоте и алости отцветающего тепла. Закинь голову — и рухнет на тебя фиолетовое небо высокогорья, и подует в лицо студеный ветер с запахом снега.

Заново вслушиваясь в звон речных струй, Ул собрался с силами, встал и окончательно отвернулся от лоскутного одеяла равнин. Прищурился, выбирая путь. Сверху порывом повеял ветер, сразу стих. Щурясь и держа ладонь козырьком, Ул прорисовал предстоящий путь: вдоль косой трещины, к корням упрямого деревца, оттуда, проверяя камни — до широкого уступа. Дальше отсюда и не видно дороги, дальше — оно сверху станет понятно, куда и как…

Солнце нагрело склон и припекло макушку, пока Ул смог одолеть намеченный путь. До уступа осталось дважды перебрать напряженными пальцами по камням и переступить дрожащими от напряжения ногами по невидимым ступеням, нащупывая их наугад и проверяя.

Первый рывок удался, на втором рука соскользнула — и вцепилась в то, что показалось спасением. Оно сперва показалось канатом, но так сильно спружинило, что Ула оторвало от скалы и дважды об нее же чувствительно садануло! Канат натянулся — и сам собой потянулся вверх, втаскивая Ула на уступ.

— Благодарю, — заранее крикнул Ул, взбегая по камням и заранее улыбаясь своему нежданному спасителю.

Он охнул, но не отпустил канат, когда смог увидеть площадку над скалами и понял, за что именно держится.

— Ох… Здравствуйте. Вы родственник Чиа? — вежливо поклонившись, Ул бережно уложил на камни ус, расправил… Покачнулся и сел рядом, всё ещё не веря глазам. — Ничего себе. Вы… То есть… вы смотритесь роскошно. Я думал, оборотни в одном и другом теле сохраняют примерный вес. Или рост? Простите, я болтлив. Но вы слишком хороши. Впечатляете! Да-а… Можно потрогать коготь?

Дракон лежал в полудреме, благосклонно выслушивал глупости или пропускал их мимо ушей. Дракон был огромен и прекрасен. Он бы, пожалуй, едва поместился на Княжеской площади столицы, — сообразил Ул, осматривая с растущим восхищением мощную голову с клыками в свой рост, изящную для такой готовы шею, сильное тело со сложенными вдоль спинного гребня двумя парами крыльев, в чем-то подобных плавникам. Лапы, все шесть, безошибочно цеплялись за скалу. Ни один камешек не упал и не треснул, пойди пойми, давно тут лежит дракон — или занял место для наблюдения, когда Улу почудился порыв ветра.

— Я Ул. А вы… папа Чиа? — спросил Ул, снова кланяясь. — Эээ… дедушка? Гм… Бабушка?

Драконий ус оплел поясницу в три слоя. Ул постарался не охнуть, когда его дернуло вверх и стало поднимать все выше, вывешивая над пропастью. Дракон встал на сильных кривоватых лапах, подпрыгнул — и рухнул в полет! Сперва вниз, в грохоте и шелесте раскрытия крыльев, а затем вдоль горного бока, следуя восходящему току воздуха, сквозь малые облака, к сине-белым вершинам.

Когда дракон повторно сложил крылья и камнем упал, чуть раскачиваясь в мощном ледяном вихре, Ул закричал. Его переполняла отчаянная, небывалая радость.

Огромная туша соприкоснулась со скалой без удара, лапы спружинили, когти со звоном и скрежетом вспороли камни, укрепились. Тело плотно прильнуло к отвесной круче. Ус потянул ношу вверх — и бережно установил Ула на край площадки у входа в пещеру.

— Благодарю, — Ул пьяно покачнулся и расхохотался, упираясь ладонями в колени и не спеша отодвинуться от обрыва. — Ох, с вами весь мир кажется иным… ярким? Простите, а вы когда уже станете… как говорил Чиа? Оборачиваться, да?

Драконий ус согнулся в петлю и деликатно оттолкнул от края скалы. Указал на вход в пещеру. Ул кивнул и побрел в темную каменную пасть, продолжая улыбаться. Если бы он посмел загадывать там, в грозовых вратах родного мира, куда хочет отправиться и кого увидеть, он бы до дракона не додумался! Слишком хорошо.

Несколько раз повторив подобные мысли вслух, Ул выслушал согласное эхо, ощущая усталость от обилия впечатлений. А что впереди? Наверное, ещё лучше… и чудеснее. Глаза привыкли к сумраку, Ул охнул и замер, без смысла щупая пальцами левой руки шершавый камень.

В пяти шагах впереди, на плоском камне, заменяющем ложе, покоился человек. Или — вервр? Пришлось пройти эти пять шагов, чтобы рассмотреть подробности.

Лежащий казался старым, имел бледную кожу, покрытую пылью, сморщенную. Белые волосы свалялись и накопили грязь. В уголках плотно закрытых глаз натёк гной, старый и свежий. Тело пугающе тощее, кожа и кости — хуже, чем у Чиа в день встречи.

Старик по грудь накрыт пыльным, рваным одеялом. Плети бессильных рук лежат поверх, вытянутые вдоль тела.

Снаружи вздохнул дракон. Эхо прокатилось мимо вместе с теплом — и улетело в недра пещеры, невозвратное.

— Вам плохо, — насторожился Ул.

Старик не отозвался. Ул придвинулся ближе и осторожно проверил пульс. Не нашел биения и долго ждал, щупая пустую, будто высохшую, вену на запястье. Наконец, почудилось одиночное вздрагивание… и снова тихо, мёртво. Рука совсем холодная. Лоб ледяной, а пыль на коже не почудилась, она правда есть, слой довольно толстый.

— Так давно без сознания и ухода, — задумался Ул. Оглянулся, вспомнив дракона. — Эй, я травник, но в вашем мире ничего не понимаю. Ты что, думал, я смогу его вылечить?

В пещеру вкатился громовой рев. Порыв ветра заставил заслонить лицо и зажмуриться.

— Понял, не спорю, — переждав возмущение, сдался Ул. — Ну, и что делать? Чиа вовсе бестолочь, как я понимаю, если позвали меня. Так… посидим тихо, вдруг мысли сами набегут? Тогда я переловлю их, как рыбу. Ох, жрать охота… Что я знаю? Травы. Точки. Ещё… ещё тот лист, что показал Монз. В нём всякое-разное, но я впитал впрок и сразу не смог понять.

Прикрыв глаза, Ул подробно восстановил в памяти рисунок с синими и красными точками. Черных — смертоносных — он опасался. Ладонь раскрылась и заскользила над телом старика, ощущая не тепло кожи, а безнадежный холод. Когда кончики пальцев оказывались над черными точками, к холоду добавлялся укол боли. Над синими пальцы немели. Над красными было так пусто, что руку тянуло вниз, она тяжелела.

— В нем нет жизни, всю украли, — крикнул Ул через плечо. За неимением иного собеседника, он решил обращаться к дракону. — Как в него втиснуть хоть малость тепла? Эй, я не знаю! Я отнимал боль, напряжение и даже жизнь. Отдавать не приходилось.

Дракон, кажется, рассердился на малодушие, грозящее отказом от лечения с первых минут осмотра больного. В пещеру дохнуло жаром, мимо Ула пролетел рой синеватых искр, пахнуло грозовым гневом.

— Вспомнил, — прячась за камнями, пискнул Ул. — Я лечил Дохлятину. Оро помогло, когда он умылся и посмотрел на солнышко. Можешь оттащить нас к водопаду?

О своих давних словах, отрицающих тени зимы, Ул решил помолчать. Здесь иное время года, но жаловаться не стоит, тем более имея за спиной раздраженного дракона.

В пещеру вползло сразу три уса, два бережно сплели ложе для старика, третий нащупал Ула и бесцеремонно намотался поперек тела, притиснув руки к бокам.

Дракон не взлетел, а ловко двинулся по горе вниз, как белка — по дереву. Камни сыпались и грохотали, пыль клубилась, далеко вверху хвост высекал искры, цепляясь и помогая смягчить рывки. Задняя пара крыльев распушилась, заслонила драконью ношу от потоков каменного крошева.

Достигнув верхней каменной чаши, откуда река рушилась водопадом, дракон осмотрелся, уложил старика на берег, перед тем движением свободных усов выметя сор. Ус, удерживающий Ула, распутался и позволил лекарю ссыпаться по морде, соскользнуть вдоль клыка на губу…

— Невежливо, — растирая ушибленный бок, посетовал Ул. Вздохнул и добавил: — Значит, ты понял, каков из меня лекарь. Ни малейшей надежности. Ну и опыт… ты прав, никакой опыт. Прости, я не собирался отступать, но я привык говорить, как есть. Не умею, но стану пробовать. Только не обещаю ничего. Вот.

Закончив с пояснениями, Ул присел у воды, зачерпнул её в горсть и принюхался, вслушиваясь в себя и реку. Сразу решил: это лучшее место в отравленном мире, вода чиста, она живая и сладкая. Оро тогда тоже отметил: сладкая. Это, кажется, важно. Напившись, Ул умылся, позволил свежести ущипнуть щеки морозом и сразу же согреть румянцем. Улыбка стала увереннее. Пришло время умыть старика, бережно убрать с кожи пыль, спустить покрывало ниже, до пояса… Тут и иссякли понятные дела.

Ул нахмурился, рассмотрел темные пятна на впалом животе. Жестом попросил помощи у дракона и перевернул тело, желая взглянуть на спину. Щелкнул языком и задумался.

— Его ударил кто-то подлый, — поделился Ул, хлопнув дракона по усу. — Сзади! Снизу и под ребра, да? Небось, клинок был травленый. Яда я не опознаю, не жди. Ладонь чует его, как смертный холод. Плохо. Не рычи! Для начала обмоем старую рану сладкой водой гор… Что я бормочу? Не важно, ты верь за нас двоих, ага? Постараемся вытянуть гадость. Солнышко светит, солнышко нам в помощь.

Когда солнышко устало помогать и малодушно спряталось за камни, у солнышка, в отличие от Ула, имелась замечательно надежная отговорка: уже вечер, ему пора.

На скале, над пропастью, снова остались двое в сознании — усталый Ул и раздраженный дракон… — Ул со стоном лег и позволил себе признать: он иссяк. Невесть как давно кто-то очень сильный сделал гадость. Провозившись день, Ул рассмотрел главную беду, так ему казалось. От заросшей раны на спине тянулись внутри тела, по позвоночнику, холодные прожилки с узелками-льдинками. Так ощущалось проклятие… или нечто иное, но Ул выбрал это название. Проклятие завладело телом полностью, старик ещё боролся из упрямства, как борются сильные — даже зная неизбежность поражения.

— Как справиться? Я не знаю его, не чую, — шептал Ул, плохо сознавая, что жалуется вслух. — Мне бы глянуть в глаза. Так я устроен, пока не увижу человека, вроде и нет его для меня. Нет тепла у меня для него. Что ему надо? Надежду? Ободрение? А может, он ждет возможности завершить дело. Не знаю. Не чую…

Поймав себя на повторяющемся снова и снова бормотании, Ул зевнул, сел и хмуро уставился на дракона. Глаз размером в полроста Ула чуть светился золотым и алым.

— Я лягу так, его поверни на бок, вот так, — обреченно предложил Ул, просто чтобы не сдаваться. — Руку сюда, поддень, просуну. Ага… Вторую сюда. Называется солнечное сплетение. Вдруг насквозь прогрею, если долго держать ладони? Не рычи, сам знаю, что я за лекарь. Эй, я предупредил. У-уу, как хочется есть…

Глаза закрылись, голодный до окоченения Ул провалился в небытие, как в прорубь. Над ледяной водой глубокого, покойного сна взблескивали алые и золотые искры. Вынырнув, Ул сразу понял, что это — по-прежнему сон, только видимый изнутри.

По другую сторону ледяного небытия стлался тёплый, парной туман, за туманом дремал зеленый луг, согретый бликами костерка. Безопасный для леса и поля огонь трепетал на каменной кладке постоянного очага, невесть когда устроенного для привалов. Кукушки считали чьи-то краткие годы… Над ними с уханьем потешался филин.

У огня сидят трое. Мужчина лет тридцати с белыми волосами и оттенком красноты в зрачках, похожий на повзрослевшего Дорна. Второй мужчина с чертами, смутно напоминающими Сэна… И Лия. Взрослая, такая красивая — ослепнуть можно, глядючи.

— Мы решили, вместе, — сказал тот, кого Ул мысленно назвал Сэном. — Мы не готовы отказаться от закона, который полагаем главным. Нельзя вмешаться в важнейшие дела со стороны. Только изнутри. Иначе правда выворачивается наизнанку. Что, собственно, и получилось.

— Всё верно и… всё глупо, — отмахнулся беловолосый, яростно полыхнул алостью взгляда. — Грядет великая беда, она сожжет миры и всколыхнет царства. Как можно уйти?

— Ты не желаешь услышать меня, — Лия тронула пальцами запястье того, кто казался похож на Дорна. — Мы так давно живём, что истрепались и лишь выглядим молодыми… Мы переменились. Может, я зря назвала это старостью души, но мы накопили слишком много и теперь смотрим на мир со стороны. Нет для нас плохих и хороших решений, злых и добрых людей, недопустимых никогда шагов… Мир приучил нас прощать и верить в исправление, пусть и нескорое. Мы такие… мягкие и отстраненные, что уже более не бойцы. Важнее и то, что мы не готовы впустить войну в наше царство. Мир не обновится, омытый в крови. Поэтому мы решили уповать на мудрость мира и смену поколений.

— У бессмертных? — с отчаянием в голосе напомнил беловолосый.

— Вечность — иллюзия, и создали её в первом царстве, — улыбнулся Сэн. — Отказ от пребывания в круге жизни есть отказ от жизни. Я говорил так называемой королеве… Иногда важно уйти, вернуть дары, как возвращают их все в круге жизни. Вода отдает себя траве, та жертвует животным, они — людям. Люди порой отказываются жертвовать, но с них взимают и без согласия. Мы тем более должники, нам слишком много дано.

— Хватит мудровать, — зарычал беловолосый. — Мой мир гибнет, я знаю вашу силу и знаю, что однажды окажусь с ножом в спине без лекаря, способного помочь, потому что верю с давних пор лишь одному и не согласен даже обратиться к иным.

Беловолосый тоскливо глянул на женщину и отвернулся. Она виновато всплеснула руками, погладила широкое плечо, заботливо заправила за ухо прядь белых волос.

— Когда ты приведешь в порядок чёлку, вечный неряха… Зачем пробуешь предречь себе дурное?

— Вижу во сне.

— Тогда стоит видеть и то, как тебя вылечат, — наклоняясь к дрогнувшему по-звериному уху беловолосого, шепнула женщина. — Я всё понимаю. Но и ты пойми, дёшево расплатиться не получается. Мы решили, мы уходим. Нам больно, хотя мы правы. Тебе ещё больнее, хотя ты тоже прав. Надо быть очень молодым и иметь очень горячее сердце, чтобы найти вес у твоей и моей правды, чтобы решиться их сравнивать. Я уже не способна. Прости.

— Вы сдались, — поморщился «Дорн».

— У нас иной путь, но его не пройти, если однажды сдашься и ты, — рассмеялась Лия. — Хотя подобное — небыль… Иногда я мечтаю родиться в третьем царстве и разучиться быть… понимающей всех. Почему я не смогла повзрослеть до того, как ты обзавелся семьей? Я понимаю, проще уйти, чем всю вечность называться друзьями.

На сей раз беловолосый поморщился, как от боли — и смолчал. Женщина протянула руку, почти касаясь его груди, и ладонь засветилась пушистым, мягким золотом.

— Всё будет хорошо. И во сне, и наяву. Только не мсти тому, кто ударит в спину. Может, он желает смерти себе, а не тебе. Или просит о помощи так странно… и страшно. Или даже помогает. Жизнь сложна, и это вовсе не плохо. Ты ведь тоже сложноват, в тебе доброты на ноготь, а стоит присмотреться — и делается ясно: её достаточно.

— Ты неисправима, — вздохнул беловолосый.

Женщина улыбнулась, и на душе сделалось по-летнему тепло, и над зеленым лугом сна расцвёл полдень, способный стереть самые мрачные тени ледяной зимы…

— Ты тоже, — Ул едва слышно выдохнул ответ Лии из сна, вздрогнул и очнулся.

Рывком сел, огляделся.

Зазимки, горы чужого мира искрятся, празднуют заснеженный рассвет. В чаше озера серебрится вода, звенит льдинками. Глаз дракона на прежнем месте и всё так же внимателен. Поутру он сделался багряным в синеву, и такой — тоже замечателен и загадочен. Ул приветственно кивнул дракону, потянулся. Наконец, исчерпав отсрочки, посмотрел на старика. Ничего не переменилось? Со спины — точно. Кожа да кости, разве шрам у ребер сделался не так заметен. Темные пятна на коже побледнели.

— Что — тоже? — на местном наречии уточнил хрипловатый голос.

Ул икнул от недоумения, потянул старого за плечо — и тот повернулся на спину, как живой: не завалился куклой, а гибко перекатился и поправил голову, чтобы глядеть в глаза.

За ночь старик помолодел лицом лет до сорока, морщины разгладились, кожа натянулась на череп плотно, аж смотреть жутковато. И ещё — взгляд. Даже у Дорна не такой чудной, а этот: в две обжигающе-острые рубиновые точки, и не выдержать его, никак.

— Лия сказала, что вы неисправимы, хотя она была не Лия, и вы вовсе не Дорн, — проглотив ком сомнений, заверил себя Ул. — Зачем мне столько путаницы? Лия выходит за Сэна, а Дорн вовек не выберет жену, с ним прям беда, то дерётся, то помирает, раненный. Я знаю его недолго, но женщин он боится, как огня. Потому что выплюнувший гадость мужской рот можно обеззубить в один удар, а бабы ядовиты до своей нескорой природной смерти.

— Длинный ответ, — осторожно похвалил бывший старик. Покосился на дракона. — Он не беспокоит тебя?

— Он милый.

— Ты видел драконов прежде?

— Нет. Вчера познакомились.

— Тебе часто говорят, что ты странный? Понятно. И ты вылечил меня, как было обещано, в один день? И знаешь её слова. Приснились? — Беловолосый усмехнулся без радости, сел и уставился на дракона. Тот взволновался, перебрал лапами и потянул голову ближе. — Нет, я не настолько здоров, чтобы слиться. Не хочу отравить тебя.

— Понимает вас? — порадовался Ул. — Я, если честно, намаялся с ним. Сколько объяснял, а он и ухом не повёл в ответ! Зато рычал, даже искры погнал, когда я засомневался. Нрав у него довольно сложный.

— Сколько их осталось в заповедных землях? — будто не слыша, беловолосый продолжил беседу с драконом. Не ожидая ответа, грустно улыбнулся. — Вот как… Значит, надо хотя бы с последним поговорить и понять, что ещё поправимо.

— Никого тут нет, кроме Чиа, — догадался Ул. — Как вы узнаете ответы дракона?

Беловолосый, не оборачиваясь, шагнул на кончик драконьего уха, немедленно взметнувшегося вверх, помогая вервру соскользнуть в удобную седловину у основания лба. Еще в движении бывший старик шевельнул пальцами, будто подкрутил пружинку. Ус дракона, исполняя приказ, обвился вокруг пояса Ула, и тот покривился, ожидая, что вот-вот повиснет над пропастью. Но дракон забросил его в удобную нишу за ноздрями. Немедленно оттолкнулся лапами и взвился, грохоча крыльями. Камнем рушась с горы, дракон проскребал скалы брюхом, сшибал хвостом валуны — из чистого озорства…

— Когда врата четвертого царства оказались запечатаны, я окончательно обосновался здесь, — повысил голос драконий всадник. — Вервры этого мира уникальны, они жили в гармонии в людьми, мои соплеменники ушли далеко и полагали: беды минуют такой гармоничный мир. Но я сознавал, что изнанка у взаимопонимания должна быть… бронированная. У них не было брони, а я до поры не вмешивался, были… причины. Увы, я доигрался в неприменение силы, меня смертельно ранили, исключив из борьбы. Заповедные земли, вот всё, что я смог сберечь.

— Ваш дракон, — высказал догадку Ул.

— Мой? В той мере, в какой и я принадлежу ему. Мы вместе и есть вервр, — рассмеялся беловолосый. — Но мы не всегда вместе, не обязательно. Бессмертие имеет свои законы, опыт накапливается и меняет нас, причем качественно. Ты знаешь это? Понятно… Ты ничего не знаешь. У вас почти так же дурно, как и здесь. Хотя бы врата ещё запечатаны? Ясно… Итак, опыт бессмертных измеряется порядками. Это означает, что первые десять лет жизни дают столько же, сколько последующие сто, а эти сто равны тысяче, начатой после их исчерпания. Как ты уже понял, до следующей ступени брести десять тысяч лет. Не год в год и без красивых ритуалов, но в среднем — так, сократить хоть что-то можно в единственном случае…

Дракон достиг холмистого подножья гор, откуда вчера началось восхождение Ула к водопаду и рыбной ловле. Долгое, в отличие от спуска на бронированной морде!

Сильное тело ящера изогнулось, лапы смягчили удар. Ул отдышался, переждал исчерпание грохота обвала, прячась за растопыренными ушными гребнями. Оттуда Ул сполз по морде в траву и немного посидел, осматриваясь. Вон вдали глянец стеклянных скал, а вот памятная трещина, которая чуть не погубила самоуверенного голодного недоросля, зато научила без страха качаться на канате драконьего уса.

— Ул! — вздохнуло эхо. — Ул… Ул…

— Яса! — эхо зазвенело иным голосом. — Яса… Яса…

— Доро! — приплёл и это имя первый голос, и Ул, наконец, узнал Дорна.

— Богатый выбор, — усмехнулся беловолосый, спрыгнув с драконьей морды. Он дождался, пока Ул встанет, и зашагал на звук голосов. — Почти познакомились. Я вервр, то есть принадлежу третьему царству, и опыт мой исчисляется восьмым порядком. Имя… вряд ли осталось много созданий, помнящих его. У драконьих вервров длинные имена. Так что зови, как дракона — Лоэн, будет вполне удобно.

— Как мир, — брякнул вдруг Ул, вспомнив слова Чиа.

— Мой мир, — вздохнул вервр. — Я нашёл его, переместил, улучшил и заселил. Увы, теперь я ничего не знаю о нем… хотя в какой-то мере он часть меня. И без него мне больно.

Ул кивнул, продолжая шагать и слушать крики Дорна и Чиа, ответы эха… Лишь на четвертом шаге до него докатилось понимание сказанного — и ноги отказали. Рухнув на колени и пребольно рассадив лодыжку, Ул сморгнул слезинку. Часто дыша, уставился на свою руку, истошно выводящую на крошеве камней вероятный возраст беловолосого миротворца… Всё, что Ул привык считать вечностью — он понял это как раз теперь — отделялось от нынешнего дня ничтожными годами, не более. Пока мама рядом, пока сам он упрямо не растёт, пока мир не перевернулся с ног на голову!

— Женщина, которой я смог быть только другом, и то никудышным, — поморщился беловолосый, — однажды решила раскрыть мне, не родному по крови, одну особенность взросления. Атлы, именно так принято звать бессмертных четвертого царства, способны стремительно меняться, прыгая в новое качество опыта даже в считанные годы. Но чудо возможно при соблюдении жесточайшего условия. Прежде все старшие должны растворить себя в крови людей, смешавшись с ними и избрав смертность. То есть — они должны уйти и не влиять словами и примером, оставив нерожденному наследнику лишь дар в крови и чудовищное неудовлетворенное любопытство, свойственное их душам, — грустно и напевно продолжил вервр. — Совершая ошибки и расплачиваясь, наследник сможет нарушить закон набора порядков опыта. Он не будет ограничен в развитии ничем, кроме силы своей души и жара своего сердца. То и другое нельзя дополнить извне. И это главная угроза… Нет помощи, страховки, наставника. Поэтому наследники обычно гибнут младенцами. Их раздавливает тяжесть дара.

— Вообще-то их разрубает меч Рэкста, — хрипло выговорил Ул.

— Ты запросто споришь со старшими? И перебиваешь, не дослушав?

— Не со всеми.

— Видимо, стоит ещё пожить, чтобы перейти в новое качество, и не казаться… похожим на всех, — наблюдая смятение Ула, усмехнулся Лоэн. — Ты не споришь с теми, кого уважаешь, вижу. Их много?

— Мама и Монз. Если подумать… За Лофра не поручусь. Сото… ну, Сото особенный, только я давно не видел его.

— Представь, что я не намерен лгать тебе даже в том, в чем солгала бы во благо мама, я не столь добр, — насмешка звучала всё очевиднее. — Наследника очень сложно убить. Рэкст может утопить или удавить его, зарезать или замуровать, безошибочно ощущая смерть. Всё, что дальше — это сила духа и умение не сдаваться. Четвертое царство наделяет даром света и боли. Первое — от души, так ты вылечил меня. Второе от сердца. Так атлы умудрялись обзаводиться живыми прощенными врагами и порой добиваться их… дружбы. Но лучше бы она зарезала меня.

— Вы, получается, насколько недобрый, — хмыкнул Ул, не веря ни на мгновение.

— Время течёт, мы или плывем в его реке, или сидим на берегу. Что ты можешь знать о том, каков я был, пока сидел на берегу? Идём, они отчаялись. Упрямые. Значит, ценят. Очень… Знаешь, когда вервр ощущает запах и следует ему, он не сознает ничего, кроме цели. — Лоэн повел бровью, читая непонимание на лице Ула. — Мы любим не глазами и не ушами. Мы содержим от рождения второй облик, спящий до поры. Мы зависимы от звериного «я» до пятого порядка опыта. Затем совершаем здравое разделение и становимся неодиноки. — Лоэн поднял ладонь, и в неё сразу скользнул ус дракона. — Всегда рядом умный собеседник. Порой это нас… сводит с ума. Мы привыкаем слушать себя, верить себе, восхищаться собой. Отними у нас семью, обесцветь запах и оставь лишь молчаливого собеседника… Мы чудовища, зачем делать из нас рэкстов? Справляемся сами, и без королевы.

Лоэн поник, побрел дальше. Ул вприпрыжку бежал рядом, заглядывал в лицо вервра, спотыкался, цеплялся за ус дракона и задирал голову, чтобы ещё раз убедиться: правда дракон! Вчера не верилось, да и некогда было удивляться, вон как события спрессовались. А Лоэн похож на друга Дорна, и даже слишком. Беловолосый, глаза без радужки, с точками зрачков. И узкое лицо, и разлет бровей.

— Притихли, — без удовольствия отметил Лоэн. — Запах! Нет, мне вредно вспоминать. Логика и самоконтроль, надо держать себя в руках. Горы не так и плохи, чтобы их — в пыль.

— Вы будете учить меня? — Ул решился на прямой вопрос.

— Нет, конечно. Наследников учит жизнь, их удел — быть слепыми и прозревать, самостоятельно выбирая, что назвать белым и что — черным… или вовсе не использовать такие крайности для описания мира. Но я согласен отвечать на вопросы. Некоторые. Недолго. Мне надо отдохнуть и покушать до сыта, — вервр облизнулся, зрачки полыхнули алостью. — Пустишь в свой мир гостем?

— Вы вряд ли кушаете траву, как Чиа, — заподозрил Ул. Остановился, зажмурился и добавил, понимая всю глупость слов: — как насчет теплой печени всяких там купчих?

— Ягнятина, парная, — промурлыкал Лоэн. — Нехорошо в моем возрасте, духовное совершенство и прочее, надо соответствовать… но я ценю травы лишь в качестве приправ. Купчихи меня не интересуют и в такой роли. Они обыкновенно состоят из желчи и яда. Это не изменилось?

— Нет. Войдя в мой мир, вы откроете доступ туда другим?

— Гости не могут подобного. Царства, это я могу сообщить, не острова, соединяемые мостами. Три низшие пространственно едины, миры относят туда или сюда главным образом по присутствию в них горглов, альвов и вервров. Мы приправа, — подмигнул Лоэн. — Мы создаем особый вкус у варева жизни. Но четвертое царство особенное, оно — поверхность, раздел физической и духовной сред. Туда всплыть с каменным сердцем, как у королевы, невозможно. Особенно если закон укреплен согласием атлов раствориться в людях. Я могу в твоём мире вкусно кушать и шумно гулять, задирать людей и затевать драки. Могу получать раны и наносить их, но не убивать. Чем выше порядок опыта, тем меньше допустимый вред от гостя.

— Или драконы безупречно лгут, или вовсе не лгут, — задумался Ул.

— Лжем безупречно, но редко расходуем силы для обмана младенцев, это как воевать с мышью. Я слишком существенно превосхожу кота… во всем. Так, вот и они. — Алость наполнила взгляд, отразилась на драконьей чешуе, когда вервр обернулся к своему второму облику: — Да Эн, это запах, и они совсем дети. И… немыслимое сочетание.

Ул вцепился в драконий ус, спасая подкосившиеся колени от новой порции синяков. Поодаль, на холме, замер Чиа, настороженно глядя вдаль и подставляя лицо ветру. К спине молодого вервра вплотную притёрся Дорн, он уткнулся носом в темные волосы и слепо пялился сквозь Ула. Иногда Дорн для порядка бормотал одно из имен друга, делая вид, что помнит о поиске. Ведь так он оправдывал своё право обнимать куртку, накинутую на тощие плечи, вместе с укутанным в неё вервром…

— А-аа… ну, — задумался Ул, заново осознав смысл поиска цветов и привычку Дорна ложиться спиной к Чиа, отгораживать вервра от Ула. — Мог бы и мне сказать, что имя женское. Могла бы. Тьфу ты, вот же двуличная бессмерть!

— Приветствую, Эн. Ох… вы очнулись, величайший. — Чиа заметила дракона, а затем и его вторую половину, Лоэна. — Не нужно обезболивающее… Я такая глупая, я думала, люди хоть раз окажутся полезны.

Дорн тоже распознал дракона сквозь туман, застилающий взгляд и вынуждающий моргать, улыбаться и воспринимать даже очень больших существ как мелочь на фоне главного в нынешнем дне. Чуть подумав, Дорн сделал два шага вперед и переместил своё исхудавшее сокровище за спину. Но к сабле не потянулся, хмурясь на Лоэна без приязни и страха. Из-под куртки скользнули тонкие руки Чиа, удобно обвились поверх пояса ноба. Темноволосая голова прильнула к плечу, щека потерлась о белые пряди Дорна.

— Он так похож на вас волосами и глазами, я совсем запуталась, величайший, — отметила Чиа. — Думала, меня обманывают, ваша внешность известна людям. Тем более у меня постоянно кружилась голова. И кружится. То есть крутится? Простите.

— Запах, — выговорил Лоэн и хлопнул Ула по плечу. — Тебе придётся пригласить в свой мир двоих вервров. Девочку я плохо помню, она появилась, когда я уже не приходил в сознание… полноценно. Но, как и весь род вервров этого некогда мирного края, она — лань. Всего лишь лань, вот почему я перебрался сюда. У них не было ни единого шанса выжить.

— Ха! Дорн как ухажер хорош, — хихикнул Ул. — Он ловко собирает крапиву. Главное — не начинать разговор с глупости вроде «меня назвали белым тигром».

— Кто назвал? — напрягся Лоэн.

— Рэкст, — сразу ответил Ул и жадно уставился на старого вервра. — А что?

— Рэкст, получается, заметил сходство… Вероятно, изыскал способ выманить или добить меня, — насторожился Лоэн. — Один из моих потомков канул в ваш мир, это случилось давно по любому счету. Фамильная особенность, мы совершенно глупеем, почуяв родственное существо. Способны взломать врата и разнести в пыль что угодно, некстати попавшееся на пути. Он, конечно, поселился там и ушёл вместе с атлами. Тогда я горевал до разрыва сердца, он был славный мальчик. — Лоэн вдохнул, хмыкнул. — Сходство очевидное. И, как я сказал, немыслимое сочетание, тигры и лани не создают пар, разве в четвертом порядке опыта, когда могут, гармонизируя отношения, сменить вторичную природу.

— На дракона, — брякнул Ул, хотя помнил что-то о пятом порядке и драконах.

— Я пока не видел травоядных драконов, — усомнился Лоэн. — Всё хуже, эти беззащитные негодницы упрямее тигров, панцирных грорбов и даже анаконд. Твой друг обречен разлюбить мясные блюда. Определенно. Я говорю громко и внятно, чтобы он принял к сведению… хотя поздно, он не слышит и ему все равно. Как его зовут?

— Дорн, — щурясь и снова протираясь щекой по плечу, шепнула Чиа.

— Дорн, — громче позвал Лоэн. — Впрок запомни, я всё же родич и плохого не посоветую. Носить на голове ветвистые рога для мужчины как-то… гм. Обдумай идею единорога. Один костяной клинок — оружие, и сильное. Единороги живут в мирах на границе четвертого и пятого царств, я однажды видел их. Прикидываются добряками, а сами-то норовят изловить невинных дев, и всё это якобы с целью спасения. Им верят.

Дорн потряс головой и попытался прицелить пьяно блуждающий взгляд в Лоэна. Широко улыбнулся, встряхнулся, принюхался. Наконец, вздрогнул, шагнул вперед. Впился взглядом в бледное худое лицо с алыми точками зрачков.

— Отец?

— Ошибся на много порядков поколений, — отмахнулся Лоэн, но в глазах что-то изменилось, и линия губ стала мягче. — Всё же я рад за вас. Вы вправе делать такую сокрушительную и скоропалительную глупость. Ул, я приглашен в гости?

— Погодите, — Ул с размаху сел, ударился о некстати подвернувшийся под спину коготь и сердито пихнул лапу локтем, что позабавило дракона. Тот даже растопырил когти, создав из перемычек меж пальцами нечто вроде кресла. Ул присел, отдышался и задал вопрос, нелепый даже в звучании: — Дорн, а ты бессмерть замаскированная? Нет, не рычи. А я что, ещё того хуже? Эй, я медленно расту, но я точно человек.

— Как все атлы, ты растешь от дел и мыслей, только так, — кивнул Лоэн, усаживаясь в соседнюю перемычку лапы. — Но пока ты человек, пусть и особенный. Наследство, малыш, лежит на виду, без всякой охраны. Бери, житель четвертого царства. Неси, пока не надорвешься. Вращивай в себя, если не отравишься.

— Нобы, конечно, имеют в крови каплю от древних… как их? Атлов, — продолжая отрицательно мотать головой и вжимаясь спиной в чешую, признал Ул. — Но я-то при чем? Вся их полная кровь и прочее разное… это не обо мне!

— Полагаю, полная кровь и прочее подобное — глупости, созданные в обоснование незыблемости традиций социума, — пожал плечами Лоэн. — Природа атла дремлет в каждом, кто рожден в вашем мире. Таковы последствия их решения уйти. Ты можешь стать наследником, как и Дорн. Как многие иные. Но станешь ли, зависит от того, сколько в тебе мужества и сердца. Есть ли для тебя цель. То и другое не влить с чужой кровью. Итак, начнем с цели. У тебя имеется хоть какая-то?

— Разобраться и…

— Это не цель, — покачал головой Лоэн. — Запомни: страх — единственное оружие против наследника. Твой страх, растущий изнутри… Но довольно болтать об атлах. Я дважды просил пригласить меня в гости. Ты чудовищно невежлив к старшим.

— Не знаю я, как вернуться! Там была гроза, там было лето и там меня ждали дела, — Ул сорвался в шумную жалобу.

— Ты оставил травинку во вратах? Неосознанно, но должен был, навыки даются пробужденному, они доступны, если уметь принять.

— Да, — припомнил Ул. — Длинную травинку. Она повисла, и я…

— Заставил её качаться, — улыбнулся Лоэн. — Всё верно, ты легко берешь подсказки. Сейчас же прекрати сопеть и вежливо пригласи меня и Чиа в гости.

— Конечно, я рад, это честь, — Ул скороговоркой согласился, глядя на Дорна, снова нырнувшего лицом в тёмные волосы. — Крапивы у нас полно. Ягнят мне, если честно, не жаль для хорошего дракона. Только он крупный и переполох будет — ой-ой какой!

— Эн нужен здесь, заповедные земли пребудут в неизменности, — пообещал Лоэн.

Он прошел к голове дракона, бормоча о никчемности отговорок с погодой, когда рядом — дракон! В широко разведенные руки легли два уса, Лоэн их чуть оттолкнул, проследил, как оба расходятся аркой и развернул ладони вверх. Запахло грозой, осторожные мелкие молнии заскользили по усам, как сине-белые узоры. Меж усами накопилась бархатная тьма.

