Что там, за линией фронта?

ОБ АВТОРЕ

Фото 1943 г.

В течение ряда лет писатель Георгий Осипов ведет поиск неизвестных героев Великой Отечественной войны, главным образом тех, кто сражался за линией фронта в глухом вражеском тылу, чьи имена долго хранились в тайне. С некоторыми из них судьба свела его в первые дни военного лихолетья, когда он, тогда молодой журналист «Комсомольской правды», по решению ЦК ВЛКСМ был мобилизован на службу в советскую разведку. Одних из однополчан — персонажей его книги сохранила изменчивая фронтовая судьба, другие пали смертью храбрых, как безымянные герои незримого фронта.

Тернист творческий путь писателя-документалиста. Специальные архивные разыскания, нелегкий поиск участников и свидетелей тех тревожных и героических событий требуют огромного напряжения моральных и физических сил. Зато каждый его поиск открывает новые, доселе неизвестные имена патриотов, сражавшихся за линией фронтов и нередко ценой собственной жизни приближавших нашу победу.

Георгий Осипов прошел большую жизненную школу: юнга на судах Черноморского пароходства, рабочий судостроительного завода, комсомольский помполит политотдела МТС, корреспондент и обозреватель центральных газет. Уже 35 лет он сотрудничает в «Известиях». Его литературные пути-дороги прошли через всю страну, пересекли границы многих зарубежных государств. Его перу в равной степени доступны внутренняя и зарубежная тематика, разносторонность жанров: героический очерк и документальная повесть, острый фельетон и хлесткий памфлет, киносценарий и контрпропагандистская статья.

В разные годы вышли в свет его книги: «Пламя гнева», «Свежий ветер», «Город в море», «В дальней разведке», «Товарищ Т.», сатирические сборники «Вверх ногами», «Без пяти двенадцать», «Сто женщин и один мужчина», «Конец «Кобры», «Тень Лоуренса» и другие.

Настоящая книга состоит из трех частей. Первая и вторая посвящены героям незримого фронта, третья — людям, совершившим подвиг в разное время и в разных сложных жизненных ситуациях.

Произведения писателя всегда отличают глубокое знание предмета, конкретность, ясность и простота изложения. Он стремится раскрыть еще неизвестные страницы минувшей войны, рассказать о необыкновенных судьбах.

В приветствии писателю по случаю его юбилея Секретариат правления Союза писателей СССР отмечал:

«…Ваши книги и очерки о рабочем классе, героях революции и гражданской войны, сатирические произведения известны широкому кругу читателей. Ваши международные памфлеты и фельетоны, публикуемые в советской и зарубежной прогрессивной прессе, разоблачают наших идеологических противников, врагов международной разрядки. Предпринятый Вами в последние годы поиск неизвестных героев Великой Отечественной войны играет немалую роль в патриотическом воспитании молодежи».

Литературная и общественная деятельность писателя, его вклад в военно-патриотическое воспитание молодежи отмечены почетными наградами ЦК ВЛКСМ, Советского комитета ветеранов войны, Союза писателей, Союза кинематографистов и КГБ СССР.

Иван Стаднюк

У САМОГО ЛОГОВА

…Родина-мать, жизнь кладем за тебя! Цвети, родная наша!

Павел Незымаев.

7 ноября 1942 года.

ДОНЕСЕНИЕ ИЗ СОРОК ВТОРОГО

Накануне 35-летия Победы у меня дома раздался телефонный звонок, и я услышал знакомый голос:

— С наступающим праздником, дружище! Приходи вечерком. Вспомним лихие военные годы, боевых друзей, сражавшихся за линией фронта. Тех, кто жив и кто остался там навсегда. Заодно покажу любопытный документ. Только сейчас извлек из архива.

Этот голос нельзя было не узнать. Говорил мой соратник, бывший боевой комсорг нашей части специального назначения Анатолий Торицин. С ним свела нас судьба в трагическую осень 1941 года, когда враг осадил столицу, тщетно надеясь поставить победную точку в блицкриге. После разгрома фашистов под Москвой Торицин был переведен в Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования.

Именно сюда стекались сведения о боевых действиях партизанских отрядов, диверсионно-подрывных групп и подпольных организаций в тылу врага. Там, где не было радиосвязи, их доставляли из-за линии фронта связники-спецкурьеры, пилоты, летавшие в партизанские края. Иные донесения, посланные с оказией, проходили длинный кружной путь, прежде чем попасть в Москву.

После расшифровки они докладывались Ставке Верховного Главнокомандования или непосредственно в штабы фронтов. Некоторые из них с изъятием подлинных имен вожаков подполья и партизанских командиров передавались для опубликования в Советское информбюро. Вся информация о молодых патриотах подполья на оккупированной территории концентрировалась и обобщалась в ЦК ВЛКСМ и Центральном штабе партизанского движения.

Нелегко было работникам Центрального штаба, руководимого Климентом Ефремовичем Ворошиловым и Пантелеймоном Кондратьевичем Пономаренко, пробиться в глубокие тылы противника, чтобы совместно с подпольными обкомами, окружкомами и райкомами партии поднимать народ на смертельную борьбу с ненавистными захватчиками. Однако ни вражьи кордоны, ни засады абвера, гестапо, полевой полиции не в силах были сорвать живую связь Центра с партизанскими отрядами и партийно-комсомольским подпольем. Лесные дали Смоленщины, Брянщины, Орловщины, Белоруссии, села, станицы и хутора Украины и Северного Кавказа, молдавские Кодры, болотные топи Прибалтики и северо-запада России, катакомбы Одессы и Крыма — таковы были маршруты оперативных работников Центрального штаба в тылу противника.

Разумеется, я был рад вновь встретиться с товарищем боевой комсомольской юности, с человеком, посвященным во многие тайны минувшей войны.

— Знаешь ли ты что-либо о докторе Незымаеве? — неожиданно спросил Торицин, едва я переступил порог его квартиры.

Я ответил, что имя это слышу впервые.

— Впрочем, я так и думал. Имя Павла Гавриловича Незымаева известно разве только на Брянщине. И то, к сожалению, не всем. Надо, чтобы о подвиге этого выдающегося человека и патриота узнала вся страна. «Кто вы, доктор Незымаев?» — этот вопрос не раз задавали ему и друзья, и враги. Но никто до поры до времени не знал, кому служит этот загадочный человек — вермахту и оккупационным властям или своей Родине и советским людям. Для начала, — добавил Торицин, — прочти этот документ.

Анатолий Васильевич достал из папки две с половиной странички, уже пожелтевшие от времени.

Я углубился в чтение. Донесение из Брянских лесов в Центр гласило, что в рабочем поселке Комаричи действует тайная организация, которая руководит сопротивлением «новому порядку»; она распространяет листовки, совершает диверсии, держит в страхе гитлеровских наймитов из местного «самоуправления», укрывает раненых советских воинов и имеет хорошо налаженную связь с партизанами.

Далее в донесении утверждалось, что подпольная молодежная организация, возглавляемая главным врачом Комаричской райбольницы П. Г. Незымаевым, свою антифашистскую деятельность контактирует с офицерами… карательной полицейской бригады. Назывались имена некоторых из них.

Антифашисты и каратели в «одной упряжке»? Это не укладывалось в сознании, требовало тщательной расшифровки сообщения из опаленного войной 1942 года.

— Брянский лес таит в себе еще немало неразгаданных историками и писателями тайн, — сказал на прощанье Анатолий Васильевич. — Советую съездить на берега Десны, Навли, Неруссы и Болвы, разыскать оставшихся в живых партизан и подпольщиков, чтобы с их помощью восстановить еще неизвестные эпизоды смертельной схватки с врагом на брянской земле…

Я послал запрос в партархив Брянского обкома КПСС, Комаричский райком партии, перечитал сотни страниц опубликованных и неопубликованных трудов о брянских подпольщиках и партизанах, свидетельства очевидцев.

Да, все так. Комаричская больница в 1941—1942 годах была центром комсомольского подполья, его боевым штабом и явочной квартирой. Именно там, в подвальной кладовой, у завхоза Александра Ильича Енюкова, Незымаев встречался с единомышленниками, разрабатывал с ними и некоторыми чинами полиции планы подрывной работы и акты возмездия против германских властей.

Документы убеждали, звали к дальнейшим поискам. Я решил идти по следам архивов, выехать на места, чтобы разыскать тех участников подполья, которых сохранила судьба, родных павших, живых свидетелей героической эпопеи. Так сложился документальный рассказ о докторе Незымаеве и незымаевцах, приоткрылась еще одна неизвестная страница героической борьбы комсомола в логове врага.

…Ранняя осень 1941 года. Гитлеровцы в Смоленске, Брянске, Орле, под Ленинградом и Тулой. Их танковая армада неумолимо движется к Москве. И вот они здесь, в поселке, затерянном среди могучих лесов и непроходимых дорог. А как ясно и просто все было еще вчера!

Он помнил себя учеником начальной школы в веселом и уютном селе Радогощь, раскинувшемся на опушке леса. Любимые учителя, сердечные и озорные друзья-одноклассники. Книги. Экзамены. Походы в леса, рыбалка у тихой речки, вылазки в ночное. Чтобы дети могли продолжить образование хотя бы в семилетке, Незымаевы в середине двадцатых годов перебрались в райцентр Комаричи, прихватив с собой нехитрый скарб и домашнюю скотину. Купили небольшой деревянный дом на Привокзальной улице близ станции. Первым закончил железнодорожную неполную среднюю школу старший сын Павел.

В дружной семье Незымаевых — пятеро детей: сестра и четыре брата. Отец Гавриил Иванович, красногвардеец, а в мирные годы скромный счетовод райпо, экономил во всем, добиваясь, чтобы в его семье хоть один из сыновей получил высшее образование. Мать Анна Ивановна мечтала о том, чтобы сын стал доктором. Не было предела их радости, когда Павел в самый канун войны сообщил телеграммой из Смоленска, что сдает последние экзамены и приедет домой с дипломом врача. Радовались и односельчане. Это был «свой» доктор, здешний уроженец.

Радогощь, Комаричи, Смоленск… Это были трудные, но мирные и по-юношески безмятежные годы. Ни нужда, ни постоянные нехватки одежды и питания не делали незымаевских детей униженными. В семье всегда присутствовали большие и малые праздники. Отелилась корова — радость! Отец привез из Брянска книжки, игрушки, сладости — ликование! Делились гостинцами с соседскими детьми, с сиротами. Изба Незымаевых в Радогощи, а потом и дом в Комаричах собирали мальчишек и девчонок со всех окрестных улиц. По воскресным дням отец играл на гармони, вспоминал яркие эпизоды из гражданской войны, когда он служил в Красной гвардии и народной милиции. Гавриил Иванович любил шутки, розыгрыши, заставлял детей декламировать стихи, пел с ними «Стеньку Разина», «Дубинушку», «Орленка». А когда школьники надели красные галстуки, из окон дома вырывалась на улицу задорная пионерская «Взвейтесь кострами, синие ночи»…

Мать Анна Ивановна вызывала уважение и признательность своей всепокоряющей добротой и трудолюбием, а когда нужно, и строгостью, умением найти ключ к сердцам своих и чужих детей. Оставалось только удивляться, как в семье из семи человек, где только отец получал зарплату, все были накормлены и одеты. Чужая боль была и ее болью. Нередко занимая у родственников куль муки или мешок картошки, она делилась с теми, кого постигла беда: болезнь или смерть близких, пожар или падеж скотины.

Цену хлеба в семье знал каждый. Сначала Павел, а затем остальные дети с раннего возраста приучались к работе на колхозном поле, уходу за животными, ходили на заготовку сена и дров, снимали урожай в саду и огороде, собирали лекарственные травы. Жизнь сельского района с его успехами или неудачами близко принималась всеми членами семьи. В доме, несмотря на скудость средств, выписывались любимая всеми «Крестьянская газета», пионерская «Дружные ребята», журналы «Колхозник» и «Вокруг света». Никто не чувствовал себя отрешенным от судеб страны, вступившей в первые пятилетки, от событий в мире.

Частыми гостями Незымаевых были директор школы Борис Иванович Шевцов, молоденькие учительницы Татьяна Сергеевна Артемова и Мария Павловна Гудкова. Именно они привили Павлику любовь к книгам и живой природе, научили сострадать больным и слабым.

В поселке сложилась своя интеллигенция: учителя, агрономы, врачи, инженеры. В далекой глубинке, где не везде были радио, кино и электрический свет, люди много читали, чутко следили за биением пульса жизни огромной страны.

Нередко Павел, если его не отправляли спать, прислушивался к вечерним беседам отца с директором школы. У них допоздна не умолкали разговоры о злодейском убийстве Сакко и Ванцетти, бесчинствах фашистских молодчиков Муссолини, напавших на беззащитную Эфиопию, о волнениях в Китае, о «крестовом походе» против СССР, который грозил развернуть Чемберлен, и о многом другом. Иностранные имена и названия были не всегда понятны и даже загадочны для Павла, но он старался найти им объяснение в газетах, журналах, книгах.

Позже он будет не раз возвращаться к воспоминаниям юности, когда впервые услышал малопонятное слово «фашист».

Придет время, когда он увидит фашизм воочию в родном поселке: облавы, грабежи, расстрелы и виселицы, столкнется со зверьми в человеческом облике, пытавшимися огнем и мечом вытравить из сознания земляков все исконно русское, советское.

Студенческие годы провел он в Смоленске, в славном своими традициями медицинском институте. Его, комсомольского секретаря, перед выпуском приняли кандидатом в члены партии. Интересные были годы — шумные студенческие вечера, скромные свадьбы в общежитии, военно-спортивные игры и походы, прыжки с парашютом.

Еще обучаясь на рабфаке, а потом в институте, Павел увлекался историей. Этому способствовали не только книги, лекции, посещение музеев, но и само пребывание в городе русской доблести на живописных холмах у Днепра. Легендарная смоленская крепостная стена с гордыми силуэтами сторожевых башен, сооруженная во времена Бориса Годунова, представала как щит государства Российского на западных рубежах. Каждый памятник, каждый камень Смоленска взывали к героическому подвигу, напоминали о кровавых битвах с иноземными захватчиками. Незымаев хорошо знал многие эпизоды из Грюнвальдской битвы 1410 года, когда польско-литовско-русская армия разгромила войска Тевтонского ордена, а смоленские полки в конечном счете решили исход сражения и помогли отстоять независимость поляков и литовцев. Особенно волновали его рассказы о событиях 1812 года, связанные с нашествием на Смоленск двухсоттысячной армии Наполеона. В боях с отрядами Скалона, Раевского, Дохтурова и других русских военачальников французы оставили у стен горящего и разграбленного города тысячи трупов, были нещадно биты и потрепаны перед решающим сражением на Бородинском поле. Летом 1812 года Наполеон привел из Европы 610 тысяч человек, а поздней осенью на обратном пути из Москвы в Смоленск вошло около 40 тысяч оборванных, голодных и замерзших французов. Здесь им был отрезан последний путь к отступлению.

В свой дневник рабфаковец Незымаев еще в 1934 году занес знаменитые слова фельдмаршала М. И. Кутузова, обращенные в августе 1812 года к защитникам Смоленска:

«Достойные смоленские жители, любезные соотечественники! С живейшим восторгом извещаюсь я отовсюду о беспримерных опытах в верности и преданности вашей к любезнейшему Отечеству. В самых лютейших бедствиях своих показываете вы непоколебимость своего духа… Враг мог разрушить стены ваши, обратить в развалины и пепел имущество, наложить на вас тяжелые оковы, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших. Таковы Россияне…»

В семье с интересом слушали рассказы Павла о славном смоленском воеводе М. Б. Шеине, поднявшем народ на оборону Смоленска от интервентов, о смолянах-декабристах — Якушкине, Каховском. Смоляне гордятся тем, что их город дал Родине великого композитора Михаила Глинку и поэта-декабриста Федора Глинку, адмирала П. С. Нахимова, прославленного путешественника Н. М. Пржевальского, одного из первых русских летчиков М. Н. Ефимова, многих выдающихся военачальников, ученых и писателей.

Там родина Н. В. Крыленко, назначенного В. И. Лениным 9 ноября 1917 года Верховным главнокомандующим, и маршала М. Н. Тухачевского. Смоляне-поэты Михаил Исаковский, Александр Твардовский, Николай Рыленков были частыми гостями в вузах города. И каждый из них оставил свой след в сердце Павла Незымаева.