— Открывай врата. Ладонь вот так и лови биение ветра, ищи свою травинку, — посоветовал Лоэн.

Тьма сперва заупрямилась, но довольно скоро сдалась, лопнула, разошлась створками. Ул шало сморгнул: травинка всё ещё висела, всё ещё качалась… В рамке драконьих усов по булыжнику перекрестка лупил ливень, сосны стонали, где-то вдали одна сдалась и хрустнула.

Лоэн шагнул мимо, обнял за плечи Чиа и бесцеремонно втащил под локоть Дорна. Велел строго: «Ул, не трать силы, закрывай!».

Ул оглянулся. На искристой изморози чужого мира лежал дракон, перламутрово-светлый. Весь в сияющей чешуе, оттенок норовил слиться с окружающей долиной, делая могучее тело — призрачным. Только спинные гребни, щели зрачков, когти и острый наконечник хвоста выделяются, переливаясь ало-золотыми сполохами.

— Алое на белом, — Ул прощально поклонился дракону. — Лоэн по-своему чудесен, но я хочу однажды встретить тебя, Эн. Снова, я так загадал. Сбудется, как думаешь? Не грусти. Вы с Лоэном целое, но вы не подобны. Эн, ты чудо…

Ул отвернулся и шагнул в свой мир, сразу промок насквозь и рассмеялся. Ливень после зазимков даже в горах и даже с ветром — теплый!

Рядом суетился Дорн, кутая Чиа в куртку. Улыбался, что для него совсем ново. Лицо стало живее. И он тоже — алое на белом. Не пустой ноб, теперь у него есть смысл в жизни и есть, пожалуй, цель… Он станет лекарем из самых сильных, в короткой или длинной жизни — не важно.

— Нас не было всего один миг, — с облегчением выдохнул Ул. Поклонился Лоэну. — Благодарю. На меня давило нарушенное обещание! Надо спешить. Тот, кто мне приснился и был похож на Сэна и та, похожая на Лию. Они ждут.

— Внешнее сходство, да и облик как таковой, не волнуют вервров, — Лоэн втянул ноздрями и фыркнул, тыча пальцем и бормоча в полголоса: — Там лошади, там рэкст, и я знаю его по прежней жизни, до необратимого решения. Весьма нежелательная встреча, я пока слаб. Там тропа… — Лоэн втянул воздух и прижмурился. — В её низшей точке деревня с готовой ягнятиной, путь пережаренной. Там река. Я слышу и узнаю мир, вы мало испоганили, почти ничего не тронули, это славно… Но её нет. Увы мне, запах стерт. Она не вернулась… пока. Зря напросился в гости.

Лоэн поник и побрёл прочь, по дороге с перевала к неблизкой деревне. Мокрые волосы потемнели, повисли вроде лишайника — уродливыми клоками, будто они лезут. Стало заметно, что ветхая рубаха расползается на плечах и локтях. Шел вервр босиком, выглядел несчастнее казнимого и беднее побирушки. Ул покосился на Дорна, надумал было попросить у друга сменную рубаху и запасной плащ для гостя. Но безнадежно отмахнулся и пошлепал за лошадьми. Один.

Чиа всхлипывала, жадно принюхивалась, всматривалась в лес чуть светящимися от восторга глазищами, сплошь зелеными. Она пыталась снять куртку и ловила дождь смеющимся ртом, она кружилась, раскинув руки. Дорн ловил свою лань в кольцо объятий, бережно кутал опять и опять, и тоже кружился, кружился…

— Женщины, — Ул сплюнул дождевые капли. — Они опаснее злой бессмерти! Сэн лишился ума. Дорн никого не слышит! Лоэн, при его опыте и возрасте, и тот вроде больной собаки… Считай, нет у меня учителя и нет друга. Женщины… Они хуже воров, игровых костей и выпивки! Нет, я счастливый, я один день походил без ума и очнулся. На душе тепло и тревожно, но только-то. Ни за что, совсем никогда не попадусь…

Ежась от озноба, Ул бормотал и торопился уйти подальше. Было очень больно от мыслей. От бесконечных и жестоких «если»… Если бы он не унаследовал ярмо наследия атлов, он бы повзрослел и сам теперь танцевал под дождем, а Лия улыбалась бы и смотрела на него, только на него. И была ниже ростом! От всей души пожелав Лии выжить, он впрягся в ярмо древних, то есть тогда и отказал себе в праве кружиться с ней под дождем! Лия умерла бы, золотое лето стало бы черным… И сам он остался лишь серым, блёклым паучком-сенокосцем… Он не мог отказаться от наследия! Иначе дядька Сото шагнул бы в омут с камнем на шее, его семья вымерла, и жизнь стала бы — пустышкой. Лоэн бы и теперь лежал полумертвый, Чиа отчаялась без леса и живых трав, в каменном городе жестоких людей. Сэн, Тан, Оро, Лофр, Дорн… их уже много. Тех, кто сможет танцевать и улыбаться под дождем, потому что Ул не повзрослел. Потому что он — наследник и не готов бросить это непосильное, давящее ярмо долга.

— Бы-бы… бы-бы… гадость, не хочу и думать о других путях. Как сделано, так и есть. Им танцы, мне каменюки. Каждый раз, отныне и впредь? — Ул замотал головой, разбрасывая печаль заодно с водяными брызгами. Рассмеялся и подмигнул тучам. — Мне каменюки. А что, и неплохо. Пожалуй, буду упираться. Я привычный к работе. Ну, не тяжелее дубового топляка это дурацкое наследство? Пока, вроде, нет. Я человек. Я родной миру и ничуть не бес. Я беру то, что моё по праву, я не вор. Это мой мир, и теперь мне решать, кого пускать сюда. Кто-то же должен присматривать за домом.

Вспомнив королеву, Ул поморщился. Есть и ещё одно «бы». Защищая близких, можно ли быть сильным? Может, для того и даётся вечность, чтобы обречь на отказ от самого дорогого. Одиночество — это жестоко. Это, пожалуй, страшнее, чем проиграть бой. Потому что и боя нет, и выбора — нет. Одиночество делает сильным… и несчастливым.

— Поговорю с Лоэном, — пообещал себе Ул. — Эти… атлы. Они ушли, а дракон остался. Они отказались от вечности, оставили все на нерожденного наследника. Лоэн уперся и совсем один, раненный, берёг родичей Чиа. Поговорю с ним! Сегодня не стану слушать ветер. Мой ветер слишком ненавязчивый… Сколько слушаю, ни намека на цель и врага. Шепчет о выживании и лечении. А если некого станет лечить? А если выжить — не главное?

Бес. Столица вдовствующего князя

Трое сидели у круглого столика — драгоценной карты мира, самоцветной мозаики в обрамлении золота. Тщедушный старикашка жевал губы и опасливо косился на багряного беса. Рослый, гибкий златовласый красавец полировал ногти и делал вид, что исполнен безмятежности. Он посетил город впервые на короткой людской памяти и уже стал мечтой всех знатный девиц…

Багряный Рэкст жмурился и мурлыкал — он, один из всех, был по-настоящему спокоен. Всегда на вершине, всегда с готовностью бросить вызов и ответить на вызов — такова природа высшего хищника…

— Нет причин для хорошего настроения, — златовласый повёл рукой в безупречно красивом жесте. — Некто воспользовался порталом гроз. Некто неведомый нам ушёл и вернулся, тогда как королева снова оказалась бессильна… — Красавец подавился своими же неосторожными словами, его безупречная кожа подозрительно, не по-человечьи позеленела. — То есть не пожелала… то есть…

— Мне нравится именно «бессильна», — промурлыкал Рэкст. — Как она обозлилась! Не видел ее такой, сколько себя помню. Должно быть, это унизительно: строить безупречную иерархию бессмертных и смертных во всех досягаемых мирах трех царств — и вдруг получить щелчок по носу. Как забавно. Ничуть не скучно.

— Дан прямой приказ выявить врага и уничтожить, и на сей раз тебе придется считаться с нами, — прошелестел тщедушный.

— Так выявляйте, — Рэкст прикрыл глаза и сделал вид, что дремлет. — Я палач. Найдите виновного и натравите меня.

— Это мятеж, — златовласый красиво изогнул бровь. — Я представляю здесь второе царство. И на правах…

— Раба, — зевнул Рэкст. — У нас у всех с правами не густо. Я вот забыл свое имя. Ужасно устал вспоминать его, это навязчивая идея. Мне кажется, если вспомню, смогу измениться. Я устал от врагов, которых могу устранить щелчком пальца. Я хищник, а не падальщик. А ты, вечно пьяный альв, бабский вьюн и бездельник, ты — кем ты был прежде и что забыл, вытянув карту отравителя?

— Определенно, это бунт, — насторожился тщедушный. — Я сообщу королеве.

— Разве ей интересна наша возня в грязи? Она дала приказ и ждёт исполнения, — рассмеялся Рэкст. — Только так. Жалуйся, и будешь первым стерт в порошок за неэффективность. Как она любит это слово — эффективность. Так же, как я его ненавижу.

— Ты обязан хоть что-то делать, — намекнул златовласый и откинулся в кресле, чтобы быть хоть немного дальше от Рэкста.

— Я делаю. Свита моя состоит из ловких тварей. Все они получили задания и все исполняют. Вы хотите, чтобы я поискал врага за шторами или под кроватью? Вы боитесь сумерек и загадочных скрипов в подполе?

— Прекрати шутить так нелепо, — поморщился тщедушный. — Тот, кто нам противостоит, воистину коварен и силен. Он прошёл по дворцу канцлера, минуя мои сторожевые метки. Это невозможно. Человек не способен видеть ловушки первого царства…

— Споришь с фактами? Смешно… Я всегда говорил: ты мало понимаешь в людях, — Рэкст склонился к столику и провел пальцем линию вдоль синей жилки реки. — Этот мир не нашего уровня. Он обустроен и отлажен атлами. Это я смутно, но помню. Здесь сбалансированы факторы, которые вне понимания королевы и нас всех, мы ведь старше и… проще людского мира, мы — природа. Их мир не желает эволюционировать. Княжества не растут в размерах, потому что войны сводятся к противоборству алых. Народы не заселяют пустоши и не начинают великих переселений, поскольку уровень рождаемости и смертности отрегулирован очень тонко. Вы видели здесь семьи с дюжиной детей? Хотя это тоже частности… Их мир — колыбель. Люди рождаются на опушке леса, между цивилизацией и дикостью. На свободе, но всё же вне первобытности. Так хотели атлы, так продолжается до сих пор, вопреки нашим усилиям согнать люд в большие города и осчастливить фанатичной религией монотеистического типа. Смешно: вера со старым горглом в заведомо провальной роли Спасителя. Тьфу. Даже говорить такое — скучно. Этот мир выше плоских карточных раскладов королевы.

Рэкст резко разжал руку — и на столик посыпались карты, обычные карты, какими пользуются гадалки и предсказатели. Рисунки были выполнены тонко и точно. Рэкст усмехнулся, подтолкнул пальцем в сторону карту палача — белого дракона с алыми когтями. Затем перебрал россыпь и выложил рядом с этой картой еще две — лозу с множеством плодов и каменную руку с надетыми на пальцы ниточками, ведущими к крошечным куклам.

— Королева принадлежит к первому царству, её желание построить идеальное общество свелось к тотальному рабству с распределением ролей, похожим на кукольный балаган, — промурлыкал Рэкст. — Я палач, нет мне ни смерти, ни даже отдыха. Ты — отравитель и следопыт, он создает из людей кукол… названия разные, суть пуста и скучна. Я смутно помню, что прежде, когда у меня было имя, в жизни имелся какой-то смысл. Сейчас я желаю лишь уничтожить всё: мир, людей и себя. Вы продолжаете настаивать на том, чтобы я прилагал больше усилий?

— Лучше мы сами найдем врага, — насторожился златовласый.

— Ты помнишь своё имя? — взгляд Рэкста был спокоен и грустен.

— Нет.

— Зачем тянул карту?

— В моем мире люди уничтожили всё зеленое, — нахмурился златовласый. — Я не мог ничего вернуть и отчаялся.

— А ты? — Рэкст покосился на тщедушного.

— Первое царство не спорит с величайшей, — выдавил горгл и сгорбился. — Зачем усложнять? Ты владеешь миром атлов и тасуешь его людей, как колоду карт. С чего бы жаловаться и называть себя рабом?

— В происходящем лишь одно обнадеживает, — зевнул Рэкст. — Вдруг у меня появился враг? Сильный, коварный и опытный… мало надежды, но я всё же заинтересован.

Глава 6. Память алого атла

«Сила крови непостижима. Одних она вдохновляет, а других повергает в отчаяние. Воистину больно и тяжело не иметь возможности передать по наследству то, чем обладаешь. Ведь дар — не золото и не герб. Порою дар и возносит, и уничтожает нобов.

Я видел, как утратил себя величайший из нобов синей ветви пустынь, мой учитель, чтимый мною ныне и до последнего вздоха вопреки тьме того дня, худшего… Я был свидетелем его падения и скорблю, но не готов забыть и умолчать, как требовал призрак моего учителя, живущий под его именем с того дня…

Одно движение кисти учителя создавало полновесные, совершенные символы и знаки. Он писал «честь» — и читающие преклоняли колено, истово повторяя клятвы, главные в жизни. Он писал «свет» — и безглазые созерцали сияние.

Слава учителя постепенно сделалась огромна, как небо. Всякий в краю песков пожелал обладать хотя бы одним знаком, начертанным несравненной рукою. Люди целовали следы учителя, выстилали путь его золотом и шелками, славили имя и гнули спины… Они распространили восхищение и почитание на семью учителя и возносили до небес дар обоих его сыновей, называя их будущим синего дара…

Занятый учебой, я не видел шелков и золота. Славословия отвлекали, и я закрывал окна в книжной башне… Так я оставался блаженно слеп и счастливо глух, пока однажды, в черный день, случайно не стал свидетелем передачи старшим сыном учителя заказчику… моих записей. Увы, он называл записи своими! Он принимал поклоны и не спешил убрать край одежд, когда их целовали. Я поспешил к учителю, и он… обещал делиться доходом и велел молчать. Он несказанно удивился моему несогласию. А после было много иных бесед, о коих не желаю ни вспоминать, ни рассказывать. Имя учителя свято, ведь он создал меня как мастера! Пусть я чудом выжил и оказался в изгнании, имя останется свято. Нельзя угасить свет деяний. Да, тот свет горит лишь в минувших днях юности, он отделён от нынешних времен чернейшей ночью предательства… Но свет не пропал. Он наполняет мою душу, и, отказавшись от него, я опустошу себя.

Мой учитель славен и поныне, но сколь горька его слава! Он пишет «честь», и люди утверждают, что снова верят в давние клятвы, он пишет «свет» — утверждают, что прозрели сияние… но теперь это лишь слова вежливости.

Я — ученик мастера, отпрыск слабого рода, в моей крови ничтожная капля синевы… Я не откажусь от памяти о днях подлинного величия учителя. Я пишу «свет» и ощущаю полный вес слова. Без кровного родства и причастности к роду я — наследник и преемник синего дара мастера… Это вдохновляет».

Ан Тэмон Зан, книга без переплета

Тосэн в закатных лучах был обведен алым контуром, отделяющим явное — башни и крыши — от тайного, затененного и составляющего жизнь… Зелень молодого лета впитала краски вечера, набухла сумраком. Красное золото уплывало по реке, чтобы попасть в теневой невод причалов, вычерпаться ладонями лодок, добровольно достаться в руки людям, не умеющих увидеть и взять такое сокровище.

— Это надо рисовать в полном цвете, — рассеянно улыбнулся Ул, созерцая и впитывая красоту. — Что ты говорил о масляных красках? Где их заполучить? Бу, не фыркай, я о важном. Хотя… ты прав, овес и стойло — тоже важно. Всё будет, обещаю.

Древний вервр остановил коня и тоже смотрел на город. И, увы, не желал слушать о красках и тем более дарить их, хотя об эдаком чуде прямо теперь тайно мечтал Ул…

— Тосэн… Занятно, имя уцелело. Так его и звали, атла моего порядка опыта, — негромко сообщил Лоэн. — Я усвоил принятое у вас разделение дара на ветви, хотя мой юный родич по-прежнему едва способен внятно связать слова, если каждое второе не Чиа, а всякое первое — не о любви… Тосэн был алым, определенно. Ему бы понравился город.

— Он что, тоже ушел и растворился? — заранее расстроился Ул.

— Алые редко отказываются от борьбы. Он погиб. Не здесь, далеко, — Лоэн взглядом и движением ладони проследил течение реки. — Тогда все и началось. Не желаю рассказывать больше, особенно в его городе, на ночь. Ворота закрывают с закатом? Причина — страх перед тьмой или порядок?

— Порядок, пожалуй.

— Хорошо. Но — поспешим. Я предпочел бы спать на траве, как и Чиа, но во-он та девушка вряд ли согласна с нами, — Лоэн сложил ладонь горстью, будто черпая золото из реки. Повел наполненную руку против течения, пока она не указала на заросли над дальним берегом. — Прячется неумело, но старательно. Лия — её имя?

— Да, — горло Ула вытолкнуло короткое согласие, и сердце сбилось с ритма прежде, чем взгляд нашел фигурку в темном платье.

— Ты не зря их торопил, — отметил Лоэн. Он обернулся к Дорну и Чиа, бредущим пешком, как и во все дни от Соловьиного перевала. — Вы ночуете в лесу, мирные вервры?

Ответа не последовало, но Лоэн и не ждал, сразу выслал коня вперед, уверенно направил к броду. Золото вечера с приближением прибавило красноты, а когда вода закипела под копытами, брызги и пена показались Улу кровью. От нечаянной мысли холодок скользнул по спине. Но времени переживать не было, Бунга храпел, пританцовывал, утопал по шею в глубоких ямах и сразу вырывался из очередной илистой ловушки в мощном прыжке.

Старый брод, ни моста, ни лодки… Обычная судьба дороги к заросшим, вспомогательным воротам. Небрежно чистят и редко подновляют, — мельком отметил Ул и пообещал себе, если вдруг накопится свободное время, понырять и выровнять дно, чтобы чей-то менее сильный конь не оказался снесен течением на глубину. Сказки о великом соме — они и есть сказки, но кони почему-то верят, теряют ум и могут утонуть или ноги переломать.

— Ул, — Лия заспешила навстречу. — Как хорошо, что я угадала.

Она держала ладонь у лба, тень перечеркивала лицо широкой полосой тревоги, глаза в досрочных сумерках блестели влажно и тревожно. Темные волосы были убраны в гладкую прическу, платье подошло бы скорее купчихе из небогатых, чем нобе влиятельного рода Тэйт.

Ул спешился, поклонился и представил Лоэна, назвав его дальним родичем семьи Боув. Исполняя вежливый поклон, Лия поджала губы и отступила на полшага. После многих заверений в надежности загадочного Лоэна, она нехотя смирилась и стала говорить при нём, постороннем.

— Мы зря отправили тебя, такой риск, и совершенно лишний, — Лия коротким движением головы отказалась занять седло. — Оно вымокло. Ты совершенный ребенок, пусть я одета неподобающе, но даже это не дозволяет сесть в мужское седло, испачкать подол… Ул, я расскажу главное по возможности коротко. О нашем плане узнали. Сведения продал тот, кого Сэн исходно просил о поручительстве.

Лия сокрушенно вздохнула, снова покосилась на незнакомца. Долго смотрела в лицо Ула, молчала, но складка у губ расправлялась, руки более не мяли платок. Наконец, Лия сделала шаг в сторону, чтобы встать боком, почти спиной к незнакомцу — и говорить только с Улом.

— Старые долги тяготят людей, я пробовала объяснить Сэну, — быстрее, будто опасаясь передумать, пояснила Лия. — Он истинный алый. Честь ставит высоко, слишком высоко. Хотя если бы он ставил честь ниже, — Лия неопределенно повела рукой, — прошение не потребовалось бы вовсе. Вечером шестого дня от твоего отъезда Сэн шёл домой, на него напали. Ограбление и нечаянное ранение, так желали обставить дело. Но Сэн был при оружии, спасибо дядюшке Монзу, тот настоял. Через день Сэна вынудил к поединку равный по крови ноб, он же подал жалобу. Теперь Сэн под замком, в чиновной палате. Там довольно чисто и безопасно, хотя он полагает себя жестоко униженным. Твоя мама навещала его и сказала: не рана, а так, царапина…

Пальцы снова скрутили платок, глаза Лии блеснули стеклянно, но ни одна слезинка не выкатилась на щеку. Девушка помолчала, оглянулась на незнакомца и чуть подвинулась, снова впуская его в беседу.

— Ваш жених из семьи нобов, но его не освободили до сих пор? — Лоэн поклонился, приняв приглашение к разговору.

— Отчасти повлияла моя мать. Я не оспорила… не сочла возможным прямо ссориться, пока так лучше. В чиновной палате охрана из городских, у моей семьи есть определенное влияние на них. Полагаю, Сэна там не тронут. — Лия подняла руку, запрещая перебивать себя. — У матери репутация мстительной и опытной в интригах особы. Потрепанная, старая репутация, но её помнят. У матери золото и громкое имя Тэйт. Меня непросто запугать, а мертвую меня не отдать замуж за годного мальчишку. Я осторожна, вот разве сегодня… Но сделалось очевидно, что ты близко, Ул.

Лия улыбнулась, заглядывая в глаза Ула и снова отворачиваясь от вервра. Скованность движений нарастала, голос спускался до торопливого шепота.

— Знаешь, Сэн до сих пор переживает. Он исключительно порядочен. Каждое утро приходит к мысли, что влюбленный в его девушку друг достоин победы. Я несколько раз резко обозначала своё мнение, но Сэн не прекращает страдать. Он убийственно ответственный. Я отвлеклась… Признаю, я очарована всем тем, что меня же и раздражает в нем. Парадокс. Я желаю изменить его и вполне уверена, что он последует советам, но молчу, поскольку мне дорог такой Сэн, с неудобными особенностями характера. Мать сказала, женщина должна быть ювелиром и обрабатывать алмазы, даже снижая их вес. Важно посадить камень в оправу и… удержать. Только души не алмазы. Я довольна блеском, понятным лишь мне… Мы совершенно ушли от темы. Ул, ты, конечно же, не знаешь, но с того летнего дня я постоянно разговаривала с тобой. Теперь я так устала, что молча разговаривать не могу. Нелепо и постыдно, но я нуждаюсь в сочувствии.

Снова повисла неловкая, звенящая пауза. Ул потянулся было подать руку, но Лия отступила и смущенно оглянулась на вервра. Опять повернулась, впуская его в незримый круг общей беседы. Глянула из-под ресниц, позволяя себе наконец-то оценить внешность незнакомца. Нахмурилась, не заметив у него при поясе фамильного оружия, хотя ноб обыкновенно берет в путь хотя бы его копию.

— Вам не захотелось откланяться и отойти, прекратив столь беззастенчиво выслушивать чужие излияния? — с вызовом глядя на Лоэна, отметила Лия. — Либо вы воспитаны вне принятых правил, либо Ул действительно не посторонний вам. Продолжу, предположив второе. Мать постоянно с кем-то переписывается и встречается, держа намерения в тайне. Граф Орсо ещё в городе. Поручитель нашего сговора три дня назад отозвал подпись, при свидетелях. Мы не получим законного решения в свою пользу, даже если Ул привез бумаги. Я обдумываю время и способ, наилучшие для побега.

— Весьма резкое замечание, — Лоэн прижмурился. — Стало интересно. Пожалуй, взгляну на этого Сэна. Не скрою, я заранее отрицал его… как обломок куда более значимой личности или даже подделку. Простите, я пока не намерен давать пояснения, но, поскольку слушал вас столь бесцеремонно, скорее всего передумаю.

— Не жду откровений, — Лия спрятала взгляд и обернулась к Улу. — Всё безнадежно. Но… но я не подчинюсь обстоятельствам. Я опущусь до подкупа, до использования яда и иных мер крайнего свойства. Но я не отдам Сэна! Ул, прекрати молчать. Ты три года слушал меня молча, но тогда ты имел оправдание — ты отсутствовал при разговоре.

— Сейчас, кажется, тоже, — ошарашено пробормотал Ул и взглядом поискал помощи у Лоэна. — Разве это не она?

— Нет, — шепнул вервр. — Твоя Лия куда более человек, и это не плохо. Но в её силе было больше тепла и… беззащитности.

— Лия самое беззащитное существо на свете, — обиделся Ул. Сплел пальцы с рукой подруги. — То, что она говорит, сплошная броня из боли. Её мама, и та ненадежна. Отругаю Сэна, он обязан подкупать и отравлять, любой ценой держать свой нос тут, возле макушки Лии.

— Вы понимаете его? — Лия вздрогнула и внимательнее изучила вервра. — Что ж, вы действительно близко знакомы.

— Всю дорогу я думал, как объясню Сэну, что в прошение вписаны иные поручители. — Ул крепче сжал тонкие пальцы, обернулся к реке и заорал во всю силу легких. — Дорн! Ты поручился за Донго, а его держат под замком. Драться не дают, жениться мешают, кормят несвежей травой.

Лия нахмурилась, не имея сил скрыть, до чего странны ей речи друга детства. С дальнего берега в реку с плеском врезался Дорн, бегом миновал брод, подняв на плечо своё неразлучное сокровище. Встряхнулся, одолел подъем и встал в двух шагах от Лии. Едва кивнул, что невежливо при встрече с незнакомой нобой, но позволяет бережно поставить Чиа, приобнять и не выказывать иным девицам даже намека на внимание.

— Дорн хэш Боув? — Лия мельком глянула на рукоять сабли и куда пристальнее, с недоверием, в узкое лицо, почти скрытое беспорядком распущенных волос. — Граф, до Тосэна доходили лишь слухи, но вы, если верить им, так же неотделимы от столицы, как памятник на главной площади.

— А! Надо продать папашины сарай и титул, — невпопад улыбнулся Дорн. Потерся подбородком о темноволосую макушку. — Чиа, в здешних правилах у графов заведено брать в жены знатных девиц. Зачем мне думать об этом… Вы Лионэла, да? Я ваш поручитель. Может, скоро всё перевернется, и вы окажете равную услугу нам с Чиа. — На губах Дорна мелькнула столичная кривая улыбка. — Значит, в Тосэне моё слово не уважили? Кого проткнуть? Порезать ломтиками? Покосить и сгрести в копну?

— Рисуется, — светски вздохнул Лоэн, подал руку каменеющей в недоумении Лии и двинулся в сторону города, увлекая за собой девушку. — Пожалуй, я соскучился по обществу. И, замечу, я весьма разборчив. Ваше общество достойно внимания.

— От вас всех кружится голова, — посетовала Лия, осторожно опираясь на предложенную руку. — Простите за нелепые слова, но вы, хэш Лоэн, пугаете меня более прочих. В вас есть что-то… безвременное. Если вас это не обидит, я предпочту в провожатые хэша Боува или Ула.

— Они заняты, — мстительно предрек Лоэн. — Один поиском крапивы, второй беготней по крышам, ведь он намеревается немедленно поговорить с плененным. Так мило и предсказуемо… Я отдыхаю, я свободен и охотно провожу вас. Именно я, увы.

— Вы без оружия, — сухо возразила Лия.

— Но, видите ли, я совершенно не представляю, против кого тут применять настоящее оружие, — Лоэн сощурился сытым котом. — Расскажите о городе, так мы скрасим прогулку.

Древний вервр жестом настоящего ноба бросил конский повод за спину, где неизбежно найдутся расторопные слуги. Ул поймал и возмущенно хмыкнул, но его не заметили и не пожелали услышать. Лия начала говорить о городе, слегка запинаясь и избегая прямо смотреть на спутника. Ответное внимание Лоэна пугало, Ул замечал это в скованности плеч Лии, в её спотыкающемся шаге и слишком коротких фразах. Постепенно, когда вервр стал отвечать и задавать вопросы, разговор заструился ровнее, как река, утихшая после опасных порогов.

В бок толкнул Дорн, скороговоркой посетовал: Чиа против ночевки в клетке стен. Пришлось отвлечься от Лии и тоже завести успокоительную беседу о красивых городах с низкими домами и удобными крышами. О том, что в здешнем мире пчелы живые, молнии только в грозу, повозки следуют за лошадьми и не имеют брони. А вот сабля рода Боув наточена и пребывает в опытной руке. Ул говорил, а сам поглядывал на черный вал стены и её длинную тень. Вечер загустел, ворота пора закрыть, — понимал он.

Но створки гостеприимно ждали путников, вопреки недоумению стражи. В каждую воротину упирались трое, потели, кряхтели… но — безрезультатно. Ул забежал вперед и быстро отсчитал медь, без споров оплатив вход в город всем, не деля на гостей и местных. Стражи подобрела лицами, слушая звон пескариков и понимая, что сейчас, в сумерках, случайный доход можно тотчас обратить в пенное пиво.

Когда кони достигли изгиба первой от ворот улочки, створки с грохотом сошлись. Ул разобрал сказанное Лоэном всё тем же тоном милого собеседника — мол, надо же, как кстати заело петли ворот! Смазывать следует чаще, но здешние люди удручающе беспечны. Лия промолчала, приостановилась и через плечо глянула на ворота с изрядным подозрением. Ул тоже усомнился в случайности происшествия. Что могут драконьи вервры восьмого порядка опыта? Даже у Чиа, скорее всего, бесполезно спрашивать.

— Навести Сэна, не попадайся на глаза посторонним и жди меня. Уточни, где хранится его клинок. Но сперва устрой ребят на отдых, — прошелестело в ушах то, что Лоэн предназначил лишь одному слушателю.

Древний вервр как раз теперь шагнул за поворот, мельком глянул на подвыпившего горожанина, сопящего у стены. Позаимствовал с его головы шляпу, встряхнул и надвинул — до самых глаз. Сказал нечто негромко, и Лия рассмеялась в ответ, пусть и несколько напряженно…

— Познакомлю вас с мамой, — гордо пообещал Ул. Подмигнул Чиа. — У неё лучшие травы. В коробах, связках и порошках. Можно хоть всю ночь нюхать. Идем. Прости, я невежливый, но… твоя мама жива?

— Не знаю, — Чиа вздрогнула. — Нас ловили и отправляли в изоляцию. Так я слышала. Где это и что это… не знаю. Я давно осталась одна… Слишком давно… — Она уткнулась в рубаху Дорна, так получалось всякий раз, стоило девушке испугаться воспоминаний. — Плохо помню маму. Только запах. Ты слушал величайшего? Да, но ты не понял ничего о запахе. — Чиа повела рукой, будто погладила нечто плотное, осязаемое. — Здесь днем пробежал ребенок. Он думал о маме, искрился радостью… давно, ветер забрал запах кожи, люди растащили, раздробили пульс мыслей, но уцелел оттенок настроения. Настроение остается надолго. Я боюсь городов, все мы боимся. В наших городах висит удушье страха. Здесь… хорошо. Совсем немножко боязно, из-за того, о чем величайший просил не упоминать. Но ты тоже учуял это на переправе, да?

Ул задумался, медленно кивнул. Жестом пригласил вперед, на перекрестке взял правее и повел коней к сараю, выбранному для Бунги ещё Сэном — весной, когда жизнь казалась проще, а постижимый мир получалось оглядеть со стены Тосэна или проследить мысленно вдоль изгибов реки Тосы.

Дверь дома Монза ничуть не изменилась. Колокольчик звякнул привычно, и это легло на сердце маслом, успокаивая лучше доводов ума. Шаги зашуршали по ступеням, Ул заранее улыбнулся и прильнул к двери. Шепнул:

— Ма, это я. Всё хорошо.

Может, мама не умела слышать запахи и видеть сквозь дубовые двери, но всё разобрала, охнула и быстро отодвинула засов. Дрожащими руками провела по знакомому лицу, невидимому в сумерках. Смахнула слезинку, засуетилась, уговаривая сына скорее ввести гостей. Выслушала имена, пообещала, что такую милую девочку заберет к себе, а юношу отправит ночевать к сыну: и не тесно, и не обидно. Но — после ужина, только так.

Наверху заскрипели разбуженные половицы. Пряча за сварливостью надежду, Монз спросил, кто явился так поздно и негаданно. Ул уже толкал Дорна в спину, пропихивал первым на лестницу. Мама всё ещё стояла у порога, гладила Чиа по спине, беспокойно переспрашивала, зачем плакать, кто посмел обидеть? Может, ногу сбила, ведь с непутевыми юнцами трудно, они бегут, не думая…

— Мам, — крикнул Ул, дотолкав Дорна до верхней ступеньки и поклонившись левому глазу Монза, видимому сквозь щель приоткрытой двери его комнаты. — Я нескоро, надо повидать Сэна. Буду осторожен. Дорна не отпускай, он станет врать, что не пропадет, только ты не верь, он ввязывается во все драки.

— Такая тощенькая, бледненькая, — переживала мама, баюкая Чиа, и та всхлипывала всё громче и чаще. — Заварю пустырника. А может, мяту? Ул умеет отыскать семь видов, даже в ближнем лесу. Тебе надо мелкую, с кислинкой… я знаю, сейчас заварю. Поплачь, видно ведь, заморили тебя. Что с них взять, мальчишки. Блинчиков хочешь? Со сметанкой, свеженькой. Или сушеной вишни? Ул норовит истребить всю, уж я прячу, а без толку… Идем, поищу ещё разок.

Ул прижался к стене, пропуская маму. Чиа спотыкалась, сунувшись носом к плечу травницы и не отстраняясь ни на миг. Видно, учуяла важное — то, что и есть для вервров запах в его полном смысле. Запах дома… Монз, наконец, рассмотрел в щель всё важное, сделал и обдумал выводы, сунул ноги в валяные башмаки и выглянул в коридор. Теперь Монз выглядел бодрым, он кивнул Улу и жестом погнал: мол, иди, всё сказал по делу, а что мама из-за гостей не разобрала твои опасные намерения — даже к лучшему.

Не отказав себе в крошечной задержке, Ул скользнул в темную библиотеку, втянул воздух, чихнул от пыли — и для него есть сводящий с ума запах! Книжный… Ул рассмеялся, шагнул к окошку, гладя кончиками пальцев знакомые переплеты. Книги были здесь, все не отданные Монзом сразу, в те несколько дней переполоха перед отъездом в столицу. Значит, переписчик поуспокоился и раздумал спешно покидать Тосэн.

За окном мрак ощущался плотным, хоть режь его. Мрак обтекал лицо, как вода, и лез в дом — с туманом и едва приметным дымком копченостей, тушений, разжарок…

Ночь рухнула на город стремительно, будто поймала Тосэн в мешок. Кое-где дерюгу протыкали звездочки. Кривой нож луны пока не взрезал сумрак, прячась в ножнах облаков и выжидая своего часа. Ул прислушался, гибким движением скользнул на карниз, оттуда на крышу — и помчался к Первой площади, уворачиваясь от случайных взглядов. Изредка озорство пересиливало здравый смысл. Ул обнимал ближнюю печную трубу, закидывал голову и выл весенним котом, помня разные голоса и выбирая те, что принадлежат именно здешним крысоловам. В ответ ночь притихала или шкварчала жалобами разбуженных людей, плеском выливаемой из окон воды, изредка — что особенно сладко — на звук мчались хвостатые задиры, ошалевшие от чужой наглости…

Спрыгнув на балкон богатого дома и оглядев оттуда всю площадь, Ул сбросил с себя настрой шутника и сделался тих, осторожен и взросл. Он проследил, как проходят стражи, пригляделся к свету и теням в окнах чиновной палаты. Подставив щеку знакомому ветерку, Ул благодарно кивнул.

Теперь наверняка понятно: там, в угловой башне, под самой крышей, заперт Сэн. Место надёжное, такое и охранять нет смысла. Решетки частые и толстые, из заточения один выход на винтовую лестницу, а оттуда прямиком в малую караулку… Высота от окошка до брусчатки солидная, шесть рослых людей поставь одного на другого, и то верхний не сможет увидеть пленника.

Снова стража обошла площадь, бряцая оружием: по слухам, воры очень пугливы и убегут от шума железа о железо. Или хотя бы ловко попрячутся. Ул переждал, последний раз осмотрелся — и метнулся по знакомому, как натоптанная тропа, пути. Здесь он крался, намереваясь взять золотые краски, здесь бежал, выискав способ их вернуть…

Вверх по стене, мимо того самого окна, ведущего на лестницу и далее, в главный зал. До крыши, и по ней до угловой башни.

Черепица старая, под пальцами предательски похрустывает, но всё же держит вес тела — полезно быть недорослем! Вдвойне выгодно оставаться тощим, пусть и огорчая маму. Зато решетки тебе — не помеха.

Ул долго, мучительно долго и осторожно протискивал голову меж прутьев, сомневаясь в успехе и ощущая, что упорство сильнее здравого смысла, отступить-то он не способен! Решетка вроде знает и — хотя такое невозможно — поддается. Чуть-чуть, на волос, расходятся прутья. Нещадно дерут по ушам, скоблят кожу, царапают… Готово! Теперь прутья вцепляются в плечи — не пускают, но и удержать не могут. Ещё на ноготь дальше. Ещё. И ещё… Ул повис головой вниз, уткнувшись лицом в стену и цепляясь за прутья оконной решетки крюками напряженных стоп. До пола — падать и падать! В башне намешаны в беспорядке ночные сквозняки и духота прожаренного за день камня. Сэну тут плохо, наверняка. Днем солнце допекает, а ночью холод дерёт ознобом. Хотя толковое одеяло и молодость спасают от многого, тем более…

Шум.

Ул осмотрелся, отталкиваясь от стены кончиками напружиненных пальцев, скручиваясь вправо-влево. Нет, его не нашли: это снаружи подъехал верховой, спешился, глухо распорядился, вызвав стража из караулки. Снова ударили копыта — дальше, тише… Страж проводил гонца и вернулся в свою комнату, прикрыл дверь. Скрипит мебелью, ругается в полголоса… Притих.

Едва Ул собрался прыгать, как по стене зашуршал, зашевелился змеёй канат, отправляя из караулки наверх судорожные рывки. Звякнул тусклый бубенчик, делая сигнал внятнее. Ул перестал дышать и зажмурился, лишь теперь осознав: Сэн не один! Просто он молчит, как молчит и тот, кто навестил пленника ночью.

— Нет, — едва слышно выговорил Сэн.

— Время иссякло. Как я и говорил, столь удобного предложения вам никто более не сделает, — отозвался гость пленника, и Ул окаменел, не желая узнавать голос и всё же узнавая: Дохлятина! — Жаль. Эта семья дорога мне по-особенному. Я готов признать, вы любите Элу и достойны её. Я, но никак не мать девицы. Разве вы не знаете, какого дохода она ждет от будущего мужа дочери? Она исключила вас из списка претендентов, и вот вы здесь. Когда уйду я, останетесь один на один с бесполезным упрямством алой крови. Я прослежу, чтобы кровь… загустела. Пить не принесут ни теперь, ни завтра. Но вас снабдят пищей, самой жирной и соленой, какую смогут добыть. Глупых детей, как и глупых щенков, почти бесполезно бить. Их приучают к разумному подчинению иными способами. Я действую в ваших интересах. Позже поймете, насколько это верно.

— Имея слух чести, — едва выговорил Сэн, — я понимаю в сказанном больше, чем вы… Слышу ложь высшего порядка. Я умею… узнать её. Вы верите в слова, потому что вам… всё равно. Вам важна лишь цель.

— Мне вовсе не безразличны методы. Но, если я не исполню должного, другие люди втравят вас в худшее, — огорчился посетитель. — Завтра будет солнечно. Вечером, надеюсь, вы поумнеете. Разве я прошу много? Одно поручение, исполненное во благо страны. Или вы желаете, чтобы я добился клятвы от вашей невесты? Она решительная девушка и согласится без рассуждений. Возможно, я приведу её сюда. Всё упростится.

Скрипнула мебель — так разобрал Ул. Посетитель побарабанил пальцами, вздохнул и направился к двери, едва слышно шурша подошвами. Ул подтянул себя к решетке, скрутил тело в клубок, продолжая висеть на сгибах стоп и зачем-то прикрывая ладонями рот и глаза. Дышать, думать и смотреть было совершенно нельзя! Дохлятина был одаренным нобом! Вот он задвинул тяжелый засов и сбежал по ступенькам, сердито шепча о глупцах и их глупой гордости. Он умел чуять, вдобавок натренировался замечать. Он был связан с Улом тем особенным, целебным днем у ручья… Но сейчас — оплошал.

— Ни капли воды, — голос Дохлятины не дрогнул, выдавая столь жестокое распоряжение стражу в караулке. — Никого не пропускать к нему. Никого! Мой статус подтвержден князем и канцлером, обоими, так что отменить моё слово могут только они… лично.

Дохлятина негромко рассмеялся своей шутке. Скрипнула дверь, загремел ещё один засов, визгливо провернулся ключ в плохо смазанном замке. И стало по-настоящему тихо. Ул осторожно вздохнул, убрал руки от лица. Расслабившись, он повис вдоль стены, глядя в пол и выбирая место для безопасного, тихого падения. Спружинил руками, тело привычно перекатилось, не получив нового синяка… Ул сел и зашипел от мыслей, как от боли, снова обхватил голову, гудящую недоумением.

— Как он мог! Как… Нет, позже, — строго велел себе Ул.

Он поднялся к запертой двери, на крохотную площадку в два узких камня. Осторожно отодвинув засов, Ул заглянул в помещение, которое Лия полагала безопасным… или как она сказала? Теперь понятно, почему болтала так много и нервно: душа сопротивлялась доводам ума. Душа — золото, а ум… что он вообще может понять, слепой, если нет надежных сведений?

— Сэн, — позвал Ул.

Тишина склубилась опасливым ожиданием. Сэн, кажется, уже не верил в хорошее и полагал обманом даже голос друга. Ул пересек комнату — всего пять шагов от двери до каменного ложа у окна. Склонился над изголовьем. Он не мог и подумать, что всё настолько плохо! Друг Сэн едва жив и, кажется, не способен встать. Глядит в одну точку — на блик запотевшего глиняного кувшина, поставленного под самый потолок, в окончательную недосягаемость.

— Ага, вода есть, но при одном условии, — догадался Ул.

Он перебрался к стене под кувшином, прощупал пальцами самые малые выступы и задумался. Отошел в дальний угол, в три шага разогнался — и прыгнул, взбежал по отвесной стене, дотянулся до горлышка, обнял… И стал падать, шипя от сосредоточенности.

Сберегая воду, пришлось жертвовать шкурой. В ребра скругленной спины пребольно впечатался острый край камня, позвоночник вспыхнул болью и отдал её, неразбавленную, основанию черепа. Но ладонь продолжила зажимать горлышко кувшина, и вторая справилась, не допустила касания хрупкого глиняного бока с камнем.

— Пей, — велел Ул, вмиг очутился у изголовья и бережно наклонил кувшин. — Сэн, тебя нельзя оставить ни на миг. То конь сдохнет, то сам ты сделаешься хуже старого Бунги, кожа да кости. Мама навещала? Лия?

— Пять… — жадно выпив полкувшина, Сэн закашлялся, согнулся и снова бессильно поник на плаще, заменяющем постель. Долго молчал, отдыхая. Наконец, осмысленно глянул и улыбнулся. — Пять дней назад. Советник ещё не взялся за меня. Обе думают, со мной всё в порядке. Это успокаивает.

— Советник… он большая шишка, надо же. И что ему надо?

— Клятвы вслепую, конечно, — поморщился Сэн. — Алые не нарушают слово. Он хочет, чтобы я служил. Алые надежнее псов, такая о нас поговорка. Зачем же объяснять заранее, чей я стану пес? Лишняя морока…

Сэн смолк и прикрыл воспаленные веки. Спекшиеся губы хватали воздух жадно, частыми глотками. Глаза лихорадочно блестели. Лицо заметно осунулось — теперь уже нет сомнений, не тени его так рисуют, это щеки запали.

— Где твоя сабля?

— В караулке? — подумал вслух Сэн. — Оружие ноба до суда должно оставаться рядом с нобом. Вопрос чести. Ул, я подумать не мог, как всё обернется. Надо спрятать Лию. Этот… он готов управляться с чужими жизнями, как с игральными костями.

— Да, кости — его любимая игрушка, — нехотя согласился Ул. — Не ждал подобного, тем более от него. Дохлятина… Я думал, прозвище пустое, но в нём больше боли, чем вызова. Тебе получше? Думаю, надо выбираться.

— Как? — Сэн удивился, рывком сел, откинулся на стену и задышал ещё чаще. — Я не годен для боя. Не сегодня. Погоди, а ты как вообще сюда…

— Как — мое дело, — отмахнулся Ул. — Пошли.

Он подставил плечо и потащил друга на себе, сгибаясь и возмущенно сопя. Сэн казался совсем легким, он неловко переставлял ноги, спотыкаясь на каждом шагу и бессильно царапая ногтями стену. У двери сопротивление возросло. Ул встал и возмущенно выдохнул. Сэн цеплялся за косяк и не желал покидать камеру.

— Почему?

— Я прав и желаю выйти отсюда честным нобом, а не изгоем.

— Живым выходи! — уныло намекнул Ул, хотя уже понял, что довод останется ничтожным. — Что я скажу ей? И маме?

— Что у меня всё прекрасно. По счастью, у них обеих нет слуха чести.

— Придурок! У мамы слух — тебе такой и не снился… Ещё раз: почему?

— Меня подозревают в лжесвидетельстве, поскольку поручитель изобличил обман с прошением. Обвинение тяжкое. Под его тенью оказались все, кого я ценю. В том числе второй поручитель, Монз, мама Лии и твоя мама. Я должен остаться здесь до суда.

— А если…

— Я алый ноб. Моя клятва под присягой и есть истина, — улыбнулся Сэн. — Поэтому меня ломают до суда, обычное с нами дело. Я выдержу. И ты сильно не волнуйся: хотели бы убить, уже убили бы.

— Называется, утешил! Ладно же… Погоди, я скоро. Не очень скоро, но постараюсь, — пообещал Ул.

Второй раз протискиваться сквозь решетку было ужасно — уши, кажется, утратили шкурку… Падать с башни — ещё того хуже. Искать воду в плоской большой фляге, когда кругом темный, спящий город — это почти безнадежно! Лезть с разбегу обратно на башню, когда боль не способна решить, в какое ребро вцепиться, и от нерешительности дерет все ребра разом…

Ул справился. Сэн дождался, встретил с неизменной мягкой улыбкой человека, который так наивен, что в друзьях не сомневается вовсе.

— Эй, ты ему как-то слегка пообещай… обнадежь, — посоветовал Ул. — Называется не ложь, а маневр на поле боя.

— Я могу попробовать, но этот человек не так глуп, чтобы поверить, — рассмеялся Сэн. — Скажи ей, она хорошо снится мне. Я рад, что она думает обо мне. Тебе не больно передать такое?

— Клянусь, я больше не вляпаюсь в любовь, — Ул отчаянно замотал головой. — Эй, я тоже могу присниться тебе. Вот ещё: ты недавно снился мне. То есть не ты, а Тосэн… твой родич, древний. На тебя похож. Такой же… придурок и лучший на свете друг.

— Спасибо. Мало кто знает вне моей семьи, что Тосэн — это имя. Теперь, пожалуй, только я… Кто мог рассказать тебе?

— Ой… это слишком сложно. Друг Тосэна. Или враг? Эээ… тот и другой в разное время, так наверняка верно. Эй, потерпи немножко, выберешься, столько интересного узнаешь!

— Немножко потерплю, — пообещал Сэн. — Береги себя. Маме и Монзу скажи, что я думаю о них.

— И Бунге передам от тебя ржаную горбушку с солью, — Ул рассмеялся, тотчас зажал рот, осознав, что слишком шумит. — Пока! Разбей кувшин, не забудь. А то решат, что ты во сне умеешь гулять по стенам и потолку. У нобов нет такой способности?

— Нет. Зато у тебя, определенно, имеются. Рад, что ты вернулся благополучно. Я…

— Ты доставуч, друг Сэн. Всем по ниточке душу раздергал, а на себя радости не хватает. Спи, пей, отдыхай. Невеста, как я понял… эй, если разобраться, сиди тут, даже и неплохо. А то носом в волосы — и ум вмиг иссохнет. Тьфу.

Не дожидаясь вопросов, Ул прикрыл дверь и задвинул засов. Кряхтя и ругаясь на усердных строителей, которые не украли и камня, возводя башню в полную высоту, он опять пролез сквозь решетку. Уши казались алыми горящими лопухами. В падении ребра спружинили и усилили букет оттенков боли. Правое колено подломилось, хрустнуло — подвернулось. Ул замер под башней с разинутым ртом и выпученными глазами: кричать нельзя, молчать невозможно!

— Я не обещал атлам носить на руках их наследника, — насмешливо сообщил голос Лоэна. — Но, если подумать… Эн носил тебя в усах и на носу. Близ ноздри… ужасно. Так и тянет чихнуть. Драконы непроизвольно чихают плазмой, учти. И это не худший вариант, если сравнивать с нашими полными возможностями. Когда мы гневаемся, например. В паре, оба облика вервра.

Ул молча слушал, прикусив губу. Его бережно разложили на камнях, вправили колено, проверили плечо и перебрали щекочущими пальцами ребра, вынимая из них боль, иголку за иголкой. Ночь сделалась куда приятнее. Напоследок прохладные пальцы Лоэна щелкнули по ушам, сбив жар и жуткую чесотку…

— Клинок Сэна вроде тут, в караулке. — Сообщил Ул, перевернулся на спину и собрал себя в сидячее положение. Потянулся, улыбнулся… — Спасибо.

— Спаси-бог, атавистическое выражение благодарности, особенно неуместное в мире, где не прижилась догматичная вера. Однако же, мне приятно, — отметил Лоэн. — Небрежение к постройке храмов и внедрению культов я наблюдаю у вас издревле, оно уцелело и по сей день. Недосмотр королевы, она обожает конструировать вариации верований и сталкивать фанатиков. Идём. Здесь пахнет зеленью. Надо проверить след.

— Зеленью? — насторожился Ул, принюхиваясь.

Он поднялся, ещё разок потянулся и зашагал рядом с Лоэном, гордый правом на такого… друга? Наставника? Попутчика? Не важно, лишь бы — рядом и слушать, впитывать впрок слова, даже пусть они порою малопонятны.

— Первое царство есть мир изначалья, основ и стихий, — напевно выговорил Лоэн. — В общем-то у меня до двадцати теорий на тему природы первого царства, и все неплохи, я особо ценю три, но тебе до них… лет пятьсот учиться, и не здесь, в простоте природного бытия. Остановимся на легендарной версии: о стихиях. Горглы, бессмертные первого царства, управляют ими и сами они являются воплощением стихий. Второе царство произрастает из первого и питается им, создавая зеленый мир. Альвы несравненные мастера растительного. — Лоэн усмехнулся, искоса глянул на Ула. — Экосистемы в сборе, отстройка после срывов любой глубины, а равно и создание сбалансированной природы на голом, негодном для жизни месте… Лекарства от старости и лучшие яды, всё — к ним.

— Эко… что?

— Через пятьсот лет я охотно истрачу время на ответ.

— Да.

— Зелень, я использовал упрощенное название. Зелень — запах и след применения дара альвов, след дел второго царства. Недавно здесь прошел человек, начиненный зеленью. Мы шагаем по его следам. Меня волнует запах. Возможно, я знаком с тем альвом. Возможно даже, я желаю сказать ему нечто особенное о ядах. Лично. В его нежное ушко.

Шепот Лоэна менялся, то уходя в рычание, то шелестя змеиной чешуей, то мурлыкая домашним котом. Ул брёл, ощущая, что звук имеет специфическую силу и через него иногда надо продираться, как сквозь густейшие заросли, способные запросто и глаз выколоть, и от врага укрыть.

— А что Лия, — задумался Ул. — Она слушала вас с интересом?

— Она действительно любит его, хотя слушала с интересом, — рассмеялся Лоэн. — Я желал убедиться, что ты теряешь друга не просто так. Второго друга за лето! Дети в семнадцать безнадежно влюбчивы. Ломают жизнь себе и близким из-за блажи. Верят в неё и гибнут, вот же мотыльки… Мне жаль их. Но я не вмешиваюсь. Не вправе. И не помогаю, если они всего лишь глупы и обманывают себя и других.

— Вы довольно жестокий дракон.

— Взрослый, — Лоэн шевельнул ушами, впервые позволяя себе показать эту особенность вервров. — О… ягнятина. Начиненный зеленью мерзавец ест ягнятину. Бесподобную ягнятину под дивным соусом. Базилик, черный перец, — Лоэн замер, щурясь и часто облизываясь. — Невыносимо рассуждать о таком вне стола! Ты знаком с ним?

— С перцем… зеленым? Вроде бы.

— Отужинаем. Правило: не знакомить нас. Обожаю тесные коридоры сознания на грани бессознания. Обожаю ягнятину и сомнения…

— Про подсознание… через пятьсот лет? — Предположил Ул.

— Быстро схватываешь.

Лоэн решительно повернулся на пятках и в три шага оказался перед дверью огромного дома с плотно занавешенными плюшевыми шторами по мелким, тусклым окнам. Из-за толстых стекол едва слышно доносились шепоты, вздохи… запахи. Ул почти успел открыть рот и вякнуть об убийственной дороговизне заведений этой улицы, известной на весь Тосэн, о трижды убийственной, легендарной дороговизне заведений без вывесок и с темными шторами… Но Лоэн уже толкнул дверь.

Не замечая метнувшегося навстречу слугу, сквозь двух выросших из тени охранников, не колеблясь и не меняя темп шага, вервр двигался к цели, алчно шевеля ноздрями. Он взбежал по кованной лестнице с решетчатыми ступенями и узорными перилами, негромко мурлыча:

— Ягнятину. Требую использовать хотя бы три сорта перца и базилик, да. Вы готовите целиковых ягнят в глиняных кувшинах?

— Эээ… мы учитываем пожелания, — икнул слуга, отчаявшись понять происходящее.

— Следует готовить, пусть математики учитывают. Но если мы заговорили о счёте, то приготовьте трех… да, пока довольно и трех, слегка подкрепиться. — Лоэн остановился на верхней ступени и перегнулся через перила. — Я готов ждать, но мясо должно быть безупречно, — вервр шевельнул ноздрями, наклонил голову, вслушиваясь. — У вас ягнята трех пород, есть жесткошерстные перестарки, два в крайнем загоне отвратительно худы. Так учтите: меня интересуют исключительно…

— Я, кажется, понял, славнейший ноб, — склонился слуга, сломленный напором.

— Томление, но никак не обугливание! Сок, но не сухость и спешка. Больше лука. Вино прежде показать мне, я выберу, что годно для готовки и что для стола, — воздев палец, грозно добавил Лоэн. Зрачки полыхнули алостью, вервр выпрямился, блаженно вздохнул и покинул лестницу, шелестя под нос: — Стоило, возможно, заказать хотя бы четырех? Нет, разочарование раздавит меня… Лучше добрать впечатления десертами, ммм… а если тертую с чесноком сырую баранину? Не особенно мягкую, я в данном случае предпочитаю ощущать на зубах мясо, а не кисель. Нет! Нет, от сырого я слегка озверею. Или — не слегка?

Ул обреченно тащился за вервром и думал с холодным ужасом, что баранина, того и гляди, обойдется в свой же вес золотом. Откуда взять золото? Откуда…

Он уткнулся носом в спину замершего на полушаге Лоэна.

— Сыр, — промурлыкал обезумевший вервр. — Даже не предложили? Дикари…

По лестнице, догоняя незваных гостей, застучали торопливые шаги. Ул обернулся, ожидая чего угодно, например, хозяина заведения с головкой сыра в зубах — и увидел повара. Красный, потный, шарообразный мастер кухни азартно подергивал ножом, годным для фехтования. Мастер был пропеченный до сплошного смуглого румянца, он умильно взирал на гостя пуговками угольно-черных глаз, занимающих на мясистом лице меньше места, чем вообще возможно.

— Вы знаете древний рецепт моего родного заморья, дозвольте спросить, ноб? — восхитился повар гортанно, быстро и невнятно. Говор выдавал иноземца, пусть и прожито в княжестве Мийро так много лет, что слова надежно встают на положенные им места, а поклоны не нарушают традиций общения с нобами. — Осмелюсь мечтать… Вдруг вас воодушевит уварка с цельного барашка? Никто здесь не понимает прелести такого блюда. Хэй-на, густейший жир, важно избрать без ошибки теплоту подачи. У вкушающего должна быть привычка ко вкусу. А?

Повар свел руки, показывая ничтожных размеров плошку, и заискивающе улыбнулся, надеясь на понимание. Лоэн тихо, счастливо вздохнул вместо ответа. Ул тоже вздохнул, заранее прощаясь с честностью: без воровства аппетиты дракона не оплатить… И, похоже, первой жертвой станет Сэн, его золотые плетёнки-сомы лежат понятно где и досягаемы. Стыдно? Очень!

— Малыш, я ведь обязан тебе на данный момент? — усмехнулся в ухо шелестящий голос. — Ты плохо слушал сказки. Драконы и золото неразделимы. Я знаю два десятка примитивнейших способов получения этого металла и куда больше — сложных, изящных. Но ты уже понял всё относительно срока выдержки всего урожая вопросов, да?

Ул дернул подбородком, конвульсивно и немного испуганно. Снова никто, кроме него, не расслышал сказанного. Зато Ул от голоса вервра испытал теплое волнение, резко сменившееся покоем. В ушах зазвенело, в глазах поплыло… Руки Лоэна придержали плечи и бережно, но строго направили малосознательного Ула, куда надо — но не ему самому, конечно, а исключительно вервру.

Ближе, шаг за шагом, наплывало парчовое полотнище, сплошь затканное золотом и украшенное каменьями. Ул почти уткнулся в штору, и лишь тогда ткань отдернули, взгляд с разбега налетел на золоченую пуговицу куртки, Ул дернулся и замер.

Вход в низкую дверь перегораживал огромнейший страж, и делал это так, словно охранял казну страны.

— Вас не ждут.

— Вы правы, и в этом вся прелесть. Разве возможно ждать меня?

Лоэн, высказавшись, тихо рассмеялся. По спине Ула прокатилась волна щекотки — а ведь на сей раз влияние предназначалось не ему и задело лишь косвенно! Страж, получивший прямой удар чарующего голоса, тупо моргнул, покачнулся — и, не понимая себя самого, отодвинулся в сторону. Хуже, вежливо отворил и придержал дверь! Ул, проталкиваемый силком под низкой притолокой, увидел сперва только пол, застеленный толстым ковром, глотающим пыль и шум. Ул начал выпрямляться и отметил: в малом зале две трети пространства занимает огромный стол, и даже он едва может принять изобилие блюд и кувшинов. Затем Ул наконец распознал двух обедающих — и окаменел.

Оба ценителя непомерно дорогих блюд повели себя немыслимо странно! Ближний подавился вином и закашлялся, багровея. Дальний отчаянно побелел и сполз под стол, будто сделался листком бумаги и проскользнул в щель между столешницей и креслом.

Не осталось сомнений: с первого взгляда оба узнали гостя! Ул готов был спорить на всё золото города, что опознание Лоэна — дважды ошибочно, что оно часть праздничной трапезы дракона, обожающего поперчить и посолить породистую нобскую «ягнятину» — а затем насладиться результатом.

— Ну-с, приступим к аперитиву, — вервр будто отозвался на невысказанные подозрения Ула и… нырнул с головой под стол!

Багровый, вмиг вспотевший Дохлятина, — тот самый Оро, проклятый Рэкстом и излеченный Улом, — едва поборол кашель. Но странности не иссякли! Оро расцвел немыслимо детской улыбкой. Снова закашлялся… смаргивая слезинки?

— Щекотун Ди, — шепнул Оро, нащупал бокал с водой и выхлебал до дна. Не веря глазам, но продолжая улыбаться он откинулся на спинку кресла, всё ещё не замечая Ула и обращаясь к столешнице, а вернее — к вервру под ней. — Эй… ты — и без сабли, смешно даже для розыгрыша. — Оро вытер пот и замер, резко вздрогнул… Он, наконец, взял себя в руки, осмотрелся трезво и внимательно. — Кажется, в вино добавили нечто… сильное? Тощий заразина… Ты же определенно мертв!

Ул повел плечами, тоже приходя в себя. Его заметили, пришло время сделать шаг вперед и неуклюже поклониться фальшивому Оро, не решив пока, стоит ли здороваться с человеком, если уже час полагаешь его окончательно подлым? Если как раз теперь начинаешь понимать, отчего хэш Лофр повадился звать его Дохлятиной — и никак иначе.

Оро, он же Дохлятина, он же советник, вместо ответного кивка остро глянул на Ула, вмиг всё для себя решил и наклонился вперед.

— Кто он? — в голосе звучали нотки непререкаемого приказа. — Быстро!

— Вы, хэш-Оро-хэш, учили, чтоб я, значит, не прикипал и не совался, — Ул похлопал глазами в стиле деревенского придурка, для надежности образа ещё и шмыгнул носом. — Ну и вот. Исполняю. Не лезу, не знаю, молчу, зажав уши и зажмурясь.

Ул зажал уши и зажмурился, присматривая за советником сквозь узкую щель ресниц.

— Недостоверно, — покривился Оро.

Сейчас он наверняка остро сожалел, что нельзя прожечь взглядом столешницу и понять, что делают на полу два взрослых, солидных человека? Возня, сопение, рык… колебание длинной парадной скатерти… снова рык и возня.

— Кто он? — в голосе Оро звякнула сталь угрозы. — Быстро, пока я готов слушать.

— А по-вашему? — Ул подался вперед, желая срочно узнать, верна ли догадка.

— Канцлер Нод… десять лет назад, одно лицо, — безнадежно отмахнулся Оро. — Я уже очнулся. Балаганные шуты так не играют, сильную голубую кровь я знаю всю, на дюжину княжеств вокруг, прямо или по описаниям. Нет, не сходится… и снова ты встрял. Сам никто, явился из ниоткуда… что можешь, неведомо, чей человек, неясно.

Оро скосил взгляд, чтобы убедиться: возня под столом продолжается.

— Как там столичная бочка жира? Смердит, но катается на коротких ножках?

Ул выбрал кресло, сел и демонстративно отвернулся, рассматривая стену, зеркала, картины — всё дорогущее, всё глубоко в тенях, едва заметное… Зал освещается тремя свечами. бережливость заподозрить сложно, остается предположить: Оро не желает обрисовать свою тень даже на плотных шторах.

— Несвежая куколка, но годна, — прошелестел Лоэн.

Невероятно гибким для человека движением вервр разогнулся из-под стола, не опираясь на кресло. Рывком поднял за шиворот и бросил в кресло тряпично-мягкое тело. Хищно навис над одним из самых влиятельных нобов страны, прищурился, прочесал довольно редкие волосы графа Орсо…

— Ну-ка, ну-ка… ага, узелочек. Дёрнем за веревочку, канал и раскроется. Дёрнем за вторую, пуповина и натянется, — Лоэн блаженно щурился и бормотал, игнорируя всех и вся.

Завершив сверхстранные действия, он опустился в кресло напротив Дохлятины и светски улыбнулся, поправляя помятый левый манжет.

— Кто вы? — выдавил Оро, морщась от неизбежности прямого вопроса.

— Вам непривычно не знать в лицо кого-то в… игре, — промурлыкал Лоэн. — Но куда более бодрит ситуация, когда вы знаете лицо, надетое на чужака? Уберите руку с ножа, несолидно. Страх вы играете дурно, дурно… Первый приступ искренности был сработан убедительнее.

Оро прикрыл глаза и помолчал, медленно, нарочито плавно, поднял обе ладони и устроил на виду. Оро думал — понятно по каменности непроницаемого лица и пустоте внимательных глаз, решил Ул. Оро перебирал варианты развития беседы — Ул ощущал это с полной отчетливостью. И сознавал наконец-то, что в разговоре с драконьим вервром восьмого порядка опыта нет никакого «верного тона». Всякий игрок для Лоэна — игрушка. И, чем активнее он дергается, просчитывает ходы, тем он забавнее.

— Молчи, — Лоэн метнул в Ула короткий всполох алого взгляда. — Любое слово сейчас снижает ценность аперитива. Выдержка. Да, в таком деле важна выдержка… жаль, для неё время и место не те… Объект-то неплох.

Лоэн демонстративно повернул голову и глянул на графа Орсо, обозначив тему предстоящего разговора. Он поддел запрокинутую на спинку кресла голову графа под затылок, приподнял, снова брезгливо бросил.

— Мальчик колебался, но всё же заговорил с вами. Вы не сознаете, что в этот миг стали обязаны ему жизнью? Позже не забудьте поблагодарить. Он в таком не ошибается, поздравляю: вы ещё человек. В отличие от него, — Лоэн покривил губы и отвернулся от Орсо. — Некогда объяснять, что в физическом и энергетическом смыслах представляют собой материалы программируемых свойств высокого порядка. Приведу пример. Допустим, некий ноб даёт клятву, пусть и под давлением, — прошелестел Лоэн, щурясь, принюхиваясь и обнимая ладонью то одно, то другое горлышко винного кувшина. — Допустим, что дельце, лишь одно пустяковейшее дельце, обещает разрешить его от бремени долга. — Лоэн наполнил бокал, отхлебнул глоток и откинулся в кресле. — Нобу под клятвой велят взять… сверток, кошель, толстый конверт? Взять, спрятать под куртку и скрытно доставить на удаление не менее десяти дней и, вот что важно, ночей пути.

— Я вас не… — начал Дохлятина, поморщился. — Ладно. Я понимаю.

— С такими, как я, — промурлыкал Лоэн, — есть лишь один способ беседовать, не ломая голову… в любом смысле. Искренность. Для мальчика всё вышло просто, он и не заметил, как приручил меня. Для вас даже выжить — едва посильно. Но вы сделали попытку. Я хотел бы ещё поиграть, но время строго учтено. Итак, алый ноб прибывает туда, куда послан, и он уже содержит в себе то, что было подлинным смыслом одинокого пути с ночевками в разных местах, вне наблюдения. Человек ночь за ночью чует, как его выедают изнутри. Имея свободу воли, он выбросил бы мерзость или хотя бы боролся. Но клятва связывает его… в прямом смысле. И вот результат.

Лоэн поднял руку в красивом жесте, повел пальцами, сжал в кулак все, оставив указательный — торчать и покачиваться, притягивая взгляды, гипнотизируя. Палец смещался, смещался — и завис надо лбом графа. Изо лба, натягивая кожу, к подушечке пальца начал расти… рог? Оро перестал дышать и вцепился столешницу. Лоэн шевельнул пальцами и снова направил указательный на лицо графа. Рог последовал за пальцем, перемещаясь под кожей и не разрывая её. Вервр гадливо покривил губы, почти касаясь кожи графа, стал рисовать на его лице — лицо. Вервр менял выпирание скул, форму и размер носа, выступание надбровных дуг, высоту и покатость лба…

— Невозможно, — прохрипел Оро.

— Не ваш уровень технологии, — отозвался Лоэн. — Она гибридная и сочетает дары первого и второго царств. Я отношу явление к резонансной энерго… нет, надо проще. Субстанция, впитанная через кожу, вытравливает личность, берёт под контроль тело. Куколка, так я зову обработанных. Они остаются в этой стадии, пока тело живет. После физической смерти появляется… бабочка. Вам лучше не иметь с таким дела. Не по силам.

Лоэн щелкнул пальцами, «рог» проколол кожу и начал вытягиваться наружу, уподобляясь слепому полупрозрачному червю. Лицо графа Орсо при этом старилось, дряблая кожа накапливала морщины, льнула во впадины щек. Вот раскрылись губы, обнажая сточенные пеньки гнилых зубов. Вот отощала шея, и обвисшая кожа легла складками на спинку кресла… Ул понял: сейчас его стошнит!

— Теперь узнаю ноба, — голос Дохлятины выровнялся, самообладание не изменило этому необычному человеку. — Семь лет назад он пропал, третий канцлер был единственным, кто счел дело важным… Но, кажется, ему дорого обошелся интерес. Вы таким же образом сделали себе лицо моего покойного друга, графа Нода?

— Я редко меняю себя, и никогда не стал бы трудиться ради жалкого аперитива.

— Почему называете меня столь странным именем?

— Не имя, место в трапезе, — любезно пояснил Лоэн. — И… вы же не думаете, в самом деле, что я подарю вам разгадку шикарной тайны сходства, моего с неким Нодом?

— Нет. Что же вы подарите мне, кроме жизни? — чуть поклонился Оро.

— Вот указатель. Возьмите людей, умеющих оставаться немыми и слепыми. Поспешите по наводке и заберите подлинник, — Лоэн кивнул на тело, ещё недавно неотличимое от графа Орсо. — Он жив. И, поскольку с вами общалась куколка, он ещё не сдался. Когда вы вернётесь, я буду сыт. Если готовят тут так, как обещает запах с кухни, я стану всерьез любезен, и в качестве десерта расскажу о судьбе людей, принявших в дар цветы. С корнями.

Оро сморгнул — и восстановил на лице невозмутимость. Понять, насколько сказанное шокировало его, Ул смог по мгновенной дрожи рук. Бокал не разбился, пушистый ковер принял его бережно.

— Цветы… любые?

— В вашем случае дело попахивает розами, — задумался Лоэн. — Время учтено мною. Туда добираться верхом — четверть часа. Ещё надо найти людей, осмотреться и прочее, вам виднее… Не обернётесь в два часа, я завершу трапезу. Если я оплачу ужин сам, перестану нуждаться даже в малой услуге, способной отчасти поощрить мою разговорчивость.

Оро кивнул, с видимым усилием заставил себя принять в ладонь отросток полупрозрачного червя. Тот намотался перстнем на палец и натянул кончик-указатель, направленный по прямой к цели поисков. Оро снял со стены плащ и бережно накрыл им дряблое тело «куколки». Нашел на ощупь колокольчик, позвонил.

Явился угрюмый страж, выслушал приказ ни в чем не отказывать гостям. Удалился. У двери возник слуга, шёпотом испросил разрешения очистить на столе место для новых блюд. От перечисления заказанного Дохлятина помимо воли оглянулся, оценивая Лоэна, как едока… Поджал губы и промолчал.

Когда он покинул комнату, Лоэн довольно долго молчал.

— Что думаешь о нём?

— Сперва я пожелал ему здоровья, он отчаянный… и заслуживал. После пожелал ему не встречать меня в тот день на дороге, а себе — не быть жалостливым с первого взгляда. Ещё не хотел с ним заговаривать, он предал Сэна! Он запросто играет людьми! Но всё запуталось. Вы правы, он человек. Я хочу отвернуться, но… пусть остаётся здоров. Не жалею о лечении. Угрозу можно заподозрить и в младенце. Так делают рэксты.

— Месть чужда атлам, но знакома верврам, — Лоэн улыбнулся вяло, без радости. — Однажды я спросил себя: почему боль сердца не делает четвертое царство уязвимым? Меня-то делает, знаю… И всё равно воздаю за боль — болью, тогда как ты платишь обидчику надеждой. Боль — тьма, надежда — свет. Можно ли одержать победу через свет? Нужно ли… лет через пятьсот я охотно выслушаю твой ответ.

Лоэн подвинул блюдо с закусками и приступил к вдумчивому, обстоятельному насыщению. Он то и дело поглядывал на колокольчик, вздыхал… и довольно скоро уступил себе, вызвал слугу. Строгим сухим тоном заказал баранью печень на шпажках. Помолчал и добавил к запросам две порции телячьей костной выварки и дюжину крупных, слабо прожаренных «яблок» — он особо уточнил, знают ли здесь этот лучший кус мяса и верно ли понимают заказ. Добавил с нажимом, что сочность важнее румяной корочки.

Поваренок жалобно покосился на Ула, плохо соображая, куда собирается невероятный гость деть столько мяса?

— Он справится, — заверил Ул, стараясь не думать об оплате…

В следующие два часа Ул наблюдал, как в желудок драконьего вервра запросто помещается всё, что доставляют расторопные грузчики — а как ещё назвать работу слуг, перетаскивающих без устали тяжеленные подносы? Вервр кушал не просто изящно, за движениями ножа хотелось следить и следить, они были совершенны! Мясо исчезало волшебным образом, не отягощая и не раздувая живота. Вино поглощалось столь же запросто, без признаков опьянения…

Наконец, непомерный заказ был исчерпан. Последнее блюдо кругленький повар принес лично, дополнив трапезу своеобразным мясным десертом. Повар взирал на гостя, как на чудо, и кланялся, утирая передником слезы счастья.

Никто, никогда не вкушал его стряпню с таким пониманием и вдохновением. Никто не высказывал столь тонких и дельных замечаний после еды… Лоэн провел в беседе с поваром приятнейшие полчаса, пока на опустевшем столе расставляли чашки и кувшины с морсом, взваром, соком. Наконец, повар удалился. Лоэн распределил по кружкам содержимое ближнего кувшина, щелкнул ногтями по глине — и та отозвалась певучим металлическим звоном. Узор росписи с шорохом облетел, оставляя матово поблескивающую поверхность золота — рыжего, без примесей.