В одном из писем к матери Павел писал:

«Радость встреч с интересными людьми, гордость за успехи страны, за наших стахановцев, летчиков и полярников, комсомольское братство затмевают трудности студенческого бытия (ночная разгрузка вагонов, работа санитаром, покраска крыш домовладельцам и другие заботы о заработке во внеучебные часы). Все свои «доходы», в том числе стипендию, денежные переводы и посылки от родных, вносим в общий котел. Сами убираем общежитие, стираем. Даже волосы стрижем друг другу, чтобы сократить текущие расходы; студенческий коллектив — это сила. Одним словом, живем — не тужим».

Павел огорчился, когда узнал, что родители, стараясь помочь сыну, продали корову.

Настало время выводить в люди и младших сыновей. Михаил устроился рабочим котельной в Брянске и намеревался поступить в военно-авиационное техническое училище. Средний брат, Акиндин, уехал к родственникам на завод в Мариуполь. Младший — Владимир после окончания девятого класса отправился в железнодорожные мастерские в Витебск, чтобы получить профессию и затем продолжить учебу в военном училище. Всех их надо было перед отъездом одеть и обуть. Невестой стала и сестра Павла Надежда.

Обстановка в мире все больше накалялась. Набирал силу фашизм в Германии. Милитаристская Япония провоцировала конфликты на границах Советского Союза. В Испании франкисты подняли фашистский мятеж.

В письме к сестре Павел писал:

«…Трудности учебы, практику в пораженных инфекционными заболеваниями отдельных селах Смоленской и Тамбовской областей преодолеваем сравнительно легко. Быт тоже налаживается. Купил новые брюки, ботинки с калошами, сорочку. Одно волнует — гражданская война в Испании. Всюду об этом только и говорят. К нам привезли группу испанских детей — сирот. От смоленских медиков уже поступают заявления с просьбой направить их в интернациональные бригады, но отбирают единицы, и только хирургов со знанием иностранных языков. Как комсорг курса, я предложил отчислять часть стипендий и заработков студентов и преподавателей в фонд помощи республиканской Испании. Фашизм — это страшно! Некоторые студенты решили засесть за испанский язык. Я упорно занялся немецким, его мне одолеть легче. Как-никак получал в школе за него пятерки…»

В осенние ночи первого года вражеской оккупации перед Павлом, словно на киноленте, возникали картины детства и юности. Хотелось вспоминать только хорошее, светлое. Но куда денешься от мрака неизвестности, от этих грязно-зеленых мундиров, от сверлящих глаз предателей-полицаев, слез матерей, жен и невест, уже потерявших родных и близких? Война разметала и семью Незымаевых. На разных фронтах сражались братья — Акиндин, Владимир, Михаил. Не было вестей ни от них, ни от любимой девушки Лели, эвакуированной в самый последний момент. Она уговаривала Павла уехать на восток или вдвоем идти к партизанам. Разлука была печальной, тяжкой для обоих.

Незымаев был студентом «огненного выпуска». Смоленск уже пылал, когда в сквере, у полуразрушенного и горящего здания мединститута, его ректор Василий Абрамович Батанов выдавал выпускникам 1941 года временные удостоверения. Павел был среди тех, кого горвоенкомат не успел направить в действующую армию. В ожидании мобилизации они сооружали на улицах и площадях баррикады, устанавливали надолбы, валили лес в пригородах, чтобы танки не прошли. Ночью укрывались от бомбежек и артобстрела в проемах крепостных стен, в наспех вырытых щелях и даже в старинных кладбищенских склепах.

Время исчислялось часами. Танковые клинья врага уже нацелились на Ярцево и Ельню, сжимая кольцо окружения вокруг Смоленска. 16-я армия генерала М. Ф. Лукина самоотверженно отражала атаки. Фашисты потеряли в этих боях почти четверть состава группы армии «Центр» — 250 тысяч солдат и офицеров. Но чтобы двинуться на Москву, Гитлер должен был переступить Смоленск, не считаясь ни с какими потерями. Об этих потерях вермахта его фельдмаршалы и генералы будут сокрушаться позже, в декабре, когда под Москвой их армии покатятся вспять.

15 июля 1941 года с трех направлений в Смоленск ворвались фашисты. Бои шли за каждую улицу и каждый дом. Вместе с воинами храбро сражалась ополченческая дивизия полковника П. Ф. Малышева.

Учитывая критическое положение, по приказу командования были взорваны мосты через Днепр. Для отхода осталась единственная Соловьева переправа.

Вместе с арьергардными частями Красной Армии и беженцами уходили за Днепр и выпускники-медики. Накануне им выдали малокалиберные винтовки и учебные пистолеты, противогазы и санитарные пакеты, взятые со склада военной кафедры. Соловьева переправа, где в ходе боев полегли отборные части противника, стала сущим адом. Над мирными беженцами на бреющем полете нависали тучи «юнкерсов» и «хейнкелей». Они расстреливали женщин, стариков и детей. Выпускники мединститута чем могли помогали раненым. Не хватало медикаментов, перевязочных средств, транспорта. За рекой горели леса и посевы. Черный дым окутывал поля и дороги отступления.

Павел еще при распределении получил назначение в райбольницу в родной поселок Комаричи и держал путь к линии Брянск — Киев. Его близкий товарищ и сокурсник Борис Аронов вел небольшую группу в город Стародуб, где должен был возглавить санитарную службу ПВО. В армейские части влились парторг их потока Дмитрий Янчевский, выпускники Григорий Иванов, Павел Буденков, Степан Сергеенков, Корней Чижиков, Исаак Фрадкин, Леонид Пастухов, Сергей Глебов, Николай Сенькин… К партизанам в леса подались Николай Мешков, Александр Кузьминский и еще несколько молодых медиков[1].

Из воспоминаний Корнея Степановича Чижикова, заместителя главного врача санатория «Нагорное» Калужской области.

— С Павлом Гавриловичем Незымаевым мы сблизились в период летних каникул 1938 года, когда работали на ликвидации эпидемии в Кондольском районе Тамбовской (ныне Пензенской) области. В том году область поразила засуха: пересохли реки, водоемы, засохли травы, плодовые деревья, погибал урожай. Все это способствовало вспышке брюшного тифа и дизентерии. Еще в облздраве нам сказали: «Работа будет не из легких. Надо во что бы то ни стало приостановить распространение инфекционных заболеваний, особенно среди детей». Первое, что мы сделали, объехали ряд сел и деревень и вместе с председателями сельских Советов, колхозов и директорами совхозов составили предварительный план работы. Я впал в панику от большого числа больных, но Павел был хладнокровен и неутомим. Из района нам прислали противоинфекционные средства, медикаменты.

Колодцы заполнялись только по утрам, и люди торопились запастись водой. В каждом населенном пункте мы собирали народ и объясняли опасность употребления некипяченой воды, учили людей обработке овощей и фруктов. Часто приходилось работать и по ночам, так как жара была невыносимой.

Из-за нехватки мест в больницах мы обслуживали больных на дому, переходя из одного населенного пункта в другой, делали инъекции и выдавали лекарства. К этому делу привлекли фельдшеров медпунктов и школьников старших классов. Два месяца мы не знали отдыха и покоя, зато наметился серьезный перелом. Повторные обходы каждого дома в близких деревнях и отдаленных населенных пунктах, уроки гигиены и неустанная санитарная обработка привели к тому, что в районе не было ни одного смертного исхода.

Однажды я сгоряча сказал Павлу: «Хороши каникулы, еле ноги тянем, а впереди зачеты, экзамены, ремонт общежитий». Павел с укоризной ответил: «В наше время нытье — дурной советчик. В мире идет проба сил. Ось Рим — Берлин — Токио не миф. Свидетельство этому фашистский разгул, война в Испании, кровавые бои у озера Хасан. Если бы туда брали студентов, я стал бы добровольцем. Как хотелось подражать летчику Анатолию Серову, который в единоборстве со многими фашистскими самолетами выходил победителем. Но мы — будущие военные врачи, и наш долг — готовить себя к более тяжким испытаниям, скорее всего на полях сражений. А сейчас — снова за учебу. Наука — не прорубь, если окунулся, не кричи, что холодно…»

Время нашего пребывания в Кондольском районе подходило к концу. В клубе, заполненном до отказа, Павел организовал концерт сельской самодеятельности и исполнил роль конферансье. Его встретили дружными аплодисментами — теперь каждая колхозная семья знала самоотверженного студента-медика, победителя эпидемии.

В конце августа мы выехали в Тамбовский облздрав и тут же отправились домой. Поезд к Смоленску подходил, когда день клонился к закату. В воздухе пахло озоном, только что прошел летний дождик. На перроне нас встретила любимая девушка Павла. Чувствовалось, каким счастьем были наполнены их сердца, еще не предвещавшие беды и горькой разлуки…

Из письма Ивана Дмитриевича Скалкина, хирурга, председателя врачебно-экспертной комиссии в Навле.

«…Ушли безвозвратно годы. Забылись многие эпизоды студенческой и военной юности, но облик Павла Незымаева и поныне не померк в памяти. В нем сочетались, казалось бы, противоположные черты: твердость характера, суровая принципиальность и редкая доброта, щедрость души, готовность отдать всего себя общему делу.

Павел и внешне был красив. Выше среднего роста, синеглазый и златокудрый, подтянутый, общительный, он был любимцем студентов. Ему претила всякая рисовка, чувство превосходства над другими. Незымаев не терпел хамства, пошлости, особенно в отношении женщин.

Избранный комсоргом курса, где насчитывалось 400 учащихся, он требовал честного отношения к учебе и общественным поручениям. Его трудолюбие, точность и обязательность служили примером. Кто знает, на какие высоты науки вознес бы талант этого незаурядного человека, если б не внезапная война…»

Из письма Григория Ивановича Иванова из Риги, полковника медицинской службы.

«…Пять лет я был сокурсником Павла Незымаева в одной группе. Порой обитали в одной комнате общежития, где стояло восемь коек. Жили по-спартански, как солдаты. Контингент студентов был совсем иной, чем в наши дни. В вуз пришли рабочие от станка, трактористы, текстильщики, машинисты, медсестры, санитары. Большинство из нас — рабфаковцы или окончившие подготовительное отделение. Науку брали буквально приступом, не пропускали ни одной лекции, а вечера проводили за учебниками и конспектами. Бывали дни, когда в читальном зале библиотеки яблоку негде было упасть.

Павел был из этого героического поколения. Я бы сказал, одним из представителей той молодежи тридцатых и сороковых годов, которая, претерпев трудности и невзгоды, закалилась, выстояла и пришла вместе со всем народом к победе в Великой Отечественной войне».

Из рассказа бывшего фронтового врача, хирурга из Тулы, Бориса Моисеевича Аронова.

«Август 1936 года. Смоленский государственный медицинский институт. Аудитории главного корпуса в бывшем здании Дворянского собрания полны и громогласны. Толпы у списков принятых и непринятых. Сдают вступительные экзамены юноши и девушки, в основном из Смоленска, Брянска, Ярцева, Сухиничей, Дорогобужа, Рославля, Клинцов, Стародуба, Комаричей. Реже встречались юноши и девушки из Белоруссии, с Украины и из Закавказья. В числе принятых чаще всего рабочие и крестьянские ребята, выделяющиеся своей самостоятельностью, практичностью, жизненным опытом. Среди них железнодорожник Павел Незымаев, скромный, молчаливый, но полный достоинства.

За пять лет мы, студенты, сблизились, хорошо узнали друг друга. Павла все эти годы отличали изумительная простота, искренность и порядочность. Порядочность во всем — учебе, общественной работе, в отношении к людям. Независимо от их характеров и особенностей. Вероятно, именно поэтому мы неоднократно избирали его комсоргом, а в выпускной год — парторгом курса. Порядочность, самообладание, чувство долга сопутствовали ему и потом в самых невероятных испытаниях за линией фронта».

…Вернемся, однако, к тревожным событиям лета сорок первого года. Сразу по возвращении в Комаричи молодого врача-коммуниста назначили главным врачом районной больницы. Случаю было угодно, чтобы студенческие друзья Павел Незымаев и Борис Аронов встретились и расстались навсегда именно в Комаричах. Это было 14 августа. Фашисты приближались к городу Стародубу, где формировались батальоны резервистов и добровольцев. Пришлось срочно передислоцировать их в Трубчевск, а затем двигаться через Комаричи — Льгов. Эта железнодорожная магистраль подвергалась ожесточенным бомбардировкам.

На железнодорожном узле скопилось большое количество людей и подвижного состава. Незымаев прибыл со своим персоналом на станцию Комаричи. В зареве пожаров и взрывов, в суете эвакуации он неожиданно лицом к лицу столкнулся с Борисом Ароновым. Медики, сопровождавшие военные команды из Стародуба, тщетно взывали к военному коменданту и станционному начальству, требуя срочной посадки в вагоны и отправки эшелона. Работая еще до поступления в институт в депо Комаричи, Павел знал всех местных железнодорожников, дружил со многими из них еще со школьной скамьи. Его энергия и напористость, распорядительность и организованность увлекли работников станции. Никто не покинул свой пост. Измученные и издерганные, они сделали все возможное и невозможное, чтобы сохранить, погрузить и отправить под огнем в сторону Воронежа 1300 резервистов и добровольцев из Стародуба с их конским составом и снаряжением.

…Прощально махал пилоткой со ступенек последнего вагона Борис Аронов. А Павел в обожженной одежде, с воспаленными от бессонницы и едкой гари глазами одиноко стоял на перроне и улыбался.

Пройдет несколько дней, и Незымаев будет казнить себя за то, что не проявил твердость у райвоенкома, не добился отправки в действующую армию. Тогда, в начале войны, он, как и другие выпускники, имевшие звание военврача, считал, что его место на фронте.

— Не могу, Павел Гаврилович, не имею права, — стоял на своем военком. — На станции застряли десятки эшелонов с ранеными, их постоянно бомбят фашисты. Потери огромные. Врачей не хватает. Часть раненых переправим в твою больницу. Да и райком партии имеет на тебя особые виды. Какие? Сказать не могу, не в курсе.

Грохот войны вплотную приближался к Комаричам. Со стороны Радогощи слышен был лязг гусениц танков и рев моторов, всюду рвались снаряды и авиабомбы. По дорогам тянулись подводы беженцев, стада коров и овец. Уже было известно, что танковые армады Гудериана, тесня и окружая измотанные и поредевшие в оборонительных боях отдельные части войск Брянского и Юго-Западного фронтов, замыкали кольцо, чтобы высвободить группу армий «Центр» для молниеносного удара на Москву.

— Нельзя, товарищ Незымаев, оставить население без врачебной помощи, — сказал секретарь райкома. — Одни уйдут с последним маршрутом на фронт, другие — в леса, третьим выпадет партийный долг оставаться на месте, ждать сигнала. Впрочем, от услуг хорошего врача, к тому же знающего немецкий, и оккупанты не откажутся, — со смыслом добавил секретарь райкома и внимательно посмотрел на Незымаева.

КТО ЕСТЬ КТО?

— О, герр доктор отлично говорит по-немецки! Позвольте спросить, где вы изучали язык фатерланда — в Гейдельберге, Мюнхене? — не то с издевкой, не то серьезно спросил офицер. — Может быть, герр медик из семьи фольксдойч — русских немцев? — Офицеру явно импонировала внешность врача — светло-русые кудри, золотистая бородка, синие спокойные глаза, аккуратность в одежде, строгая подтянутость.

— Немецкий язык, господин офицер, я полюбил с детства, — с достоинством ответил Павел. — Нашей школьной учительницей была фрау Марта Людвиговна Вернер, уроженка Южной Германии. В медицинском институте у меня были друзья немцы, которые учились со мной на одном курсе. Вам, разумеется, известно, что издавна на российских и украинских землях селилось много немцев-колонистов. Они пользовались привилегиями у русских царей, особенно у супруги последнего российского императора Алисы Гессенской-Дармштадтской. Немало немцев жило в Советском Союзе.

— О, майн либер доктор, благодарю вас за экскурс в русскую историю, — ухмыляясь, ответил немец.

Эта встреча как бы предопределила положение и авторитет Незымаева у оккупационных властей. Довольно скоро его назначили главным врачом окружной больницы.

Вторая встреча Незымаева с доктором Гербертом Бруннером произошла, когда он инспектировал Комаричскую больницу. Чистота комнат приемного покоя и врачебных кабинетов, безукоризненная свежесть халатов медперсонала произвели на него хорошее впечатление. Павел знал, что страх оккупационного командования перед инфекционными заболеваниями был равен, пожалуй, только страху перед партизанами. Зайдя в кабинет главного врача, немецкий медик охотно опрокинул предложенный Павлом фужер разведенного спирта, заел его салом и хрустящим соленым огурцом. Крякнув от удовольствия, неожиданно перешел на русский.

— Ваша любовь, герр Пауль, к гигиене и порядку есть чисто германская черта. От нас, военных лекарей, фюрер требует поддерживать здоровье и арийский дух вермахта. Моя служебная карьера и награды зависят от здоровья наших солдат и офицеров. Не должно быть тифа, дизентерии, чахотки, оспы. Наша обязанность — полная изоляция немцев от больных мадьяр, румын, итальянцев. Ферштейн?

— О да, господин офицер! Это очень разумно, — поддержал Бруннера Павел Гаврилович. — Кстати, не удержусь от комплимента. Вы прекрасно владеете русским языком. Это облегчит общение с господами из местного самоуправления и русским медицинским персоналом.

— Еще бы, — самодовольно ответил немец. — Мой отец владел фермой и небольшой колбасной лавкой в деревне Люсдорф под Одессой. Я имел шанс учиться в русской гимназии, но в девятнадцатом году мы были разорены и пришлось уехать вместе с германской армией в фатерланд. Наш род — чистокровные баварцы.

— Так вы, герр Бруннер, вероятно, имели честь видеть самого фюрера в Мюнхене?! — воскликнул Незымаев.

— А вы, майн либер Пауль, знаете нашу новую и старую историю, как магистр наук, — комплиментом на комплимент ответил Бруннер. — Хорошо, очень хорошо! Зеер гут!

— У меня идея, — доверительно сказал Павел, — я берусь с помощью ваших медиков создать изолированный стационар для господ немецких военнослужащих. Кругом леса, чистые реки, целебные родники. Это будет не просто госпиталь, а заведение типа санатория. Там мы создадим все условия для лечения и отдыха. Заодно офицеры и чины вашей администрации смогут поохотиться, половить рыбу, попариться в бане.

— О, Пауль, умная голова, — перешел на фамильярный тон Бруннер и покровительственно похлопал его по колену. — Вы предлагаете русский Карлсбад в сердце России? Так понимать вас?

— Именно так. Но для этого, герр Бруннер, я нижайше прошу вашего любезного и авторитетного содействия в штабе армии. Для начала необходим комплект современного медицинского оборудования, скажем, на пятьдесят коек. Далее хирургический инструмент, медикаменты, перевязочный материал, витамины. Впрочем, простите мой банальный разговор. Вы опытнейший врач и лучше меня знаете, что нужно.

— Да, да, — самодовольно ответил немец. — Для вермахта это, как говорят у вас, пустяк, ерунда. На великую Германию работает вся Европа. Будем шнуровать и делать аллес гут.

— Шуровать, — мягко улыбаясь, не удержался от поправки Павел Гаврилович.

Вскоре к зданию школы, где решено было создать изолированный стационар, потянулись в Комаричи крытые автофургоны с красным крестом и паучьей свастикой на бортах. Из них выгружались медицинское оборудование с фабричными клеймами фирм Германии, Бельгии, Голландии, Франции, коробки с лекарствами, рулоны перевязочных материалов, датское сгущенное молоко, контейнеры с соками и витаминами. Поставки мяса, муки и овощей возлагались на местные гражданские власти.

В кабинет Незымаева, у которого в изобилии в кладовой имелись спирт и первач, зачастили Герберт Бруннер и его коллеги из армейской санитарной службы. К ним нередко присоединялись оберштурмфюрер с железнодорожного узла Генри Леляйт, переводчики комендатуры Ганс Штольц и Герман Садовски. Изредка наведывался и шеф отделения военного разведоргана Абвергруппы-107 в Локте (Абверштелле-107) майор Гринбаум.

Порой выпивки устраивались на квартире Бруннера, куда был вхож и главный врач окружной больницы «герр Пауль», как хороший и остроумный собеседник. Незымаев поражал гостей своими познаниями германской истории. Он мог часами рассказывать эпизоды из жизни прусских королей, дипломатов и полководцев; он знал наизусть старинные немецкие баллады. Он недурно играл на баяне и губной гармошке. Его шансы повысились еще больше, когда Павел с головой окунулся в хлопоты по созданию «образцового» отделения — стационара для лечения и отдыха солдат и офицеров фюрера. Теперь его «чисто немецкая» деловитость и точность не вызывали сомнений.

Отношения Павла с представителями «нового порядка», его вольное передвижение по территории округа не могли остаться незамеченными чинами местного «самоуправления». Пробравшиеся к постам на гитлеровских штыках, они стали заискивать перед главным врачом, конфиденциально посвящать его в известные им планы колонизации брянских земель. Через них и знакомых офицеров оккупационных германских властей он постепенно познавал «кто есть кто?».

Чужеземец есть чужеземец. Тем более вооруженный человеконенавистнической теорией, верой в свою расовую исключительность, манией мирового господства, презирающий язык и культуру других народов, ненавидящий наш социальный строй. Но кто они, эти типы из «самоуправления»? Во имя чего эти людишки, еще вчера тихие и скромные «граждане» и «товарищи», сегодня стали «господами», жестокими деспотами для земляков и рьяными прислужниками для оккупантов?

В округе хорошо знали преподавателя Брасовского лесотехнического техникума К. П. Воскобойникова. Он тихо жил со своей женой, сторонился общения с соседями. Изредка к нему наезжали из Москвы и Астрахани неизвестные люди, вроде дачники. По ночам в окнах его дома допоздна горел свет. На вопросы коллег по техникуму, когда он отдыхает, тот застенчиво отвечал, что готовится к защите кандидатской диссертации, изучает труды о флоре и фауне здешних лесов, пишет статьи. И вдруг с приходом оккупантов Воскобойников назначается обер-бургомистром. Издает «обращение к народу» с призывом поддержать его идею создания профашистской «Российской национал-социалистской партии «Викинг». Подписался претенциозным псевдонимом Инженер Земля.

Сенсационным было и «перевоплощение» некоего Бронислава Каминского. Работник местного спиртзавода, подобострастный человек, который, казалось, и муху не обидит, к удивлению всех, оказался в роли заместителя обер-бургомистра, командира карательной бригады.

Плутоватый бухгалтер конторы «Маслопром» Петр Масленников, бывший врангелевский подпоручик, стал начальником комаричского отделения полиции, а махновский бандит Григорий Процюк, притаившийся до войны в деревне Аркино и ранее неоднократно судимый за разбойные нападения, — начальником военно-следственного отдела округа. Презираемый всеми недоучившийся юрист, взяточник и алкоголик Тиминский стал начальником окружного отдела юстиции. Сын бывшего петлюровца Николай Вощило — редактором фашистского газетного листка, издаваемого в Локте. Известный дебошир и конокрад Николай Блюденов — полицейским сыщиком у Масленникова. Из такого же сброда было составлено все местное «самоуправление».

Что привело их в стан врага? Карьеризм, жестокость, мания величия, алчность и страх, стремление уцелеть любой ценой в этой кровавой войне? Вероятно. Но были и давние, закоренелые враги, давно предавшие Родину и свой народ. Уже много позже Павел дознается, что «комбриг» Каминский, некогда активный троцкист, — давний резидент германской военной разведки, платный наемник вермахта. Еще в тридцатые годы он был внедрен в орловский спиртотрест и оттуда переведен на спиртзавод в поселок Локоть в ожидании призыва к действию. Узнает он и о тайных связях с абвером и гестапо других деятелей «самоуправления». Так, обер-бургомистр Воскобойников — бывший белогвардейский офицер-каратель, сын крупного помещика Лошакова. После окончания гражданской войны он сменил фамилию, долго скрывался в Астрахани, но был разоблачен чекистами и осужден за свои преступления. Накануне Великой Отечественной войны отбыл срок наказания, поселился на маленькой станции Брасово в районе Брянских лесов.

Пройдет время, и через своего верного соратника, коммуниста Александра Ильича Енюкова, имевшего связь с подпольным райкомом партии и орловскими чекистами, работавшими в тылу врага, Павел узнает подробности об эмиссарах НТС — так называемого «Народно-трудового союза». Эта организация, созданная воинствующими белоэмигрантами и подкармливаемая подачками западных спецслужб, где-то в тридцатых годах стала заметно угасать. В ее обещания и заклинания о реставрации капитализма в СССР перестали верить даже такие неистовые враги Советов, как Уинстон Черчилль и его единомышленники в Лондоне, Париже, Варшаве. И тут в игру с НТС вступили фашистские шпионские ведомства Канариса, Гейдриха и Гиммлера. Готовясь к вероломному нападению на Советский Союз, Гитлер хотел на первых порах иметь там в качестве проводников своей изуверской политики «советологов» из эмигрантских подворотен, угодных ему «знатоков» русской души.

Так помимо ранее засланной агентуры на оккупированные советские территории в обозах вермахта были доставлены недобитые белые генералы и атаманы, бывшие графы, князья, помещики, царские сановники и временщики Керенского. Уже на первом этапе войны в руки партизан, чекистов и военных контрразведчиков попали бывший агент японской разведки гестаповец Н. В. Корзухин-Львов, в Людинове — эмиссар НТС граф Раевский. В бою с партизанами был убит князь Мещерский. В его одежде обнаружили мандат германских властей на право возвращения ему бывших владений в Сычевском и Дугинском районах Смоленской области. Подобные «знатоки» русской души были схвачены чекистами под Орлом и Брянском.

Все эти «бывшие», крупные и мелкие прислужники фашистских захватчиков, тщетно и наивно надеялись, что Гитлер принесет им желаемую «реставрацию», возвратит родовые имения, заводы и фабрики, банки, страховые конторы, магазины, лавочки и трактиры, что с помощью оккупантов они сметут начисто большевизм и вновь наденут ярмо на российских рабочих и крестьян.

Этим же целям, а также борьбе с партизанами на Брянщине должна была служить спешно сколачиваемая оккупантами так называемая «Русская освободительная народная армия» — РОНА. Это наименование придумал в орловском штабе фашистских карательных частей «Корюк-532» шеф отдела по ликвидации подполья и партизанского движения гауптман фон Крюгер. Такой камуфляж преследовал цель — замаскировать профашистскую сущность полицейской бригады и создать видимость чисто русского «патриотического» формирования. Ее командир Каминский был наделен чрезвычайными полномочиями и самочинно утверждал смертные приговоры. За свои злодеяния он был награжден двумя Железными крестами.

СИГНАЛ ПРИНЯТ

Вспоминая свой последний разговор в райкоме в самый канун оккупации, Павел не мог забыть многозначительную фразу секретаря райкома: «Жди сигнала». Кто подаст этот сигнал? В какой форме? Когда и при каких условиях? Он отлично понимал, что сейчас не может быть и речи о каком-либо открытом выступлении против «нового порядка», подпираемого гарнизоном гитлеровцев и подразделениями «русско-немецких» батальонов бригады РОНА. Население запугано репрессиями и грабежом. За связь с партизанами грозит расстрел и виселица. В областном центре при штабе танковой армии Гудериана бесчинствуют разведывательные и контрразведывательные службы абвера, гестапо, СД, фельджандармерия и «русская» тайная полиция. Все они имеют свои филиалы или отдельных агентов-осведомителей в районах Брянщины, где в лесных массивах накапливают силы партизанские отряды. Входы и выходы из леса заблокированы постами из комаричского полицейского полка и мадьярско-словацких подразделений. Из соседних районов доходят сведения о появлении в деревнях лжепартизан и «ревкомов», провоцирующих и предающих подлинных патриотов, вступивших на путь борьбы.

Следовательно, проявляя внешнюю лояльность к оккупационным властям, нужно продолжать добиваться их полного доверия. Правда, Павел Гаврилович в последнее время стал замечать на себе косые взгляды некоторых земляков и видел в их глазах немой укор. Это было тяжко, обидно и горько. Но что поделаешь, если задача поставлена и впереди длительная упорная борьба. Он знал, что нередко разговоры отдельных людей о его «пресмыкательстве» перед врагами получали резкую отповедь сограждан, которые знали о его честности и любви к Родине и не подвергали сомнению безукоризненную репутацию его семьи. Успокаивало и то, что многим больным и несчастным он повседневно оказывал помощь в своей больнице, старался, чем мог, облегчить им страдания, чувствовал их уважение и благодарность.

Чем больше Незымаев присматривался к повадкам врагов, тем сильнее хотелось найти друзей, сплотить их в борьбе с оккупантами. К этому времени в райцентр нелегально прибыл из Брянска и вышел на связь с Павлом коммунист Енюков. Именно от него-то и был принят долгожданный сигнал.

Александр Ильич Енюков был старше Павла года на три. По тем временам он считался коммунистом со стажем, прошедшим большую жизненную и партийную школу. Сын потомственного брянского рабочего-токаря, он с 15-летнего возраста начал трудиться, окончил ФЗУ и поступил электрослесарем на завод «Красный профинтерн», был стахановцем, активным комсомольцем, заведующим городским Домом пионеров. Молодежь любила его за доброту, искренность, инициативу. Получив финансовое образование, он возглавил Бежицкий горфинотдел.

До самых последних дней перед вражеским вторжением Енюков эвакуировал из города ценности. В Комаричах жили Меркуловы, родственники его жены Екатерины Федоровны. У них он и нашел убежище, Прежде чем с помощью Павла легализоваться и поступить завхозом в его больницу. Внешне неприметный, этот человек обладал огромной силой воли, незаурядным талантом организатора. Не зря подпольщики потом уважительно будут называть его «комиссар».

Подлинное имя этого человека, прибывшего нелегально в Комаричи, знали лишь самые доверенные лица: секретарь подпольного райкома Семен Дмитриевич Васильев, начальник Навлинского райотдела УНКВД Алексей Иванович Кугучев, находившийся на лесной партизанской базе, и Незымаев. Для всех остальных он был Ананьев, освобожденный от службы в Красной Армии по болезни, горожанин-мастеровой, бредущий по деревням в поисках случайного заработка или любой работы.

После нескольких встреч у главного врача и завхоза больницы уже сложилось твердое мнение о людях, которым можно довериться. Оба знали, что в Комаричи тайно прибыл из-под Курска раненный в ногу Иван Иванович Стефановский, уроженец Трубчевска. К началу войны ему было 37 лет. Когда-то он служил в уголовном розыске в Комаричах, Клетне, Смоленске, Унече и Бежице, имел репутацию честного, отважного и бескомпромиссного человека. За участие в борьбе с преступностью его наградили именным оружием и другими знаками отличия. Позже выдвинули на пост заведующего отделом райисполкома. В августе 1941 года мобилизовали в действующую армию. Сражался на Орловском направлении. Выходя из окружения, пробился к курским партизанам. Они-то и переправили Стефановского на связь к брянским партизанам в район Радогощенского леса, близ Комаричей. Там было решено поместить его в больницу Незымаева под видом местного налогового инспектора. Легализации Стефановского помогло то, что он был сыном трубчевского священника, отца Ивана. В Комаричах не знали, что он с открытым сердцем воспринял приход Советской власти, помогал в свое время красногвардейцам, был добрым, бескорыстным человеком, страстно влюбленным в родной край.

Постепенно к нелегальной работе привлекли соседа и доброго товарища Павла — Степана Трофимовича Арсенова, имевшего как служащий райздрава и санитарной инспекции доступ в самые отдаленные деревни для выявления инфекционных заболеваний и ликвидации очагов малярии. Доверия также заслуживал Михаил Гаврилович Суконцев, сын колхозника, кандидат в члены партии. Ранее он проходил срочную военную службу в городе Николаеве, учился в полковой школе, потом был студентом Елецкого педагогического института. В начале войны вернулся на родину, работал в районной газете. Исполнял также техническую работу в райкоме партии. Накануне оккупации в Комаричах побывал один из секретарей обкома партии И. А. Хрипунов. Он предложил Суконцеву сдать на хранение кандидатскую карточку и в случае захвата района врагом остаться в подполье. Арсенов и Суконцев знали друг друга с юношеских лет. Уроженец большого села Лобанова, где жили его родители, он не сомневался, что найдет там единомышленников. В родном селе Суконцев заранее оборудовал в овраге тайное убежище, где можно было хранить оружие и встречаться с нужными людьми. В Комаричах он появлялся время от времени для установления связи с Арсеновым и Незымаевым.