— Способ примитивный, но эффектный, — усмехнулся Лоэн, подмигивая Улу.

— Дохлятина уже должен вернуться. Я переживаю.

— В тебе многовато атловской мягкосердечности к недо-людям… но мир твой, и воля твоя. Ещё час ждать, я намеренно приукрасил резвость коней. Он уже понял, обозлился. Но проверит, жду ли я. Хочу видеть его раздражение и зависимость. Он непрерывно оценивает людей, под одних подстраивается, иных подстраивает под себя. Пропащий, подвинутый на играх с живыми… Неподкупный и продажный, гордый и гибкий до отвращения, умный и слепой к главному. Весь его свет слишком резок и дает ох какие тени. Тебе он не друг и не враг. Первая часть утверждения важнее, вторая может дать неожиданную пользу в крайней нужде.

— Я не стану играть в его игры!

— Ты будешь втянут во все игры, сколько их есть, — поморщился Лоэн. — Наследник обречён повзрослеть стремительно, а такое дается лишь через боль. Большую боль.

— Вы говорите так, будто… — Ул не решился продолжить мысль. Вервр казался грустным, он вроде бы уже ушёл и смотрел издали, прощаясь…

— Не зови дракона в гости, если не планируешь сносить замок до основания, — Лоэн сморщился в подобии кислейшей улыбки. — Очень старая и верная присказка. Куколки первого и второго царств давно делаются здесь и служат своим хозяевам. Их работа не разрушает ваш мир критически и не разрушит ещё долго. Куколки и их хозяева неизбежно причинили бы тебе вред и нанесли удар в спину. Но не теперь. Зато именно завтра они поправили бы многоходовую игру умника Оро, и это касается тебя, поскольку касается Сэна и Лии.

Лоэн замолчал, щурясь на огарки свечей и выжидая. Скоро в дверь постучали, подождали в вошли. Два слуги расторопно убрали лишнее со стола, заменили свечи и даже не попадали в обморок, обнаружив, что кувшин сделался золотым. Лишь поклонились и бережно унесли.

— Этот игрок…

— Оро. Дохлятина. Советник, — высказал все известные имена и прозвища Ул.

— Пусть Оро. Он затеял двойную игру с прошением о браке. Всё вроде бы умно, но фатальный исход в итоге сделался неизбежен. Пока лишь для Сэна, — Лоэн продолжил мысль, когда дверь закрылась. — Я просчитал варианты, когда провожал девушку. Следовало ознакомить тебя с положением дел и предложить: живой друг, отнимающий любовь — или находящийся рядом дракон, способный увеличить твои шансы на выживание? Но, видишь ли, выбор отвратительный, к тому же я не следую чужим решениям, я одиночка… давно.

Ул вскинулся, переполненный мыслями и восклицаниями, но требовательный жест Лоэна вынудил проглотить все торопливые слова и слушать, признав хотя бы теперь: этого наставника не стоит перебивать.

— Итак, есть лишь час. Рассказ отложить нельзя. Видно, таков он — ночной, не впускает свет, по крайней мере, для меня. Изложу в формате легенды. Итак, очень-очень давно… когда я ещё не бросил глупое для бессмертного занятие исчисления возраста, тем более в привязке к одному мирку… Тогда соседствовали в мирах и царствах смертные и бессмерть, не имея единого правила отношений. Некоторые звали это свободой, иные — безрассудством и источником угроз… Но так было.

Лоэн задумался, то вышептывая со змеиным шипением до сих пор болезненную память, то выплевывая её ядовитыми короткими фразами, то растягивая мучительной пыткой подробностей — запахов, указаний на погоду и число лун описываемого мира…

Вервр говорил о непостижимо давнем, и Ул старался слушать и считать, как и велено — сказкой. Тем более, в истории имелась красавица. Лоэн, усмехнувшись, дал ей имя Эла и посоветовал не верить в звучание срединной согласной.

Эла из сказки, древнейшая из горглов первого царства, была ещё и прекраснейшей, ведь повелители стихий меняют себя, как им вздумается, и умеют превзойти любые ожидания, выглядеть местными в любом мире… Эла знала свой избранный мир с его раннего детства и растила, как растят многие взрослые её царства, познав прелесть созидания.

Когда смертные в мире Элы стали довольно многочисленны и построили простенькую цивилизацию — это слово Лоэн тоже пообещал объяснить через пятьсот лет, — они сочли Элу одной из своих занятнейших сказок. Назвали хозяйкой алмазных копей, владычицей каменного царства и королевой горного хрусталя. Сотни имен и прозвищ, сотни племён и наречий… Кто упомнит все? Эла предпочитала — королеву, ей нравилось звучание и его эхо, и ещё ей нравился хрусталь.

Эла к «своим» смертным не питала любви или ненависти. Они значили куда менее, чем тот же хрусталь. Назойливые мошки, не особенно вредные и живущие так мало, что не удается запомнить имен. Эла созидала мир камня, предпочитая эту стихию прочим. Творила озера с дивным узором дна и цветом воды, горы причудливой формы и водопады, меняющие рисунок гор. Но чего-то в мире не хватало, хотя, возможно, дело было в королеве, жаждущей совершенства без малейшего изъяна.

Дополняя игру цвета вод и земель своего мира, Эла решила посоветоваться в альвами. До того момента ей было совершенно безразлично, чем живут иные царства и что полагают ценным, главным. Мраморно-идеальное лицо Элы не портила ни одна морщинка. Бессмертие? Лишь каменный покой, незыблемый, как снеговые горы…

— Ты ведь знаешь, что трава умеет прорасти на гладких скалах и создать трещины слабенькими своими корешками? — Лоэн прищурился, ожидая кивка. — Может, лучше не обнимать некоторых скал, не превращать в песок, а затем в плодородную почву… Она была скала, он — всего лишь трава. И это обезоруживало её и даже обрекало.

Почему-то Ул подумал о настоящей Эле-Лии и друге Сэне, который ничуть не похож на траву. Хотя, как посмотреть. Вон — Дохлятина сунулся ломать Сэна, тоже думал, что будет просто. Потому что верил: Сэн — каменный, он раскрошится.

Лоэн помолчал и продолжил рассказывать, как Эла покинула свой мир и не появлялась там довольно долго. Хотя шесть-семь сотен лет — что за пустяк при жизни, не ограниченной ничем?

Вернулась Эла тоже из-за пустяка: решила обновить впечатления свежим взглядом на редкий цвет хрусталя. Вроде бы, едва шагнув в свой мир, Эла сказала: «Стоило избавиться от первой крысы, а не плодить стаю!».

Люди подросли. Люди раскопали и раскрошили горы, выломали любимый дымчатый хрусталь королевы — на безделушки. Люди изуродовали алмазные скалы, прикрытые красивейшим из хвойных лесов. Люди осушили озера и раздразнили, раззадорили голод пустынь, пожирающих красивейшие земли. Люди понастроили городов, отравили реки и подпортили прозрачность воздуха. Не стало ночных радуг, звезды потускнели… Но и это было лишь началом худшего. Люди воевали. В её мире! Ценой утраченного совершенства её замыслов. Попирая её труды.

— Эла полагала, что следует начать заново, — сохраняя повествовательный тон, сказал Лоэн. — С кипящего камня. Он был трава, и он был против. Сперва казалось, обойдется, трава такая гибкая… Не обошлось. Когда всё закипело, королева гордо удалилась из опоганенного мира. А он спасал то, что ещё можно было спасти. Его люди и сочли виновным. Им нужен был виновный… — Лоэн поморщился. — Им всегда нужен, уж прости, такие они несложные ребята — люди. Тосэн был другом… её короля. Тосэн почти успел вытащить того из кипящего ада. Для альвов нет ничего ужаснее гибели зеленого мира. С них будто кожу снимают заживо.

— Он не выжил? Хотя вечный и всё такое, — насторожился Ул, который надеялся на более светлую сказку.

— Раны заросли, а душа не дала молодых корней. Эла до последнего дня упрямо планировала выздоровление короля. А после обвинила Тосэна в предательстве. Она стоила своих людей, тоже нуждалась в виновнике. Ей было слишком больно. В четвертом царстве такую болезнь называют — каменное сердце.

— И всё, конец истории? — понадеялся Ул.

— Конец легенды, начало кошмара, — оскалился Лоэн. — Немало веков Эла истратила на построение теории безопасного мироздания. На выверку плана мести. Не желаю впадать в бешенство и сообщать хоть одну подробность того, как погиб Тосэн, и никто не успел, не помог… Тогда настало время перемен. Последних перемен, так сказала Эла, вводя единый закон. Смертным — ограниченное развитие до безопасного уровня технологий, контроль численности. Бессмертным — утрата свободы воли через ряд методик подчинения. Идеальный порядок. Кристаллический.

Лоэн выложил на стол стопку гадальных карт, толкнул их пальцем, распределяя в веер. Брезгливо перебрал…

— И никто не остановил её?

— Если бы я вынудил тебя выбрать между Сэном и личной безопасностью, куда входит и выживание мамы, и покой друга Дорна с его ланью, ты смог бы выбрать?

— Такого выбора не существует! — возмутился Ул. — Невозможно отказаться от ответственности, спрятаться за спиной дракона или…

— Она ставила каждого перед выбором, которого не существует. И бессмертные выбирали… меньшее из зол, — глаза Лоэна полыхнули алостью. — Мы оказались примитивнее, чем сами же полагали. Мы боялись перемен. Люди мало живут и стремительно развиваются, создавая головную боль себе и соседям! Почти все мы предпочитаем размеренное течение времени и традиции. Мы не готовы пересесть с лошади на поезд, не желаем отказаться от сабли, закаленной в крови дракона и взять в руки оружие слабаков — рычаг дистанционного запуска всеобщей смерти. Королева предложила выбор и цену. Две трети бессмертных сказали, что цена… умеренная. Даже мой брат, — Лоэн прикрыл глаза. Под веками медленно погасло свечение. — Лишь четвертое царство повело себя иначе. Как ты сегодня, они заявили, что такого выбора не существует. И ушли, чтобы наследник, молодой и живущий в темпе людей, без груза лет и бремени чужого опыта, смог что-то добавить к их словам.

— Мне нечего добавить, — задумался Ул.

— Значит, мне придется однажды рассказать историю Элы ещё кому-то, — огорчился Лоэн, глядя мимо Ула. — Мир бессмертных теперь живет в иерархии, визуально… то есть для зрения и простоты, отраженной в виде карт. Таких вот. Всякий, кто делает выбор, вытягивает карту, не зная, какая ему выпадет. Обманывает себя, потому что роль одна: раб.

Лоэн смешал карты, покривился и смёл их все на пол.

— Карта моего брата — палач. Карта — всё, что у него теперь есть вместо имени, памяти и души. Так проще встроиться в иерархию. Королева называет обезличивание огранкой. Как матушка твоей Лии. — Лоэн поморщился и старательно разгладил кончиками пальцев складку у губ. — Время иссякло! Сюда мчится злющий Оро, человек с характером королевы. Он очень любит строить планы. Почти как я — разрушать их.

Вервр тихонько рассмеялся и наклонил голову, вслушиваясь. Скоро и Ул разобрал быстрые шаги и сопровождающий их шепот отборной ругани. Оро верил, что его не слышат — и отводил душу.

В комнату Оро явился с улыбкой, безмятежной настолько, что Ул почти убедил себя: ругань ему почудилась.

— Вы скушали больше, чем возможно для всех гостей княжеской свадьбы? — осведомился Оро, и голос не дрожал гневом, и глаза не метали молнии. Любезно улыбаясь, Оро уточнил: — И не лопнули? Впечатляет.

— Вы тоже не лопнули, какое совпадение. Нашли подлинник той куколки?

— Да, благодарю. Граф Орсо постепенно приходит в себя. Многое помнит смутно. Что вы готовы сказать о розах?

— Лишь то, что я не изымаю чужих подарков, пусть и посланных тем, у кого каменное сердце, — ласково, вдвойне ядовито, шепнул Лоэн. — Мальчик дал вам свет. Берегите его, и тогда останетесь собою.

— Свет или мальчика мне надлежит беречь? — нахмурился Оро.

— Видишь, малыш, как просто люди находят выбор там, где нет настоящего выбора: казалось бы, как сберечь свет, убив его подателя? Зачем гасить свет, сохранив жизнь? Сей человек якобы знает ответ… ты не знаешь и вопроса, и потому тебе не надо думать холодной головой. Ах, я сыт в обоих ликах, прелестно, — промурлыкал Лоэн, вцепился в затылок Ула и железной рукой направил спутника к выходу. — Жаль чиновную палату, приятная постройка, без помпезности и финтифлюшек.

— Что вы… — Оро убедился, что его не слушают, и последовал за вервром. — Вы сказали слишком мало за ту цену, в какую обойдётся ужин!

— Я подарил кувшинчик. Полезный, вот увидите… если рассмотрите.

Лоэн рассмеялся, подбросил на ладони прозрачный шар — и только теперь Оро и сам Ул осознали: так стала выглядеть та масса, что покинула в виде червя тело «куколки». Лоэн снова и снова подбрасывал шар, и тот рассеивал, разбрызгивал радужные блики.

Лоэн играл с шаром, спускаясь по лестнице. Покидая дом. Шагая по улице к главной площади…

Возле угла крайнего дома вервр остановился. Оттолкнул Ула и прочертил освободившейся рукой линию, обозначая границу Первой площади.

— Дальше моя работа и моя территория, — в голосе скользнула грусть, осела мурашками на коже Ула. — Малыш… надеюсь, через оговоренный срок смогу рассказать об экосистемах, психодинамике или хотя бы эволюции теорий строения вселенной. Увы, сбудется ли, от меня более не зависит. Я влияю на всякого. Тебе это — вредно.

— Но я готов вообще не задавать вопросов, просто…

— Как ты уже понял, я не меняю решений и не сожалею о своем выборе.

Лоэн крепче сжал прозрачный шар, негромко, требовательно рыкнул — и из центра площади стал расти радужный пузырь купола. Огромный, он становился всё больше, пока не накрыл целиком свободное пространство, задевая стену чиновной палаты, фасады и балконы домов напротив.

— Дождись, начищу нежные ушки, — шепнул, наклоняясь к шару, Лоэн. — Меня травить! Меня, создателя единой иммунной теории!

Ул подавился смешком. Каждое слово вервра разжигало аппетит. После «экосистемы» уже хотелось прожить полтыщи лет. А теперь намерение снова увидеть древнего дракона сделалось навязчивым, отчаянным… и, вероятно, взаимным. Лоэн уходил с надеждой. Или прятал боль? То и другое предположение дарило теплую грусть и веру в себя.

Лоэн резко ударил шар об мостовую. Брызги стекла разлетелись во все стороны, цокая по булыжнику. Снова и снова, цок-цок…

Так мерно и множественно, что Ул, холодея от подозрений, сообразил: не стекло цокает. Звук не удаляется, а наоборот, приближается!

— А вот и бабочки, — Лоэн поклонился, как и подобает перед боем фехтовальщику, знакомому с правилами чести.

Дохлятина, до поры наблюдавший чудо купола с напускным безразличием, сдавленно охнул, вытянул руку, указывая во тьму. Вцепился в рукоять сабли, рывком оголил темную сталь… Медленно, старательно выдохнул страх. Виновато пожал печами, убрал оружие.

— Вы, вроде, какой-то там советник, — буркнул Ул.

— Именно, ноб Хэйд, к вашим услугам… Но чего стоят сейчас мои советы? Он разбивает вдребезги мой мир, — усмехнулся советник, делаясь прежним надменным Дохлятиной, сочетающим язвительность и заботливость. — Такого быть не может. Я лишён воображения и сам не выдумаю подобного даже в ночном кошмаре! Значит, я наблюдаю явь. Значит, к бесам мой привычный мир, если он — лишь покров на чём-то куда более сложном, но настоящем.

Тот, кого Ул мысленно продолжал звать «Оро», ещё что-то шептал, но Ул не слушал. Он следил за Лоэном и так плотно ему сочувствовал, что буквально проделывал вместе с вервром каждый шаг. Лоэн мерно двигался к центру площади, сыто облизывался, мурлыкал, кивал врагам, ведя учет десерту большой драконьей трапезы.

Клацая по булыжнику, со всех сторон к вервру подбирались разнообразные твари. Ул узнавал их, ведь он излазал все крыши города… или почти все.

Крылатые змеи — они прежде обвивали колонны в особняке градоправителя. Их шесть, и все ползут единым фронтом, ноздря к ноздре.

Львы с туловищем птиц и птичьими же задними лапами — четыре, шагают лязгающим строем попарно, точно так они прежде несли бессменный караул перед парадным входом в городской дворец семьи Могуро.

Отвратительные птицы с оскаленными пастями волков, стая изрядная — и все спустились из-под крыши чиновной палаты, с водостоков…

Лоэн замер в центре площади. Он выглядел всего лишь человеком. Существом из мягкой податливой плоти. Он стоял и улыбался. Он знал, что несколько сытных обедов не вернут здоровья. Что для ослабленного затяжной болезнью тела и духа враги сегодня подобрались не самые простые — но, как всем алым, ему не приходило в голову сделать выбор между боем и отказом от боя. Так видел эту ночь Ул… так он чувствовал, и смаргивал слезинки, и гордился наставником Лоэном и мысленно обещал: осилить путь, стать достойным, справиться…

Шестерка огромных коней прогрохотала с дальней улицы. Бронзовые гривы развевались со звоном и шелестом… Кони покинули Южный мост, чтобы первыми пойти в атаку. Кони мчались галопом, щеря пасти с растущими иглами зубов, нагибая головы с лезвиями только что возникших клинков-рогов…

Первого Лоэн встретил прямым ударом раскрытой ладони в лоб, расхохотался с рычанием — и пропал под массой гранита, мрамора и бронзы. Гул прокатился по площади, пыль и крошево взметнулись ввысь. Осколки с визгом изуродовали стены домов, оказавшихся в пределах радужного купола — и спружинили, осыпались, достигнув его границ.

Ул вскинул руку, заслоняя лицо — и медленно опустил ладонь, глядя на убийственные иглы камня, лежащие в трех шагах, у края площади.

Лоэн позаботился обо всем. Сделал бой опасным для себя вдвойне, истратив силы на защиту города и его людей.

— Ты разучился отвечать болью, — улыбнулся Ул, смахнул слезинку и шагнул ближе к куполу, положил руку на чуть теплый предел боя.

На балконы начали выскакивать богатые владельцы особняков с видом на чиновную палату — в ночных колпаках и смешных кружевных подштанниках. Нобам подавали халаты, успокоительные капли и подзорные трубы. Их привычно опекали слуги, вышколенные так, чтобы даже камнепад не заметить…

Площадь кипела, грохотала, взрывалась. По булыжнику ползли трещины, они делались всё глубже. Пыль уплотнялась, наполняя весь объем радужного купола. Ноги ощущали дрожь камня, будто город лихорадило.

Улицы оставались пустыми. Никто из горожан не спешил любопытствовать: рев, в котором и сам Ул едва мог опознать нотки голоса Лоэна, вынимал из сердец мужество, выжимал до последней капли. Ул отрешенно удивлялся, что сам он не отступает, и как это Оро, пусть и бледный, тоже не спрятался. Хотя нобы на балконах — вон, все как один лежат в обмороке или визжат, уткнувшись лицами в пол…

За спиной возник звук, едва слышный на фоне грохота. Ул обернулся, ожидая увидеть припозднившуюся «бабочку» и гадая, как мог насмешник Лоэн назвать невесомейшим словом — грузных, массивных тварей?

Шаги звучали всё слышнее, ближе. Ул дотронулся до локтя Оро и жестом предложил подвинуться и ждать гостей. Кажется, Дохлятина тоже приготовился увидеть нечто каменное, уродливое, враждебное. Погладил рукоять сабли, не обнажая сталь заранее, до опознания причины шума.

Дорн вылетел из-за угла оскаленный и страшный, пусть он и не каменный лев. Дорн не постеснялся заранее добыть саблю из ножен и нести наотлет, низко — чтобы кровь отягощала и руку, и заготовленный впрок удар.

Дорн в несколько прыжков достиг радужного купола, с разбега в него впечатался, оказался отброшен, рухнул на спину и сел, шало отфыркиваясь. Увидел, наконец, Ула, улыбнулся — и успокоился так резко, как умел лишь он, сумасшедший… Ни дрожь мостовой, ни рык Лоэна не выдавили и капли страха из этого сердца, — сообразил Ул. И тоже улыбнулся: страх беловолосого ноба был живым и сосредоточивался в людях, дорогих Дорну. Только так.

— Ты цел! — заорал Дорн, пробуя перекрыть шум.

Он встал, нехотя вложил саблю в ножны и огляделся без спешки, морщась с неудовольствием.

— Не наш бой, — возмутился Дорн, придя к окончательному выводу.

Но на всякий случай встал поближе, даже положил руку на плечо Ула. Рядом с потомком Лоэна, пусть и безмерно дальним в счете поколений, было очень спокойно. Ул не пытался вывернуться из-под ладони, хотя покровительственно-защитный жест делал его сразу и маленьким, и слабым, и отстраненным от принятия решений. Но, пожалуй, допустимо и такое после безумной ночи, наполненной шепотами древнего вервра, поднимающими невесть что из глубин души…

Удар! Площадь, весь запыленный объем боя, сотрясла чудовищная сила.

Ул обернулся, пружиня на полусогнутых ногах, щурясь, напрягая глаза — и не видя ничего в дикой мешанине осколков, пыли, искр.

Казалось, сейчас город лопнет и развалится на части. Радужная сфера из последних сил удерживала в себе бешенство боя, пульсировала, мигала, слабела… По стенам домов побежали первые трещины, и это — уже вне границ боя. Зашевелилась мостовая. Булыжники будто ожили: каждый качается, толкает боками соседей, хрипит и скрипит.

Ещё удар! Рука Дорна на плече — она очень кстати, без поддержки Ул не устоял бы на ногах, да и Дорн тоже. Оро вон — рухнул на колени, упирается ладонями, отбросив попытки казаться невозмутимым. Ему и страшно, и интересно. И ещё он, по прищуру видно, уже теперь думает, как и кому будет представлять ночное происшествие, извлекая и из чужого боя — свою выгоду.

Снова удар… Трещина в стене углового особняка слева стала так велика, что можно просунуть кулак. Из дверей толпой повалили обитатели — паниковать снаружи, где не придавит крышей, если что.

Тусклое предрассветное небо налилось тьмою и багрянцем, надавило, зримо опускаясь на купол боя и уплотняясь в тяжелую тучу. Слепящая молния впилась в верхнюю точку купола.

Ул ощутил, как волосы встают дыбом и потрескивают, как иголки грозовой силы колют тело, щекочут нервы. Он слышал, что за спиной орут и визжат люди — им, похоже, куда больнее и труднее перемогать внезапную грозу. Дорн что-то проорал, шагнул вперед и обнажил саблю, выставил её перед собой, сжимая рукоять обеими руками. По лезвию побежали искры, они стекали с купола — и не прорывались дальше, в русло улицы. Древний клинок, оказывается, годен не только для причинения смерти, — удивился Ул и встал рядом с Дорном, выставив вперед всего лишь раскрытую ладонь. Ощущение жжения и боли ударило, как копье, но Ул зажмурился и стал держать, перемогать.

Рев прокатился волной.

Слух отказал, глухота накрыла пронзительной, ложной тишиной. Ул распахнул глаза и запомнил этот миг в мельчайших подробностях. Собственная ладонь стала центром серебряного щита, сотканного из искр. Сабля Дорна окуталась войлоком мелких молний. Ладонь Оро чуть светится и даёт куда меньше защиты — но тоже подставлена под удар. В центре боя молния трепещет постоянным пульсом, она стала стволом огромного дерева, чья крона — горящая багрянцем туча. Молния врастает в купол, постепенно выжирая в нем прорехи. Пыль дрейфует из круга боя вовне, скрипит на зубах, вынуждает часто моргать воспаленными веками.

Так тихо, так противоестественно тихо, что сердце кажется набатом. Дышать — нельзя. Миг тянется, тянется… Невыносимо. Мучительно…

И вот, наконец, драконий рык рушится из высоты сквозь тучу! Рёв дробится многими осколками эха, мечется в лабиринтах городских улиц.

Ствол молнии с хрустом разрушается. Сквозь редеющую тучу на миг делает видно стремительное движение чешуйчатого тела. Оно призрачное, отчетливо рисуются лишь алые когти, узор багрянца на крыльях, прощально махнувший кончик хвоста с костяным шипом…

Вспышка! Слепота.

Наконец, городу возвращена мирная тишина, полная звуков и голосов. После бесконечного рева боя в куполе, после биения молний в фальшивом безмолвии, даже причитания всех горожан вместе — лишь пустяк. Худшее миновало. Сгинуло. Рассосалось.

Падает первая капля. Споро стучат вдогонку ещё капли — крупные, тёплые. Высоко и неопасно смеётся гром. Летний дождь принимается смывать пыль и страхи, чтобы утро застало город Тосэн умытым.

— Как красиво, — шепчет в ухо Дорн.

И правда. Ул широко, уверенно улыбается, проглотив ком горячей боли…

Вздох. Полной грудью. Время вернулось к обычному течению. Мир, ненадолго ставший открытым, снова захлопнулся, обрел простоту. Опять в нём нет драконов, а каменные статуи — неподвижны и неопасны. Ул поднял зудящую болью, ошпаренную искрами руку — и прощально помахал Лоэну, хотя вервр наверняка был уже безмерно далеко, в ином пространстве. Он ушёл без оглядки, надолго, а то и навсегда. Пятьсот лет… Как осознать такой путь, как пройти и не оступиться?

Лоэн оставил мешанину сведений и намеков. А ещё — глянцевое стекло идеально ровной площади и дымчато-прозрачный купол над ней. Купол хранит узор, меняющийся при изменении освещения. Чем дольше взгляд пытается найти отгадку узора, тем глубже увязает в нем, объёмном, завораживающем. Купол с прихотливыми потеками и пустотами содержит след дракона, взмах его крыльев и хитроватый прищур внимательного взора. Стеклянная площадь под куполом наполнена памятью боя. Вьются круговым узором тела навсегда застывших змей, скачут бронзовые кони, рычат львы с крыльями птиц и птичьими же задними лапами. Плоские, обездвиженные, превращенные в ничто.

— Красиво, — Ул вздохнул и добавил: — А палату жаль.

— Дорн хэш Боув собственной персоной… И ты тоже рядом с этим загадочным ребенком, — просипел Дохлятина, морщась и рассматривая свою опухшую, кровоточащую руку. — Отчего же я не удивлен?

— Вы умеете искренне удивляться, хэш Хэйд? — вмиг ощетинился Дорн, примеряя столичную усмешку.

Ул осторожно шагнул вперед. Присел, тронул край стеклянной массы: теплая, даже горячая, но уже отвердела и не обжигает. Можно выйти первым на обновленную, несколько выросшую в размерах, площадь. Осмотреться.

Чиновная палата снесена на две трети, уцелели часть стены и угловая башня, хотя теперь у неё нет фасада и дверей, прямо отсюда видны ступени винтовой лестницы. Караулка будто разрублена, стражи пропали: похоже, стремление выжить своевременно победило присягу.

Нет и половины дома напротив чиновной палаты, первый ярус рассыпался до середины особняка, второй обиженно щерится проломом фасадной стены, потеряв балкон.

Ул топтался и озирался, примечая новые и новые подробности перемен в устройстве Первой площади. Мимо прошагал Оро, а вернее, хэш Хэйд. «Оказывается, Дорн знаком с Дохлятиной», — подумалось само собой. Ул проследил, куда направляется хэш и заспешил следом, к угловой башне разрушенной чиновной палаты.

В тени, на одной из верхних степеней винтовой лестницы, сидел Сэн. Локти он установил на ножны фамильной сабли, плоско уложенной на колени. Сэн наблюдал площадь и недоуменно ворошил волосы, вытряхивая пыль.

— Дверь разбило, — сообщил он Хэйду. Улыбнулся. — Но я не собираюсь сбегать.

— Дождешься от придурка умного поведения, как же, — отмахнулся Дохлятина. Остро глянул на Сэна. — Предлагаю дать слово чести, что вы прибудете на суд в срок и кроме того по первому моему требованию явитесь в палату… гм. На площадь перед палатой. Покидать город не смейте.

— Слово чести, — Сэн встал для ответа и даже поклонился, обозначая свою серьезность.

— Тогда вон отсюда, — Хэйд обернулся, ткнул пальцем в Ула и метнул гневный взгляд Дорну. — Все — вон! А ты, — Хэйд навис над Улом, — так сказать Яса… так сказать случайный свидетель с длинным носом любопытной сороки… Ты… иди и думай. Если я не смогу узнать, что за польза в кувшине, ты узнаешь, как вредно дурить мою больную голову.

— Очень страшно, хэш Дохлятина Оро, — заверил Ул, глубоко кланяясь. Шепотом, глядя в стеклянный глянец площади, добавил: — А попробуйте те розы с корнями — в кувшин? Или полейте их. Или дайте из кувшина пить графу Орсо, или…

— Идей у тебя больше, чем у меня терпения, — усмехнулся Хэйд. Убедился, что все возможные слушатели далеко и не разберут разговора. — Гость был бессмерть, значит… Значит что? Нет, без спешки, без выводов… Никого подобного не видел. Хотя бы знаешь, какого он царства?

— Третьего.

— Так. Он ушёл и не вернется?

— Увы.

— Какое облегчение. Непосильные враги — полбеды, а всемогущие союзники и есть беда, так-то… — Хэйд скривился. — Мы жили мирно, мы интриговали умеренно и без большой крови, мы ладили даже с местной бессмертью и полагали, что контролируем угрозы. Я выстроил отношения с самим Рэкстом, это был взаимовыгодный паритет интересов. Знаешь ли, скажу со всей определенностью: мне Рэкст удобнее этой твари! Он живет в нашем мире, а этот… выродок! Явился, понимаешь тут, чужой выродок, перевернул вверх дном мой мир и вверг в хаос. Сломаны вмиг планы, многоходовые игры и шаткие паритеты сил. Дракон! Кто мог подумать, что к нам вломится такая тварь?

— Ягнятина была хороша, — невинно хлопая ресницами, напомнил Ул.

Хэйд махнул рукой, взрыкнул — не иначе, переняв дурную привычку от Лоэна — и заспешил прочь, не оглядываясь.

Ул дождался Сэна, подставил плечо. Вместе с другом он пересек глянцевую площадь. На стекло тут и там выбегали дети, визжали, прыгали… Пробовали разогнаться и проскользить, падали и катились дальше. Звонкого хохота становилось больше, больше…

Дорн пристроился рядом, тоже поддерживая Сэна и наспех с ним здороваясь. Брести по улице делалось всё сложнее: народ валил навстречу, город гудел, полнился слухами.

А дома ждала мама. Предстояло так много объяснить ей, не пугая и не огорчая!

Бес. Постоялый двор у реки

— Вы бы, что ли, отужинали, — жалостливо предложили из-за двери, стукнув разок и немного выждав.

— Сказал уже: убирайся.

— Так вы поешьте, я враз и пропаду, — не унялись за дверью.

Бес взрыкнул, что не помешало двери открыться. Никто в свите Рэкста не знал, отчего личный слуга беса не опасается его — и, хуже того, иной раз смеет нахально отчитывать. Тощий, хромой деревенщина за многие годы так и не усвоил правил столичного этикета. Иной раз он путал ножи для мяса и для рыбы, а вместо салфетки приносил что угодно — хоть кружево манжетное, хоть занавеску. И всё ещё оставался жив и здоров, и всё ещё сопровождал графа Рэкста в поездках…

— Когда тебе было десять, я купил тебя за бросовую цену, — промурлыкал бес, занимая стул, принюхиваясь к мясному пару и дожидаясь, пока снимут крышку с глиняного горшочка. — Ты клялся убить меня и обещал сбежать. Сейчас тебе за сорок. Я не мешаю убивать и убегать, но ты здесь. Значит, к рабству можно привыкнуть… иди прочь, мне мерзко.

— Дурости в вас втиснуто без меры, — не обиделся слуга. — Уйти-то нетрудно. А только с голодухи вы ж всех окрест изведете ещё до утра.

— А сытый? — вздохнул бес.

— Не всех, — уверенно пообещал слуга.

Бес покривился, рассматривая тупой нож и трехрогую вилку — то и другое ему казалось негодным. Рэкст залез в глиняный горшок рукой, добыл тушеное мясо, вгляделся.

— Я задал вопрос.

— Разве то вопрос? — слуга подстелил на колени полотенце, спасая бесову одежду от капель жира. — Милостью князя, нету у нас рабства. А всё, что папаша был должен тому сквалыге, давно отдано. Лет тому двадцать уже… Что ж мне, по такому поводу доброй волей уступить невесть кому доходное место? Тут я и сыт, и одет, и мир повидать могу.

— А прикажу зарезать… да вон хоть трактирного хозяина? — бес прищурился, взглядом указал на тупой столовый нож. Хмыкнул, с размаха бросил в угол обглоданную кость и облизнулся. — Прямо сейчас и прикажу.

— Свите приказывайте. Псы бешеные к вам на брюхе ползут и ноги лижут, они и есть рабы, они на всё согласные и всегда в страхе гниют. — Слуга прошёл через комнату, нагнулся, подобрал кость, приоткрыл дверь и метнул кость в коридор, не разбирая куда и в кого попадет.

В коридоре взвизгнули, но ругаться не посмели.

— Во, псы и есть, — веско сообщил слуга. — Велите в зубах взад приволочь, что — оспорят? Разве вот: перегрызутся, кому тащить.

— Ты разозлил меня, — тихо и ровно выговорил бес.

— Да ну? Невелик труд, вас-то озлить. Вот порадовать, это да… это прям небыль-невидаль.

Бес вздохнул, но промолчал. Поднялся, прошел в дальний угол комнаты, ко второму столу с письменными принадлежностями. Взял заготовленные заранее бумаги, два плотных свертка в кожаных чехлах.

— Рекомендации и оплата, — он швырнул первый сверток, целя в слугу.

Тот молча поймал и тяжело вздохнул.

— Поручение, — второй сверток бес не кинул, лишь подвинул по столу. — Отвезёшь в Тосэн и передашь переписчику по имени Монз. Дом его тебе известен. Можешь и не передавать… но так он, глядишь, останется жив. Это если, выслушав тебя, старый умник исполнит то, что обозначено в бумаге.

— Сдался вам Тосэн, — проворчал слуга. — Который день вы вроде бодливой козы, какой рогов от рождения не досталось. И ни туда, и ни оттудова. А и пойду я от вас! А надоело глядеть, как вы по комнате скачете и рычите. И ни помочь, ни помешать… А и живите, как умеете, хоть вы никак не умеете! Да разве ж это — жизнь?

Слуга прихватил второй сверток, сунул под локоть горшочек с мясной подливой и удалился. Бес оскалился, но выдохнул не рычание, а только шипение. Ушёл и сел к малому столу, выхватил из чернильницы перо. Смял.

— Лоэн… я вспомнил твое имя и твой запах. Я вспомнил, кто ты. Я вспомнил, кто был Тосэн. Зачем?

Бес в три выверенных движения нарисовал контур дракона — о шести лапах, с двумя парами крыльев. Примерился и точно обозначил глаз, насмешливо-вздернутый уголок губы с клыками и витым усом… Затем незримым людям, стремительным движением, вогнал перо туда, где у дракона располагается главное сердце. И хрупкое перо вонзилось в полированную плотную древесину, такова была скорость удара!

Выдрав из-под пера лист, бес скомкал его и подсунул к пламени свечи. Проследил, как горит бумага.

— Прибрал к лапам моего тигрёнка, пригрел моего врага, обласкал вёрткую тварюшку, полудохлого советника… Ты не изменился, братец. Ты всегда умел заварить кашу и сгинуть, оставив иным высокую честь расхлебывания твоего ядовитого варева, — Бес зарычал и впечатал кулак в столешницу, раскрошив перо и поранив руку. — Ненавижу. Тот раз ты ускользнул от выбора. Теперь я помню: ты ускользнул, а я…

Рэкст запрокинул голову и взвыл.

Если до того в трактире было просто тихо, то после воя ватное, мертвящее беззвучие окутало всю округу. В стойлах замерли, роняя с губ сено и овес, кони. Люди попрятались в подвалы.