Важно было также иметь своих людей в другом большом селе — Бочарове, куда, по слухам, уже проникали через Бочаровскую рощу партизанские разведчики. Выбор пал на кузнеца Василия Карповича Савина. Беспартийный, пожилой человек, далекий, как им казалось, от политики, был вне подозрений. Он отлично ковал лошадей, правил уздечки, в общем — мастер на все руки. Колхозный ветеран растрогался, когда доктор Незымаев предложил устроить в его доме глубокий тайник под русской печью, который служил бы убежищем и явочной квартирой для партизанских связных и подпольщиков. Конспиративная квартира Савина в Бочарове спасла многих людей, переправляемых в лес, и не была раскрыта гестапо и абвером до полного изгнания оккупантов.

В пяти километрах от Комаричей находится деревня Пигарево, отделенная ручьем от села Бочарова. Там обосновался небольшой немецкий гарнизон. В Пигареве было много молодежи непризывного возраста, и фашисты решили вербовать ее для отправки на работу в Германию. Кого из местных жителей привлечь к разъяснению сельчанам, в чем состоит опасность фашистских посулов? Надо было всячески саботировать вербовку. Одним словом, проблем хватало. Их надо было решать быстро и в то же время остерегаясь провокации и провалов.

Вскоре после встречи Незымаева с Ананьевым (Енюковым) в больнице появился старый друг Павла Петр Васильевич Тикунов. Когда-то они учились в одной школе и вместе начинали работать на железной дороге. Павел, зная о профессии Тикунова, посоветовал ему устроиться слесарем в локомотивное депо станции Комаричи, где не хватало квалифицированных рабочих, присмотреться к мобилизованным на железную дорогу военнопленным, чтобы осторожно подбирать тех, кто может организовать саботаж и диверсии на транспорте. Тикунов сообщил, что поступить в депо можно. Но его беспокоят частые вызовы в комендатуру, где предлагают идти работать в полицию. «Это дело поправимо», — сказал Павел и тут же выдал Петру справку о непригодности к военной, в частности к строевой, службе из-за болезни желудка. Договорились о следующей встрече.

Часто уединяясь вечерами в подвальной кладовой, Незымаев и Енюков обсуждали планы создания организованного подполья. Сразу же встал вопрос: кто возглавит подполье? Павел считал, что во главе должен быть коммунист с большим жизненным опытом, прошедший школу в армии или на руководящей партийной и, советской работе, отважный по натуре и беспредельно преданный избранному пути, человек железной воли и горячего сердца. Таким он считал Александра Ильича Енюкова. Вожаками, по его мнению, могли стать и беспартийный Иван Стефановский, старше их по возрасту, в недавнем прошлом опытный оперативный сотрудник советской милиции, знающий агентурную работу и уже повоевавший в действующей армии, или коммунист Михаил Суконцев, который был известен в обкоме партии.

— Будем откровенны, Павел Гаврилович, — сказал Енюков. — Прибыв в Комаричи, я должен был по заданию партийных органов присмотреть, осесть, понять сердцем и партийным чутьем, кто с нами, кто против нас, а кто из-за кустов наблюдает: чья возьмет? Именно мне поручили создать сперва надежное ядро из верных людей, а потом с их помощью — разветвленную подпольную организацию. Я пришел к выводу, что руководителем подполья сподручно стать тебе, Павел Гаврилович. Ты — местный житель, хороший врач, зарекомендовавший себя среди населения с лучшей стороны. Тебя здесь знают и стар и млад. Репутация твоих родителей безукоризненна. Да и сама должность главного врача больницы способствует контактам не только с населением, но и с оккупационными властями, тем более, что их подкупает твое отличное знание немецкого языка. Впрочем, доверие к тебе представителей санитарной службы германского командования, симпатии отдельных офицеров вермахта, в том числе абвера и военной полиции, могут сыграть немалую роль в конспирации и помогут избежать провокаций.

Тогда Незымаев еще не знал, что Енюков уже доложил свои соображения подпольному райкому и чекистам, которые согласились с его доводами.

Так Павел Гаврилович Незымаев стал руководителем Комаричского подполья, а Александр Ильич Енюков — его надежным советчиком и помощником.

Енюков и Незымаев знали о патриотизме нашей молодежи, ее революционно-романтическом складе. Этому способствовали воспитание в школе, в вузах, различные военные кружки, художественная литература о революции и гражданской войне, фильмы «Мать», «Путевка в жизнь», «Красные дьяволята», трилогия о Максиме и, наконец, «Броненосец «Потемкин» и «Чапаев». Оба сходились на том, что найдется множество молодых добровольцев для борьбы в подполье, партизанских отрядах в тылу врага.

К участию в тайных операциях для отдельных поручений решили привлечь комсомольцев — медсестру Анну Борисову, студентку Валентину Маржукову, поступившую на работу в больницу, старшеклассника Володю Максакова и молодого мастера автогаража Степана Драгунова, человека честного и надежного. У всех у них родные и близкие сражались на фронте или в партизанских отрядах.

— Для начала это неплохо, — сказал Александр Ильич, — но основная практическая работа впереди. Опираясь в первую очередь на патриотически настроенных людей, которые нам уже известны, надо подумать и о привлечении в организацию лиц, не вызывающих у оккупантов и местного «самоуправления» подозрений, но таких, кто перед угрозой порабощения Родины готов забыть прошлые обиды и встать в ряды борцов с фашизмом. В этом есть, разумеется, известный риск. Но в истории были случаи, когда революция привлекала на свою сторону даже бывших царских офицеров и генералов, не пожелавших отдать страну на растерзание интервентам и белогвардейцам. Надо посоветоваться с чекистами, ведущими борьбу в, подполье и в лесах. В дальнейшем при их содействии можно будет придумать легенды о судимости за «антисоветскую деятельность», исключении из партии и комсомола, раскулачивании…

— Далее, — продолжал свою мысль Енюков, — нужно любым способом внедрить доверенных людей в учреждения оккупационных властей и местного «самоуправления», в немецкие, мадьярские и словацкие гарнизоны, полицию, на почту и телеграф, биржу труда. Наконец, надо изучить настроение личного состава бригады РОНА, особенно среднего и младшего командного состава. Среди них есть и местные жители. В нашем нелегком деле неизбежно возникает вопрос, как добыть служебные бланки официальных оккупационных властей: виды на жительство, пропуска и прочие документы.

— Несомненно, проникновение в полицию, военные гарнизоны и карательные части «комбрига» Каминского для нас весьма важно, — поддержал Енюкова Павел Гаврилович. — Уже сегодня нам известно, что в бригаде РОНА окопались беглые белые офицеры-эмигранты, явные изменники и прочий уголовный сброд. Но есть и другие. Я имею в виду бывших воинов Красной Армии, которые раненными попали в плен или, стоя насмерть в обороне, оказались в окружении, не смогли пройти через линию фронта. Всех мерить одной меркой нельзя. Некоторые из них наверняка только и ждут случая, чтобы пробиться с оружием в руках к партизанам, драться с фашистами до победы. Именно такие люди должны интересовать нас в первую очередь. А пока начнем с того, что имеем.

Так зародилось ядро подпольной молодежной организации, которая почти полтора года наносила чувствительные удары оккупантам и их наемникам.

Начали с листовок.

— Среди местного населения, — говорил Незымаев, — царит уныние. Геббельсовская пропаганда вопит о «блицкриге», распространяет басни о взятии Москвы, Воскобойников сколачивает «собственную» нацистскую партию, рассылает своих вербовщиков в другие районы и области. Хотя люди и лишены правдивой информации, они все же не теряют веру в нашу победу. Их надо воодушевить и поддержать, рассказать правду о положении на фронте и в тылу, о неисчислимых резервах страны и неизбежном повороте в ходе этой войны. Необходимо любой ценой раздобыть радиоприемник и слушать Москву.

ТАЙНИК В ПОДВАЛЕ

Где и как приобрести приемник, подсказал Петр Тикунов. Он стал к тому времени руководителем небольшой патриотической группы на железнодорожном узле и связал ее деятельность с Комаричским подпольем. Петр Васильевич, испытав немало невзгод в первые дни вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР, был человеком решительным и отважным, ни при каких обстоятельствах не терявшим самообладания и веры в правое дело. Еще до войны он приобрел хороший жизненный опыт. По окончании семилетней школы в Комаричах и железнодорожного техникума в Брянске его по комсомольскому набору отправили в танковые части. Служил в Западном военном округе. После демобилизации в 1937 году как механик, получивший образование в железнодорожном техникуме, был принят на работу в вагонное депо станции Брянск-2. Война застала его мастером. Он, как и другие железнодорожники, имел бронь: Петр Васильевич в качестве мастера-механика сопровождал эшелоны с оборудованием брянских и бежицких заводов на восток, воинские составы с людьми, вооружением и боеприпасами к линии фронта. Вражеская авиация бомбила эшелоны, станции, вокзалы. Кругом полыхали взрывы и пожары, рушились стены станционных сооружений, шли под откос поезда. На его глазах были разбиты три санитарных состава с ранеными.

…С Петром Васильевичем Тикуновым, одним из первых участников Комаричского подполья, я много часов беседовал в Брянске. Невысокий, коренастый, с живыми глазами, начитанный, он с любовью говорил о трудовом Брянске, его истории, рабочем классе, который не смирился под пятой оккупантов.

В первые месяцы войны в связи с угрозой вражеского вторжения многие рабочие вынуждены были уехать с эвакуированными заводами на восток. Они с болью покидали берега Десны, опоясанные вековыми лесами с их дубами-великанами, мачтовыми соснами и вечнозелеными елями. Другие оставили семейные очаги, чтобы уйти в эти самые леса, ставшие родным домом и неприступной крепостью партизан и подпольщиков. Там накапливалась та неисчислимая сила, которая наводила ужас на захватчиков, громила его тылы, не давала покоя ни днем ни ночью. Такой войны фашисты еще не знали.

— В разные эпохи и времена, — говорил Петр Васильевич, — брянские полки и народные дружины отбивались от хазар и половцев, сражались против чужеземных полчищ Карла XII, польско-литовских феодалов и Наполеона, наносили удары по белой гвардии Деникина. Теперь им пришлось воевать с вымуштрованной и технически оснащенной до зубов военной машиной вермахта, проутюжившей своими танками почти всю Европу.

Город издревле славился трудовой и боевой доблестью. Стоит вспомнить, что каждая четвертая пушка для армии Кутузова была отлита на брянском арсенале, что рельсы для первых железных дорог России прокатывались на бежицких заводах. А сколько новых первоклассных предприятий союзного значения было сооружено в годы первых пятилеток и в предвоенное время! Город с его светлыми корпусами новых заводов и фабрик, жилых домов, зелеными садами и парками, песчаными пляжами на реке радовал всех, кто в нем родился и жил.

За два года оккупации рабочий Брянск стал мертвым городом.

Но Брянщина жила и боролась, несмотря на то что фашисты разрушили и сожгли Брянск, Бежицу, Карачев, сотни других городов, поселков и деревень, расстреливали, вешали и угоняли на каторгу тысячи людей.

…На первых порах Тикунов оказался в лесной деревушке Кольцовке под Брянском. Он решил пробираться в родное село Бочарово Комаричского района, куда фашисты тогда еще не дошли. Там председателем сельсовета с давних пор работал его родной дядя коммунист Моисей Андреевич Тикунов. С его помощью Петр рассчитывал уйти к партизанам или связаться с земляками, оставленными для борьбы в подполье.

И тут вдруг встреча в больнице с Павлом Незымаевым. Уже работая по его совету в локомотивном депо станции Комаричи, Тикунов наладил через село Бочарово связь с партизанской разведкой. Из отрывочных разговоров служащих депо и знакомых телеграфистов станции, а также по эмблемам на проходящих эшелонах люди Петра Васильевича узнавали о передвижениях противника в этом районе. Сведения тайно передавались руководителям Комаричского подполья и через связников — в партизанские диверсионно-подрывные группы, рейдировавшие близ полотна железнодорожной магистрали Комаричи — Льгов — Курск.

— Исправный детекторный приемник есть у моего дяди Моисея Андреевича Тикунова, — доложил Петр при очередной встрече с доктором Незымаевым. — Он хранит его в амбаре, а по ночам подвешивает в саду антенну и слушает голос Москвы. И там же, в Бочарове, неожиданно появился некий Илья Павлович Шавыкин, уроженец этого села. Днем он прячется, а ночью вместе с дядей слушает радио. В разговорах с односельчанами предрекает недолговечность оккупантов, клянет Гитлера и его свору. Однако меня одолевают сомнения в его искренности. Например, такой факт. Его младший брат Андрей, партизанский разведчик из отряда имени Чкалова, неоднократно оставлял у матери записки с предложением старшему брату сопроводить его в лес. Илья отмалчивается, чего-то ждет. Кто знает, какие планы у него. Тем временем я хочу изъять приемник из амбара дяди, разобрать его и по частям доставить в Комаричи.

— Этот Илья из каких же Шавыкиных? — спросил в раздумье Енюков. — Андрея мы знаем как бесстрашного партизана.

— Шавыкиных у нас много. Есть родственники, есть и однофамильцы, — ответил Тикунов. — Но Илья и Андрей — сыновья одной матери, а находятся, как мне кажется, на разных полюсах.

— Что же, — вмешался в разговор Павел Гаврилович. — Время тревожное, полное неожиданностей и опасности. Правда, в истории России, особенно в гражданскую войну, было немало случаев, когда брат шел на брата, отец на сына. В одних случаях их разделяла классовая пропасть, в других — щедрые посулы врагов, карьеризм, трусость и подлость. Давайте-ка присмотримся к Илье Шавыкину, а вот Моисея Андреевича всячески надо оберегать. А приемник нужно непременно забрать, да так, чтобы сам черт не знал, чьих это рук дело.

— Приказ есть приказ! — кратко ответил Петр Васильевич.

Из письма бывшего партизанского разведчика Андрея Павловича Шавыкина.

«…В очередной вылазке в Бочарово я узнал, что мой старший брат Илья арестован и доставлен в поселок Локоть. Однако вскоре был освобожден и направлен на службу в полицию, где сделал головокружительную карьеру: стал начальником штаба полицейского полка, а затем и штаба бригады Каминского. Тяжело стало на душе. Неужели Илья изменник? Еще накануне войны он служил в Бобруйске и Белостоке. Осенью 1941 года появился в Бочарове переодетым в штатское. Возможно, подумал я, это игра с оккупантами ради каких-то благородных целей? Может быть, он получил задание внедриться к карателям? А если он стал негодяем и продался фашистам?

Вернувшись в лес, я доложил о своих сомнениях командованию отряда имени Чкалова. Командир отряда Пшенев, комиссар Бирюков, начштаба Чеченин и начальник разведки Васечкин приняли решение послать меня в Локоть с письмом-ультиматумом брату. В нем говорилось об условиях сдачи партизанам, в частности, о том, что в случае согласия он и его семья будут тайно вывезены на броневике. Однажды летом 1942 года на рассвете я и еще два разведчика охраны добрались до деревни Аркино, что в трех километрах от Локтя. Я оставил личное оружие товарищам, засевшим во ржи близ дороги, и двинулся в Локоть. На окраине меня задержали и отвели в караульное помещение. Я без обиняков назвался братом начальника штаба бригады, и меня тотчас же отвели к нему на квартиру. Приказав жене выйти, он распечатал конверт.

— Напрасно стараетесь, — сказал он злобно. — Дело Советов гиблое, Красная Армия не вернется. Писулек мне больше не шлите. А если придешь еще раз, подготовим тебе петлю по размеру.

— Что же, — ответил я, — и для тебя, братец, осина будет подготовлена. Выберем самую крепкую, чтобы, не приведи бог, не свалился.

На том и разошлись. Илья распорядился отвести меня в поле и отпустить. В установленном месте я встретился с друзьями, и мы скрытными тропами добрались до базы отряда. Больше никогда я с братом не встречался…»

Петр Тикунов, выбрав ночь потемнее, унес радиоприемник из дядиного амбара и замаскировал ветками в овраге. Там он разобрал его по частям и, как было условлено, передал медсестре Анне Борисовой. Родственникам сказал, что сжег его из боязни обыска, тем более о приемнике знает Илья Шавыкин. Собрать и настроить приемник уже было делом нехитрым. Сперва его установили между книгами в доме Незымаевых на Привокзальной улице. Но, не желая ставить родителей Павла под удар, перенесли в укромный тайник в подвальной кладовой больницы.

Первые сводки Совинформбюро записывали отец Павла Гавриил Иванович и мать Анна Ивановна. А когда приемник уже находился в подвале больницы, сообщения принимали по очереди Павел Незымаев, Александр Енюков и другие члены подпольного штаба. Передачи из Москвы соединяли их с Большой землей, придавали уверенность и неиссякаемую энергию. Подпольщики радовались, что отныне они смогут развеять сомнение в сердцах и умах земляков, вселить в них веру в победу, развенчать лживую пропаганду о полном разгроме Красной Армии и предстоящем захвате Москвы и Ленинграда. Голос Москвы сообщал о единстве фронта и тыла, о неизбежном повороте в войне, о том, что успехи фашистских войск носят временный характер и поражение гитлеровской Германии неминуемо.

Теперь встала задача донести эту правду до народа, до населения поселков и деревень, затерянных в глухих лесах. О нарастающем партизанском движении в тылу врага знали и здесь, в Комаричах. Из соседних районов шла молва о нападениях на вражеские гарнизоны партизанских отрядов. Их союзниками были непроходимые вековые леса, глубокие реки. «Зеленый бастион» против фашистских захватчиков стал настоящим вторым фронтом, против которого нередко были бессильны карательные экспедиции, агентура гестапо и полицейские наемники.

ЗВОНОК ИЗ ХАРЬКОВА

Однажды ко мне на квартиру позвонили из Харькова.

— Здравствуйте! С вами говорит комаричский паренек из сорок первого года — Володя, ныне профессор Владимир Яковлевич Максаков. Вы просили рассказать о незымаевских листовках. Так вот, их эффект был потрясающим! Сводки Совинформбюро, принятые по радио доктором Незымаевым и распространенные нами, мальчишками, передавались из уст в уста, воодушевляли и поднимали народ. Помню ликование земляков, вызванное сообщениями о советских ударах под Тихвином, Ростовом, особенно в разгроме фашистов под Москвой…

Строки из письма Анны Алексеевны Борисовой, бывшей связной.

«Незымаев строго следил, чтобы листовки писались разными почерками, в основном детскими. Организация была разбита на пятерки: каждый знал только одного человека. Пароли и явки менялись постоянно — так исключалась утечка информации. Помню одну из первых листовок. Она извещала о торжественном заседании в Москве по случаю 24-й годовщины Великого Октября и о параде советских войск на Красной площади 7 ноября 1941 года. Фраза из речи Верховного Главнокомандующего: «Наше дело правое, — победа будет за нами!» — эстафетой пронеслась по деревням и поселкам, от дома к дому».

Руководители Комаричского подполья понимали, что распространение сводок о контрударах Красной Армии на фронтах и сообщение об обстановке в стране и в мире лишь одна сторона дела. Надо искать пути, чтобы приспособить пропаганду к местным условиям, чтобы она доходила не только до земляков, но и проникала в военные гарнизоны, сформированные в основном из мадьяров и словаков и так называемых «русско-немецких» батальонов бригады РОНА, содействовала бы их разложению, дезертирству и переходу с оружием в руках на сторону партизан.

Задача была не из легких. Да и опыта такого не было у молодых подпольщиков. Нужна была помощь членов партии и чекистов, действующих тоже в тылу врага на партизанских базах и заимках. Для контакта с ними требовалось содействие местных охотников, рыболовов или работников лесничеств, знающих все незаметные для постороннего глаза тропы, болота, омуты и урочища, для которых брянский лес был родным домом. Однако почти все здешние следопыты с первых дней оккупации влились в партизанские отряды и служили им проводниками. Где найти надежных людей для связи, кому довериться? И тут нежданно-негаданно пришла помощь из леса.

В тылу врага с первых дней оккупации находилась оперативная группа Алексея Ивановича Кугучева, начальника особого отдела партизанского отряда «Смерть немецким оккупантам», в прошлом начальника Навлинского райотдела УНКВД. Это был профессиональный разведчик, мужественный и решительный человек. Он знал Енюкова и был наслышан о Незымаеве. Строгая конспирация не допускала их встречи. Тогда опытный чекист решил через верных людей подсказать незымаевцам, на кого можно положиться в организации разъяснительной и пропагандистской работы среди местного населения и военнослужащих гарнизонов противника.

Доставляемые тайными путями в отдаленные деревни и хутора листовки несли слова правды о положении на фронтах, раскрывали истинные планы фашистов на оккупированных советских землях, изобличали их во лжи и фальсификации, называли по именам продажных писак из стана врага.

Нередко подпольщики использовали и листовки, сброшенные с самолетов и обращенные к советским людям, а также к солдатам и офицерам противника. Незымаевцы их подбирали и подбрасывали на вокзалах, рынках, в пивных, где бывали военнослужащие оккупационных войск и учреждений. Тексты были точны и лаконичны:

«Зачем вас пригнали в Россию? Разве Россия нападала на вас? Эта война не ваша, а гитлеровская», «Лучшая в мире армия Наполеона, дойдя до Москвы, погибла в снегах России», «Что ждет вас здесь? Вас ожидают безвестные могилы и кресты. А Гитлера и его шайку — перекладина с петлей. И вы хотите этого?!», «Блицкриг лопнул. Скоро начнется паническое бегство в Германию».

Из населенных пунктов, близких к лесу, все чаще поступали сообщения о перебежчиках из лагеря противника. Сначала это были отдельные солдаты и офицеры-антифашисты, а затем и группы венгров, словаков, не желавших больше воевать ради сумасбродных идей фюрера.

Здесь необходимо сделать отступление и рассказать о подпольном обкоме, окружкомах и райкомах партии, чье влияние распространялось на все партизанские отряды и соединения, на все партийно-комсомольские патриотические группы, действующие в условиях брянского подполья.

В лесах сражались люди несгибаемой воли, такие герои, как Д. Емлютин, А. Бондаренко, А. Горшков, А. Сабуров, Ф. Стрелец, М. Дука, М. Романишин, возглавлявшие соединения народных мстителей. В здешних краях рейдировал чекистский отряд особого назначения, которым командовал Дмитрий Медведев. Здесь набирали силы украинские лесные богатыри Сидора Ковпака и Алексея Федорова.

В подполье оставались и вели тайную борьбу с гитлеровцами 19 партийных и 16 комсомольских секретарей подпольных райкомов и окружкомов. В лесах Брянщины было уничтожено свыше ста тысяч гитлеровцев, в том числе несколько генералов; на счету у народных мстителей — взорванные мосты и рельсы, воинские эшелоны, склады и нефтехранилища, захваченные у врага танки, пушки, броневики. Смелые и решительные действия патриотов наводили ужас на фашистских наемников.

Руководителем орловских и брянских партизан и подпольщиков был опытный партийный работник, в прошлом заслуженный чекист Александр Павлович Матвеев, который со своими помощниками умело направлял боевые операции. В 1942 году он был избран первым секретарем Орловского, а в 1944 году — Брянского обкома партии. С июля 1942 по октябрь 1943 года был начальником штаба партизанского движения, а затем членом военных советов Брянского и Центрального фронтов.

Как и везде в области, к моменту оккупации в Комаричах тоже было сформировано бюро подпольного райкома во главе со вторым секретарем Комаричского РК ВКП(б) Алексеем Исаевичем Сидоренко. Это был опытный партийный работник, мужественный человек, который с первого дня фашистского нашествия сражался в боевых порядках истребительных батальонов и групп самообороны. Когда враги захватили райцентр, райком периодически передислоцировался в отдаленные села и деревни Радогощь, Селечня, Игрицкое, Войня Асовица, освобожденные партизанами. Райкомовцы поддерживали связь с организацией Незымаева и отдельными сельскими подпольными группами, оставленными в тылу врага.

В состав бюро подпольного райкома входили бывший заворг Комаричского РК ВКП(б) Семен Дмитриевич Васильев, партизанские командиры и комиссары Хрисанф Иосифович Бирюков и Федор Анисимович Моначенков, работник особого отдела Павел Дмитриевич Трощенков, кадровый командир Красной Армии майор Михаил Васильевич Балясов, некоторые бывшие председатели колхозов и сельсоветов.

— Сразу же, — вспоминает Семен Дмитриевич Васильев, — у нас возникло множество сложных вопросов: создание в населенных пунктах партийно-комсомольских патриотических групп, связь с подпольным обкомом и окружкомом, с чекистскими диверсионно-подрывными подразделениями, которые умело внедряли своих людей в контрразведывательные и полицейские органы противника, добывали для подпольщиков пропуска, виды на жительство и другие документы оккупационных властей и местного «самоуправления». Вражеская агентура обложила нас со всех сторон. Она использовала различные методы, чтобы проникнуть в подполье и лесные базы. Службы абвера создавали лжепартизанские бандитствующие отряды и фиктивные «райкомы» — своеобразные «ловушки» для выявления антифашистов.

В бою с карателями погиб А. И. Сидоренко. С этого времени секретарем подпольного райкома партии стал Семен Дмитриевич Васильев и был им до освобождения Брянщины.

Незаурядна биография этого человека, вступившего в партию большевиков в 1929 году. Потомственный рабочий из Бежицы, он начал трудовой путь в 1917 году, когда поступил учеником на завод «Красный профинтерн». Потом был столяром, мастером. В 1933 году его направили в Смоленск в Высшую партийную сельскохозяйственную школу тогдашней Западной области, а три года спустя, по окончании учебы, Васильев был избран секретарем парткома одного из крупных совхозов на Брянщине. Затем был инструктором, заведующим отделом и членом бюро Комаричского райкома ВКП(б), где его и застала война.

Секретарь подпольного райкома показывал пример отваги и бесстрашия. Нередко, когда из-за боевых действий и блокады прерывалась связь с партизанами и подпольем, Семен Дмитриевич под видом нищего проникал сквозь вражеские заслоны в занятые противником населенные пункты, связывался с надежными людьми, которые знали его по довоенным временам как принципиального партийного руководителя, сердечного и отзывчивого человека. Неоднократно встречался он на конспиративных квартирах с Павлом Незымаевым, Александром Енюковым и другими вожаками партийно-комсомольского подполья.

К этому времени в лесах, близких к Комаричам, партийными органами уже были созданы и вели активные боевые действия три полнокровных партизанских отряда: имени Чкалова, имени Тимошенко и имени Пожарского.

Члены подпольного райкома под боком у оккупантов и их наемников вели разъяснительную пропагандистскую работу среди населения. В селах района скрытно проводилась подписка и собирались деньги на займы, необходимые для нужд обороны страны. В ряде случаев подпольному райкому удавалось склонить отдельных служащих полиции к переходу на сторону партизан. Бывало, что и некоторые сельские старосты искали связи с подпольем и под его влиянием тайно помогали партизанам, саботируя под разными предлогами приказы оккупантов.

Тем временем слава о боевых действиях партизан и подпольщиков на оккупированной территории разнеслась по всей стране. В начале сентября 1942 года в Москву для встречи с руководителями партии и правительства и командованием Центрального штаба партизанского движения была приглашена большая группа партизанских командиров Брянщины, Белоруссии, Украины, Курской области, а также партийные руководители этих областей и республик, некоторые секретари подпольных райкомов. Среди них был и Семен Дмитриевич Васильев. Незабываемой была встреча в Кремле.

Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и доблесть в борьбе с немецкими оккупантами все приехавшие на это совещание были награждены орденами и медалями. С. Д. Васильев позже был удостоен ордена Красной Звезды.

В личном архиве Семена Дмитриевича как ценная реликвия хранится документ тех незабываемых времен.

«НКО СССР.

Орловский штаб партизанского движения.

№ 010080 20 сентября 1943 г.

Справка

Выдана старшему политруку Васильеву С. Д. в том, что он действительно состоял в действующем партизанском отряде Орловской области о 3 октября 1941 года до 20 сентября 1943 года в должности секретаря Комаричского подпольного РК ВКП(б). За время пребывания в партизанском отряде проявил мужество и отвагу в борьбе с немецкими оккупантами за нашу Советскую Родину.

Зам. начальника Орловского штаба партизанского движения полковник Польский.

Начальник отдела кадров майор Иванов».

…Вернемся, однако, в Комаричи.

По-прежнему поддерживая добрые отношения с доктором Гербертом Бруннером, Павел пользовался его неизменным покровительством, что охраняло больницу от многих посторонних глаз. Встречи и беседы с Бруннером убеждали Незымаева в том, что затяжная война с Советским Союзом и наступление суровой зимы все больше приводят в уныние не только рядовых солдат, но и командный состав оккупационных войск. Немецкого врача серьезно волновали потери от партизанских пуль, частые случаи обмораживания, дезертирство. Порой он бывал с доктором Паулем откровенен, а однажды даже вспомнил слова прусского короля Фридриха II о том, что всякая вражеская армия, которая отважилась бы проникнуть в Россию и пойти дальше Смоленска, безусловно, нашла бы там свою могилу.

Незымаев чувствовал, что Герберт Бруннер не является нацистом-фанатиком. Призванный на восточный фронт уже в весьма почтенном возрасте, он выполнял долг врача, но не более. Через него Павел время от времени добывал полезные сведения: об отзыве на фронт боеспособных частей и замене их нестроевыми, о намечавшихся карательных акциях против партизан.

Имея за спиной надежный партизанский тыл, используя добытые материалы о планах и намерениях врага, незымаевцы все смелее включались в борьбу с фашистскими захватчиками. Постепенно налаживалась связь с подпольным райкомом и отдаленными от райцентра деревнями и хуторами.

Откуда у 27-летнего Павла Незымаева появился талант конспиратора? Ведь он не был участником большевистского подполья, не сидел в царских тюрьмах, не знал правил конспирации. Не был он и разведчиком. Ему не поручали добывать разведданные, и никто не обучал его этому нелегкому искусству. Но обстановка, в которой оказался молодой коммунист, заставила его стать и конспиратором, и бесстрашным разведчиком. Конечно, этому способствовали природный ум, хладнокровие, находчивость, чувство ответственности и долга перед Родиной.

— Где вы учились правилам конспирации, паролям, условной тайнописи? — спросил его как-то раненый сержант-радист Миша Катран, укрытый в больнице и привлекавшийся к выполнению отдельных заданий.

— У Ленина, у старой большевистской гвардии, по книгам политкаторжан, — кратко ответил Павел.

В первые месяцы войны партизанское движение на Брянщине, входившей тогда в Орловскую область, еще только развертывалось. В лесах действовали отдельные отряды, сформированные партийными органами в предвидении фашистского вторжения, а также стихийно возникшие боевые группы окруженцев, часто не имевшие связи друг с другом и Центром. Однако по мере приобретения боевого опыта эти отряды и группы волей партии объединялись в бригады и целые соединения, нанося врагу ощутимые внезапные удары и отвлекая от фронта кадровые полки и дивизии вермахта.

К весне 1942 года решением бюро Орловского обкома партии было создано единое командование силами Брянщины, которое подчиняло себе все партизанские отряды, действовавшие на территории Брянского, Навлинского, Брасовского, Комаричского, Севского, Суземского, Трубчевского, Погарского, Почепского и Выгоничского районов, под командованием чекиста Д. В. Емлютина, комиссара — секретаря Трубчевского райкома партии А. Д. Бондаренко. Позднее был образован Навлинский подпольный окружком партии, под руководством которого действовала на этой территории объединенная группа отрядов. 23 апреля 1942 года в освобожденном от гитлеровцев поселке Мальцевка Суземского района под носом у врага состоялось тайное совещание секретарей подпольных райкомов партии, представителей райисполкомов, командиров и комиссаров партизанских отрядов и чекистских подразделений. На нем было принято решение о расширении всенародной борьбы и активизации в тылу партийно-комсомольского подполья.

Незымаевцы понимали, что обстановка в здешних краях к весне 1942 года изменилась. Под ногами оккупантов горела земля. Брянский лес страшил их. В его чащобах, в лесных городках и деревнях уже полегли тысячи захватчиков. Были среди них и гитлеровские генералы. Партизаны совершили нападение на эскорт генерала вермахта Борнемана. Случайно спасшийся от смерти нацист направил паническую депешу в ставку фюрера с просьбой обезопасить тылы 2-й танковой армии. Как-никак эта бронированная армада, которой до декабря 1941 года командовал небезызвестный генерал Гудериан, предназначалась тогда для парада в Москве. Однако после «самовольного» оставления рубежей рек Оки и Зуши в период битвы под Москвой он был смещен Гитлером. Теперь эта армия, разгромленная под Москвой, пополнялась свежими силами в районе Орел — Брянск. Но пополнение ее было далеко не мирным: тылы армии подвергались беспрерывным атакам партизан.

И это неудивительно. Партизанский край простирался на 260 километров по фронту в длину и на 40—50 километров в ширину. На его территории было более 500 больших и малых сел, поселков и деревень с населением свыше 200 тысяч человек. Здесь располагались крупные партизанские силы. Отсюда они уходили далеко от своих баз, чтобы вступить в схватку с противником. Самолеты с Большой земли сюда доставляли оружие и боеприпасы. Появились здесь радисты, минеры, связисты и медики.