Даже бесова свита, привычная ко всему, прекратила по мелочи донимать селян и расползлась по темным углам. Уж ближние-то знали, как никто: после подобного воя бес смертельно опасен. Он вспомнил некую обиду, такую тягостную, что вряд ли уснет теперь. И, маясь бессонницей, вряд ли успокоится, не выместив боль хоть на ком…

Глава 7. Две стороны черного

«Много раз я пытался понять: почему ветвей дара четыре, кем и по каким признакам определены им цвета и свойства? У меня на родине такие вопросы невозможны, ведь дар нобов почитается как святыня, каждая мелочь описана в канонических текстах… Там нет ответов, годных мне, созданных трудом мысли. Зато есть иные, подлежащие заучиванию, неизменные во веки вечные.

Я оплатил изгнанием право мыслить свободно, и однажды впервые осмелился задать себе этот кощунственный вопрос, не кланяясь древним текстам, полновесным без всякого взвешивания…

Что есть мой синий дар? Почему от рождения я обязан следовать предначертанию герба и цвета, как следуют ему и дети алых, белых, золотых нобов?

Состарившись, я решился записать на листе и предложить любому, кто прочтёт, кощунственный ответ, который можно оспаривать, полагать маловесным и несовершенным. Это лишь мой ответ, не более. Вот он: нет в природе ничего всеобъемлющего. Солнце даёт свет и тепло, но принадлежит лишь дню. Дождь питает росток, он же губит урожай… Равно могу сказать: дождь не даст тепла, а солнце не напоит. Они исключительно различны, их нельзя даже сравнить. Так же нельзя сравнить согбенного над книгами синего ноба и его алого собрата, неразлучного с клинком.

Разделение на ветви отражает величие и многообразие природы дара крови. Оно — полновесно. А вот убежденность нобов в том, что рождение в семье знати даёт их дару силу и цвет… Это ложь, худшая! И создана она людьми, и удобна она не только людям, но и бесам. Урождённая клетка герба и цвета — суть ограничение в развитии.

Я рожден с семье с тусклым гербом. Главный его цвет — синий… но разве герб дал мне силу крови? Разве он, а не учитель, однажды приютивший ничтожного, голодного оборванца, заметив в нём жажду знаний большую, чем жажда телесной сытости? Я долго таил даже от себя свои же наблюдения. Я видел, что старший сын учителя — порченное золото, звенящее не честью или добротой, а только властью и жадностью… Я закрывал глаза и твердил: нет, его ветвь — синяя, его отец — мастер, его герб — перо, творящее символ «познание»… Но ложь покрыла плесенью полотнище с вышивкой герба, кровь переродилась и изменила весь дом моего учителя и его самого — тоже!

Отныне и впредь я желаю верить своим глазам, своему сердцу, а вовсе не заученным ответам. Я готов принять учеником всякого, кто тронет мою душу.

Каждое сердце гонит по жилам кровь. Каждое! Но не всякое умеет биться в полную силу, насыщая душу — правдой и честью, ум — жаждой знаний, тело — неутомимостью, зрение — чуткостью к тайному и прекрасному… Кое-что дают нам семья и предрасположенность, многое добавляют условия жизни и воспитание, ещё больше мы берём сами, решая, кто достоин восхищения, в чем наша цель и какими средствами мы добьемся её.

Я всё более твёрд в мысли: я рождён в лучшем из миров! Здесь людям дано живое подтверждение их безграничного могущества, готового открыться всякому. Здесь мы сами решаем, принять ли дар. Сами же платим, если взяли непосильное или же ослабли, истрепались на мелочное — и забыли о цели…

Я стар… Я скитался большую часть жизни. Сперва казалось: горька доля изгнанника, лишенного имени и дома. Виновен учитель, взваливший на меня грехи кровного сына. Виновны друзья, молчанием спасшие свой покой. Но, не покинув дом, я не вышел бы в путь. Мой путь дал мне бесценные встречи, настоящих друзей… В пути я осознал, что для меня воля превыше золота и покоя. Я стал самим собою!»

Ан Темон Зан, книга без переплета

— Больше не могу, — с угрозой в голосе предупредил Ул.

— Слух чести, — отмахнулась Лия, намекая, что вмиг установит границы неточности в сказанном. Она права: руки пока способны работать, а вот голова устала, и душа отяжелела…

— Слух, ага. Не у тебя же, — Ул приуныл, заранее зная дальнейший ход беседы.

— Разве что-то, принадлежащее моему Сэну, не находится в моём распоряжении? — Лия со счастливым вздохом глянула в зеркало и поправила завиток возле уха. — Не отлынивай, ты не при смерти. Ещё двадцать приглашений. Ты чудовищно медлителен. Сделал две ошибки за утро. Ты…

— Иди и проверь, как подгоняют платье, — в отчаянии посоветовал Ул.

Этой волшебной фразой он пообещал себе пользоваться не чаще трёх раз в день, чтобы магия не иссякла. Ещё не полдень, а последняя сегодняшняя отговорка исчерпана.

До события, которое Лия полагает главным в жизни, две недели. Как прожить и не сломаться? Ул с ненавистью изучил стопку готовых приглашений. Пробормотал, что дракон-то мудр, что в возрасте Лоэна проще простого опознать катастрофу и улизнуть, отделавшись коротким боем.

Мир рухнул не тогда, когда город Тосэн лишился чиновной палаты и трёх особняков знати. Мир качается и трещит теперь, постоянно, как выстроенный на песке замок, впервые познавший затяжные дожди…

Мир детских представлений. В нём лето золотое, а люди говорят то, что думают. И еще они умеют думать! В детском мире есть друзья и враги. Есть девочка Лия, волшебное создание, умеющее вылечить от серости. И есть любовь, которая сильнее смерти.

— Она к сорока переплюнет и тетку Ану, и даже Хэйда, — поморщился Ул, презирая себя за слова и вдвойне за тянущее, мерзкое ощущение слякоти в душе.

Что-то сломалось. Непоправимо сломалось. Возникло ужасное подозрение, что золотое лето никогда не вернётся! И дело вовсе не в том, что Лия полюбила другого и повзрослела. Больно ранят перемены в характере и образе мышления волшебной девочки с прозрачными пальцами.

Лия стала гораздо красивее. Она всей душой любит Сэна, гордится будущим мужем. Она проявила стальную волю и стальную же гибкость в противостоянии с могущественным родом Тэйт, не желавшим и слышать о нищем сироте Донго, у которого нет связей и покровителей. А ещё Лия превосходно ведёт дела будущей семьи: исхитряется устраивать праздник на чужие деньги и добивается присутствия таких полезных и высоких гостей, что от их перечисления у Дохлятины во взгляде возникает мечтательная поволока. Наконец, Лия в один день обрела расположение Дорна и поладила с Чиа, которая и теперь улыбается лишь ей и маме Уле. Всё замечательно, и станет ещё лучше после свадьбы, когда Лия отыщет нужных людей — надавит, польстит и очарует. Выбьет своему простодушному алому нобу достойное его сабли и гордости место с неплохим доходом и настоящими, интересными делами.

— Хочу домой, — прошептал Ул, с отвращением отодвинув очередное готовое приглашение. — В Заводь. Ловить рыбу, трепаться с ледоломками, гонять банника…

В Тихой Заводи живут, не разделяя людей на полезных и бесполезных — если того хотят. В Заводи приглашают в дом, не думая заранее, с чем явятся гости и что последует за их визитом.

В городе даже дверь, неосмотрительно открытая перед случайным путником в непогоду, способна стать важным знаком для наблюдательных. Без единого слова дверной скрип сделает хозяина дома сторонником одних важных людей, противником других и смертельным врагом — третьих… Лия понимает такие игры. Сэн — нет. Поэтому Сэн всегда остается другом, а Лия… уже с середины лета Ул повадился называть её именем, принятым вне круга домашних. И Эла сочла такое решение умным. Даже поблагодарила.

Скрипнули половицы. Ул обернулся, вскочил и поклонился, сбросив усталость. Он разогнулся, уже свободный от её груза.

— По здравому размышлению ты не чудовище, если тебе в столице чудится клетка, а не дом — полная чаша, — проскрипел Монз, неодобрительно глянул на приглашения и прошёл к своему креслу у окна. — Что, нет радости? Будь жизнь набита радостью, как мешок — репой, жрал бы ты ту радость круглый год… с отвращением. Дети непосредственны, а ты вырос. В тебе цел стержень. Пора сознательно решать, нужен ли он, посилен ли. Сломай стержень, и жить станет удобней. Сохрани — и многие сочтут тебя самое меньшее странным, а то и опасным.

— Получается, Эла…

Палец Монза прицелился в стену с книгами и выбрал корешок. Ул сорвался с места, в прыжке взвился до верхней полки и бережно выдернул из общего ряда старый переплет. Прижал к груди, рухнул, спружинил, опираясь о пол свободной ладонью — и выложил книгу на стол. Палец Монза уже выцеливал следующую, и ещё, ещё… Когда переписчик прикрыл веки, довольный расторопностью ученика, на краю стола ровным рядом лежали семь книг.

— Выбери лучшую, — велел Монз. Зевнул и задремал…

Ул вскинулся, готовый сразу дать ответ. Книга о точках удивительна и полезна, она такая одна! Она открылась взгляду и отдала знание вопреки загадке чужого наречия. Ул смущенно прочесал волосы и сел на пол, задирая голову и глядя на книги снизу вверх, с почтением. Крайняя справа — полный свод карт княжества и смежных земель. Рядом рецепты южной кухни, и, когда у мамы бессонница, именно их следует читать вслух. Лоэн бы тоже нашел рецепты несравненными, там две трети записей о ягнятине! Что ещё? Стихи о розе и соловье. Свод нобских родовых древ… Книги так различны, что, исчерпав первый порыв к ответу, второй раз, рассудочно, ответ дать вовсе нельзя. Ул вздохнул, забрался с ногами в кресло. Умостился на скрипящей обивке, чьи прорехи кое-как прикрыты облезлой телячьей шкурой.

Созерцать знакомые переплеты приятно. И, если нет ответа, можно просто выбрать то чтение, какое ложится на душу именно теперь. Рука отодвинула книги одну за одной и задержалась, погладив стертое тиснение заглавия «Танцующего убийцы».

Говорят, нет в княжестве более нелепой книги о бое. Некий безумный мастер в ней рассуждает, как вести сражение, если противник имеет нечеловеческую скорость, непробиваемую шкуру, совершенное ночное зрение. Допущения нарастают и множатся, советы из спорных переходят за грань абсурда. И все же… Ул провел пальцами вдоль обреза страниц, ощущая щекотку и щурясь. Он с некоторых пор наловчился, однажды прочтя книгу, безошибочно открывать её на нужной странице.

«К победе нас ведут воля и правда, а вовсе не сила мышц или слава клинка. Есть свидетельства, что с голыми руками выходили против каменных чудищ и справлялись. Есть примеры, что в полной броне выходили против необученных селян и умирали с позором. Дано нам сердце, чтобы выбрать: бой или мир. И дана боль души, чтобы узнать свой путь к победе, когда бой неизбежен».

— С голыми руками, — улыбнулся Ул.

Он прикрыл глаза и задремал, заново всматриваясь в бой Лоэна, потрясший Тосэн и изменивший площадь. Бой, которым вервр пытался сказать что-то важное именно Улу. Бой, создавший бальный зал для двух свадеб, небезразличных Лоэну.

— Ты выбрал? — сварливо напомнил Монз.

— Такого выбора нет, — припомнил Ул свой ответ Лоэну.

— Именно. Нет лучших книг, поскольку нет одинаковых, — согласился Монз. — В первый миг в тебе взыграло детство, и ты почти готов был выбрать. Но после одумался. Ухудшились ли книги от твоего повзрослевшего ума? Расхотелось читать, раз нет и не будет лучшей?

— Я обожаю читать, вы знаете.

Ул угадывал, что будет сказано далее. Заранее улыбался, и на душе наконец-то светлело.

— С людьми та же беда, — зевнул Монз. — Нет одинаковых. Однажды поймешь, что книги меняются, когда меняешься ты. Люди меняются и того занятнее, без всякого твоего участия. К лучшему и худшему, так и иначе… прощай им потрепанность переплета и ошибки переписчиков. Прощай, что полны чужими мыслями и желают не того, что важно тебе. Делают и вовсе не то, чего желают, а говорят о чем-то третьем… На то они и люди.

— Благодарю, я подумаю.

— Покуда реши, что отличает хорошие книги от дурных. А я пойду, — Монз опасливо глянул на дверь, приблизился к столу. Погладил обложку нобского родового древа. — Как бы Эла не явилась с проверкой. — Монз тронул переплет «Танцующего убийцы», — я предпочитаю алый тон всем прочим, такие друзья с тобой до последнего дня, — он провел пальцами по своду карт, — но порой не выжить и без нудных, лживых, полных домыслов и опасных идей… Хэйдов.

— Да уж.

— А ты ещё подумай. Если б не Хэйд, алый простак Сэн не угодил бы в заточение и на свободе оказался зарезан с третьей или пятой попытки. Если б не Хэйд, достали бы Сэна и под замком. Если б не Хэйд, — Монз скривился, как от прокислого, — Сэн и вовсе не влип бы в гадкую историю, и Лия не стала бы ужасающе быстро взрослеть, утратив иллюзии и опоры, но упрямо взвалив на себя ответственность за всех и вся.

Монз сгорбился, облокотился о стол и заглянул в лицо Ула сбоку-снизу, сопя и щурясь, моргая сморщенными, чуть припухшими веками.

— Люди сложны. Не пробуй втиснуть их в переплет и дать удобное тебе заглавие. Думаешь, Хэйд — ловкий червяк, и ещё ядовитый? Точит ходы, всегда в недрах дел, не на виду, — Монз погладил свод карт, быстро перевел руку, накрыл «Танцующего убийцу». Тронул стихи о розе, постучал ногтями по списку нобских семей. — Он не лишен мужества, его душа ещё открыта чудесам, он весьма умен. Позволяй людям быть теми, кто они есть. Позволяй им меняться. Это не добавит друзей и не вернет утраченных. Но самые пустые люди — те, кто разучился верить, приобретя ухмылку мрачного всезнайки. Такие заранее ждут беды, чтобы не разочароваться. И вся их радость — мешок репы. Тьфу.

Монз с усилием оттолкнулся от стола и выпрямился, растирая спину левой рукой, более подвижной и почти достающей до шеи. Правая у переписчика гнулась в локте кое-как. Ул вскочил, подставил плечо и помог Монзу добраться до двери, позвал маму. Расслышал, как та уронила что-то, охнула… Мигом прибежала с кухни, сразу прихватив короб с мазями.

— Опять? — огорчилась Ула.

— Осень, чтоб ей, — смутился Монз, ковыляя к себе к комнату. — Через пять дней жди дождей. Затяжных… И отчего город не приплачивает мне за предсказания погоды? Спасибо твоему парню, я хотя бы не погряз в составлении приглашений.

После сказанного пришлось забыть отговорки. Ул оставил Монза и маму и вернулся к работе, упрямо сжимая зубы. Лия задумала именные приглашения, с полным узором гербов гостей и хозяев праздника, с золотой вязью городского орнамента Тосэна по правому обрезу. Такие листы остаются в семьях нобов надолго и хранятся, как память. Переписчики дерут за каждый лист, как за книгу — ведь всякая строка начинается с узорной заглавной буквы. Работа ужасающе, отвратно мелкая, глаза сломать можно. Но для Сэна и Лии, для Дорна и Чиа — всё делается по дружбе. Вот только трое и не знают о тягостях труда и болезни Монза, а четвертая…

Ул вздохнул и заставил себя улыбнуться. Вспомнил, как он ехал домой в белой коляске семьи Тэйт — давно, в беззаботном детстве. Хотелось ничего не менять, никуда не уходить из села и делать вид, что ты самый обычный человек с правом на обычную жизнь. В Заводи тихо… Но там не встретить Сэна, не спасти Чиа и Лоэна, не увидеть бешеного скока багряного, обезумевшего коня под готовым убить хищником-рэкстом…

Недавно Монз сказал: даровитые нобы делятся на тех, кто собирает и тех, кто раздаёт. Это его личное видение особенностей дара. Себя Монз числил собирателем: он искал нечто важное в людях, в книгах, в мире и природе. Алых, почти без исключений, переписчик относил к дающим, поскольку они оберегают друзей и сам мир. И сердце их открыто для близких и даже незнакомых, оно большое и горячее, яркое. А вот в отношении ученика Монз никак не мог определиться.

«Ты по душе своей собиратель. Но сердце твое велико, рука щедра, — бормотал Монз, кривясь и вздыхая. — Ты нарушаешь придуманный мною способ учета нобских даров. Может, это оттого, что ты и есть полная кровь?»… Сказав столь странное, Монз задумался и пообещал найти для Ула учителя, способного рассказать как можно больше о рисовании. Отчего-то он полагал это важным. Будто угадал мечту ученика! Хотя о жажде рисовать Ул старательно помалкивал. И без того у Монза он берёт так много, что даже совестно! А старик, упрямо относя себя к «берущим», отдаёт, не щадя сил… спешит, словно опасаясь нехватки времени.

— Узоры — могу, и буквы, даже сложные заглавные. Гербы — могу… так отчего у меня не получаются ни дома, ни дороги, ни люди? Кривые все. Смех, да и только, — пробормотал Ул и тяжело вздохнул.

Он по-прежнему верил, что в рисовании есть волшебство. Верил, что однажды сам станет волшебником. Но, наверное, прежде надо прожить не меньше, чем Монз, и пройти по дорогам, и увидеть людей, и накопить в памяти много такого, что не тускнеет — и что составляет настоящие краски души, волшебные.

— Пока и эти годны, — пробормотал Ул.

Он поправил баночки с красками. Окунул в золото тончайшую кисть и, затаив дыхание, в одно движение вывел сложный узор правой кромки листа. Гордо хмыкнул: есть польза в самоистязании. Недавно он тратил на обводку по два часа! Теперь так набил руку, что все переписчики чиновной палаты могут хоть лопнуть от зависти. Их не жаль. Они только и умеют разбавлять золото и перемывать косточки Монзу, шалея от его славы и свободы, нищей — но восхитительной.

В начале переулка застучали стремительные шаги. Ул мгновенно узнал и человека, и его настроение. Метнулся в коридор, скатился по ступеням, протиснулся на улицу и поймал Сэна до того, как ноб вырвал с корнем ни в чем не повинный шнур колокольчика.

— Монз приболел, — шепнул Ул, перебарывая рычащего друга, толкая прочь от двери.

— Да? — Сэн очнулся от боевой слепоты. Постоял, моргая и озираясь. — Прости, я что-то… не сообразил. Тогда пойду.

— Пошли вместе, угощу пивом, — жалобно попросил Ул. Вскинул руку и поправился, щурясь и любуясь ожидаемым гневом, — хорошо, идем к тетке Ане и купим рыбную разжарку. Даром, пескариков наберу по дороге, медь так и плывёт мне в руки.

— Ладно, — примирился Сэн. Вздохнул и добавил: — Поссорился с Лией… Второй раз за неделю и теперь, кажется, всерьёз. Не понимаю её. Я кипел три дня! Рычал, что не пойду к Тэйтам и не стану обсуждать приданое, нет его — и не надо! Она настояла. Я сжал зубы и пошёл, отсидел два часа под пыткой. Они лгут даже не через слово, а постоянно. И что? Явилась она, повела бровью и сказала тоном княгини, что нам не нужны подачки. — Сэн выдохнул клокочущую ярость, впечатал кулак в стену и замер, тяжело дыша. — Я что, городской шут? Я игрушка? Мне посочувствовал старший Тэйт. От души! — Сэн побагровел. Он рычал, едва помня, что стоит посреди улицы, что крик недопустим. — Тэйт извинился за поведение Лии и добавил, что за такую невесту стоит… приплатить.

— Полегчало? Пар выпустил?

— Нет.

— Врёшь.

— Да.

— Тогда пошли, день совсем повзрослел, в городе прорва голодных. Того и гляди, до нас сожрут разжарку. Вот и будет непоправимая беда. Эй, улыбнись! Я нарисовал ещё десяток приглашений и не ломаю кулаком стены, хотя у меня больше поводов. Спорим, ты скис бы на обводке узора первого листа?

— Выиграл, — спокойнее улыбнулся Сэн.

Он молча добрёл до порта, молча прослушал долгий содержательный торг в исполнении Ула, знающего: смысл спора не в цене, а в бросании слов туда-сюда, покуда не наиграются обе стороны.

Плетеный из камышового листа короб наполнился разжаркой. Ул и Сэн сели на краю причала, в стороне от суеты. Принялись жевать, облизываться и праздно глазеть на людей, лодки, реку, перелески по дальнему берегу, зелёные — но уже в наметке осени, тут и там сквозящей рыжими нитями… Затем Сэн со вздохом встал, извинился за срыв и побрёл исполнять дела этого дня, неотложные. Ул заспешил домой.

С первого шага по родному переулку стало понятно: Лия забилась в замусоренный угол под городской стеной, за прилепленным к ней сараем. Немыслимое место для молодой нобы, умеющий чтить правила. И всё же…

Лия рыдала, ладонью удушая всхлипы. Ул добрался до сарая и заглянул за угол. Мокрый платок валялся комком у стены, он больше не мог впитать ничего, бесполезный… Ул пристроился рядом и стал молча ждать. Платка у него не нашлось. Если подумать, он и простужался-то на своей памяти лишь раз, в первый год у мамы Улы.

— Думаешь, я не знаю, почему ты стал звать меня Элой, — выдохнула Лия, продолжая всхлипывать, но уже чуть тише. — Даже ты… Даже ты не видишь! Кто ещё пожалеет его? Никто не пощадит, сживут со свету и не поморщатся. Знаешь, как мало в домах у алых портретов пожилых отцов и тем более седых дедов? Знаешь, почему моя мама ненавидит его? Ничего не знаешь! А ещё цветочный человек… Мой двоюродный дед побился об заклад с моим же троюродным, что Сэна прирежут в ближайшие пять лет. Что я тогда стану молодая вдовушка и охотно пойду за нужного им человека, оголодав… Так и сказал. А я заставила Сэна просить у них. Я думала, он не пойдет! Просто говорила, что так было бы полезно. А что ему польза? Что ему…

Плечи Лии стали мелко вздрагивать, но вместо слез получался сухой, жутковатый кашель. Ул взъерошил волосы, отмахнулся от мыслей, подхватил отбивающуюся нобу на руки и поволок домой, к маме Уле. Мысленно представил Чиа и порычал драконом, тоже мысленно. Вервры тонко различают «запахи мыслей». Пусть постарается! Сейчас она очень нужна! С её огромными испуганными глазами лани только и принимать чужие беды, если это — беды друзей… Наверняка у Чиа есть платок. Большой. И плакать она умеет запросто, а не как Лия — кашлем, через силу и с болью, которая не делается меньше.

Мама, как ни странно, к заплаканному виду Лии отнеслась спокойно. Предрекла, что худшее впереди, ведь никак нельзя самой устраивать свою же свадьбу! Затем мама Ула заочно осудила родню Лии и особенно её мать, которая не бережет девочку. Внесла в список злодеев Сэна, Ула, Дорна, Монза и ещё полгорода, кого смогла припомнить поименно. Голос звучал всё увереннее, нотки опытной плакальщицы проявлялись во всей красе. Лия слушала, кивала и всхлипывала без сухого кашля, обеспеченная ворохом полотенец.

Ул терпел зрелище, пока мог. А затем малодушно сбежал из дома… чтобы близ порта некстати налететь на Дорна. Беловолосый ревниво принюхался.

— Жрал разжарку в компании Донго?

— Ну и?

— Что «ну и»? Я не ем ягнятину, хотя она вкусная. Зато ем рыбу, ведь Чиа почти не сочувствует дохнущей рыбе. Ты знал! Знал, но жрал в три горла, не позвав меня. — Дорн сокрушенно осмотрел свои манжеты, изрядно потрепанные и много раз заштопанные. — Я бы отвлекся от воспитания здешних законных детишек. Хэйд заключил со мной сделку, велел навести шороху. Ещё два вывиха, и Чиа получит герб с проблесками золота. Слушай, почему Хэйд уперся и понуждает меня оставаться графом? Хотя, если цена состоит из тумаков и сабельных ударов, я не против.

— Ты неисправим, — порадовался Ул.

— Надеюсь. Да, вот что: купи мне разжарку, а сам беги со всех ног, Хэйд желает обедать в твоем обществе. Он взял с меня слово, что я устрою.

— Да чтоб тебе! Проткнул бы Дохлятину, чем расшвыривать слова. Кто тебе друг и кто…

— Я не швыряю слова, — растягивая звуки и кривя губы, сообщил Дорн. — Приходи на закате к южным воротам. С оружием. Ты оскорбил меня, не явившись на два урока, и вынуждаешь дать третий иным путем?

— Пришлю Лию, — с угрозой пообещал Ул, сунул Дорну короб с разжаркой и отвернулся.

— Беги-беги, послушный навозник, — не унялся наследник Лоэна.

Пока в его голосе не было и намека на силу влияния дракона, но кровь вскипала… Ул скрипнул зубами, встряхнулся. И побежал, так и не решив, стоит взять себя в руки отказаться от боя — или наоборот, пора отпустить себя вечером на волю, плюнув на неготовые приглашения?

Хэйд обедал в знакомом заведении без вывески. Пил баранью уварку, давился от непривычности вкуса, но упрямо проверял блюдо, способное доставить удовольствие — а то и пользу! — бессмерти третьего царства.

Для Ула поставили ещё до его прибытия тарелку с жареной икрой и копчеными угрями. Хэйд вздел бровь, напоминая о вопросе, заданном третьего дня. Ул нехотя, презирая себя, добыл из-за пазухи плотный кожаный конверт, из него вынул очень плотный бумажный, а оттуда — три приглашения.

— Я предатель, — мрачно выдавил Ул.

— Она будет рада, гости ценные, — пообещал Хэйд. — Но это мои гости, важно соблюдать тонкие моменты. Тебе не понять… ты простак, хитрый простак. Особенная порода, редкая. Мог ли я думать, что приобрету нужное всего лишь за безделушку?

— Подарок Монзу, — покраснел Ул.

Дохлятина с пониманием кивнул и дотронулся до колокольчика. Слуга немедленно внес вожделенный набор с безупречными перьями и кистями, с пятью флаконами неразбавленного золота и пятью переплетами телячьей кожи. Ул осмотрел сокровище и не нашел изъяна. На душе стало тяжело… но тепло. С Хэйдом всегда так: не понять, к добру ли польза и во вред ли коварство.

— Вот ещё, за это заплатил красноглазый выродок, — с особым удовлетворением выговорил Хэйд и взял с сиденья пустого кресла бумаги, припрятанные до поры. — Не могу понять… род Боув состоит из людей и принадлежит нашему миру. Как он может быть родственен чуждой бессмерти?

Ул потянулся, вырвал бумаги, опередив обманное движение Дохлятины и сломав игру в рыбака и глупую рыбу на крюке любопытства. Разворачивая бумаги, Ул успешно игнорировал сказанное.

— То есть часть ответа знаешь, — сыто облизнулся Хэйд, пародируя поведение Лоэна за столом, обычное и для Дорна.

— Ха! Где искать ваших предков, вот вопрос. В какой такой дыре и норе. — Ул выразительно покосился на копченого угря, гибкого и червеподобного.

— Значит, они ходили к нам свободно, — как обычно, Дохлятина сделал на пустом месте интересный вывод. — Но затем нечто блокировало путь. Тогда кто или что впустило дракона? Не молчать! — рука Хэйда звонко впечаталась в стол. — Если я не знаю ответа, не дам и защиты. Ответ, будь уверен, ищу не только я. Ответ и тебя. Кое-кто полагает, это одно и то же. Кое-кто полагает: нет мальчишки — нет и угрозы.

— Ой-й, — поразился Ул и прикусил язык.

Развернутая бумага оказалась гербовой, то есть особенного сорта, вдобавок с печатями князя и канцлера. А ещё с простеньким гербом в середине, под первой частью текста, над заверениями свидетелей в подлинности и добровольности подписей, расставленных ниже.

Сам лист представлял собой всемилостивое дарование нобского звания Клогу хэш Улу, имеющему дар белой ветви, подтвержденный зрением самого графа Орсо.

— Ну и влип я, — ужаснулся Ул, холодея от осознания того, что с ним сотворили друзья. — Мне оно не надо! Эй…

— Ты просил хэша Боува о настоящем имени? — усмехнулся Хэйд. — Он всегда исполняет просьбы друзей. Его отец был не менее щепетилен. Бери и изволь искренне благодарить. Бумага того стоит.

— Кому? И чего?

— Да пустяков покуда, — сладко улыбнулся Хэйд. — Видишь, как все сложно. Я не верил, что вечно кипящий драчун дотянет до восемнадцати. Поспорил с бочкой жира на сумму и услугу, малопонятные посторонним. Но, благодаря тебе, я обязан не ему, ведь Дорн начал сдерживать свое бешенство ради той девочки, так что хэш Лофр пусть жрет свой пояс! Да-а…

— Вы старые, но иногда оба хуже детей.

— Дожившие до восемнадцати юноши рода Боув имеют особенную судьбу. К тридцати неизбежно становятся канцлерами, первыми или третьими, — безразличным тоном сообщил Хэйд, и Ул сообразил: советник готов прыгать от радости и визжать, вот и боится не удержаться, аж замер, глаза прикрыл… — И, покуда Боувы на своем месте, княжество пребывает в исключительном покое. То есть в покое, как я понимаю… покой.

Ул убрал лист со своим именем в конверты — бумажный и затем кожаный. Он сунул их под рубаху, засучил рукава и быстро очистил тарелку. Мир сделался куда приятнее. Усталость окончательно сгинула… Ул ещё посидел, улыбаясь, затем в полный голос проорал: повар здесь таков, что он один имеет право зваться мастером! Ул даже потопал ногами, вдруг да и это услышат? Вытер жирные руки… и замер.

— У Дорна что, день рождения?

— Именно. Сегодня я дарю ему бумагу с именем Клога на восемнадцатилетие, без оплаты. Боув-друг ценнее Боува-должника. Друг сам взвалит на себя и исполнит одолжение. Хотя бы пообещает подумать. Иди. Добавки не будет.

— Хэш, у вас в голове есть хоть одна прямая мысль?

— В моей крови нет и капли алости, — напевно сообщил Хэйд и указал подбородком на дверь. — Вон! Помни, я должен получить ответ. Иначе ты получишь нож в спину.

— Ну-у… К нам пробраться возможно, но при сложных условиях и строго с помощью кое-кого, а всё вместе уж точно второй раз не сложится, — выпалил Ул, соображая, как были открыты грозовые врата, ставшие первым звеном в цепочке событий, приведших к приглашению Лоэна в здешний мир.

— Уже что-то. Иди, — Хэйд ободряюще-фальшиво улыбнулся. — Ножи от твоей спины уберутся… все, кроме одного. Ты хоть понял, что прямо сейчас стал главной целью графа Рэкста?

— Не сейчас, гораздо раньше, — хмыкнул Ул. — Ведь я ранил его.

Очень хотелось показать Дохлятине язык. Но Ул удержался и покинул комнату, делая вид, что умеет вести себя по-взрослому. Рэкст ужасен, но бояться Рэкста и некогда, и бесполезно. Угроза в нем распозналась с первой встречи. Может ли она стать больше? А вот дарёное имя… Настоящее личное имя, обретенное невесть на каком году жизни!

— Клог, — прошептал Ул, прыгая через ступеньку и вылетая стрелой на улицу. — Ну ничего себе… Расстарался Дорн. Прям драконье. Клац-клац. Гр-р…

Ул замер посреди улицы, приняв решение. В день рождения друга и после такого подарка с его стороны, можно ли рисовать узорчики приглашений? Уж лучше от души добавить полную мерку синего цвета на кожу — и себе, и Дорну!

* * *

Свадьба ещё издали пугала, как нашествие саранчи, а уж вблизи… Саранчу Ул не видывал, но прочел о ней в книге Монза. Старый переписчик включил туда много мыслей и удручающе мало подробностей о своей жизни. Описание саранчи читалось страшнее и занятнее нудных рассуждений о судьбе и предназначении, смысле жизни и смерти. Хотя Монз брюзжал и усмехался, обещая: придет день, когда рассуждения дозреют. Ну, вернее, сам Ул дозреет и распробует. Как там было в «книге без переплёта»?

— Клог!

Ул вздрогнул, помотал головой, изгоняя видение листка из записей Монза.

Новым именем чаще всего пользовались посторонние. Ещё его обожал Дорн, ведь сам выбрал и выхлопотал. Тем более, как оказалось, помогала Чиа, и имя — настоящее драконье! Оно встречалось у родни Лоэна, хотя даже в памяти Чиа сохранились лишь обрывки имен, упоминавшихся в чужих разговорах. Все те имена были длинными и дробились на множество прозвищ.

— Клог! — Охотно повторил Дорн.

— Все помню, встану там, — пообещал Ул, сбарывая зевоту. — На площади тьма нобов и охраны без счета, за кресла на балконах дрались так, что ты обзавидовался. Спокойнее нет места в мире! Но я буду настороже.

— Гляди в оба, — Дорн поморщился, с неудовольствием изучил свои слишком длинные и к тому же совершенно новые манжеты. Такие дорогие, что о драках и думать нельзя. — В городе пахнет тревогой и завистью.

— Ха, чем ещё может пахнуть сегодня? Разве моей скукой… Я прослушал одни и те же наставления сорок семь раз, о нуднейший из нобов. Я по-твоему глух и изрядно глуп? Но даже такой уже смог запомнить. Наизусть.

— Будь серьёзнее! — рыкнул Дорн, в зрачках затрепетала искра алости. — Я даю клятву на фамильной сабле. Я беру жену первый и последний раз в жизни! Ни за что на свете не обряжусь шутом и не стану снова терпеть издевательство всеобщего безнаказанного обсуждения себя… и тем более Чиа! Проклятый звериный слух, мне внятны их гадости и глупости, даже те, из дальних окон и с крыш! Но я обещал Чиа, что буду мил, как ягненок. Я обещал Эле, что останусь в уме. Я поклялся матушке Уле, что не огорчу невесту, я… хотя на остальных мне чихать, оскалясь. Клог, не расслабляйся.

— Иди в свой загон, ягненочек, — Ул старательно проглотил зевоту.

Он целиком разделял отчаяние Дорна. Он не спал третьи сутки, суета минувшей недели вспоминалась урывками, как нечто чудовищное, нескончаемое.

— Ул!

Со стоном Ул обернулся и заранее кивнул, надеясь тем и ограничиться. Сэну полагалось вступать на площадь из соседней с Дорном «улицы жениха».

Зеркально-гладкое драконье стекло Первой площади так потрясло знать, что целая толпа мастеров этикета неустанно трудилась, стряпая правила торжеств в обновленном Тосэне. Жертвы этикета как раз теперь находились в получасе мучительного ожидания от публичной казни — так называл свадьбу Дорн…

От Сэна шарахались, инстинктивно заслоняясь и заранее морщась, чуя неполученные пока удары. Друг навис над Улом, принялся взглядом вдавливать в площадное стекло. Пустые усилия… В отличие от толпы, Ул не считал алых нобов — опасными. Он ответно щурился, наглел… и самую малость огорчался. Приходится смотреть снизу вверх, отчего делается яснее ясного: хэш Донго к осени здорово раздался, и лицо стало шире, серьезнее. Бородка пробивается, друг вынужден каждый день править её лезвием фамильной сабли, экономя на брадобреях… Ул скривился: сам он за лето не прибавил в росте и на толщину ногтя, остался худ. Тот же пацан лет четырнадцати.

Хоть привстань на цыпочки, хоть подпрыгни, а ты — вечный недоросль.

— Ул, ты должен…

— Стоять, не зевать, глядеть в оба, помнить, что я ноб. Низко не кланяться, следить за крышами, — выпалил Ул.

Сэн кивнул, постоял, без слов внушая важность идеи охраны. Наконец, он отвернулся и удалился. По движению плеч, по тому, как от Донго шарахаются, ещё не напоровшись на взгляд, понятно: взбесился окончательно, счел слова друга отговоркой. Беда в том, что ноб с даром и славой Донго обязан заключить брак громко, раз пошёл против нового закона и умудрился заручиться поддержкой канцлера. Сэн хэш Донго стал сплетней на всё княжество, да еще на пару с самими хэшем Боувом — наследником особенной семьи, окруженной ворохом темных историй, сплетен и тайн. Все Боувы по мужской линии поразительно похожи, им и бумаг предъявлять не приходится — беловолосым, рослым, сухим, с нечеловечьим взглядом багряных зрачков.

— Стою, гляжу, — Клог хэш Ул с отвращением поправил кружевные манжеты. — Как кулик на болоте.