В те дни Геббельс записал в своем дневнике:

«…6 марта 1942 года… Опасность со стороны партизан растет с каждой неделей. Партизаны безраздельно господствуют над обширными районами оккупированной России…

16 марта 1942 года. Деятельность партизан в последние недели заметно усилилась. Они ведут хорошо организованную партизанскую войну. До них очень трудно добраться…

29 апреля 1942 года. Партизаны в оккупированных районах по-прежнему представляют огромную для нас угрозу. Этой зимой они поставили нас перед большими трудностями, которые отнюдь не уменьшились с началом весны…»[2]

Позже тот же уцелевший генерал-лейтенант Борнеман, представляя начальнику штаба 2-й танковой армии план по обеспечению безопасности Брянских лесов, напишет:

«На протяжении прошедших полутора лет было предпринято несколько попыток со стороны наших войск уничтожить партизан. Наши экспедиции доходили до центральной части действия банд, но потом в течение 24—48 часов были отброшены обратно и никогда не приносили успеха, а только потери. Противник в конце концов после очистки снова занимал лес, что только увеличивало его уверенность в своих силах…

Партизаны занимают огромное пространство за спиной 2-й танковой армии, в связи с этим линия движения и линия подвоза находятся под блокадой. Все это составляет большую опасность для армии и больше нетерпимо. Об этом говорит и приказ фюрера № 4»[3].

Фашистское командование, стремясь сохранить своих солдат и офицеров, решило подставить под партизанские пули мадьярские и словацкие части и карателей из «русско-немецких» батальонов. К работе среди этой категории бывших военнопленных и окруженцев Павел Гаврилович Незымаев и Александр Ильич Енюков решили приступить после тщательного изучения офицерского состава полицейской бригады РОНА. А в отношении словаков, румын и венгров ограничиться пока пропагандистскими листовками, которые, как показал опыт, эффективно действовали на умы этих ненадежных союзников Гитлера, брошенных в глухие заснеженные леса для покорения партизанского края.

БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЕ

Из предосторожности подпольный центр, руководимый Незымаевым, был ограничен узким кругом лиц. Помимо Павла Гавриловича и Александра Ильича Енюкова в него на первых порах входили Петр Тикунов, Иван Стефановский, Степан Арсенов, Михаил Суконцев, Степан Драгунов. Доверенными людьми были также Анна Борисова и Валентина Маржукова, исполнявшие обязанности связных и постоянно находившиеся при главном враче. Успешно действовали по заданию организации сын железнодорожников 15-летний Владимир Максаков, сержант-радист Михаил Катран и другие надежные люди. Почти все они были легализованы, служили в учреждениях местного «самоуправления», на железной дороге и в больнице, имея в своих послужных списках кое-какие мнимые «заслуги» перед новыми властями.

Так, Иван Стефановский выдавал себя за дезертира из Красной Армии и работал налоговым инспектором.

Степан Михайлович Драгунов происходил из крестьян Курской области, был по профессии механиком. Еще до войны его послали по комсомольской путевке на лесозаготовки в Карелию. Летом 1941 года воевал на Ленинградском фронте, попал в окружение и плен. Под Курском, близ родных мест, бежал из лагеря, скрывался у родственников в деревне. В поисках жены и дочери пробрался через леса в Комаричи, где жили родственники жены. Пребывание Драгунова в Карелии расценивалось оккупантами как «политическая ссылка». Так вот, в Комаричах подпольщики устроили его слесарем-механиком в гараж полиции. Высокий, стройный блондин, хороший специалист нравился завгару Шульцу, который ставил его в пример другим. Однако в самый ответственный момент карательных экспедиций и полицейских облав многие автомашины и мотоциклы выходили из строя из-за поломок и нехватки бензина. В своих объяснениях и докладных механик писал, что всему виной кражи запчастей и горючего нестроевыми служащими гаража, пьяницами-уголовниками, выпущенными из тюрем.

На хорошем счету у оккупантов был и работник санэпидемстанции Степан Трофимович Арсенов. Руководители гитлеровской санитарной службы, боясь распространения инфекционных и прочих заболеваний среди военнослужащих, ценили его работу среди населения по борьбе с тифом, дизентерией, малярией. Сам герр доктор Бруннер рекомендовал Незымаеву взять Арсенова под свое начало, чтобы координировать все санитарные мероприятия при окружной больнице. Степан пользовался свободой передвижения, что весьма устраивало подпольщиков.

Надежным резервом Незымаев и Енюков считали раненых и больных советских воинов, укрываемых в больнице и частных домах. Одни из них, прослышав о партизанском крае, надеялись после излечения пробраться к партизанам, другие — перейти линию фронта, чтобы вновь занять свои места в боевых порядках действующей армии. Но пока это были только мечты.

Среди подопечных Павел Гаврилович выделял и внимательно присматривался к авиаштурману, младшему лейтенанту Виктору Старостину, танкистам-лейтенантам Файзи Масагутову и Михаилу Тиманькову, летчику-истребителю Борису Вишнякову и некоторым другим раненым воинам. Этих людей спас и выходил в своей больнице доктор Незымаев, вдохнул в них волю к жизни и борьбе, дал в руки оружие, и они с верой в правое дело дрались за победу.

И вот сорок с лишним лет спустя после описываемых событий мне посчастливилось разыскать некоторых из них, прошедших все круги ада и сохранивших до наших дней благодарную память о комаричских подпольщиках. Краткий рассказ об их необыкновенных судьбах поможет воссоздать светлый образ Павла Гавриловича Незымаева и его соратников.

— Пе-2 сбит над Касторной. Экипаж в часть не вернулся.

…Рапорт командира эскадрильи глубоко огорчил весь личный состав 778-го полка пикирующих бомбардировщиков. Полк успешно наносил удары по скоплениям войск и техники противника на линии Курск — Воронеж. Его экипажи вели также аэрофотосъемку и визуальную разведку, сбрасывали листовки. Не раз сходились в жарких схватках с «мессершмиттами». Случались в боях и потери, но привыкнуть к этому было нельзя.

Еще накануне летчик Пе-2 Петр Смыков и штурман Виктор Старостин, удачно отбомбившись, доставили командованию ценные сведения о выдвижении из района Щигры — Касторная на юг новых эшелонов с войсками и военной техникой и больших танковых колонн. А сегодня эти молодые ребята, летавшие с начала войны на устаревших СБ и только что зачисленные после переподготовки в новый авиационный полк, не вернулись с повторной воздушной разведки.

Некоторое время спустя в Москву в дом № 1/2 по Краснопрудному переулку на имя Ивана Ивановича Старостина пришло извещение с фронта:

«Сообщаю, что ваш сын, младший лейтенант Старостин Виктор Иванович, находясь на Воронежском фронте, при выполнении боевого задания 17 июля 1942 года пропал без вести. Документы о вашем сыне высланы в Железнодорожный РВК г. Москвы».

Пропал без вести! Сколько таких извещений приходило в семьи фронтовиков! Вскоре из райвоенкомата пришла и «похоронка». В ней указывалось, что штурман Н-ской авиачасти Старостин В. И., «верный воинскому долгу, пал смертью храбрых в боях за Родину». В графе «место захоронения» — прочерк.

Горе сближало людей. Обитателям тесных коммунальных квартир старого московского дома у площади трех вокзалов уже не впервой было оплакивать погибших сыновей, братьев, мужей. Фотографию Виктора обвили черной каймой, рядом поставили горшочек с геранью. Теперь родители жили лишь надеждой на треугольник с фронта от кого-нибудь из однополчан сына, чтобы узнать подробности его смерти и о месте, где искать его могилу.

Но поистине неисповедимы судьбы фронтовые, чего только не случалось в минувшей войне?! Месяцев через десять, майским вечером 1943 года, к ним кто-то робко постучался в дверь. На пороге стояла незнакомая женщина в белой косынке с красным крестом.

— Простите, здесь живут Старостины?

Увидев встрепенувшуюся и побледневшую жену Екатерину Григорьевну, Иван Иванович взял гостью под руку, и они вышли во двор.

— Я от вашего сына Виктора Ивановича, — взволнованно сказала она. — Только что доставила его с подмосковного аэродрома. Прибыл самолетом с больными и ранеными из партизанского края. Адрес: Тимирязевская академия. Там развернут военный госпиталь с отделением для партизан.

На минуту Иван Иванович как бы окаменел, прислонился к стволу старого вяза. Спохватившись, расцеловал незнакомку и, позабыв от волнения спросить ее имя, вбежал в дом, выкрикивая на ходу: «Жив Виктор! Мать, наш Витька живой!»

Потом они свиделись в госпитале. Нелегко было узнать в этом тонком, изможденном юноше с поредевшими волосами и поседевшими висками здорового статного парня, ушедшего в 1941 году из авиационного училища на фронт, «павшего» там и теперь вернувшегося из небытия.

Десятки знакомых и незнакомых москвичей побывали в те дни у койки двадцатилетнего штурмана. Война вошла в каждый дом и двор. Никто не думал о личных благах и выгодах. Люди днем и ночью трудились на заводах и фабриках, ночью гасили на крышах «зажигалки», дежурили в госпиталях, делясь с ранеными воинами последним куском хлеба, сухой воблой, кусочками сахара из своего скудного карточного пайка.

В который раз мы беседуем с бывшим штурманом, смотрим архивные документы, письма, фотографии, и я узнаю все новые и новые эпизоды из одиссеи человека, который в тяжелых условиях сохранил твердость духа, верность долгу, веру в победу.

Вылет экипажа Пе-2 на разведку и бомбежку 17 июля 1942 года не предвещал беды. Маршрут Щигры — Мармежи — Касторная — Воронеж был хорошо изучен. Погода благоприятствовала аэрофотосъемке и визуальной разведке. Разведданные передавались по рации на боевом курсе. Внезапно во время радиосвязи на высоте четырех тысяч метров сверху и снизу зашли две пары немецких истребителей. Неравный бой без прикрытия длился секунды. Плоскости и бак с горючим были прошиты пулеметными очередями. Объятая огнем машина резко накренилась, теряя высоту. При снижении отвалился колпак кабины. Штурман ринулся вниз, едва успев в полете раскрыть парашют. Совсем близко от земли раскрыли парашюты летчик и стрелок-радист. Все трое отстреливались на земле до последнего патрона, но, оглушенные падением и ушибами, обожженные, были схвачены фашистами и отправлены в харьковскую тюрьму.

С этого момента жизнь Виктора Старостина получила другое измерение. Нужно было мобилизовать все силы и волю, чтобы бороться с врагом до тех пор, пока теплится жизнь и ты можешь быть полезен Родине.

Это был период тяжелых оборонительных боев советских войск в районе Воронежа и западнее Ростова-на-Дону, где противник хотел взять реванш за поражение под Москвой. Ему нужны были сведения о все возрастающей мощи нашей авиации, дислокации авиазаводов и аэродромов. Суровый тюремный режим, ночные допросы. Но летчики не выдали военную тайну, не предали Родину.

Как «бесперспективных» для абвера их водворили в полтавский лагерь для военнопленных. Там местные подпольщики помогли сбитым над Касторной летчикам и их соседу по бараку, тоже летчику, Борису Вишнякову бежать из лагеря. Глухой ночью они проделали лаз в колючей ограде, проскользнули «зону» и укрылись на дальней окраине города в одной рабочей семье. Добыв для беглецов фальшивые документы и гражданскую одежду, полтавчане укрывали их то в одном, то в другом месте. Решено было временно переждать, набраться сил и идти в сторону Курска в надежде перейти линию фронта.

Из Полтавы их выбралось пятеро: три летчика и два брата-подпольщика, над которыми нависла угроза ареста, — гестапо уже подбиралось к полтавскому подполью.

Шли ночами, днем прятались в скирдах соломы и на заброшенных колхозных фермах, избегая населенных пунктов. «Документы» были не очень надежны. В пути, чтобы не привлекать внимания, разделились на две группы. Договорились о встрече под Сумами, однако в условленном месте встреча не состоялась.

Шли дальше в надежде захватить где-нибудь самолет или хотя бы автомашину. Посадочной площадки по пути не оказалось, а автомашины проходили колоннами под охраной.

Недалеко от Льгова Старостин и Вишняков наткнулись у глухого разъезда на старика обходчика. Косвенными наводящими вопросами стали выяснять обстановку на магистральном участке Льгов — Курск, пытались узнать, нет ли вблизи аэродрома или автогаража.

— Не темните, хлопчики, — сказал, усмехнувшись, дед, — хорошо вижу, кто вы. На Курск идти нет резона. Вся линия утыкана солдатами охраны СС, постами фельджандармерии. Пробирайтесь тропами в ближние леса. В них царюют партизаны. Там пулеметы, пушки и даже танки. К ним аж из самой Москвы летают аэропланы…

Война неистовствовала на огромном фронте, под Ленинградом, на Волге, в Заполярье, предгорьях Кавказа. Еще оккупированы Белоруссия, Украина, Прибалтика, Крым, часть Центральной России, а здесь рядом, в Брянских лесах, партизанские соединения громили захватчиков, взрывали мосты и дороги, жгли бронепоезда и склады, пускали под откос эшелоны, штурмовали вражеские гарнизоны, освобождая район за районом, восстанавливая родную власть Советов.

…Наступил сентябрь. Вновь шли ночами, питаясь ягодами, зернами нескошенной ржи, остатками невыкопанной картошки. Холод и голод загнали их в небольшую деревушку близ станции Брасово. Но в первой же крайней избе напоролись на полицейскую засаду. Летчиков схватили и доставили в комаричскую тюрьму. Там их, как и других военнопленных, то сладкими посулами, то угрозами пытались склонить к переходу на службу в поредевшие в боях полицейские батальоны.

Как-то их вызвал из камеры высокий плотный военный со знаками различия офицера бригады РОНА. «Это конец», — решили они. Однако офицер разговаривал спокойно, обдуманно.

— Вот что, братья славяне, — начал он, — мне доложили, что вы отказываетесь идти на службу к Каминскому, не дорожите жизнью, не признаете нового порядка. Даю срок на раздумье. А пока пойдете чернорабочими в окружную больницу. Есть наряд на рабочую силу от главного врача. Скажите ему, надоела, мол, казенная баланда, хотим зарабатывать хлеб своими руками, а тюрьма от нас не уйдет.

«Провокация, иезуитская выходка карателя!» — пронеслось в голове пленных. Однако ироничная манера речи, настороженный взгляд и весь облик незнакомца внушали какую-то еще не совсем осознанную надежду.

— Какие же из вас работнички, если едва на ладан дышите, — сказал главный врач, пристально всматриваясь в лица незнакомцев. — Подлечим сперва в больнице, а там поступите в распоряжение нашего завхоза Ананьева. Он определит в кочегарку, котельную, на заготовку и рубку дров. Потом видно будет, — добавил он неопределенно.

Так Старостин, Вишняков и другие военнопленные оказались под началом Павла Гавриловича Незымаева. Уже много позже они узнают, что Незымаев, Ананьев (Енюков) и освободивший их из тюрьмы «каратель» Фандющенков — коммунисты, члены подпольного центра в Комаричах.

Однажды в больнице появился незнакомый крестьянский парень. Это был, как впоследствии сказали штурману, маршрутный связной из села Бочарова.

— Имею боевое задание, — сказал он Старостину, — немедленно доставить тебя в лес. Сначала поедем на санях в село Бочарово. Там зайдешь в указанную мною избу. Пароль! «Нельзя ли у вас разжиться самогоном». Отзыв: «Самогон не варим, не из чего». Изба, куда был препровожден штурман, принадлежала семье, связанной с партизанами. Через некоторое время в избе появился подросток, хозяйский сын. Он внимательно оглядел незнакомца, спросил его имя и удалился. Потом в дом вошел партизанский разведчик Андрей Шавыкин, и они обменялись паролем и отзывом. После этого штурмана и еще двух человек сопроводили в отряд имени Чкалова. Виктор Старостин сразу же включился в партизанскую разведгруппу, участвовал в рейдах, захвате вражеских обозов, «рельсовой войне», проявил мужество и стойкость.

Из письма бывшего командира танковой роты Файзи Мухаметовича Масагутова, проживающего в Елабуге.

«…Тем, что я уцелел в минувшей войне и пишу вам эти строки, я обязан комаричскому подполью и русскому доктору Незымаеву. В моей нехитрой биографии отражена судьба моего поколения, которое, преодолевая трудности и невзгоды, строило новую жизнь, а когда над страной нависла смертельная угроза, взялось за оружие… Детство мое было безрадостным. Отца не помню: он умер от тифа, когда мне было два года. Мать, чтобы прокормить троих детей, батрачила у богатых крестьян. Однако нужда заставила ее отдать двух старших сыновей в работники родственникам и вторично выйти замуж. От второго брака у нее родились две дочери и сын. Мне удалось закончить Елабужское педагогическое училище и поступить учителем физики и математики в семилетнюю школу. Получить высшее образование не было возможности, — надо было работать, чтобы помочь сводным сестрам и младшему брату встать на ноги. Вскоре райком комсомола выдвинул меня директором сельской школы. Время бежало, наступил предвоенный 1940 год — год моего призыва в Красную Армию.

После окончания танкового училища все курсанты рвались на фронт. Наконец настал и мой час: Весной 1942 года я был направлен на Юго-Западный фронт командиром роты 102-й танковой бригады 40-й армии. Ожесточенные оборонительные бои не затихали сутками. Прикрывая отход штаба бригады, три моих танка «Т-70» были сожжены. Оставалась одна «тридцатьчетверка», которая ринулась на вражью колонну и дралась до тех пор, пока не был убит командир танка и тяжело ранен башенный стрелок. Разбитая прямой наводкой машина замерла на большаке у станции Щигры. Я и механик-водитель были контужены, но все же выпрыгнули из люка и, неся на себе истекавшего кровью башенного стрелка, укрылись в небольшой роще. Там уже собралась группа бойцов из других частей.

Мы оказались в полном окружении. Решено было мелкими группами пробиваться к линии фронта. Со мной были лейтенанты-танкисты Михаил Тиманьков и Михаил Богданов. Днем прятались в оврагах и балках, ночью шли, обходя населенные пункты. Мучали голод и жажда. Были моменты, когда, не видя выхода, сверлила мысль взорвать себя, чтобы не стать пленником фашистов. «Нет, — внушал я себе, сжимая в ладони гранату, — это крайняя мера, если уж погибать, то в бою. Вспомни Павла Корчагина, борись за жизнь до последнего дыхания! Помни, ты не один, за тобой бойцы, ждущие командирского слова. Ты на своей земле. Пусть на ней издыхают захватчики…»

Потеряв счет времени, мы, три лейтенанта, уже подходили к Дону. По рассказам местных жителей за рекой южнее Воронежа сражалась Красная Армия. Плутая ночью по незнакомым дорогам и не доходя 5—6 километров до фронта, были схвачены полевыми жандармами и заточены в какую-то сельскую церковь, превращенную в тюрьму. С колонной военнопленных под конвоем нас отправили в Курск, в лагерь, где люди подвергались неслыханным издевательствам. Узники умирали от пыток и болезней, слабых добивали прикладами и расстреливали.

Однажды, подслушав разговор двух охранников, мы, несколько командиров, узнали, что молодых и здоровых военнопленных готовят к отправке на шахты и рудники в Германию. На станции, куда нас привели, стоял длинный эшелон из товарных вагонов. Людей загоняли туда, как скот. Двери вагонов запирались снаружи задвижками и закреплялись болтами. Небольшие оконные люки были затянуты колючей проволокой. Мы понимали, что единственный путь к побегу и спасению именно сейчас, в пути. Когда состав шел по лесистой местности, мы, четверо лейтенантов, сорвали раму с проволокой и ринулись через оконный проем.

Свобода! В эти минуты наше состояние мог понять лишь тот, кто сам пережил ужасы фашистской неволи. Что делать? Куда идти? Вновь решили днем укрываться в кустарниках и нескошенной ржи, а ночью двигаться на север, ориентируясь по звездам. Набрели на крестьян, косивших сено. Они накормили нас и указали дорогу на хутор, где, по их предположению, базировался небольшой отряд курских партизан. Но куряне не приняли нас — у них самих не хватало оружия и, указав нам ориентиры, посоветовали идти в Брянские леса.

Не буду описывать страданий и мытарств, какие мы претерпели на стокилометровом пути к Брянским лесам. К концу августа подошли к одной деревеньке, где, по слухам, не было гитлеровского гарнизона. Но, едва вступив в нее, были задержаны полицаями и препровождены в комаричскую тюрьму. Там были и допросы, и попытки вербовки в карательную бригаду. Не вдаваясь в подробности тюремной жизни, скажу, что и там у нас созрел план побега. Но неожиданно судьба распорядилась нами по-иному.

Как-то утром арестованных построили в тюремном дворе на поверку. Вместе с дежурным офицером появился худощавый незнакомец в штатском. Из строя приказали выйти пятерым: двум танкистам, одному летчику и двум артиллеристам. Все пятеро были переданы штатскому, который без конвоя повел нас к зданию больницы.

— Будете рыть погреб и котлован для котельной, — сказал он в пути. — Найдется и другая работа: заготовка сена, соломы. Осень не за горами.

Так мы познакомились с завхозом окружной больницы, он назвался Ананьевым Александром Ильичом. Как ему удалось освободить нас из тюрьмы, оставалось загадкой. От разговоров на эту тему он уклонялся. Завхоз навещал нас во время перекуров, расспрашивал, где и как попали в плен, кто откуда родом, есть ли родители, жены, дети, осторожно выспрашивал о наших дальнейших планах. Постепенно беседы стали более откровенными, и мы прониклись большим уважением к этому человеку. Узнав о нашем намерении бежать к партизанам, он как бы невзначай бросил: «Каждому овощу свое время…»

Где-то в середине осени, когда основные работы по хозяйству больницы были закончены, Ананьев попросил зайти к нему. Сказал, что нас троих — меня, Михаила Тиманькова и Михаила Богданова — вызовут в полицейский участок к определенному лицу и вручат какие-то документы. Назавтра все мы получили в полиции пропуска на проезд в Смоленскую область. На документах стояли подписи и печати с немецким орлом и свастикой. Нас сверлила мысль: «Почему в Смоленскую область?» Мы знали, что она полностью оккупирована и неизвестно, что ждет нас там.

Получив документы, я зашел попрощаться с Александром Ильичом, надеясь, что он объяснит, с какой целью нас отправляют под Смоленск, в лапы к врагу.

— Скоро узнаешь, — сказал он и предложил спуститься в только что выстроенный глубокий погреб.

Там в полутьме я увидел незнакомого человека в белом халате. Выше среднего роста, с открытым, приветливым лицом, с бородкой, он выглядел, по-видимому, старше своих лет. Поздоровавшись, он без паузы заговорил:

— Ничего не объясняйте. Мы знаем о вашем желании сражаться в рядах партизан и знали еще тогда, когда вы были в заключении. Пропуска в Смоленскую область выхлопотаны для дезориентации властей и для свободного прохода через полицейские посты. Когда минуете их, свернете на север, — и он назвал приметы, которые приведут к партизанам. Дал пароль и отзыв. — Пароль должен знать только ты один. Запомни и повтори! Продукты и снаряжение получишь у завхоза. Прощай, ни пуха ни пера!

Таким остался навсегда в моем сердце и в моей памяти доктор Павел Гаврилович Незымаев. Разумеется, я не мог тогда ничего знать о нем как о руководителе подпольной организации.

Пройдя километров 25—30, мы оказались, как вскоре выяснилось, в расположении партизанской бригады «За власть Советов». После длительной проверки и перепроверки меня и Тиманькова определили в диверсионную группу, а Богданова направили в соседний отряд. Не буду распространяться о действиях брянских партизан, — о них написано немало правдивых книг. Первое боевое крещение мы получили, взорвав локомотив на участке Комаричи — Льгов. Вскоре меня назначили командиром роты в отряд имени Руднева, а затем заместителем командира отряда по разведке. Дрались близ станции Суземка, чтобы вывести из строя железную дорогу Курск — Брянск, взрывали мосты и автоколонны на большаках.

К весне 1943 года, когда гитлеровцы готовились к битве на Курской дуге, против брянских партизан были брошены регулярные части. В одной из операций группы объединенных отрядов, когда нами был разгромлен крупный гарнизон эсэсовцев, случай вновь свел меня с Александром Ильичом Ананьевым, и тогда я узнал его настоящую фамилию — Енюков. К этому времени он уже был комиссаром разведгруппы отряда имени Чкалова. И лишь тогда он рассказал о делах молодежного подполья в Комаричах и его бесстрашном вожаке Павле Незымаеве.

Война в лесах ожесточилась. В схватке с карателями 11 июня 1943 года на большаке в районе Красная Слобода — Валовая был убит наш командир отряда Андросов, и я повел партизан в атаку. Это был мой последний бой: разрывные пули перебили голени. Самолетом вывезли на Большую землю, провалялся в госпитале восемь месяцев. Родители давно считали меня погибшим. Они рыдали от счастья и смотрели на меня, как на привидение с того света. После войны закончил в Казани институт, до недавних пор был директором средней школы, депутатом Елабужского городского Совета. Дети получили высшее образование. Старшие сын и дочь работают на КамАЗе, младший добывает нефть в Тюмени. За боевые заслуги в Брянских лесах я награжден орденом Красной Звезды и другими знаками воинской славы, являюсь ветераном войны и труда».

Справка из архива ЦК ВЛКСМ.

За время действия Комаричской подпольной организации группой П. Г. Незымаева было переправлено к партизанам до 350 человек: воины-окруженцы, считавшиеся убитыми или пропавшими без вести, а также гражданские лица, имевшие документы о непригодности к военной службе ввиду инфекционных и иных серьезных заболеваний.

ПРОВЕРКА

Изучая личный состав в полицейских частях, незымаевцы обратили внимание на то, что среди наемников вермахта есть и здешние уроженцы. Был там, конечно, и уголовный сброд, и бывшие кулаки, и отпетые антисоветчики, которые по озлобленности и бесчеловечности соперничали с гестаповцами. Но были и другие. Незымаев вспомнил свой давний разговор с Енюковым о том, что всех мерить одной меркой нельзя. Одни служили в Красной Армии и раненными попали в плен. Другие, выйдя из окружения, не смогли пробиться через линию фронта. Некоторые только и ждали случая, чтобы уйти с оружием в руках к партизанам.

Просматривая списки командного состава подразделений бригады Каминского, Павел Гаврилович особо заинтересовался Фандющенковым Павлом Васильевичем, 29 лет, уроженцем села Хутор-Холмецкий. Был он начальником штаба двух батальонов полиции. Это имя врач уже однажды слышал из уст бывшего штурмана дальней авиации Виктора Старостина. Припомнилось Незымаеву и другое. Еще задолго до войны в доме его родителей на Привокзальной улице жила молодая работница Комаричского районного отделения госбанка Раиса, уроженка их родного села Радогощь. У девушки был жених, рабочий Радогощенского лесничества, по имени Павел. Парень изредка навещал Раю, бывал в их доме. В то время Незымаев еще учился в семилетке, разница в годах не помогала их сближению. Потом Раиса вышла замуж, и вскоре ее мужа призвали в Красную Армию. Служил он где-то в Белоруссии. Закончил военное училище, стал лейтенантом и выписал туда жену с ребенком. Павел Гаврилович подробно расспросил о нем родителей, и они вспомнили: жених, а потом муж Раисы носил фамилию Фандющенков, звали его Павел Васильевич. Парень был честный, работящий, из хорошей семьи. Теперь у Павла Гавриловича не было сомнений, что речь идет об одном и том же лице.

Сопоставляя все полученные сведения, Павел сделал вывод, что Фандющенков ищет связи с партизанами и, возможно, подозревает о наличии подполья в Комаричах. К этому времени Павел уже догадался, что офицер, освободивший из тюрьмы летчиков Старостина, Вишнякова и группу попавших в плен рядовых красноармейцев, был именно он. Среди близкого окружения Фандющенкова заинтересовали Незымаева также бывшие лейтенанты Красной Армии, тоже уроженцы здешних мест: Михаил Семенцов, Семен Егоров, Константин Никишин, Юрий Малахов и еще несколько офицеров полицейского гарнизона.

После некоторого колебания Павел рискнул. Встреча с Фандющенковым состоялась в условленном месте, в роще за кладбищем.

— Ночи не сплю, вижу своих, — тихо сказал Фандющенков. — К вам пойду не один. За мной десятки таких же, как и я. Они ждут не дождутся перейти фронт или податься в партизаны. Район невелик, кругом родственники, друзья детства. Все косятся, презирают, обходят стороной. Срам один… — И после некоторого раздумья добавил:

— Не знаю, поверишь или нет, но я и мои друзья пошли на службу к Каминскому не ради спасения шкуры, а ради того, чтобы вернуться к своим не с пустыми руками. У нас, военнопленных, было два выбора: примириться со своей участью, любой ценой сохранить жизнь или бороться с врагом в его рядах хитро и тайно… Мы избрали второй путь, постоянно ходим на острие ножа. Примите нас как своих, а не как чужих.

— Нам известно все, — ответил Павел. — Ты скрыл от германских властей, что был коммунистом, красным комиссаром, уничтожал немцев. Скрыли это и твои друзья, бывшие советские военнослужащие, а ныне полицейские офицеры. Если Каминский не дознается, ему подскажет майор Гринбаум, начальник локотского филиала фашистского разведоргана «Виддер» из Абверкоманды-107. Что тогда?

— За жизнь не цепляюсь, но даром ее не отдам. Лучше принять смерть от врага, чем пулю от своих же братьев. Говорю от имени всех, кто готов сегодня сложить голову за Отечество…

— Хорошо, проверим, — кратко ответил Незымаев.

После разговора с Фандющенковым Незымаеву захотелось побыть со своими мыслями наедине.

Они разошлись в разные стороны. Павел осмотрелся и, убедившись, что за ним нет «хвоста», неторопливо побрел к кладбищу. Вечерело. Над заброшенными могилами с покосившимися крестами склонились густые купы деревьев. Кое-где цвели маттиола и табак, пламенели маки. Никто их давно не высаживал, цветы пробивались из земли от собственных, опавших в прошлом семян. Вдоль полуразрушенной ограды буйно разрослись сирень и черемуха. Вокруг царили запустение и смерть. С первых дней оккупации многих жителей расстреливали тайно ночами и торопливо закапывали в оврагах и воронках от бомб. Для родственников тела погибших исчезали бесследно. Изредка на кладбище тихо хоронили древних стариков и старух, умерших от болезней и горя.

Разные мысли одолевали Павла. Сколько судеб сломала и исковеркала эта война?! Тот же Фандющенков и его близкие друзья, молодые и сильные, еще недавно сражались за советскую землю. Потом — постылые дороги отступления, окружение, плен… Оставшись в живых, искали пути к линии фронта или к партизанам, но тщетно. Насильно мобилизованные в бригаду Каминского, они не теряли веру в то, что, получив в руки оружие, повернут его против захватчиков и их наемников. Ради этого они вынуждены были жить среди волков, маскироваться и изворачиваться, опускать стыдливо глаза при встрече с земляками, друзьями юности.

А родная земля? Она тоже истерзана и исковеркана вражеским нашествием. Вдоль линии железнодорожных магистралей каратели остервенело вырубают высокие корабельные сосны, столетние дубы, цветущие липы. За каждым деревом и кустом им видится ствол партизанского ружья и диск автомата. До войны Павел не мог нарадоваться богатствам и красоте родного края. На его полях наливалась густая рожь, цвела пшеница, тянулись к солнцу стебли душистой конопли. Весной в садах в бело-розовый наряд одевались яблони, груши, вишни. Выращивались лучшие в стране сорта картофеля, сахарной свеклы. В полноводных реках, затонах и омутах в изобилии водились щука, сом, язь, лещ. Гитлеровская солдатня с гиком, свистом и хохотом швыряла в водоемы гранаты и тол, а оглушенная рыба всплывала на поверхность или выбрасывалась на берег.

Даже медведи, дикие кабаны и лоси, напуганные стрельбой и разрывами бомб, уходили подальше в лесные дебри. Исчезли пушистые бобры — гордость здешних звероводов, белки, пернатая дичь. На лугах и в перелесках с каждым днем редели стада коров, коз и овец, табуны конского молодняка. Их гнали на бойни для ненасытной грабительской армии фюрера, эшелонами отправляли в рейх. Фашисты обшаривали овины и птичники, гоняясь за каждым поросенком и каждой курицей.

Поднявшись с одинокой кладбищенской скамьи, Павел направился к дому родителей. Он медленно шагал по знакомым немощеным и пыльным улицам, но таким близким и родным с детства.