«Болотный ноб» — не ругательство, но вполне определенное, устойчивое сочетание слов. Наделы в топях выдают тем, чьи заслуги ничтожны, а вот дар крови доказан неоспоримо — обременительный для умных, тешащий самолюбие дураков. К имени Клога прилагается участок, наспех названный «топи Ула». Эти топи на карте смог обнаружить только премудрый Монз: нобский надел располагается в непролазных недрах гнилых трясин, где нет ни троп, ни дна. Там и гать настелить не на что!

Ул решительно встряхнулся, развернулся к центру площади и стал пробираться через рой мельтешащих нобов низкого происхождения, допущенных градоправителем по «праву крови» стоять на площади, тем слегка отличаясь от горожан, гудящих вне границ купола, за первой линией охраны. Миновав эту толпу, Ул кивнул смутно знакомому стражу во втором круге охраны, поднырнул под алебарду.

Теперь Ул расталкивал нобов познатнее, такие стояли за вторым кольцом охраны. Миновав их сборище, в десятый, наверное, раз за день, Ул показал именное приглашение с особой меткой в левом верхнем углу. Только с таким дозволено войти во внутренний круг охраны и протиснуться мимо обладателей похожих именных приглашений, чинно сидящих за столами со снедью.

Наконец, Ул добрался до своего места — на возвышении, похожем на пьедестал статуи. «А ведь всего-то пенёк, только что без коры и покрашен», — мелькнуло в голове. На подобных же шести пеньках замерли в гордых позах нобы-свидетели. Все возмутительно молодые, все из числа противников Дорна, истративших на общение со столичным драчуном по две, а то и три куртки.

Нобы-свидетели лениво поглядывали на крыши и балконы, сплошь заполненные зеваками, ждали красивого зрелища и радовались своей важной роли.

Сонливость слетела с Ула: получается, из всех семи возвышений лишь одно — воистину для наблюдения? Потому рычат Сэн и Дорн, повторяют вроде бы бессмысленные наставления: самим им, случись что, не добежать и не вмешаться.

Ул собрался, начал смотреть в оба, как велено. Вот торжественно прошли со своими оруженосцами алые — пять взрослых нобов при фамильном оружии. Им отводится место за спиной градоправителя, принимающего клятву. Алые так и сияют: для них день светел и бой выигран, ведь нынешние браки доказали: новый закон не подмял исконного. Следом прошли и сели в кресла синие — двое, их дело внести в лист имена и проследить за расстановкой подписей. Ярких белых нобов в городе нет, их роль в церемонии отдана бездарным отпрыскам старых семей. Вот оба встали у поручней кресла градоправителя. Пыжатся, аж на цыпочки поднимаются: любуются собой.

Теперь черед золота. Эту ветвь дара представляет сам граф Орсо. Его, как и на памятном балу, приходится ждать… Площадь гудит, волнуется. Нобы-свидетели переминаются на пьедесталах. Градоправитель потеет и украдкой мнёт платок, жестом просит воды. Ему дурно, он устал от столичных гостей, при которых сам — не хозяин Тосэну.

Наконец — звонкий цокот подков! Ближе, ближе… Толпа замирает. Женщины на балконах томно вздыхают. Орсо не молод, но в столице у него специфическая репутация.

Звон подков отдается эхом под куполом, и толпа ревет. Орсо, золотая кровь, гарцует на роскошном скакуне золотой масти. Всадник украшает собою верхнюю площадку парадной лестницы снесенной чиновной палаты. Женщины на балконах склоняются к перилам, бросают цветы и охают, любуясь графом и торопя приход главного события.

Спешившись, Орсо шествует к центру праздника. Походка уверенная, лицо хищное, спокойное. Со стороны нипочем не понять, насколько графу плохо. Но Ул-то знает: кто только ни лечил Орсо после жуткой ночи, когда люди Дохлятины отбили его, подмененного «куколкой», едва живым…

Ул долгим внимательным взглядом вобрал пестроту и мешанину площадной толпы… Обшарил балконы, крыши. И не нашел повода для беспокойства.

Над радужно-прозрачным куполом поплыл звон. Дробясь и ширясь, рассыпался мелкими колокольчиками. Вступили музыканты. Стихли.

Невесты поднялись на площадку, где недавно гарцевал золотой скакун графа. Платья у невест белые, и это насмешка над истиной, ведь Лия по крови подлинного отца — золото, а способности Чиа и вовсе вне понимания.

Ул до ломоты в глазах всмотрелся в толпу… Отметил: Хэйд в задних рядах, лично приглядывает за своими людьми. Хорошо, вряд ли Дохлятине нужны осложнения.

— Обойдется, — едва слышно понадеялся Ул.

Глашатай дивным серебряным голосом начал выводить, как песню, полный титул Лии, затем Чиа — и обе по узорной дорожке приблизились к центру площади. Зазвучал речитатив похвал фамильному оружию славнейших алых семей, чья честь не меркнет в веках. Оруженосцы двинулись сквозь толпу по коридорам, огражденным стражей. Сабли семей Донго и Боув несли, подняв над головами на раскрытых ладонях. Древнюю сталь ради праздника приодели в парадные новенькие ножны.

Ул осторожно выдохнул. Скоро Сэн и Дорн пройдут к главному столу и окажутся рядом с оружием и невестами, это обнадеживает. Пока же титулы и славословия длятся и длятся, эхо гонит слова, как сухую листву. В толпе шуршат свои разговоры. Нобы без приглашений проголодались и судачат, скоро ли ждать угощения. Горожане гадают, сколь дорого обошлось кружево на платье у каждой из невест и что за шляпка у той, слева? Неужто новая мода — идти замуж не в венках или золотом головном обруче? Чинно сидящие в креслах счастливцы с именными приглашениями шипят еле слышно: когда же сгинет красноглазый мерзавец, от коего нет ни сна, ни отдыха! Всякую ночь дерутся, дерутся… да ладно бы соображали, кого выбирать в противники и союзники! А так — шваль приблудная стакнулась с наследниками… У стола градоначальника кучка глухих старух каркает, треплет имя недоросля Клога, который сам никто и звать никак, а занял почетное место свидетеля.

Ул выделил Чиа прямой взгляд сочувствия, мысленно подбодрил её. Для вервра такая толпа, пожалуй, пахнет навозом. Пойди улови в разнородной вони угрозу, даже прямую! Но Чиа держится, голова её гордо поднята, глаза спокойны, улыбка не особо фальшива. Может, и нет угрозы? Ул ещё раз осмотрелся. Заметил движение в устье улиц. Вот-вот появятся женихи. Обошлось?

Под лопатку будто нож вогнали!

Ул задохнулся, успел увидеть, как становятся огромными, в пол-лица, глаза Чиа. Сам он уже разворачивался на высоком постаменте, и ему казалось — это Тосэн кружится и плывет, разевая сотни сплетничающих ртов, морща лбы, тупо моргая… Искрами вспыхивают каменья, звенит золото, брякают по площадному стеклу подковы башмаков… Всё сливается в пестрый гул и всё — фальшиво. Настоящая беда, разок скрипнув дверными петлями, надвигается без грохота и крика.

Взгляд Ула упёрся в заросли дикого винограда под балконом, разместившим семью с сине-белым гербом. Вот она, едва заметная тесная дверь. Уже открыта, уже выпустила беду.

Бледные руки раздвинули алые и багряные пряди вьющегося винограда…

От стены шагнул и разогнулся человек. Стало понятно, как он высок и худ, как летят по ветру редкие седые волосы. Одет незваный гость во всё черное — шляпа, костюм, длинный плащ, сапоги, даже кружево манжет. Выделяется лишь герб. Гравированный на овальной серебряной пластине, он вделан в оправу и покачивается на массивной шейной цепи. Плащ раздулся двумя крыльями тьмы…

Всё это увиделось в единый миг, Ул как раз рванулся в прыжке с постамента… Он ещё был выше толпы, когда черный ноб вскинул голову и нацелил острый взгляд.

Будто ножом вспоротая, толпа взвыла и раздалась. Живой коридор, как рана от удара сабли, расползался шире и шире, кровоточил прокушенными в мгновенном приступе ужаса губами, хрипел разинутыми ртами.

— Разве допустим брак без свидетельства подлинного белого ноба? — прошелестел голос незваного гостя.

Ул спружинил, завершая длинный прыжок, метнулся сквозь толпу. Он успел краем глаза заметить окаменевшего, потрясенного Хэйда… Да что Хэйд! Дохлятина держится, он в уме, он будет действовать. Зато толпа превратилась в сборище каменных статуй, не способных дышать и двигаться… Приходится продираться, а порой буквально прыгать по головам!

И мысли — прыгают и продираются. Черный ноб! Ул в прыжках видел подробно, в мельчайших деталях, пергаментное лицо, натянутое на кости черепа без выражения и морщинок. Ул проваливался в каменный лабиринт толпы и вырывался из него, чтобы снова прыгнуть и стать ближе к врагу. Ул видел: черный уже сделал первый шаг к центру площади. Он улыбается нитками бесцветных губ. Упивается общим страхом. Шаги его шуршат… Вот черный ноб миновал первое кольцо охраны. Никто не задержал его!

Черный прошел второй кольцо бесполезной охраны. Сбросил шляпу.

Ул вырвался из толпы в коридор, созданный тьмою взгляда незваного гостя. Теперь Ул внятно, постоянно наблюдал чёрного. Он не знал этого человека, никогда не встречал прежде. Но ощущал острый холод — тот самый, памятный по лечению Дохлятины, хотя дело было давно, в начале лета… Сейчас осень, власть холода куда полнее. Вывернутый наизнанку дар лекаря прирастил силу, годную лишь отнимать — жизнь, надежду, радость…

— Рэкстов прихвостень, — осознал Ул. До боли сжал кулаки, вдавил ногти в ладони. Шагнул вперед, перемогая давление мрака. — Бессветный.

Если бы тогда, в столице, Дорн дослушал рычание Рэкста и сдался его лжи, он бы пополнил свиту зверя, — вдруг подумал Ул. Неужто Дорн однажды стал бы подобным чудовищем?

Ул достиг избранного заранее места и встал лицом к врагу. Это оказалось трудно, будто он — по горло во встречном течении ледяной реки! На самой стремнине: точно на линии смертоносного взгляда.

Но нитяным губам черного ноба проползла змея улыбки. Левая рука вскинулась, черное кружево манжета качнулось и легло почти до ногтей — синеватых, длинных, как когти. Указательный палец прицелился в белые платья.

— Проклят сей день, прокляты вы, смертно проклят…

Тьма и мерзость отравленного шепота штормовым валом мчалась на Ула. Червивая гниль живого трупа, насквозь проточенного завистью к чужому счастью, отравляла всю толпу. Слабые вынужденно, покорно верили каждому черному слову. В общем молчании бремя проклятия давило всё весомее.

Взгляд проклинателя не просто тяжелел — он норовил отшвырнуть, смести любые помехи. Толпа сдалась сразу, смертельно раненная страхом, толпа пожертвовала чужим праздником, лишь бы спасти свой покой…

Ул отступал по шажку, кривясь и всхлипывая. Он запрещал себе моргать и жмуриться, он упрямо вбирал тьму, слеп и глох, но оставался надежной плотиной. Увы, он не мог не отступать, не находил способа полностью исчерпать напор беды. Но и волна мрака не получала власти заполнить площадь, она пока что разбивалась о плотину, которой для неё стал один лишь Клог хэш Ул. Друг. Человек, убежденный, что за его спиной те, кто заслуживает счастья, именно счастья, а не проклятия!

Тьма давила, поднималась выше, угрожала удушить, утопить.

На плечо Ула легла легкая рука.

— Какой надежный свидетель, — голос Чиа звучал по-особенному в стеклянной, окончательной тишине. — Принимая мир людей, я принимаю и смерть, как возможный исход. Но разве есть в том проклятие? Это выбор, мой выбор. Вашего мнения я не спрашивала. Оно такое… скучное.

Чиа улыбнулась, выше вскинула подбородок и рассмеялась светлым летящим смехом… Впервые с момента встречи Ул осознал: девочке-вервру воистину полторы тысячи лет. Чиа — существо третьего царства, и наделена особенным даром, таким, что сам Лоэн счел его достойным спасения. В смехе звенит убеждение, ненавязчивое — и оттого ещё более могучее.

Ул осторожно выдохнул, разжал зубы. Проглотил привкус крови и железа. Тьма утонула в стеклянных недрах площади, рассыпалась прахом, сгинула. Купол, созданный Лоэном, отозвался голосу Чиа охотно и полно.

— Прежде смерти в её тень ступают лишь неразумные, — прошелестела Чиа. — Вы позволили последней ночи расправить крылья над собою? Пусть и она станет свидетелем. Я не изберу иного спутника. Никогда, слышите? Хотя для нас с вами понимание этого слова очень разное.

Чиа снова тихонько рассмеялась, ободряюще хлопнула Ула по плечу и плавным жестом направила его обратно, к месту на пьедестале. Ноб в черном плаще дышал хрипло, с надрывом. Он разевал рот, онемевшие губы подрагивали. В горле клокотал крик, и не мог прорваться наружу. Ослепшие глаза жутко и обреченно взирали ввысь, закатываясь под верхнее веко.

— Ты… лань, — Ул встряхнулся и ошарашено глянул на Чиа.

— Лань? Даже не знаю… Лань убегала от бед, да. Я — вервр, и я не побегу. Я нашла главное, ради чего… ради кого готова умереть, — Чиа пожала плечами. — Его жизнью никто не посмеет играть. Даже если мне придется пристраститься к ягнятине.

Чиа развернулась и гордо прошествовала на свое место. Ул растер лоб. Моргнул. Он был готов поклясться, что мгновение назад в огромных глазах лани мелькнул хищный алый огонек.

Когда Ул взобрался на постамент, черного проклинателя уже волокли люди Хэйда, а сам Дохлятина осматривал толпу особенно спокойно и внимательно. Ул, холодея, предположил: даже очень опытный в интригах человек не смог предусмотреть всего. Даже его кто-то обыграл. Рэкст? Тогда почему самого беса нет на площади? А если не он, то кто смог приказать прихвостню багряного?

Толпа очнулась, погнала волны свежих сплетен, в основном о даре загадочной невесты в шляпке: кто бы подумал, оказалась воистину белой по крови! Жуткого злодея вмиг выставила со своего праздника, а жених-то оплошал, не успел с подмогой.

Снова стало тихо: на площадь явился Дорн. Нарушая этикет, рыча нечто вовсе недопустимое и в самом низком обществе, беловолосый ноб промчался по дорожке, предназначенной для хэша Донго. Самого Сэна он волок, бесцеремонно поддев под локоть. Впрочем, чудачествам красноглазого драчуна в Тосэне научились не удивляться — даже шепотом.

— Где моя сабля? — рыкнул Дорн, оттер временных оруженосцев и вцепился в рукоять. — Прекрасно. Пора закончить с тягомотиной.

Дорн размашисто расписался, не отпуская локоть Сэна. Не унявшись, Дорн полыхнул алостью зрачков, вызверился на градоправителя — и тот, запинаясь, проблеял предписанную этикетом формулу брачного договора. Граф Орсо величаво кивнул, поставил две подписи и откинулся в кресле. Засуетились отпрыски белых семей, в очередь расписались алые, синие заверили… Свидетелей поочередно вызвали с постаментов.

— Празднуйте, — повторно рявкнул Дорн, обнял за плечи жену, хотя градоправитель не успел еще так назвать её.

Знаменитая сабля семьи Боув с солидным шипением покинула парадные ножны, улыбнулась во всё лезвие мгновенным солнечным бликом. Дорн улыбнулся в ответ, и, глядя на клинок, скороговоркой произнес клятву. Сабля со свистом вспорола воздух — и разрезала толпу не хуже проклятия. По совершенно пустому коридору Дорн хэш Боув прошествовал к карете, не убирая руку с плеча жены и не пряча саблю в ножны.

Следом, на одном выдохе прошелестев клятву, заспешил Сэн. Он не размахивал клинком, просто у оруженосца забрал саблю в ножнах и брёл, держа оружие, как палку…

Ул сгреб плотные листы с непросохшими подписями и юркнул следом, виляя и уворачиваясь от локтей любопытствующих: коридор в толпе затягивался стремительно, как полынья в стужу. Спина Сэна мелькала всё дальше, и было страшно на неё смотреть, и еще жутче упустить из виду. У Сэна заплетались ноги, он держал голову высоко и продолжал идти лишь на одной гордости сумасшедшего алого, который не упадёт, даже мертвый, когда дело касается чести.

— Как мило со стороны возмутителей спокойствия Тосэна покинуть праздник, тем гарантировав ему размеренное течение, — с очевидной насмешкой выговорил граф Орсо. Звук отразился от купола и распространился, достиг ушей каждого, хотя граф и не кричал. — Извещаю: доброе расположение семьи Орсо и её друзей до полуночи продержит открытыми для всех горожан двери трактиров Первой площади и ближних улиц. Семья Тэйт желает разделить радость с каждым нобом города, трапеза на площади будет общей, мы убираем внутренний круг стражи. Да начнется веселье.

С последними словами Ул в прыжке дотянулся до запяток кареты. Повис, волоча левую ногу по мостовой. Кони приняли резво, кучер завизжал, разгоняя прохожих. Звучно хлопнул кнут. Ул хоть и ждал рывка, но — не удержался на одной руке, побоялся смять бесценные документы.

Пребольно саданувшись об мостовую копчиком, а затем всей спиной, Ул сберег бумаги. Он сразу же вскинулся, перебежал к стене, оттуда метнулся в переулок. Дал себе немного времени отдышаться, благо, место малолюдное и можно осмотреть документы, бережно свернуть в толстую трубку, сунуть под куртку.

Прыжок, перебор руками по кованой решетке узкого окна, рывок вверх, на низкую пристройку… Подтянувшись, Ул прыгнул на балкон и наконец — на крышу.

Город шумел и гомонил внизу. Над головой цвел молодой закат, за стенами Тосэна багровел осенний лес. Свадебная карета грохотала, кучер визжал — дальше, тише… Ул проследил направление и побежал по крышам, надеясь, что верно понял направление и, вот главное, — ошибся относительно прочего.

Когда Ул рыбкой юркнул с крыши в свою комнату, надежда иссякла… Сразу стало слышно всё, что творится в доме. Лия рыдает в голос. Мама шепчет про обезболивающие капли. Монз покашливает, Дорн рычит и наказывает за чужие грехи стену, наверняка уже сбив в кровь костяшки кулаков.

Ул бросил документы под кровать, выглянул в главный коридор. Почти напротив — распахнутая дверь комнаты, где всё лето жили гости. Отсюда видно согнутую спину мамы. Видно Лию, она скорчилась прямо на полу. На белое платье извели так много ткани, его хвост занимает всю комнату. По платью ходят, как по ковру. Не важно — оно и без того безнадежно испачкано.

Кровь уже кое-где подсохла, но цвет ещё яркий, и смотреть на пятна очень страшно. Ул заставил себя пересечь коридор и привалился к дверному косяку, отчаянно, без слов, глянул на Монза. Старый переписчик был совершенно спокоен, даже строг. Он неподвижно сидел в кресле, задвинутом в угол. Едва встретив взгляд Ула, кивнул ему и предложил место рядом, на полу.

— Много чего произошло сегодня, даже и слишком много, — Монз перевел взгляд на свои руки, сложенные на коленях. — Я посетил… постоянного заказчика. Мы достигли договоренности, по обоюдному интересу. Заказчик был так любезен, что предупредил о бедах ближайшей ночи. Он заверил, что, покинув город до заката, гости моего дома смогут спастись. Правда, хотя бы кто-то из них должен задержать погоню у брода. Он настаивал на выборе именно тех ворот и уверил: они не под наблюдением.

— Обещания надёжные? — насторожился Ул, всё меньше понимая покой Монза.

— Исключительно. Я не ждал беды до заката, — Монз виновато развел руками. — Я предупреждал Сэна о том, как опасно делаться врагом семьи Могуро. Но, кажется, даже мой заказчик не смог сполна оценить их подлость. Или… хотя не важно.

— У меня есть лук, но нет стрел, — Ул откинулся на стену и прикрыл глаза. — Плохо.

— Если б всё дело было в стрелах, — в тон отозвался Монз. — Хотя… покуда решим ближние осложнения. Я заказал вдоволь стрел, полагая себя старым дураком и перестраховщиком. Заказ доставлен третьего дня, хранится на нижней полке в библиотеке.

— Кони заседланы, — тихо сказал Дорн.

Открыв глаза, Ул увидел его — с темными зрачками очень спокойного и от того ещё более опасного зверя… Дорн смотрел сквозь спину мамы Улы, широко раздувал ноздри и чуял кровь, боль Сэна, отчаяние Лии…

— Надо спешить к Лофру, только ему я верю, — нахмурился Дорн. — Клог, ты знаешь дорогу и будешь хорошим проводником. Ты умеешь лечить, твоя матушка…

— Монз пока остаётся, значит, она тоже, — уперся Ул, плохо понимая, почему решение дозрело и не подлежит изменению. — В тебе кровь лекаря, у Лии золотое сердце, Чиа спрячет вас в любом лесу. А лук — мой, никому из вас он не годен.

— Клог… — Дорн скрипнул зубами, шагнул и склонился над Лией. — Переоденься. Мы спешим, слышишь?

Ул заставил себя подняться и, переставляя тяжеленные, непослушные ноги, сделал три шага. Было невыносимо страшно заглянуть через мамино плечо. Лицо Сэна, сплошь белое в синеву, выглядело умиротворённым. Это пугало больше, чем оскал гнева или отчаяние. То и другое — жизнь, а покой… Ул приказал себе не думать.

Новая куртка, которой Сэн так гордился и которую собирался носить очень бережно в память о важном дне — безнадежно испорчена, наспех вспорота по рукаву и боку, чтобы было удобнее снять. Рана на теле одна. Узкая, коварная — слева под нижними ребрами. Кровь и теперь не унялась, хотя мама наверняка меняет повязку не первый раз.

Ул затаил дыхание, подставил лицо своему ветру, невозможному в спертом воздухе комнаты с закрытыми окнами. Ул раскрыл ладонь и провел над телом. В потемках боль друга воспринималась ближе, отчетливее. Жизнь пока держалась в теле, но было ещё нечто — ускользающее, опасное…

— Как это случилось? — не удержался от вопроса Ул. — Он алый, он не мог так попасться!

— Когда чёрный явился, Сэн рванулся спасать, — отозвался Дорн, опуская руку на плечо Ула. — Я тоже прыгнул, но сразу почуял его боль и понадеялся на тебя. Сэна поймали на первом бессознательном движении. Второго удара не было. Это я успел, хотя бы это. Нас предал человек Хэйда, я знаю его в лицо… знал. Вспомнил, уже свернув шею. Не думаю, что Дохлятина настолько протух, просто золото порой перевешивает самую весомую клятву. Значит, из города надо убираться немедленно. Монз прав: это золото Могуро и его же месть.

«Яд», — обозначил Ул главный страх, не сопровождая движение губ звуком. Он глядел в упор на Дорна, и тот чуть сдвинул веки, обозначая понимание.

— Начнет смеркаться, не глупи и уходи с переправы. Долго держать их не получится, обойдут другими воротами, — нехотя выговорил Дорн, глядя на Чиа. — Его надо нести и оберегать. Я сильнее, ты лучше стреляешь. Клог, дружба всегда обходится… дороговато. Может, потому я и шлялся по столице один. Мне казалось, так я смогу ускользнуть от неоплатных долгов.

— Вот теперь я довольна, не кровит, — мама Ула разогнулась, стирая пот тыльной стороной перепачканных рук. На её лбу появилась ещё одна полоса старой и свежей крови… — Чиа толковая девочка, я рассказала ей о перевязках, и она заготовила необходимое. Мы повторим лишь самое важное.

Ул отодвинулся, уступил место. Чиа переодета в походное, — мельком отметил он и сел рядом с Лией. Та перестала всхлипывать. Глаза блестели лихорадочно, остро.

— Я бы попросила тебя, ты бы не отказал, цветочный человек. Но птицы улетают, — пожаловалась Лия. — Цветы увяли… осень.

— Ты справишься сама, — пообещал Ул. — К тому же соловьи и розы — так, для стихов. Хоть на стене их нарисуй, хоть во сне рассмотри, лишь бы ты верила в исцеление. Лия, всё обойдется. Я обещаю.

— Откуда… — вскинулась Лия и зажала рот.

Сама поняла: не время для криков.

— Переоденься. Вам пора. Мне тоже, — велел Ул.

На душе слежавшейся палой листвой копился покой — странный, почти неуместный. Ул покинул комнату, в коридоре заметил Дорна и шепотом спросил, на чьей стороне Хэйд по мнению друга?

— На собственной, как всегда, — в прозрачных глазах вспыхнул багрянец злости. — Ты… если позволишь прикончить себя на переплаве, даже не думай, что тебе есть прощение.

— Дорн, просьба, — Ул шагнул в библиотеку, начал проверять и пересчитывать стрелы. — До самой столицы, умоляю, стань очень пугливой ланью. Беги, даже когда противно. Мне безразлична нобская честь, уж прости. Но небезразлична жизнь каждого, за кого ты отвечаешь теперь.

Смотреть вслед уходящим было тяжело. Почти никого не видно уже теперь. Бунга впряжен в повозку, ведь Сэна не получилось усадить в седло. Дорн умчался вперед, проверять дорогу. Лия согнулась в седле, взгляд её прикован к бледному лицу Сэна. Чиа идёт пешком, последняя. Часто оборачивается. Вот подняла руку, прощаясь невесть какой раз. Тропа от переправы поднимается на холм. Вечер густеет быстро, как свежий кисель… Деревья выращивают бесконечные тени, у Чиа тоже очень длинная тень. Девушка стоит на макушке холма, опять машет. Наконец, отворачивается и начинает спускаться. Пропадает из вида…

Можно вздохнуть и посидеть в покое. Заново осмотреть переправу, уже деловито. Пора пристрелять лук, проверить ветер.

— Снова город багряный и на воде кровь, — поморщился Ул.

Было странно вспомнить, как недавно по этой тропе спускался Лоэн. Беззаботный, восхитительный, всемогущий! Лоэн, который выбрал бой и разлуку. Лоэн, знавший, сколь опасна грядущая жизнь тех, кто ненадолго стал ему друзьями.

— Всемогущие союзники страшнее врагов, — выговорили губы.

Что-то похожее думал Дохлятина. Сейчас Ул понимал его слова и мысли много лучше. Будь Лоэн рядом, соблазн спихнуть беды на его могучие плечи оказался бы непреодолим! Под крылом дракона Ул потерял бы что-то бесконечно важное, обретя безопасность.

Это его мир, его друзья и его жизнь.

— Сэн, — едва слышно выдохнул Ул и сокрушенно покачал головой.

Он снова осмотрелся, на сей раз куда внимательнее. Пришло время спуститься к воде, выбрать укрытие и оставить там несколько стрел, воткнув их во влажный песок. Удобно? Приметно? Ул кивнул, поднялся выше по склону, проверил места за разными деревьями и там тоже оставил стрелы.

Сделалось ясно: Монз купил слишком странный подарок ко дню свадьбы. Почему умолчал о страхах, а после остался в городе? Кто таков его всезнающий заказчик? Пока не важно. Стрел много, мама в надежном месте. То и другое — правильно.

От города надвинулся конский скок. Ул притих в зарослях у воды.

Один всадник. Спешился у переправы, нагнулся, стал трогать следы, шептать о времени и отставании, о приметной левой подкове. Наконец, осмотр завершился, дозорный дернул повод коня, поставил ногу в стремя.

Ул поморщился. Бить в спину, насмерть…

Дозорный сполз по конскому боку, дернулся и затих, уткнувшись лицом в мокрый песок.

В душе Ула помрачнело, по спине загулял холодок. Был бы выбор… Но разве это выбор — уйти, отдав лук Дорну?

Стены города накалились докрасна в сиянии заката. Ул смотрел и думал: враг показал себя весьма изощренным мерзавцем. Он осведомлен о тайнах, если сознательно намеревался пролить кровь потомка Тосэна в городе, названном в честь основателя семьи… Такое коварство необычно для короткой памяти людей. Скорее уж за интригой видится бес Рэкст или его загадочная хозяйка — королева. Она ненавидела алого атла. Но королева вне мира, Рэкст в столице и, по слухам, исполняет важное поручение князя… Что за глупости лезут в голову?

Снова галоп, встревоженные голоса. Теперь спешат двое… нет, трое. Издали увидели труп. Ул поморщился: как неудачно! Стоило быть умнее и спрятать тело, но опыт — такая штука, его заранее не зачерпнешь.

Кони загарцевали, всадники быстрым шепотом обсудили свои действия. Один поскакал к городу, двое спешились и направились к переправе, настороженно озираясь. Прячась за шеями и спинами коней, подобрались к телу дозорного. Замерли, слушают тишину… Успокоились?

Тетива зазвенела сухо, коротко. Сразу загудела повторно. Одна стрела в шею, вторая — уже в спину. Ул сжал зубы и проглотил ком отвращения к себе и идее засады как таковой. Мрачно усмехнулся. Не время рассуждать о выборе и тонкой душе. От города скачут, спешат. Пыль, пыль… плохо дело. Группа, и изрядная.

Ул решил отступить от воды. Если в него начнут стрелять, место в прибрежных зарослях — худшее, на влажном песке и сырой траве скользко, да и укрытия никакого.

Примчались. Безразлично глянули на мертвых, рассыпались по берегу, перекликаясь и громко угрожая врагу-невидимке. Отправили гонца в город, велели слать подмогу через другие ворота, обойдя брод по главному мосту, хотя крюк изрядный.

Ул выцелил самого крикливого из врагов и заставил замолчать. В два кувырка Ул сменил укрытие, проследил, как превращается в ежа дерево, утыканное стрелами. Усмехнулся. Сумерки делают прицел ненадежным… для людских глаз. Сам Ул и теперь различал не только силуэты, но и выражения лиц врагов, прищур, усмешку…

Мелькание плащей в густой тени под деревьями. Ул выбрал ближнего к воде стрелка и приговорил. Затем ещё одного, с тугим дальнобойным луком.

От города мчался новый отряд. В зарослях у переправы приободрились, зашумели. Возник спор, некто басовито пообещал добавить денег тем, кто решится миновать реку вскачь. Басу вторил начальственный, металлической голос: мол, лучник в засаде всего один, сумерки ему не в пользу. А деньги вот они, звонкое золото. Ул покривился. Сумерки и даже ночь не помешают целиться. Но река не особенно широкая, брод удобный. Угораздило же пять дней назад отдохнуть от работы с приглашениями и засыпать ямы на дне! Знал бы, чем обернется свадьба друзей — сам бы те ямы и углубил!

Из зарослей принялись стрелять, отвлекая внимание и сковывая подвижность. Десяток всадников — попарно, пригибаясь к холкам коней — вспенил багряную воду. Покатился из седла один, ужаленный стрелой в шею. Сник второй, зажимая рану в плече…

Ул прошипел ругательство, едва увернулся от стрелы и промазал, впервые за вечер! Он сразу нащупал новую стрелу, пообещал себе не раздражаться и не терять внимания, прицелился в одно движение, плавно напрягая тетиву…

Конных осталось шестеро, они уже знали, что одолели переправу, уже с гиканьем праздновали победу… И вдруг захлебнулись, подавились криком. Все шестеро отчаянно поспешно осадили коней, закрутили на месте. Помчались назад, не жалея плетей, пригибаясь к шеям и визжа истошно, панически.

Лучники на дальнем берегу повставали из засад и обреченно замерли с опущенным оружием. Кто-то первым пал на колени и застонал от непереносимого ужаса.

Ул недоуменно потряс головой. Нехотя, медленно обернулся — и перестал дышать.

С холма неторопливо спускался всадник на красном, как кровь, коне.

Ул теперь мог рассмотреть лицо беса близко. Все ближе, вплотную! Спокойное волевое лицо, и зрачки не горят желтизной или алостью. Волосы обычные, довольно длинные — и нет в них искристого багрянца.

Ул опустил лук, выронил стрелу. Не хуже паникующих врагов на том берегу он понимал: бой — окончен. Как бы ни походил на человека рослый, хорошо сложенный боец лет двадцати пяти-тридцати, он — бес. Существо с иными возможностями и огромным, ничем не измеримым, опытом… Ул вежливо кивнул своей смерти. Чуть улыбнулся, удивляясь покою в душе: откуда пришла уверенность, что друзья доберутся до столицы? Может, причина — лицо беса. Если смотреть на смерть непредвзято… Если так, то интересное у беса лицо, и даже чем-то смутно напоминает Сэна, когда он станет совсем взрослым. Потому что таким должно быть лицо ноба алой ветви.

Красный конь замер у кромки воды. Седок привстал на стременах. Глубоко вдохнул — и погнал над рекой звериный рык, быстро обрастающий мехом тумана… Одно мгновение, и туман угас, будто впитанный темной рекой.

— Я всех понял и запомнил, — негромко заверил Рэкст. — Вы мои людишки, вас могу резать, когда и как пожелаю. Посмели служить золоту, а не мне? Что ж, вы всего лишь людишки. Идите прочь, молча. Не позволяйте себе остановок до границы княжества. Никогда не возвращайтесь. Так я разрешаю вам жить… пока что.

Рэкст спешился и отвернулся от реки. Он не следил, как исполняется его воля и не сомневался в её исполнении. Бес сосредоточился на изучении Ула. Осмотрев его с ног до головы, Рэкст усмехнулся, хлопнул себя по плечу, левому — намекнул на прежнюю встречу и свою рану.

— До чего же тощий мне нашёлся враг… Позже дам выбор. Пока у тебя нет такой неудобной роскоши, — с издевкой отметил Рэкст, подходя вплотную. — Пока я желаю подумать вслух. Знал ли я, что червь Могуро прикармливает мою шваль моим же, если рассудить, золотом? Смешной вопрос. Есть вопросы занятнее. Знал ли он, что я знаю? Понял ли, что его руками я строю свой план? Людишки самоуверенны более, чем возможно. Месть юному Донго — слепа… Слепота Могуро позволила мне встретить тебя глаза в глаза, наследник. Слепота Могуро дала мне скогтить твое сердце, — Рэкст из ниоткуда добыл склянку, подбросил и поймал в ладонь. — Могуро украл у меня совершенный яд. Он не знал, что к яду имеется противоядие. Но я-то знал… с самого начала. Вот так-то. Твой друг жив, в запасе время до полуночи. Я отдам склянку и одолжу коня. Дай слово вернуться и еще дай клятву. Я пока добуду сырого теплого мяса, от злости я оголодал. Не слишком спеши, если не желаешь поужинать таким образом в моем обществе.

Рэкст прищурился и порычал от удовольствия. В глубине его зрачков мягко, едва заметно, обозначилось рыжее свечение.

— Я вернусь, слово, — Ул протянул руку, и принял чуть теплую склянку. — Что за клятва?

— Выслушать. Выбрать жизнь или смерть. Подчиниться выбору, — Рэкст улыбнулся, показывая по-звериному безупречные зубы. — Не запрещаю говорить обо мне друзьям. Хотя… зачем? Им ещё предстоит миновать Соловьиный перевал. В замке малолюдно. А кто есть, тем я могу велеть ослепнуть и оглохнуть.

— А не проще убить меня? — удивился Ул.

— Проще и полезнее — разные категории, — Рэкст облизнулся, принюхался к ветру. — Я сторонник пользы. В живом тебе много пользы для меня. Лично для меня.

Рэкст бросил повод, шепнул, что кличка коня — Алый Пэм. Отвернулся и зашагал к реке, ворча и порыкивая себе под нос.

Мстительности или коварства в характере коня не обнаружилось. Поставив уши, Алый Пэм выслушал от Ула шепот искреннего восторга. Благосклонно принял сухарик: Ул отметил, что стальные удила бес для своего коня не использует. Пэм, хрустя сухарем, вздохнул и встал боком, удобно для посадки в седло.

Двигался Пэм стремительно, подчинялся достаточно полно, но требовал многого: «ложился» головой на поводья, облегчая себе дыхание и превращая для седока скачку в тяжкую работу рук и всего тела. И — Пэм не желал сбавлять ход! Он умудрялся и в сумерках не оступаться, летел охотно в гору и под уклон… Хотя последнее даже Дорн строго запрещал, ведь конь может сломать шею! Да и кротовьи норы… Но спорить с красным скакуном оказалось бесполезно, Пэм числил временного седока лишь грузом. Отчаявшись добиться иного отношения, Ул сосредоточился на выборе направления и работе поводом. Родной ветер трепал волосы, шептал подсказки. Впереди, за перегибами холмов и извивами тропы, поскрипывала повозка. Сэн дышал редко и слабо, но — дышал.

Скачка мешала ощутить страх. Скачка прогоняла мысли. Когда до повозки остался один поворот тропы, Ул начал успокаивать Пэма. Когда седок спешился, Пэм отвернулся, обнюхивая кочку. Повод конь тащил по траве, запрещал себя привязывать, угрожая ударом задних копыт.

— Чиа! — позвал Ул.

Повторив зов, он нырнул в заросли у обочины и бросился напрямки, срезая петлю дороги. Показывать алого коня друзьям Ул не желал.

— Здесь, — вполз в уши шепот вервра.

Звук повел к месту привала. Друзья только-только расположились под прикрытием рощи, у заболоченной промоины со щетиной камыша. Ул выбрался на полянку, встряхнулся и кивнул Чиа. Протянул на раскрытой ладони драгоценную склянку.

— Противоядие.

Чиа отложила тряпки, испачканные в крови. Обернулась и довольно долго смотрела на Ула, раздувая ноздри и вслушиваясь во внятное верврам.

— Вот как, значит, — наконец выговорила она. Вскрыла склянку, принюхалась. Покосившись на неподвижную Лию. — Это поможет. Но… тебе придётся вернуться, да?

— Да.

Чиа замолчала, готовя свежую повязку. Нагнулась, капнула из склянки на рану, подождала. Дотянулась до фляги, капнула в нее. Приподняла голову Сэна и попробовала его напоить, хотя бы смочить губы.

— Благодарю, Клог. Больно так говорить, но что ещё я могу? Пожалуй, вот… Лоэн не уничтожил его. Их связывает что-то большее, чем вражда. Еще вот: вервры в причинении смерти честнее бессмерти иных царств. То, что тебе предложено, выглядит как его игра с добычей. Но я чую иное. Потребность? Не знаю… Он хищник, и даже одна капля страха будет стоить тебе жизни. — Чиа закрыла склянку, убрала в короб с лекарствами. — Прости. Я боюсь его.

Лия наконец-то очнулась, вспыхнула лихорадочной улыбкой, узнавая Ула. Протянула руку и тронула его пальцы.

— Цветочный человек… ты прав, когда закрываю глаза, нет осени, и птица поет. Только мне очень больно. Я быстро устаю.

— Меня не будет рядом… долго, — предупредил Ул. Он удивился тому, как спокойно и складно ложатся на язык слова. — Две просьбы. Первая. Если ничего не разрешится до зимы, вернись за мамой Улой. Вторая. Даже если Сэн не поправится, сейчас или в другой раз, он алый и бой для него — жизнь… даже в худшем случае, не становить такой, как тот черный ноб. Не мстить за самого важного человека — слабость? Тогда будь слабой. — Ул погладил пальцы Лии. — Ведь я всё ещё твой цветочный человек. Сбереги это.

— Куда ты? — насторожилась Лия.

— За своим наследством. Давно пора. Зря я дотянул до… края.

Ул отвернулся, с разбега канул в тень деревьев, как в омут, не слушая летящие в спину вопросы и просьбы. Ул глотал прелый туман, настоянный на жухлой листве и паутине. Спешил, удивлялся себе и — улыбался… Он снова один, как в ту ночь на реке, в корзине, ещё не замеченной с берега мамой Улой. Но теперь он не младенец умом и душой, он научился понимать: иногда одиночество и есть свобода. Можно принимать решения и отвечать за себя. Даже странно, что Рэкст построил ловушку так, будто он не худший враг. Враг, не использующий слабости…

Алый Пэм в сумраке сохранил особенную теплоту масти. Он встретил седока с прежней снисходительностью. Ул качал повод и недоумевал. По норову коня ясно: Пэм видит себя совершенством и охотно служит хозяину, который ему — друг. Значит, хищник Рэкст способен нежно заботиться о лошади?

Еще более странно то, что Рэкст явился к переправе в заранее намеченный момент, но не вступил на площадь Тосэна, не создал на свадьбе невероятный переполох. Рэкст — вервр, для него эмоции сытнее мяса. И все же бес предпочел ночь и реку. В таком выборе имелся риск. Или — выбора и не было? Тогда понять бы: почему? Знал ли Рэкст о появлении Лоэна в мире? Конечно. Желал ли увидеть его или хотя бы площадь, помнящую бой дракона? Наверняка. Наконец, почему Рэкст снисходительно подарил жизнь предателям из своей же свиты?

— Нужен Хэйд, чтобы такое разобрать по ниточке, — посетовал Ул, спрыгивая с коня.

На берегу, чуть в стороне от дороги, теплился костерок. Хотелось ущипнуть себя или сунуть голову в воду. Хоть так — очнуться! Рэкст не может вести себя, как заботливый попутчик. И все же, пока не было Ула, именно бес набросал два вороха лапника, покрыл один курткой и лег. А на второй ворох уложил плащ. Встречая гостя, бес любезно указал на плащ, мол — занимай место.

Ул сел, недоуменно поблагодарил за заботу… Проследил, как бес придвигается к костру, закатывает правый рукав, щурясь и басовито мурлыкая, роется голой ладонью в углях. Вот нащупал обмазанную глиной рыбину, без спешки выложил на плоский камень.

— Горячо? — ну удержался Ул.

— Разве сейчас тебе важен такой вопрос? — бес помолчал, крепчайшими ногтями взламывая глину. — Долгое время я полагал, что атлы слабаки и лгуны. Они бросили свое царство на произвол случая. Но мы раз за разом нелепо ошибаемся, замыслы королевы терпят крах… Нобская кровь не вырождается, новая знать не способна купить за деньги то, что покупала всюду в иных мирах. Алые так и не обрели выгодных хозяев, княжества не выросли до размера империй, и так далее… Тебе не понять, что ты знаешь о законах развития людских мирков?

Рэкст зевнул, запрокинул голову и бросил в ночь вой — негромкий, без ярости. Всего лишь привет луне. Вон — облака расшвыряло, молодой серп засиял чистым серебром, посеял искорки бликов в реку. После воя спустилась тишина, даже ветерок не посмел её тревожить. Рэкст прикрыл глаза и принюхался. Судя по лицу, остался доволен.

— Нас не подслушивают. Твои друзья далеко, ты не потревожил их лишними сведениями. Продолжу. Три века назад я понял, что надо делать. Домыслы допустимы и для рэкстов, а доказательств я не искал. Она бы узнала… Я просто ждал. Проверял раз за разом тех, кто казался похожим. Ты первый выдержал три проверки. Ты ранил меня, но не добил и не стремился к этому. Ты отнял мою игрушку — тигренка Дорна — и дал ему иной смысл жизни. Наконец, ты вернулся и сидишь передо мной, не испытывая страха.

Рэкст прикрыл глаза. Демонстративно принюхался, чихнул и почесал нос. Тихонько рассмеялся, сунул руку в костер и начал перебирать угольки. Ул потыкал пальцем рыбину, убедился, что подостыла. Сразу пришло осознание: есть хочется ой-ой как! Облизываясь и наклоняясь к камню, Ул схарчил ужин в несколько глотков, выплюнул застрявшие в зубах косточки.

Любопытство донимало — аж до зуда… Ул сел ровнее и стал откровенно рассматривать Рэкста. Спокойного, довольного собою и своей добычей.

— Значит, я наследник? Сам-то я сомневаюсь.

— Ты близко подошел к возможности. Надеюсь, достаточно близко, — во взгляде Рэкста блеснуло зеленоватое свечение. — Как там Лоэн, перемог яд? Он назвался этим своим именем?

— Да, по обоим вопросам.

— Запах и мысли… когда я учуял их, вспомнил Лоэна и ещё многое иное, пусть и обрывками, — прорычал Рэкст. — Кроме меня кто бы справился… тогда? Я ударил, он уцелел, но выпал из игры. Ведь так было? Вроде, так… Не выбирать — высшая привилегия. Он бы не смог отказаться от выбора. Мой братец слишком расчетлив. Настолько, что не оказал мне ответной услуги. Сейчас он сильнее, он мог и должен был, явившись сюда, честно прикончить меня. Не захотел… Значит, он и создал твоё нынешнее положение.

— Вы что, правда родня? — охрип Ул, вскинулся и медленно осел под взглядом, полыхающим ядовитой зеленью. — Когда Лоэн говорил о брате… Он старший?

— Я, если не лжет память. Хотя в шкуру крылатого влез он, и достиг восьмого порядка опыта — он, и смог вогнать в дрожь королеву опять же он, — Рэкст отвернулся к костру, порылся и выбросил на камень вторую рыбину в глине. — У меня нет крыльев. Не было… никогда. У него нет цели, не было и прежде. Я надеялся, что он дозреет до простой мести. Но братец обманул ожидания. — Рэкст принюхался, очередной раз чихнул и почесал нос. — Он лишь забавлялся с советником и поучал тигренка, красовался перед тобой и тебя же всеми силами заталкивал в ловушку обстоятельств.

— Это как же?

— Суди сам, — бес отвернулся к реке. — Он заявился сюда с боем. Значит, сделал обязательным доклад королеве об открытии врат миров. Тем самым прямо сообщил о наследнике! Лоэн в один день разрушил шаткое равновесие. Что в ответ сделала королева? Приказала убить наследника. Очевидное решение, легко просчитываемое заранее. Еще раз объясняю, для самых маленьких: Лоэн сделал ход, который усложнил жизнь мне и обрек тебя. Чего он хотел? Устранить меня и остаться чистеньким, так я думаю. А ваш мир… что ему мир атлов, если здесь нет той женщины?

Рэкст потянулся, запрокинул голову. После долгого заунывного воя он обернулся к Улу, растянул губы в улыбке — холодной, лишенной и намека на веселье. Оскал боли, только-то, — сообразил Ул, холодея. Он доедал вторую рыбину, стараясь пережевать и переварить все, что сейчас сказано о Лоэне. Восхитительном, умнейшем, могучем… и отвратительно похожем на Дохлятину! Не зря эти двое сразу затеяли игру.

— Я не понимаю. Больно признать, но я не вижу ошибок в том, что вы сказали. Это такая очень хитрая ложь? Или такая очень грустная правда… или особый случай, когда всё намешано и нет верного вывода. Монз мне говорил, что часто случается…

— Монз, — бес прикрыл глаза и усмехнулся. — Занятный старик. Он в разные годы переписал для меня семь книг. Все семь безупречны.

— Так вы и есть его заказчик? — запоздало сообразил Ул.

— Ты плохо задаешь вопросы. Ты на самом деле подумал: почему бес не убил Монза еще на второй книге… Так? — бес повел бровью. — Он не скучный, так я думал давно. Он полезный и ему есть место в плане, так я понял недавно… Продолжу. Лоэн нашумел и сгинул. Он пожертвовал тобой, чтобы начать большую игру и веков так через… десять, это самое малое, разделаться с королевой или занять её место. Он ещё не решил, чего хочет.

— Пожертвовал?

— Бой в Тосэне завершился созданием печати дракона. Я уточнил, она занимает всю площадь, — промурлыкал Рэкст и прямо глянул на Ула. — Ты не мог знать, но он-то знал: печать закрыла доступ в город мне и всякой иной бессмерти, кроме приглашенной братом. Он вошел в мир твоим гостем, о наивный атл. Но так ли себя ведут гости? Лоэн очистил от чужих меток место и свил гнездо. Теперь он в любой миг сможет вернуться в свой город. Больше ты не нужен. Для продолжения игры у него есть вервр-лань. Она покорнее и долговечнее тебя. Так он думает.

Бес снова отвернулся к реке.

Ул дожевал остатки рыбины, проглотил… и поперхнулся от мысли: пока он не перешёл брод, он был недосягаем для беса! Лучники, предавшие своего хозяина Рэкста — вот почему они остались живы! Бес проявил фальшивое великодушие, пряча подлинное бессилие. Рэкст не солгал: Лоэн создал печать… и не предупредил никого о её свойствах и возможностях. Больше того, он ушел и обещал не возвращаться. Значит, солгал? Прямо солгал тому, кто вылечил его? Тому, кого обещал однажды назвать учеником…

— Ну, — подбодрил Рэкст, и зелень взблеснула из-под опущенных ресниц. — Ты тугодум? Брод мелкий. Недоступный для любых бесов город Тосэн рядом.

— А какой у вас второй облик? — задумался Ул, упрямо отворачиваясь от реки.

— Не помню, — поморщился Рэкст. — Когда стал служить ей, оказался порван надвое. Мой зверь ушел. Он умнее и сильнее меня.

— Наверное, больно, — прошептал Ул.

Что-то изменилось за время разговора, и Ул впервые захотел посмотреть в глаза беса. Непредвзято. Без подозрения и вражды…

Костерок давно ослаб, сумрак надвинулся, и зрачки беса утратили человекоподобие. Они слабо, но ровно светились. При волнении или гневе трепетали, то делаясь круглыми, то вытягиваясь в овалы, сплюснутые с боков.

— Я не побегу, — пообещал Ул самому себе. — Думаю, Лоэн умолчал о печати, потому что не захотел вынуждать к меня выбору, который плох со всех сторон. Если я соглашусь всю жизнь просидеть под защитой, это будет хуже смерти. А если… — Ул смолк, осознав, что сам себе противоречит. Печать, Рэкст прав, не спасала от выбора, а обрекала сделать его. Вслепую.

— Честный выбор предполагает полную осведомленность, — безжалостно отмёл оправдание бес.

— Я уже знаю, что рэкст — порода, а не имя. А какое у вас имя?

— Не помню. Разве ты знаешь так много бесов и рэкстов, чтобы путаться в них?

— Неудобно как-то… — смутился Ул.

— Вернемся к теме. Доброта у нас семейное качество, — бес оскалился. — Так и быть, я солгу тебе и оправдаю братца. Допущу, что Лоэну интересен наследник-боец. Слабость он даже не презирает. Ему… делается скучно. По-прежнему не чую в тебе страха. Значит, пора высказаться о людях и о нас, обделенных смертью. Если бы Лоэн не лишил меня выбора своим боем, я бы оттянул встречу с тобой лет на… двадцать? Да, не менее того. Мне интересен сильный враг. Состоявшийся атл. Иначе план не сложится, а второго случая королева не допустит.

— Ну… вы прям на моей стороне, если выслушать вас, — усмехнулся Ул.

— На своей, — поправил бес. — Королева верит в блокировку развития людей, как меру обуздания хаоса. Я — нет. Люди рождаются с душами завораживающей красоты. Увы, эти цветы юности хрупки, они увядают к двадцати, самое позднее тридцати. Далее людишки живут, хотя их душонки гниют или сохнут.

Бес опустил ладонь в угли и нагреб полную гость жара, сдавил его, убивая огонь. Он говорил и мял угли, и глаза его полыхали отсветами казнимого пламени.

— Навоз удобряет почву, люди — нет. Они полны трупным ядом и травят миры. По крайней мере так обстоят дела в трех нижних царствах. Ты наследник атлов. Спаси своё четвертое царство. Ваши люди не погибнут, более того, мир избавится от притязаний бессмерти, навсегда. С тобой я запечатаю врата в четвертое царство, окончательно. Здесь никого не стану убивать. Мне важна чистка нижних трех царств. Люди и бесы там постепенно исчахнут, как трава, отгороженная каменной коркой от солнца. Не станет и королевы. И меня. Разве плохо?

Рэкст поднял плоский камень — тот самый, служивший подставкой для ужина — и с размаха впечатал в кочку, рыча, вдавил глубже, глубже… Отбросил, с нескрываемым удовольствием ощупал раздавленную зелень и превращенные в мочало корни.

— Кто-то ужасно разочаровал вас, — едва слышно посочувствовал Ул.

— Кто-то? Все людишки, все до единого! Раз за разом, снова и снова. Я менял миры и царства, я искал хотя бы одно исключение из правил, но люди — гниль. И бесы не лучше… Вон фляга. Принеси воды.

Отдав приказ, Рэкст выбросил из горсти перемолотый в труху уголек, отряхнул ладони и обернулся к костру. Отдышавшись, бес вернулся к своему делу и старательно раскрошил последние осколки жара, размял в пальцах, удушил ничтожные искры. Крупные головешки побросал в воду. Ул наполнял флягу, уклоняясь от обугленных палок и вспоминая детство — сколько их летело в спину! Бес швырял без злости, просто не привык считаться с кем-либо, и ему было все равно, попадет ли чья-то голова под удар.

Ул наспех умылся, выпил свежесть влаги, вдыхая холод тумана. Немного посидел без движения, прикрыв глаза. Он никак не мог преодолеть головокружительной нереальности ночи.

Разговорчивый багряный бес! Хищник, который готовит жертве ужин? Бес, намеренный убить всех людей скопом и видящий в этом — благо. Он взахлеб делится мыслями. Ему надо высказаться! Сам окружил себя свитой ублюдков, сам же задыхается в их гнилости.

— Я ненавижу дар атлов, я презираю идею высших царств бестелесного, бездействующих ещё полнее, чем базовые. Мир без людей и бесов прекрасен. Честный мир, где сильные звери на вершине пирамиды, — продолжал Рэкст. — Звери не берут лишнего. Они убивают слабых, улучшая породу жертв и делая охоту интереснее. Звери не разрушают ни царство стихий, ни царство растений. Они не знают людской лжи.

— Чего ж вам надо от меня? — запутался Ул.

Рэкст сел прямо и кивнул, признавая полезность вопроса.

— Пришло время исполнить клятву, наследник атлов. Королева приказала убить тебя или сделать частью иерархии. Я — палач и не могу не исполнить приказ, таков мой удел в рабстве. Но я вношу поправку в дело и предлагаю тебе добровольную смерть во вратах. — Рэкст хлопнул себя по нагрудному карману. — Здесь указ князя с именем Клога хэш Ула. Но сегодня особенная ночь, у меня есть свобода, временная. Да, еще о людишках: указ передал Хэйд. Он сознательно пожертвовал тобой. Но его мотив в чем-то занятен. Хэйд спросил: человек ли ты? Он не терпит в игре непокорных. Хэйд обязан тебе жизнью? Молчишь… Тебе многие обязаны, но у костра сидим мы двое.

От слов беса хотелось снова вымыть руки. Но Ул терпел. Яд вползал в рассудок темными, гибкими змеями. От их присутствия возникала непреодолимая гадливость, смешанная с горечью. Живет же век за веком такой вот… слепой и страшный. Остается холоден, пуст… Запрещает себе замечать всё, что нельзя возненавидеть. Лжет и верит в свою ложь. Взять хоть упоминание о Хэйде: в нем имеется зерно правды, окутанное многослойной фальшью! Перед глазами и теперь стоит, лишь позволь ему проявиться, лицо Дохлятины, заметившего черного проклинателя. Так не смотрят на свои замыслы! Так принимают худшие просчеты… С намерением до последнего пытаться исправить, хотя бы ослабить вред.

— Небось, и второй конь приготовлен, для меня. И в замке Могуро ослепли и оглохли не ради моих друзей, а для вашей выгоды, — догадался Ул. — Ха… Ехать к вратам неблизко. Я всю дорогу буду сыт и узнаю много о том, почему для наследника атлов выбрать смерть умнее, чем жизнь. Но сами вы выбрали жизнь.

— Мои надежды на смерть обманул брат, если полустертая память не лжет. А может быть, я тогда желал выиграть время для кого-то или чего-то. Не могу вспомнить. Сейчас я по личному опыту знаю, насколько смерть лучше бесконечного рабства. — Глаза беса полыхнули рыжиной. — Мне нужна добровольная жертва атла. Разве не прекрасна идея миров, очищенных от гнили? Пройдет время, их заселят новые… твари. Природа не терпит пустоты. А жалость… Ты видел мою свиту. Разве я — зло? Каждому я давал выбор. Каждый сам удушил в себе свет. Без меня они стали бы лучше? Нет, вопрос лишь в сроке гниения.

Рэкст рассмеялся, погладил труху угольков. Потребовал полить себе на руки, принялся тщательно оттирать угольную пыль.

— Набери воду впрок.

Отдав приказ, Рэкст жестом фокусника добыл из нагрудного кармана стопку плотных прямоугольников, прокрутил в пальцах. Бросил с руки на руку, и прямоугольники, как по волшебству, прошуршали по сложной дуге, сложились в ровную стопку. Раскрылись веером и снова пролетели с руки на руку.

— Карты, — расстроился Ул. Он ожидал большего.

Вспомнилось: Лоэн в спешке что-то твердил об иерархии бессмертных. Как было? «Такую карту выбрал брат», — сказал он. Значит, понимал, что встреча с бесом неизбежна для Ула. Боле того, сознательно не захотел быть третьим у костра.

Ул перевернул полную флягу, проверяя, плотно ли притёрта пробка, уложил в траву и снова сел на расстеленный плащ. Карты продолжали порхать в пальцах багряного беса, но теперь Ул смотрел на них с острым, неприязненным вниманием.

— Первое царство ценит однозначность толкования и исполнения законов, — сухо отметил бес. — Входят в иерархию так: осознанно берут карту. Сейчас, с этой колодой, я лишь привожу пример, но лучше не трогай карт. Смотри, они пустые. Но, стоит взять любую, и капкан захлопнется. Карта укажет место в иерархии. Её бесполезно жечь, рвать и выбрасывать. Она — клеймо на веки вечные. Приказ в отношении тебя в полном звучании таков: предложить наследнику карту и убить его, если откажется от выбора.

— У самой королевы тоже… карта? — шепотом удивился Ул.

— Да. Первое царство не приемлет законов избирательного действия.

— Погодите, тут всё не сходится. Как она могла заранее знать, что вытянет «королеву»? И как могла согласиться на выбор, не зная? Опять же, ваша карта… Разве её мог взять кто-то другой? Или вас обманули, и вообще… всех.

Ул настороженно замер, пока бес обдумывал и ответит. Багряный поморщился, встряхнулся, словно кот, внезапно попавший в воду и ошарашенный этим.

— Она — королева. Так было всегда для всякого в иерархии. Так должно быть. — Рэкст яростно растер лоб и взыркнул. — Нет ответа. Прежде для меня не было и вопроса. Не хочу говорить об этом, не могу думать. Не зли меня, наследник.

— Что вы видите на своей карте?

— Белого дракона с алыми когтями и всадника. Всегда у них бой, и всегда насмерть.

— Дракон ведь — Эн? Тогда что вообще случайно в выборе карты? Погодите… А почему чужой дракон на вашей карте? Голова кругом. Ничего же не сходится!

— Эн связан с моей семьей, он гораздо старше меня и брата. Он одиночка. Сильнейший. Убийца соплеменников, — кривя губы, короткими фразами выбрасывал сведения бес. Растер лоб и зажмурился. — Я же знал… Безумие иногда пожирает драконов безвозвратно, и такие начинают жить ради того, что сочтут сокровищем. Губят всё прочее. Опустошают целые миры. Да! Я вспомнил, всё так. Эн устранял безумцев.

— То есть он — палач, но по-своему, по-драконьи. А всадник? — Ул по взгляду беса понял, что исходный вопрос забыт. — Почему там всадник? Кто он? Вы?

— Не знаю, — рыкнул бес. — Не твое дело.

— А я, кажется, знаю, — прошептал Ул. — Если станет безумен сам Эн, кто же тогда… Это настоящая карта палача, полностью ваша. Вы не могли не взять её. Весь выбор фальшив. Сама история выборе, может, и она…

— Полуправда, так всегда с королевой и её играми, — нехотя кивнул бес. — Но приказ есть. Её приказ в отношении наследника. И палач есть. Это я.

— Атлы ни разу не соглашались взять карту, да?

— Прямое предложение получал Тосэн. — Рэкст поморщился, выговаривая имя. — Я вспомнил: он сказал, что с играми покончил в детстве, что обещал маме не брать карт в руки. — Рэкст настороженно глянул на Ула. — Тогда я был еще свободен. Сейчас вспомнил: сразу после выбора карты палача я раздавил тех, кто устроил ловушку Тосэну. Людишки… всегда они, гниль. Как они ненавидят сильных! Как завидуют великодушию и как далеко заходят, отравляя миры.

Зубы беса обнажились в зверином оскале. Он надолго замолчал. Ул отметил: у вервра, пусть и бывшего, уши неотличимы от человечьих, но подвижны. Подрагивают, ловят журчание реки, вздохи ветра, едва различимую перебранку стражи далеко, в городском порту.

— Наследник, я устал от вопросов. Больше не позволю играть с моим прошлым.

— Тогда спрошу о своем. Если я — полная кровь, вам уже приказывали убить меня. Почему я до сих пор жив? Вы не исполнили приказ?

— Как палач я создал условия, в которых человек не выжил бы. Для тебя и для иных. Много раз. Она знает, я чую смерть. И, если ты еще хоть раз выговоришь слово «нестыковка», — бес скупо усмехнулся. По его волосам пробежала волна такой яркой алости, что новый вопрос застрял в горле Ула… Бес увидел и оценил. — Правильно. Умение молчать — жизненная ценность.

Время шло, Ул молчал и дышал. Накапливалась своеобразная привычка быть рядом с бесом — ужинать, кутаться в куртку, отгонять комаров… заниматься обыденным. И молчать о том, что кажется важным и что так злит беса.

Ул по-прежнему не ощущал большого страха. Но обещание, данное бесу в обмен на противоядие, само было сродни яду, оно отравляло мысли и в то же время обостряло восприятие. Выбор между смертью во вратах и жизнью раба — разве это выбор? И разве не о таком тупике предупреждал Лоэн? Увы, получается, именно он приблизил момент выбора… И вынудил оказаться здесь, не зная многого важного. Во хотя бы: почему Эн оказался на карте палача без своей человечьей половинки — Лоэна? Может быть, карта была ловушкой именно для дракона… А может, — Ул почесал затылок и тяжело вздохнул, — зная это, Лоэн теперь возвел стену между собой и Рэкстом? И ведь не назвал имя брата! Мог бы, но — не назвал.

— Рыбу вы готовите вкусно, — сказал Ул, когда молчание сделалось невыносимым.

Бес не ответил. И даже не пошевелился. Он — ждал. Время разговоров иссякло, клятва требовала: делай выбор. Не тяни… Ул судорожно вздохнул. Бес с его идеей очистки мира от людей… он — страшен! Тогда почему Багряного самую малость жаль, совсем как прежде, в лесу во время грозы, когда сделалось ясно, насколько он несвободен?

По спине мурашками пробежало осознание: Рэкст — палач. Во веки вечные он обречен казнить, вроде бы — не имея права просить об отсрочке или пересмотре приговора… но вокруг беса, если сделать усилие и признать это, умирают — редко. Он палач, но сам Ул всё ещё жив! И Дорн жив. И Монз… И даже Дохлятина.

Ул вслушивался в себя, понимая: где-то глубоко в душе зреет зародыш решения. Именно он вынудил невесть с чего просить Лию — не мстить! Никогда, даже за худшее.

— Я хочу…

— Говорить теперь мы будем только по поводу клятвы, — безмятежно сообщил бес.

— Да. По поводу клятвы. Смерть или служба королеве. Простите, но я не вижу здесь выбора и для себя, и для вас. А ведь вы искали именно выход для себя, устраивая нашу встречу. Иначе вы убили бы меня быстро и без затей, — задумался Ул. — Если я атл, то понимаю в боли и свете… Ваша боль — неволя. Но вы сами взяли карту, люди не виноваты. Ваш свет… Наверняка тут важен Эн. Я видел его лишь раз, и то мечтаю о полете.

Низкое, жуткое рычание поползло по траве, взволновало ветви, обрушило с ближних деревьев ворох шуршащих, испуганных листьев. Рябь прокатилась по черной воде, распространилась дальше и дальше от берега — и Ул смог рассмотреть, как мелкие волны достигли незримой черты на середине течения и не проникли за грань, охраняемую печатью Лоэна.

— Я дважды прав, свобода и крылья, — на душе потеплело, к горлу подкатился пуховый комок.

В ответ бес зарычал жутче, ногти лязгнули по камню.

— Эй, не обкрадывай осень, зачем деревьям до срока делаться голыми, — улыбнулся Ул, вдруг сходя с ума и утрачивая остатки опасений. — Монз написал, что смерти никто не страшится. Люди путают её с угрозой забвения, ущербом здоровью и чести, большой болью. Так что не рычи… Гм. Не рычите, я усердно думаю. Вы верите, что важно извести людей, но вы на самом деле просто замерзли до жути. То есть получается: я жив и сижу у костра, потому что вы хотите отогреться?

— Я мечтал встретить сильного врага. И вот… насмешка судьбы, — пробормотал бес. — Тощий и до смерти нудный болтун.

Бес презрительно измерил собеседника взглядом. Усмехнулся, потянулся к стопке карт. Плавным движением раскинул ее в веер. Провел рукой над прямоугольниками, морща лоб и всматриваясь. Ул тоже стал смотреть. Карты переливались узорами, меняясь каждое мгновение. Лишь одна оставалась постоянной — мрачный всадник на алом коне. Рэкст не касался карт, но, когда рука опускалась низко, отдергивал пальцы, будто испытывал боль.

— Тронь любую, всего-то. Карты пусты… в белых прямоугольниках нет угрозы, никто не умеет испугаться прежде, чем станет поздно.

Все это бес вымолвил с горечью. Ул недоуменно покосился на него — и промолчал. Ничего себе пусты! Как раз теперь всадник поднял коня на дыбы и огляделся. На соседней карте из зеркальной серости всплыло холодное, кукольно красивое лицо женщины. По другую сторону от всадника на витой узор рамки карты, как на подоконник, облокотился мальчишка в смешном колпаке. Пацан почесал за ухом и скорчил рожу.

— Скажите, для вас карты — пустые? Белые и… и всё?

— Да, — недоуменно кивнул Рэкст. — Кроме одной, моей. На ней всадник пронзает дракона. Едва возьму в руки карту, любую, на ней проступит мой рисунок: палач.

— То есть любой из… бесов видит карты пустыми? — Ул задохнулся от острого осознания правдивости сказанного. — Тогда кто создал их? Даже вы понимаете, что тот, кто создал их, видел их непустыми. И еще: он умел рисовать… волшебно.

Впервые Ул заподозрил себя в способности рассмотреть скрытую истину. Нет ошибки: точно так Сэн описывал проявление слуха чести — болезненное состояние натянутых струн. С каждой ложью одна струна лопается, боль нарастает. Но пока боль — посильна, постоянна. Это «боль истины»: предельное натяжение струны-тетивы с наложенной на неё стрелой вопроса.

Ул сглотнул шершавым горлом и нащупал флягу.

До нынешнего момента в жизни не было цели. Настоящей, какая есть у наивного Сэна. Наследник семьи Донго — алый. Он копит опыт бойца и бродит по дорогам, чтобы слышать истину и вставать на ее защиту, в любое время, против любого врага…

В чем смысл жизни атла, который может больше и, если не солгал хотя бы в этом Лоэн, живет дольше? В чем смысл жизни наследника, который пока что один на весь мир? На все миры и царства? Даже подумать такое — невозможно!

— Лоэн солгал… или он сам не понимал. Выбора нет, есть… долг! Мой долг.

Тетива звенит, болью. И — можно дышать. Где-то внутри трепещет удивление: встреча с бесом не случайна и не напрасна. Выбор, тут Лоэн прав, у атлов не похож на «из двух зол — меньшее»… Ул зажмурился крепче и выдохнул в словах то, что ощутил.

— Иерархия не могла сложиться без участия атлов. — Ул вслушался в звон тетивы истины. — Тот, кто создал карты, был хуже черного проклинателя. Он накопил долг! Атлы были слишком взрослые, чтобы избыть этот долг. Так бывает. Моя Лия — девочка из золотого лета была всемогущей, а взрослая Эла то ли спасет Сэна, то ли поверит в проклятие, примет смерть мужа и отплатит местью.

— Ничего не понимаю, но пока мне не скучно, — глаза беса лучились зеленью, он впитывал каждый звук, малейшие оттенки настроения.

— Настоящий выбор такой: умереть, потому что я слишком взрослый и мне проще мстить, чем верить в чудо… или жить, прорастая через невозможное, как умеют безумцы и дети.

— В смерти я посодействую, — улыбнулся Рэкст и смолк, запрещая себе вмешиваться в то, ради чего и разжигал костер, и затевал беседу.

— Палач. Что ж так жутко-то? — Ул поежился от пронзительно-холодного порыва родного ветра, впервые пугающего, а не шепчущего советов. — Долг. Получается, Монз мудрее Лоэна и ветра? Монз и его заказчик… то есть вы.

Рэкст вздрогнул, недоуменно проследил, как Ул церемонно кланяется ему… закрывает глаза и замирает.

Сейчас Улу показалось очень важно вспомнить лист из книги Монза, весь, до мельчайших брызг от старого пера и заминов на бумаге.

«Мой самый странный заказчик… наши отношении столь запутанны, что не берусь обсуждать их. Он мог уничтожить меня ещё на родине. Он мог сделать это и позже, в любой день. Самое меньшее пять раз он имел веский повод, созданный моей несговорчивостью.

Но я жив. Я до спазмов и позорной слабости в животе боюсь снова увидеть его — и я же, как умирающий от жажды путник в пустыне, отчаянно и страстно жду встречи, чтобы почерпнуть мысли и знания.

Он рассказал мне, хотя и сам помнит смутно, о рождении книг городов. Их собирали из таких вот записей, вроде моей книги без переплета — обычных, заполненных рукою синего ноба от его юности и до старости. Мысли людей, подобны извилистому ручейку — изменчивые, порою ложные, оставленные в гневе, отчаянии, радости… Из многих записей-ручейков собиралась река — книга города. Как она накапливалась, через какой пласт песка просачивался поток мыслей? Даже мой заказчик не ведает. Возможно, секрет утрачен невозвратно, когда ушёл последний из бессмертных нашего мира. Но, скорее всего, секрет дремлет крошечным зернышком в последних обрывках листков книг городов… Ведь должен уцелеть хоть один обрывок даже теперь, когда я отдал хранимый мною…

Я отдал лист и ни о чем не жалею. Я научился верить: ничто в мире не вечно, и ровно так же ничто настоящее не утрачивается безвозвратно. А еще я знаю наверняка, как отличить хорошую книгу от бросовой. Каждая настоящая хоть немного сродни книге города: она изменчива. Она содержит куда более одного толкования. Она не плоский мертвый рисунок, а живой мир. И тут важно уметь рассмотреть мир, поверить ему и открыть душу — путь это очень больно…»

— Они не плоские, они не мертвые, и потому они — целый мир, — шепотом выговорил Ул. — Ничто не бывает неизменным.

Ул открыл глаза и посмотрел на карту палача, преодолевая цепенящий страх окончательного решения. Казалось, не может быть карты страшнее. Казалось, умереть правильнее… Но Ул помнил, как однажды в Полесье к матушке Уле пришла гадалка. Бросила под ноги карту, охнула, завыла кликушей: смерть! Ул тогда вздрогнул, насторожился… А матушка безмятежно отвела руку гадалки и шагнула далее, мимо тетки, грозящей всеми бедами мира. Когда та снова вцепилась в мамину руку, Ула обернулась и строго глянула на гадалку.

«У всякого лекаря смерть хоть раз гостила, — сказала матушка, грустно улыбнувшись. — А только ты не шуми, не годное дело… Как-то после подойдешь ко мне больная, такую вот гадость сегодня в руку сунувши? Как я смогу мимо карты тебя к здоровью привести?»

Гадалка побледнела, дрогнула — и мигом пропала, будто она была не человек, а призрак.

— Монз научил меня главному. Он и мама, — бледно улыбнулся Ул, снова глянул на карту. — Монз знает, как различать книги. То же самое есть для рисунков.

Ул нагнулся, всматриваясь в карты. Весь веер жил, непрерывно меняясь.

— Какая уж тут однозначность закона, — задумался Ул. — Хотя… палач. Ужасно.

В Заводи Ул много раз видел, как девушки гадают на женихов, как солидные отцы семейств меняют последние монеты на пустое, никчемное предсказание. Ул тогда задумался: оказывается, люди до полусмерти боятся подсказок о судьбе — и в то же время жаждут получить их.

Ул покосился на изуродованную травяную кочку, в которую бес вмял камень, объясняя свой план уничтожения «гнили». Весной порванные в труху корни обретут силу. Трава воистину подобна людям. Хищники вымирают, горы рассыпаются, вековые деревья становятся пнями, а трава зеленеет вопреки всему.

Ул следил за белым драконом, свободно ныряющим с одной карты на другую. Он в полслуха разбирал, как Рэкст втолковывает правила «игры», а вернее, вселенского порядка. Оказывается, карты делятся на главные и вспомогательные, для всякой есть особенности толкований узора.

— В самой идее рабских карт кроется изъян, — не находя годных слов, Ул указал на карты. — Случай, свет души… Нелепо делать вид, что всё предсказуемо и предрешено какой-то королевой. Но, наверное, всякий хоть раз встретит… своего палача?

Ул выпрямился и огляделся. Вон брод, за ним — безопасный берег. Отчего-то Ул твердо знал: если он побежит, бес не погонится, даже не метнет нож в спину. Бес будет знать, и не убив: только что наследник атлов отказался от наследства и значит — умер. А трусливый человек Ул — пусть живет, как живут людишки в свите Рэкста…

— Вы дали мне время все обдумать, граф Рэкст. Я благодарен. Я готов, — Ул сглотнул, перемогая страх. Поклонился бесу и, с отвращением слушая свой дрожащий голос, закончил: — Я сознательно выбираю жизнь, чтобы исчерпать старый долг атлов.

Дыхание беса пресеклось. Власть чужого выбора, то ли настоящая, то ли самим же бесом придуманная, сковала его, вынудила бессильно наблюдать, как Ул кончиками ногтей, не прищемляя одному ему видимую конскую гриву, поддевает карту с алым скакуном. Поднимает за кромки, ведь так удобнее.

— Ваша? Отныне беру её себе и принимаю смысл таким, каким… вижу. Во всей его изменчивости.

— Она, — хрипло выдохнул Рэкст. — Невозможно вытянуть чужую карту! Тем более перевернутую. Никогда не видел такого. Ничего не понимаю. Ничего…

Бес отодвинулся, пряча своё смятение в сумраке.

— Значит, хотя бы в этом я прав. Я могу видеть их. И я несвободен. — Язык Ула сделался пудовым и не желал выговаривать страшные слова. — Вы больше… не рэкст? Вы почти свободны. Нет, не так! Палач — не просто убийца. Всё начинается в преступления и жертвы. Боль жертвы взывает к справедливости. Так создается приговор, который нельзя не исполнить.

Рэкст по-прежнему не мог пошевелиться, то ли судорога его сковала, то ли давний рабский договор лишил дара речи.

— Особенная ночь, теперь я понимаю. Время есть и у меня, и у вас. До каких-то пор мы с вами почти свободны. Хотя вы приговорили меня за долги древних атлов. А я… я знаю ваши долги перед моим миром. — Ул вздрогнул, вдруг найдя очень острое и явное решение. — И жертва есть! Когда жертва взывает к справедливости, палач исполняет приговор, а виновный получает наказание и затем… свободу. Так?

— О чем вообще ты говоришь? — наконец бес смог выдавить первые слова.

— Вы не вспомнили прежнее имя теперь, как… вервр, пусть и подсудимый?

— Нет, — процедил бес. Вернее, бывший рэкст. Он недоуменно изучил свои ладони, запястья. — Нет оков и нет свободы. Я втиснут в тесноту между двумя состояниями. Значит, ты прав? Вот только в чем?

Бес рявкнул, метнулся вперед… Ул кожей ощутил ребро мозолистой ладони, замершей у горла! Увидел бешено-рыжие глаза совсем близко.

— Не могу убить, — без злости отметил бес, отодвинулся. — Но иначе, не как рэкст. — Багряный рассмеялся, и в голосе звучала надтреснутая сумасшедшинка надежды. — Приговор, говоришь? И после — свобода? Ты понимаешь, наследник, что после я смогу убить тебя! Никто во всех мирах и царствах не остановит меня. Ты враг мне. И скоро станешь заклятым врагом, чую.

Ул вслушался в сказанное и медленно кивнул. Дотронувшись до карты, он захлопнул капкан. Несвобода надвинулась, повисла камнем на шее. Окутала тело, осложняя движения. И всё же за выбор окончательного приговора по-прежнему отвечал сам Ул. Только так.

— Мне больше не войти в Тосэн, — Ул рассмотрел реку и увидел пелену, сотканную из тумана. — Вон она, граница печати Лоэна.

— Ты понимаешь, какую карту вытянул? — поморщился бывший рэкст.

— Думаю, я способен выяснить это. Постепенно. Будет больно, но, кажется, боль в случае атлов и есть признак правоты. — Ул растянул губы в улыбку, пересилив внезапный, как порыв ветра, ужас. — Вы не сможете убить меня, пока не исчерпана ваша вина. А я не смогу даже ранить вас иначе, как во исполнение приговора.

— Есть приказ королевы о казни атлов, всех до последнего, — напомнил бывший рэкст. Поморщился. — Как ты не перерезал себе горло прямо теперь!

— Королева не является жертвой. В вопросе о казни атлов я сам представляю детей полной крови. Кто знает, вдруг я имею право воззвать к справедливости и довести приговор до исполнения? И вот что беспокоит, — Ул постарался бережно сложить плащ, хотя руки не слушались. — Если оплошаю, останется ли в силе ваша свобода?

— Мы, бесы, в считанные мгновения обучаемся наречиям мира, в который входим, это так же обычно, как дышать всякий раз иным воздухом, — поморщился бывший рэкст. Встал, натянул куртку. Щелчком языка подозвал Алого Пэма. — Но я не понимаю ничего в бреднях деревенского простака… Я зол, но заинтересован. Второй конь в лощине за холмом. Ищи, лови. Если останусь рядом ещё на миг, ничто не помешает мне перегрызть твое цыплячье горло. Даже приговор!

Бес прыжком добрался до своего коня, вторым — взметнулся в седло. Взвизгнул и умчался. Ул собрал карты, накинул плащ и побрел вверх по склону.

Выть хотелось так, что челюсти сводило. Ул, как предрекал ему Лоэн, втянут в чужую игру, непостижимую и огромную. Он не смог выбрать меньшее из зол. Вероятно, атлы всегда принимали на себя ответственность и лезли в гущу… И значит, они ушли, не сдавшись. Они сделали единственный выбор, который полагали верным в то время.

— Мне придется узнать слишком много и слишком быстро, — вслух предрек Ул. — Мама Ула, я смогу вернуться и взглянуть тебе в глаза?

На руках, кажется, горела свежая кровь людей, убитых вечером на переправе. Но что эти смерти, если ты сунулся в худшее из возможного, назвавшись палачом? Ул ещё раз глянул на свои руки, немного дрожащие, без единого пятнышка крови — откуда ей взяться на коже у лучника, отсылающего смерть издали?

— Я сошел с ума, — обреченно выдохнул Ул.

Последний раз оглянулся на стены города Тосэна, окутанного ночью.

Он желал уткнуться маме в плечо — и не мог повидать маму.

Он жаждал всей душой проводить друзей и знать, что с ними все хорошо — и старался даже не думать о них лишний раз, причиняя боль и себе, и им…

Наконец, он нуждался в совете Монза, как никогда прежде — и не мог войти в город, который с недавних пор полагал родным.

Если верить силе печати Лоэна, все это означает, что он сполна получил права на наследство… и всю горечь, неизбежно прилагаемую к этому странному и особенному могуществу — дару атла четвертого царства.

Эпилог. Свет погас

«Я, Ан Тэмон Зан, известный в княжестве Мийро под именем Монз, добровольно и охотно расплачиваюсь с бесом, чье истинное имя неведомо нам обоим, чье прозвище — Багряный. Я желаю оплатить указанному Багряному за ту вину, которую силой и правдой нобской крови вижу на нас, людях: вину за первый построенный людьми зверинец и первую охоту, начатую не ради пропитания, а для забавы. Я сознаю, что своим решением не отменю того, что запах человека для всякого зверя во веки вечные худший, создающий ненависть и страх… Но я искренне верю в легенду пустынь, которая гласит: человек и зверь могут говорить на едином языке и шагать по одним и тем же тропам большого мира.

Всею душою и силою крови я желаю сему бесу однажды примириться с людьми. Как сам я ныне примиряюсь с бременем долга, который оплачу по оговоренной цене и без сожаления.

Наше соглашение скреплено узами долгого общения и обоюдным добровольным согласием, оно нерушимо, покуда жива моя кровь.

Сверх оговоренного я желаю подарить указанному бесу имя, любое из моих на его выбор, сам я бы охотно отдал драгоценное для моей души звучание — Ан. Негоже выходить в новый путь без имени. Негоже, ведь всякая встреча должна начинаться с приветствия и обмена именами, а вовсе не ударами клинков».

ноб Монз, отдавший свое прежнее имя — Ан Тэмон Зан

Было непросто въехать гостем в парадные ворота того самого постоялого двора, памятного по первой встрече со свитой багряного беса…

Ул удерживал на лице фальшивее безразличие, пока его конь гарцевал по улице. Когда пришло время спешиться, сделалось хуже. Душу Ула царапнула подобострастность поклонов и тусклые, фальшивые улыбки слуг. Их суета раздражала всё более, а перед гостем ох как суетились: он при власти, раз его ждет в главном зале сам граф Рэкст.

Ул постарался не споткнуться на знакомом крыльце и отдернул руку, почти готовую погладить след наемничьего ножа — память о ночи, когда пришлось впервые убивать… Как усомниться в неслучайности всех нынешних случайностей, если дорога привела именно сюда?

— Пожалуйте, а вот тута ступёночка, а тута двёрочка, — нелепо приговаривал дородный хозяин заведения, сгибаясь и непрестанно кланяясь.

Толстые губы тряслись, рассыпали горох исковерканных слов. Хозяин гнулся и гнулся, боясь оказаться выше ростом, чем гость Рэкста. Хозяин едва смел глянуть в зал и тем более перешагнуть порог. Он много чего слышал о жутком бесе и сейчас дышал через силу, с привизгом, заранее простившись с жизнью.

Бес сидел у дальней стены, откинувшись и прикрыв глаза. Он скалился в холодной усмешке, и, не глядя, лишь по голосу и шарканью ног, знал о хозяине всё. Иногда бес чуть шевелил ноздрями, уточняя «вкус» главного для себя блюда — страха людского.

— Ты вытянул карту по-настоящему. Я чую себя свободным от любых обязательств, но не от тебя, паразита, — бес приветствовал Ула, не открывая глаз. — Здесь похоронены твои воспоминания, да? А ведь я собирался проводить тех наемников до столицы. Мальчик был… забавный. Я так и не решил, почему позволяю ему жить и не быть игрушкой черного проклинателя. От сомнений и уехал. — Бес зевнул, жестом удалил из зала хозяина постоялого двора. — Тот мальчик, его имя Тан. Летом я учуял его в столице. Занятный букет ненависти ко мне со шлейфом страха, готового перейти при должной обработке даже и в обожание. Противоестественное, так говорят людишки. Они мало знают о своей природе. Так им удобнее.

— Значит, нашёл его, — Ул нащупал спиной стул и сел, не выбирая места.

— Зачем искать, нюх вервра всё еще при мне… Не скрипи зубами, я редко беру в обработку детей. Знаешь ли, люди сами портятся и сами приходят ко мне, — меж век обозначилось зеленоватое свечение зрачков. — Но ты не человек. Я взял тебя в обработку, и в результате испытываю нечто, смутно похожее на страх. Для меня очень новое занятие — быть подсудимым. Для тебя исключительно новое — исполнять приговор. Когда начнём? Предлагаю после ужина. Здесь подают сносную крольчатину.

— Не ягнятину? — переспросил Ул, желая убедиться, что может говорить.

От шепота беса и собственных мыслей делалось жутче с каждым мигом. Двое суток назад Ул сгоряча протянул руку и вцепился в карту. Он верил в своё наитие и подсказку Монза. Он знал, что взваливает на плечи ответственность, но не ведал, как же она тяжела — каждодневная, неснимаемая ноша.

Лихорадочная скачка и бессонница заставили много увидеть иначе. Карта лежит в нагрудном кармане. Минувшие три дня и две ночи полны кошмарных, навязчивых ощущений рыбы, заглотившей наживку вместе с крюком! Рыбы, бьющейся на веревке злого рока. Рыбы, которую рывками подтягивают ближе, ближе, ближе — к моменту разделки и потрошения. Вот и третья ночь растёт, она — последняя…

— Предпочитаю кроликов, — промурлыкал бес, щурясь и с наслаждением рассматривая собеседника с его болью и сомнениями. — Парализованных, живых и способных видеть меня. Как ты сейчас. Увы, люди примитивны! Я заказал кролика, они стали тушить дохлятину с овощами. Тебе сгодится, а я уже погулял и отведал свежатинки. — Багряный улыбнулся особенно гадко, щёлкнул пальцами по горшочку со съестным. — Кушай… палач. С нашей работёнкой надо поддерживать силы. Если тебя вырвет, я решу, что ужин отравлен. Позову потного селянина, спрошу: «Кто готовил?»…

Ул слепо нащупал кувшин и напился, не пробуя переливать морс в кружку: руки дрожали, зубы отстукивали дробь по глиняному горлышку, жидкость со шкурками ягод текла по подбородку, капала на ворот… Морс был красный. Но Ула не вырвало.

— Ты за два дня стал выглядеть старше на год, и это самое малое, — вдруг сказал бес, вроде бы удивляясь своему же наблюдению. — Ты определенно атл. Я вспомнил: они взрослели, когда принимали ответственность. Такие дурные… были. Всегда у них оказывалось короткое до неприличия детство. Атлы — к каждой бездонной бочке с людскими бедами затычки. Так я вроде бы дразнил одного. Давно.

— Поедем прямо теперь, — когда спазм ослаб, Ул смог говорить.

— Зачем? Отсюда куда угодно ехать не близко, — поморщился бес. Убрал с лица гадкую улыбку. — Если ты помрешь по дороге, моя условная свобода кончится. А я намерен оставаться свободным и живым — или свободным и мертвым. Только так. Ешь, тут действительно неплохо готовят.

— Почему вы выбрали это место? — спросил Ул, не надеясь на ответ.

— Выбрал ты, а меня притащило, как на веревке, — оскалился бес. Снова прикрыл глаза и откинулся на стену. — Неумеха. Ни силы своей не знаешь, ни дара. Королева сожрёт тебя и не заметит. Что за гримаса случая: быть приговоренным невесть к чему мальчишкой, чтобы затем снова оказаться на сворке у каменной бабы.

Бес нашарил по скамье, выложил на стол ворох бумаг.

— Я предусмотрителен. Мало ли, куда нас утянет. Не желаю отдавать даже и временно свои земли и средства не в те руки. Ну и коня, конечно же. Пэма я могу доверить только одному мерзавцу, помешанному на лошадях не менее моего. — Глаза распахнулись, полыхнули ядовито-желтым. — Узнаю, что Пэм недоволен уходом… не жить ни мерзавцу, ни его родне до того колена, какое можно учуять вервру.

Рэкст щёлкнул пальцами, и в дверях возник хозяин. Качало его при ходьбе, будто он держится на ногах против природных законов, проткнутый взглядом нелюдя, как копьем.

— Сын, говоришь, у тебя не дурак? Пусть проводит нас. Затем, если понадобится, он доставит в столицу моего коня… или обоих коней и ещё бумаги, вот эти.

— Но…

— Я не лошадь, чтобы выслушивать понукания, — прорычал бес. Прикрыл глаза и добавил тише, пока хозяин заведения сползал по стене, всхлипывая: — Не съем я твоего сына. И другие не тронут. Моего коня даже князь не украдёт, он же не самоубийца.

— Ну и жизнь у вас, — ужаснулся Ул, когда дверь за хозяином закрылась. — И все так вот… подвывают? А если захочется поговорить, что тогда?

— О чем можно говорить с людишками, — покривился Рэкст. — Но иногда, признаю, мне везло подобрать интересных слуг. Сейчас таких двое. Старый и молодой… дурни. Молодой сбежал. Слабак.

Багряный бес мягко встал, потянулся и скатал бумаги в трубку, обернул толстой кожей и завязал лентой. Бес как раз закончил упаковку, когда в дверь постучал, а затем и вошел, совсем молодой парень — сын хозяина, как решил Ул по сходству черт лица.

— Кони заседланы, — выдавил пацан, перемогая страх.

— За труды, — Рэкст бросил на стол несколько крупных золотых монет. Подвинул бумаги. — Отдашь в столице хозяину «Алого льва», хэшу Лофру. Только ему в руки. Лофра не перепутать ни с кем, он толще любой подделки… Передай на словах: я определённо узнаю, если он, исполняя поручение, развернёт дело себе в пользу. И тогда я войду в ворота без приглашения и останусь в его дворе до тех пор, пока там хоть кто-то будет ещё дышать…

Бес отвернулся от стола и сразу оказался возле парадной двери, без звука качнул её и шагнул на крыльцо. Ул побежал следом, злясь на себя и беса: парнишка, сын хозяина заведения, остался стоять белее снега, ну точно — кролик, живой и парализованный. А ведь толковый человек, сам пришёл, по всему видно, хотел выручить отца и весь дом. Наследник… Пробует быть взрослым и брать ответственность, а на плечи валится камнепад непосильного страха.

— Думаете, передаст он ваши слова, и хэш Лофр прямо напугается, — буркнул Ул.

— Думаешь, нет? — прищурился Рэкст. — Он немолод и болен, у его учеников против меня — тонкие шейки и слабые лапки. Даже крепкие людишки знают страх, не за себя, так за других.

— С вами сложно разговаривать, я пытаюсь-пытаюсь, и лучше не становится, — огорчился Ул, забираясь в седло. Он хлопнул усталого коня по шее и нагнулся, чтобы шепнуть ему в ухо: — Прости, из-за меня ты лишился законного отдыха и овса.

— Ты сам едва-едва выбился из людишек, с тобой тоже не о чем говорить, — рассмеялся бес. — Я предложил достойную смерть во имя большого дела, а ты оказался слаб и не принял её. Но я подожду, сколько следует, и вернусь к делу.

Ул сокрушенно вздохнул, разобрал поводья и первым покинул двор. Рэкст пристроился следом, не трогая повод Пэма. Алый конь, кажется, сам знал, чего хочет хозяин. Вскоре позади, на некотором удалении, послышался перебор копыт третьего коня — парень пересилил страх и исполнял порученное дело, следуя за бесом и его попутчиком в ночь, невесть куда.

— За что казнишь меня? — вслух задумался Рэкст. — Ты же нуждаешься в поводе. Нет, какое там! Тебе подавай весомую причину. Смешно.

— Трудно говорить с тем, у кого нет даже имени. Но я стараюсь.

— Лучше бы расстарался и выспросил мое имя у брата. Хотя он не таков, чтобы отдать без выгоды… Зови меня Ан. Мне недавно было подарено такое имя.

— Ан… хорошо. Пока есть время, я рискну попросить вас об одолжении, если возможно. Ан, вы наверняка помните меня, ведь младенцев и прежде устранял Рэкст… то есть палач, — шепнул Ул. — Только вам и ведомо, как я, ещё младенцем, оказался в корзине посреди ледяной реки Тосы? Может, вы вспомните и то, кто были мои родители.

— В корзине в реке, — задумался бес. — Вот, значит, как… Лет двадцать назад знатная ноба продала мне полнокровного ребенка. Сама притащилась, с благодарностью взяла кошель. Золото требовалось для её старшего сына. Младшего она ненавидела и боялась, он не рос и был слишком странный. По запаху мыслей и тону души я в тот раз усомнился, полнокровен ли младенец. Но случай был забавный, и я велел ей бросить корзину в сухой колодец. Думал, мать не сможет, а она смогла… Большой паводок приключился в тех местах лет восемь назад, я помню хорошо, как раз продал земли, ожидая неурожая. Корзину могло вынести в Тосу, на главное течение.

— Разве можно выжить… — начал Ул и осёкся.

— Разве кто-то знает, что можно и что нельзя, когда речь идет об атлах? — едва слышно прошелестел бес. — Тот младенец должен был умереть, я учуял в нем слом, когда мать совершила предательство. Если это был ты, то ты оказался дремуче глуп и не поверил в настоящую природу людей. Похоже на тебя.

— Сколько у вас в запасе похожих гадких историй? — тяжело вздохнул Ул.

— Зависит от того, далеко ли ехать. Если останемся в седлах до утра, я всё же почую в тебе отвращение к багровой твари, дозреешь, — пообещал бес. Помолчал и заговорил с пришипом: — С чего презирать меня? Тем более жалеть! Думай о людишках. Ещё не поздно изменить выбор. Если ты старше этой истории, то можешь доводиться сводным братом Хэйду. Его папаша продал первую свою семью тогдашнему канцлеру и обрёл его доверие. Ребёнок был неполнокровный, но иногда я думаю, что это не важно. Или вот ещё история младенца в корзинке. Да, лет тому семьдесят уже…

Ул прикрыл глаза и стал терпеть шипение, вползающее в уши против воли, гнусное, лживое. Даже и не важно, сколько в сказанном правды и сколько вымысла. То и другое равно устраивает беса, пока раздражает его спутника… Ни раскаяния, ни сожаления, ни иных чувств по отношению к содеянному в бесе нет. Как будто люди не кролики даже, а ещё того менее — песок речной.

— Переправа, — бросив на полуслове очередную гадкую историю, насторожился бес. — Я знаю место. Я здесь… охотился.

Теперь в голосе ощущалось болезненное напряжение.

— Там заросли ивняка, а там камыши, — согласился Ул. — Я впервые увидел вас именно на переправе. Ан, я признаю: вы казались страшным и величественным. Сейчас трудно вспомнить то ощущение… от него ничего не осталось. Монз написал о таких, как вы. Люди идут по жизни, им светят маяки встреч. Умеющие видеть находят учителей и друзей, а слепые вязнут в болоте и всюду ощущают гниль и мерзость. Так образуется у людей совсем разный закон жизни — один во тьме, другой в свете маяков… Ещё Монз написал, что не знает, как вывести из тьмы.

— Монз, Монз… через слово Монз, — как-то совсем беззлобно передразнил бес.

— Если даже он не знает, как быть мне? — Вздохнул Ул. — Я обязан взять ответственность. Это дело младенца полной крови, я сам был таким и имею право судить. И мне же придется исполнить приговор. Очень трудный долг. Пожалуй, снова повзрослею на год.

Ул направил коня к опушке, спешился на ходу и побежал при стремени, пока конь не остановился. Рядом замер, любуясь собою, Алый Пэм. Его седок привстал на стременах, обернулся и долго следил, как приближается поотставший провожатый. Едва парень оказался рядом, бес вцепился в его плечо, навис и зашипел, нудно и долго втолковывая, чем и сколько раз в день кормить драгоценного коня и как беречь в пути. Наконец, содрал со своего пояса кошель и сунул парню за пазуху — на корм и постой Пэма.

Покончив с важным делом, бес спрыгнул в траву и зашагал к лесу, не оглядываясь. Ул отдал пацану повод своего коня, поклонился, прощаясь — и побежал нагонять беса. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть. Умереть во вратах не так и жутко… уж всяко проще, чем жить здесь и сейчас, исполняя непосильное.

В осеннем лесу звуки вязли, как в гнилой болотине. И пахло соответствующе — сыростью, тленом. Деревья постукивали голыми ветками. Поскрипывал, вздыхал и жаловался по-старчески сухостой… Где-то безмерно далеко кашлял простуженный ворон. Или слуху чудилось всё такое, слишком уж годное к угнетающей картине в сером и черном тонах, без проблесков света?

Бес с временным именем Ан шагал впереди. То ли азарт, то ли злость грели алостью кончики его волос.

— Зачем нам идти на то самое место? — глухо уточнил бес.

— Жертва преступления. То есть… я не уверен, — виновато признал Ул. — Но я надеюсь, Ан. Так во всем проявился бы хоть какой-то смысл.

— Придурок. Поживи с мое, прекратишь искать смысл там, где его нет, — проворчал бес. — Палачи существуют, чтобы королевы не пачкали рук, а судьи спали без кошмаров. Но ты возмечтал о справедливости и воздаянии в их высоком смысле, да? Такие глупости и прикончили вашу породу. И ты перевернул карту. Может, теперь вопрос о смысле имеет… смысл?

Бес мягко, без усилия, перемахнул ствол поваленного дерева, в два прыжка ссыпался к воде и замер, широко раздувая ноздри. Сейчас он был особенно похож на зверя: сильного, спокойного хищника, уверенного в себе и своем праве.

— Тут остались тела, — рука беса обрисовала контур. — Не чую, чтобы их пожрали. Костей нет… Занятно. Место тихое, водопои и звериные тропы в стороне. Интерес волчьей стаи я бы взял, даже и весенний, старый. Так, так: вон там стоял ты и пускал сопли от пустой жалости. Что ещё? А ничего.

Бес сел у ручья, нагнулся и зачерпнул воды, плеснул в лицо, напился. Он говорил с холодной издевкой. Дышал ровно… и всё же не знал настоящего покоя — иначе что грело алостью кончики волос, пробегало по ним волнами пламени — растревоженного, метущегося?

Огромный дуб растерял густоту кроны. Пока что часть листвы усохла, но так и не опала. Ул медленно, очень медленно подобрался к необъятном стволу. Положил ладонь на грубую кору и зажмурился от непосильного страха. То, что он вообразил ночью, у реки, просто невозможно! Видение вломилось в полубред то ли кошмаром, то ли навязчивой идеей…

— Выпусти, — попросил Ул, перемогая страх.

Сонное дерево не откликнулось, не дрогнуло даже малой веткой. Ул молчал и не смел попросить повторно. Темный лес стыл и постукивал ветками, отмеряя неровный пульс осенней ночи…

Трещина беззвучно вспорола шкуру дуба, и лишь затем возник стонущий, натужный треск. Огромное дерево задрожало и повернулось, будто скручиваясь — или, вернее, распрямляясь и раскрывая дупло.

Тело старой женщины теперь казалось лишь узором древесины, повторяющим в намеках руки, поворот шеи… А младенец выглядел почти так же, как весной. Хотя — нет: тело вытянулось, сделалось ужасающе худым, кожа обтягивала кости, и пальцы были тонкие, как трава… Волосы выцвели до белизны, и, кажется, чуть светились.

— Наверное, все атлы такие вот придурки, — дрожащими губами улыбнулся Ул и проглотил слезы, ощущая жар сердца и ослепительную, мимолетную улыбку золотого лета… — мы верим в хорошее, даже когда нас предают и убивают. Ждём хотя бы одного подходящего человека на весь несовершенный мир. Значит, я не ошибся… хотя бы в этот раз. Вот ваша казнь, бывший рэкст, а ныне вервр Ан. Берите и растите, больше ведь некому за неё отвечать.

Ул медленно обернулся и посмотрел на беса. Багряный казался мертвенно бледным, его глаза горели сумасшедшей зеленью, его волосы бились на одном ему заметном ветру, переливались искорками алости… Бес не дышал, не двигался и смотрел в одну точку, в центр лба младенца — будто норовил увидеть нутро черепа: жуткого, обтянутого желтоватой кожей.

Ул стряхнул с плеч куртку, осторожно нагнулся, подхватил невесомое тельце, добыл из дупла и укутал. Сам он тоже почти не мог дышать, пока не опустил дитя на кочку.

Лишь затем Ул выпрямился и глубоко вздохнул. Бес стоял все так же неподвижно, вдруг разучившись управлять телом и притворяться безразличным…

— Кто-то ведь должен, — выговорил Ул.

Осталось сделать последнее, худшее. Ул до скрипа сжал зубы, запрещая себе передумать. Да он бы и не смог! Вчерашний бредовый кошмар желал исполниться в точности, потому что он был приговором в этом деле — осмысленным и, вероятно, справедливым.

Палач не свободен хотя бы в одном: он не дарует виновным прощение. Он исполняет наказание. Сейчас Клог хэш Ул стал воистину рабом своей карты — карты палача. Он сполна осознал суть приговора и его верность. Он накопил в себе новое, прежде неведомое: мучительную, навязанную картой обязанность исполнить приговор. Хотя это — невозможно! Рука не поднимется. Лучше смерть!

Но такова цена взятого на себя бремени. Тело знает. Душа знает. Сейчас они — едины, и сознание не умеет воспротивиться долгу. Вот тело проснулось и, совсем как однажды, безмерно давно, в золотое лето, скользнуло, втиснулось с зазор между мгновениями — такое стремительное в рывке, что время замерло! Мгновения стали готовы, кажется, даже течь вспять… тело огибало время и миновало пространство, и даже багряный бес ничего не замечал. Не замечал и потому — не мог отстраниться!

Вытянутая рука палача достала приговоренного. Ладонь с растопыренными пальцами сразу, всей поверхностью, ощутила лицо вервра. Кончики пальцев острыми иглами надавили, смяли, впились — и испуганно отстранились…

Всё.

Приговор вынесен и исполнен. Несвобода покидает тело и душу палача… Ужас вломился в пробуждённое сознание. Ул отшатнулся, охнув. Спина впечаталась в кору дуба, проследила древесную судорогу, навсегда закрывающую опустевшее дупло.

Ночь. Тьма. Лес дрожит каждым листком под рёвом раненного беса…

Багряный — а его голова сделалась яростным факелом алости — рычит и воет, и медленно, ужасающе медленно сползает на колени…

Ул судорожно вдохнул и закашлялся. Он слышал рев беса и свой бешеный пульс, два равно громких и жутких звука. Он снова жил в потоке времени. Его достала и пронзила боль. Жестокая судорога сковала отнявшуюся правую руку. Ул сглотнул тошноту, поддел левой рукой свою же окровавленную правую ладонь, не способную двигаться.

Худшее впечатывалось в память, как впивается в кожу и плоть разбитое стекло — на разрыв и до неизбежного, неудалимого шрама. Намертво! С болью. Теперь это будет с Клогом хэш Улом, наследником атлов, всегда: разинутый рот беса, залитое кровью ослепшее лицо, полыхающие алостью волосы… Сейчас в вервре осталось совсем мало человекоподобия. И это обнадеживало. У людей глаза не отрастают заново. У вервров — наверняка иначе…

— Ублюдок, — прошипел бес, вернув себе рассудок. — Я недооценил тебя. Ты и решился, и успел.

— Ваш приговор. Прошу выслушать, вервр Ан, — сухим горлом прохрипел Ул. — Вот девочка. Ей теперь год. Я не знаю имени, но её брат Тан, пока шел в столицу, звался женским именем, которое я ему дал. И теперь это имя я передаю девочке — Ана. Опека в семьях нобов прекращается в восемнадцать. Вы будете оберегать Ану. Вы не вправе передать опеку кому-либо. Через семнадцать лет, никак не позднее, вы обязаны рассказать Ане, с чего всё началось. За ней решение, простить вас окончательно или… — Ул смолк, ужаснувшись того, что может поджидать его самого через семнадцать лет. Потребовалось время, чтобы проглотить ком ледяного ужаса. — Я думал о тьме и маяках встреч. Вы не умели видеть людей. Может, вам важно перестать смотреть на них… со стороны? Теперь у вас нет титула, власти, глаз и права называться бесом. Зато есть обуза, и отказаться вы не в силах. Это я дал вам, как палач. Что я могу как атл, а не палач? Я бы посоветовал добраться до села близ дороги, по ту сторону от переправы. Дом на отшибе, слева в полях, совсем старый. Лачуга. Вы прежний никогда бы туда не пошли… Но это хорошее начало для нового пути для вас, я чую. И мне пора в путь. То старое дело королевы и атлов. Я намерен в нем разобраться. Это теперь не право и не наследство. Это теперь мой долг.

Ул говорил всё тише. Он сползал по стволу и ощущал, как на мир надвигается непроглядный мрак. Будто это его глаза выколоты, будто для него погас свет… надолго. А то и навсегда.

Когда сознание вернулось, лес был пуст.

Могильной плитой давили и тьма ночная, и вина за содеянное. Душа трепетала и вздрагивала от озноба. Она была вроде и в теле, а вроде и чуть в стороне. Она болела так, как никогда прежде. Болела и знала: листком, истрепанным и иссохшим по осени, ей суждено оторваться от родного, безмерно дорогого мира.

Спешат в столицу друзья — и им не помочь.

Сидит у окна мама, плачет. И ее не утешить.

Монз вздыхает о чем-то, хочет передать важное — но его совет останется невыслушанным.

Высохшее тельце младенца тряпичной куклой болтается в лапище беса, который, может статься, никогда не держал живых детей — и в это тоже отныне не вмешаться…

Ул заставил себя подняться на ноги.

Он сделал первый шаг, пошатнулся, оперся о ствол дуба. Ул отдышался и сделал ещё шаг. Над лесом засвистел ветер, наотмашь ударил по кронам, принялся обдирать остатки листвы, вышелушивать цвет из осени.

Коротко рявкнул гром — неурочный, неуместный в преддверии зимы. Одна-единственная тощая молния прочертила небо морщинкой усталости.

Ул протиснулся в потрескивающую, синеватую щель, оторвался от родного мира — и позволил чужой воле направлять себя дальше, в неизвестность.

Ул уносил с собой то ли надежду, то ли бремя. Может, бес и сказал это с презрением, но, тем не менее, прозвучало вполне точно: Ул, наследник атлов, не знал ни своей силы, ни слабости… и всё же он шёл по пути. Он должен был идти — и шёл.

Словарь

Альв — бессмерть второго царства, «зеленый бес», чей дар связан с миром растений.

Бес — также именуется бессмертью, нелюдем. Подобных существ, если верить слухам и небылицам, в мире несколько. На виду и присутствует во всех летописях лишь один бес, багряный Рэкст. Говорят, багряным прозван за кровожадность. Но некоторые алые нобы отмечают, что по их мнению дар багряного схож в чем-то с их кровным даром: он тоже боец. У Рэкста много владений и титулов в мире людей. В последние сто лет до начала этой истории он особенно часто бывал замечен в своем дворце в городе Эйнэ, столице княжества Мийро. Там его титул — граф, его дворец и прочие владения определяются, как «земли графа Гост». Рэкст бессмертен, по крайней мере никто и никогда не видел изменений в его внешности, которые можно назвать старением: все портреты Рэкста, любой древности, показывают подобие человека лет тридцати.

Бой чести — едва ли не главная и определяющая особенность крови алых. Доподлинно известно, что, вызвав противника на бой чести и сознавая ту правду, которую этот бой взвешивает, как полную — алый непобедим. Конечно, это легендарное определение для некой абсолютной силы крови. Далеко не всякий алый ноб готов рисковать жизнью ради некой «правды». Навык боя, возраст, сила и опыт тоже имеют значение. Однако бой чести позволяет однозначно определить алого ноба и выявить голубую кровь этой ветви у любого безродного. Бой чести не обязательно приводит к смерти одного из противников, но кровь проливается всегда. Стоит добавить, что вдохновение боя делает алых нобов с сильной кровью очень похожими на беса Рэкста в одном: их волосы слегка светятся на кончиках. В бою чести они могут вспыхивать очень ярко — и тогда зрителям кажется, что алые горят. Это умение гореть правдой и определило выбор цвета для такого кровного дара.

Вервр — бессмерть третьего царства, близко родственен животному миру.

Голубая кровь — общее название для представителей «кровной» знати, тех, кто являются потомками семей, обладавших прежде или обладающих теперь особым даром: алым, синим, золотым или белым. Эти четыре цвета определяют особенности кровных даров и ветви геральдики. Если очень коротко и упрощенно определить дары крови, то алый выделяет воинов, белый — лекарей, золотой — умеющих читать в душах, синий — хранителей знания.

Горгл — бессмерть первого царства, «каменный бес».

Ноб — представитель семьи, чья голубая кровь когда-то ярко себя проявила и была отмечена гербом, а после наследовалась непрерывно прямыми потомками. Считается, что цвет герба и сам дар в поколениях остаются неизменными. Хотя это, по мнению осведомленных людей, не вполне точно. Тем более сомнительно утверждение о сохранении в том или ином роду силы крови и дара у любого наследника, независимо от его личных качеств. Древние летописи утверждают, что голубая кровь не принадлежит гербу и не наследуется только по праву рождения. Однако вслух подобное говорить не принято.

Птицы и цветы обязательны в гербах белой ветви, где много целителей. Мечи и стяги отражают особенности алой ветви, дающей наследникам способности, полезные в бою. Синяя ветвь с пером и лозой в гербах отмечает хранителей знаний и еще часто — неплохих канцлеров и градоправителей. Самая малочисленная и загадочная ветвь, золотая, имеет в гербах сердце и арку врат, отмечающие дар видеть незримое и порой творить волшебство.

Content

Перевернутая карта палача
Оксана Демченко

Бес. Город у моря

Глава 1. Сумерки накануне весны

Бес. Город у реки

Глава 2. Золотое лето

Бес. Постоялый двор у леса

Глава 3. Серебряная весна

Бес. Замок у водораздела

Глава 4. Багряный всадник

Бес. Снова замок у водораздела

Глава 5. Мир, утративший цвет

Бес. Столица вдовствующего князя

Глава 6. Память алого атла

Бес. Постоялый двор у реки

Глава 7. Две стороны черного

Эпилог. Свет погас

Словарь