Миновал больницу, которая приютилась в треугольнике на стыке улиц Первомайской, Ленина и Кирова. Теперь они были безымянными — по распоряжению властей полицаи сбили с них трафареты с привычными наименованиями. Фашистам и их прихвостням не терпелось поскорее вытравить из сознания советских людей все, что им дорого и близко. В районной управе уже готовились новые уличные трафареты с ненавистными названиями Гитлерштрассе, Герингштрассе, Борманштрассе, Розенбергштрассе…

Когда Павел подходил к дому, на небе зажглись первые звезды. Родители еще не спали. Гавриил Иванович при тусклом свете керосиновой лампы листал довоенные журналы. Анна Ивановна вздыхала на железной койке. Павел выпил кружку молока, перекусил, прилег на тахте. Но и ему не спалось. Он взвешивал в уме каждую фразу Фандющенкова, чтобы рассказать утром о беседе Енюкову. Думал о том, что он, Павел Незымаев, выбрал в это жестокое время единственно правильный путь, что Комаричское подполье внесет и свою пусть крохотную в масштабе страны, но все же лепту во всенародную борьбу с захватчиками на фронтах и в тылу, поможет приблизить час освобождения и победы.

Уже в дремоте ему почему-то припомнилась озорная мелодия народной песни «Ах, ты, сукин сын, комаринский мужик, не хотел ты своему барину служить…». Павел знал, что песня родилась в Комаричах и под барином подразумевался Борис Годунов, владевший некогда Комаринской волостью и другими царскими наделами. Позднее волость стала называться Комаричской. Теперь здесь объявился новый «барин», чужеземный, кровавый и хищный, напрасно рассчитывающий покорить народ, который за всю свою многовековую историю никогда не мирился с уздой.

Рано утром Павел Гаврилович уже был в больнице. В кабинете его ожидал Александр Ильич. Ему хотелось поскорее узнать о результатах встречи с Фандющенковым. Енюков понимал, что в случае удачи сотрудничество с его людьми из числа роновцев, имеющими власть и оружие, намного укрепит подполье и в некоторой степени обезопасит его от провала.

— Их надо проверить в боевой обстановке, на серьезном деле, — посоветовал Енюков, когда Незымаев сообщил подробности вчерашнего разговора. — Если люди Фандющенкова окажутся надежными, то через них добудем оружие и бланки документов.

— …И тогда вооружим и легализуем наших людей, скрываемых в больнице, — добавил Павел.

Первая же проверка обнадеживала. Договорившись с Фандющенковым, незымаевцы имитировали партизанский налет на окраину райцентра. Шума и треска было много. В ночной «неразберихе» фандющенковцы перестреляли и ранили до тридцати гитлеровцев и местных охранников.

Еще проверка. Связные из леса сообщили о предполагаемом рейде группы партизанских подрывников на деревню Шарово. Обратной связью Незымаев уведомил их, что в Шарове им будут сданы без боя малокалиберные пушки и минометы полицейского артдивизиона Юрия Малахова. Павел заранее договорился об этом с Фандющенковым. Для оправдания батарейцев была сочинена легенда: их окружила кадровая часть советских десантников. Убеждал и факт ранения «в бою» Малахова: он сам себе выстрелил в ногу.

Перед подпольной организацией встала задача как можно активнее проникать в местные охранные гарнизоны, склонять личный состав мадьярских и словацких подразделений и «русско-немецких» батальонов к дезертирству, переходу на сторону партизан. В результате группами и в одиночку в лес ушли 120 военнослужащих гарнизонов и вспомогательных частей. Наиболее стойкие и надежные из них влились в партизанские отряды.

Теперь возник вопрос о расширении штаба подполья и создании в нем военной секции. Для того чтобы предохранить организацию от всяких неожиданностей, Павел Гаврилович Незымаев и Александр Ильич Енюков решили прежде всего добыть сведения о лицах, которых желательно было бы привлечь к участию в подполье, выяснить прошлое каждого из них, проверить их связи, настроение, черты характера. Важно было также установить, нет ли за ними наблюдения со стороны гестапо и абвера. «Береженого бог бережет», — говорил Павел, поручая своим людям узнать все, что можно было узнать об окружении Фандющенкова и о нем самом.

Через некоторое время Степан Арсенов, Петр Тикунов, Анна Борисова, Степан Драгунов — все они тоже были местными жителями — сообщили Незымаеву и Енюкову подробные данные об интересующих штаб подполья лицах из числа бывших военнослужащих Красной Армии.

Фандющенков (Фандющенко) Павел Васильевич, 1912 года рождения. После окончания ФЗУ был слесарем на Кокаревском заводе, затем работал в лесничестве в Радогощи и на станции Навля. Был мастером на все руки. Военную службу проходил в войсках связи. Служил в Минске, а после освобождения Западной Белоруссии — в Лиде, Белостоке, Гродно. В армии вступил в ВКП(б), был заместителем комбата. В первые дни войны, после ожесточенных боев близ границы, попал в окружение. Штабные документы сумел надежно закопать в болотистом лесу, личные носил с собой, спрятав их глубоко в складках одежды. Сохранил партбилет и в условиях оккупации.

В долгих скитаниях по занятой врагом территории во время облавы его схватили в районе Комаричей и водворили в здание школы, превращенной временно в тюрьму. Построив военнопленных во дворе, немецкий полковник обратил внимание на высокого, стройного старшего лейтенанта, у которого при угрозе расстрела не дрогнул ни один мускул на лице, и приказал вывести его из строя.

— Германское командование готово сохранить тебе жизнь, — с подчеркнутой учтивостью сказал полковник, — в зависимости от ответа на мой вопрос: если события обернутся так, что мы будем отступать, а Красная Армия наступать, будешь ли ты стрелять нам в спину?

— Вы полковник, а я всего лишь старший лейтенант, — не моргнув глазом, ответил Фандющенков, — поэтому вам лучше знать, кто будет отступать, а кто наступать. Я воин, а не палач и никогда в спину противнику не стреляю.

Старому немецкому офицеру, вероятно, понравился ответ, и он приказал определить пленного в формируемый комаричский русско-немецкий полк для охраны тыла. Так Павел Фандющенков оказался в бригаде Каминского, надеясь в подходящий момент повернуть оружие против оккупантов. Разговор с Незымаевым и проверка подтвердили это, и он был введен в штаб подполья в качестве руководителя военной секции организации.

Никишин Константин Петрович, 1915 года рождения, уроженец деревни Слободка на реке Неруссе, кандидат в члены ВКП(б) с 1939 года, из семьи колхозников, пользовавшихся большим уважением за трудолюбие, честность и хлебосольство. Некогда учился в Радогощенской школе. Дружил с Павлом Фандющенковым с юношеских лет, состоял с ним в одной комсомольской ячейке. Срочную службу проходил в Могилеве, окончил военное училище и остался в кадрах Красной Армии младшим командиром.

С первых дней войны вместе с женой, медсестрой, сражался на фронте. Где-то под Воронежем Никишин попал в окружение. Бежал из плена в сторону Брянских лесов. Нес на себе триста километров раненого однополчанина — лейтенанта, которого укрыл в доме своих родителей. В бригаду Каминского вступил по совету и рекомендации Фандющенкова. Павел сказал ему: «Чем гнить в тюремных погребах и лагерях, в бездействии ждать, что кто-то принесет нам освобождение и победу, надо пока бороться с врагами изнутри. Рядом леса, там всегда найдем соратников. Но мы должны пойти к ним, имея оружие…» Никишина назначили командиром охранной роты, что очень устраивало Фандющенкова и подпольщиков.

Семенцов Михаил Матвеевич, 1914 года рождения, уроженец поселка Радищевский Лубошевского сельсовета. Бывший младший командир Красной Армии. Отец его, Матвей Леонтьевич, был известный в губернии организатор первой сельской коммуны и председатель одного из первых колхозов в области. Накануне фашистского вторжения ему поручено было сопровождать на восток большую партию рогатого скота. Старик сумел сохранить все стадо. В семье Семенцовых было тринадцать детей. Четверо старших сыновей — командиры Красной Армии. Михаил, демобилизованный еще до войны, возвратился домой, работал механиком на спиртзаводе. Однажды случилось так, что, втянутый на деревенской свадьбе в пьяную драку, он был осужден за хулиганство. Факт судимости при Советской власти посчитали заслугой и определили командиром взвода в полицию. Там он связался с Фандющенковым, который посвятил его в свои планы. Михаил четко выполнял задания Павла Васильевича.

Егоров Семен Егорович, 1918 года рождения, уроженец деревни Чернево Комаричского района. Бывший командир взвода, младший лейтенант, окруженец. Отец Семена не пользовался уважением земляков, уклонялся от работы в колхозе, шабашничал на стороне. При немцах был назначен старостой. Это угнетало сына.

Встретившись с Семеном, Павел Фандющенков напомнил ему о том, что «сын за отца не отвечает», и предложил использовать факт службы отца у оккупантов для «добровольного» вступления в полицейский полк, с тем чтобы, помня о своем звании бывшего красного командира, служить освобождению Родины. В дальнейшем Семен Егоров стал командиром полевой роты и, пользуясь доверием полицейских властей, скрытно принимал участие во всех акциях военной секции подпольщиков.

Так организационно оформлялось спаянное дисциплиной молодежное подполье в Комаричах.

С помощью военной секции руководители подполья переправляли в лес оружие и боеприпасы, продовольствие и медикаменты, так как партизаны имели лишь то, что добывали в боях. Пропуска и удостоверения личности, получаемые через военную секцию подполья, служили для легализации патриотов из числа военнопленных и «больных», скрываемых в больнице якобы в связи с инфекционными заболеваниями.

По заданию Фандющенкова оружейный мастер при гарнизоне Петр Калинкин и бригадир слесарей полицейского автогаража Степан Драгунов под предлогом нехватки запасных частей затягивали ремонт пушек, минометов, автомашин, укрывали от интендантов незаприходованные автоматы, пулеметы, мотоциклы. Часть обозов с продовольствием, снаряженных Михаилом Семенцовым и Костей Никишиным для гарнизона, бесследно исчезала, о чем составлялись фиктивные акты. В одних случаях обозы «захватывались» неизвестными лицами, в других «проваливались» в проруби или застревали в глубоких снегах. Объяснить пропажу обозов с продуктами, изъятыми у населения, было вначале нетрудно: в окрестных лесах и селах начали бесчинствовать лжепартизанские отряды, сформированные абвером и гестапо для выявления подлинных борцов. Эти банды занимались грабежом и мародерством. Перед ними стояла задача — скомпрометировать советских патриотов, ведущих борьбу с захватчиками, совершать диверсии и террор против вожаков партизанского движения, подпольных райкомов партии и групп сельской самообороны.

Еще в самом начале своей «карьеры», создавая для немцев «образцовое» отделение, которое было размещено в бывшей средней школе, главный врач преследовал далеко идущие цели. Оккупационные власти, грабя население, неплохо снабжали своих больных и раненых. Продовольствие из местных запасов и медикаменты со всей Европы поступали в больницу беспрерывно. Значительная часть продуктов незаметно изымалась из рациона, чтобы накормить советских воинов, скрываемых незымаевцами, а также помочь вдовам и сиротам. Медикаменты и перевязочные материалы переправлялись тайными тропами в лес — для партизан это была огромная помощь. Отвечали за подготовку и сокрытие от взора немецких медиков лекарств и перевязочных средств фельдшерица Анна Алексеевна Борисова, муж которой сражался на фронте, и студентка Валентина Маржукова, исполнявшая в больнице обязанности медсестры. Они всегда находились на посту, сигнализировали о появлении подозрительных лиц. Обе были вежливы с представителями оккупационных властей, находились вне подозрений и выполняли множество других поручений главного врача.

ЗАГАДОЧНЫЕ ЗАПИСКИ

Однажды к доктору Незымаеву обратилась за медицинской помощью молодая женщина по имени Анисья. Павел не знал ее фамилии, но помнил по школе в селе Радогощь, где она училась в младших классах. Женщина попросила навестить ее захворавшую мать. Когда врач приехал в родное село с визитом к больной и вошел в избу, Анисья неожиданно достала из-за иконы бумажный треугольник и подала его Павлу Гавриловичу. Вскрыв конверт, врач увидел, что на листе типографским шрифтом напечатано: «Присяга партизан Орловщины». Павел молча вчитывался в текст:

«Я, гражданин великого Советского Союза, верный сын героического русского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен.

Я обязуюсь беспрекословно выполнять приказы всех своих командиров и начальников, строго соблюдать воинскую дисциплину…

Я клянусь всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя своей крови и своей жизни.

Я клянусь, что скорее умру в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому фашизму…»[4]

К тексту приколота записка, написанная от руки крупными печатными буквами:

«Полезные сведения вы можете получать ориентировочно раз в десять дней в Радогощенском лесу. Третья просека. Воронка от бомбы справа от седьмой березы. Условие: облаву не устраивать, именем не интересоваться. За информацией направлять только одного связного без оружия и охраны, желательно женщину».

— Кто передал тебе эту листовку? — спросил Павел Гаврилович. — Зачем взяла? Хочешь в полицию угодить или в гестапо?!

Анисья испуганно встрепенулась.

— В воскресный день на рассвете, когда патрули еще не протрезвились от ночной пьянки, я пошла в лес за хворостом, — волнуясь, объяснила она. — Неожиданно за стволом дерева увидела незнакомого человека выше среднего роста, с лица приветливого, в сапогах и телогрейке, без автомата. У него на шее я приметила красные ожоги и шрам. Хотела бежать, но он окликнул меня. Расспросил, кто я, откуда. Потом стал выяснять, кого я знаю в Комаричах в больнице. Я сказала: «Доктора Незымаева, училась с ним в детстве в Радогощи». «И что за человек?» — поинтересовался он. «Его многие знают. Добрый, сердечный. Лечит больных из Комаричей и соседних деревень, — ответила я. — И полицейских тоже. Немцы его даже повысили — назначили главным врачом». А он в ответ: «Сделай милость, передай ему письмо». На прощание он помог мне взвалить на плечи вязанку хвороста, дал кусок сала и краюху хлеба. Вот и все, — закончила молодая женщина.

— Наверное, ты ему приглянулась, — смягчаясь, сказал доктор. — Однако, если не хочешь беды, никому ни слова о своей встрече в лесу. Поняла?

— Поняла, — ответила Анисья и зарделась.

Невеселые мысли одолевали Павла, когда он вернулся в больницу. Кто этот аноним? Враг, провокатор или тайный доброжелатель, друг? То, что он не от партизан, это ясно. Иначе присягу не вручил бы случайному встречному. Если это провокатор из абвера или гестапо, значит, его в чем-то подозревают и проверяют.

— Подлинность присяги сомнения не вызывает, — сказал Енюков, внимательно вглядываясь в документ. — Да и секрета в нем никакого нет. Любой партизан, попавший в бою в плен или схваченный полицаем, мог иметь такой текст. Несомненно, этот неизвестный ищет связь с подпольем. Правда, записка странная: уж очень доброжелательная. В дальнейшем посмотрим, что за сведения этот аноним подкинет нам из леса. С листовки снимем копию. Присяга хорошая, патриотическая. Пусть и участники нашей организации поклянутся в верности Родине и ненависти к оккупантам. А подлинник передашь при встрече шефу отделения абвера Гринбауму. Скажешь, что кто-то подбросил в больницу. Это вызовет к тебе еще большее доверие.

На том и порешили.

Погруженные в дела и заботы незымаевцы не замечали, как бежит время. Ночные явки, тайное слушание московского радио, подготовка диверсий требовали нервного напряжения. Ежеминутное хождение по краю пропасти взывало к бдительности, тщательной маскировке, проверке каждого шага. Тишина больничных палат и кабинета доктора Незымаева отзывалась грозным эхом далеко за стенами больницы. То близ станции Комаричи подорвалась на мине грузовая машина с карателями, то на окраине села Радогощь, у кромки Брянского леса, разгромлен обоз противника с продовольствием. Мощный взрыв потряс артиллерийский склад в пойме реки Неруссы. В деревне Шарово неизвестные забросали гранатами караульное помещение, убив двенадцать фашистских солдат и нескольких полицейских. Сигналы о диверсиях поступали с железнодорожного узла, с полустанков и разъездов, из ближних и дальних деревень.

Профессия врача, имевшего к тому же разрешение на свободное перемещение, помогала контактам с самыми разными людьми. Нередко, покидая на время кабинет главного врача, Павел Гаврилович, прихватив медицинский саквояж, усаживался в двуколку и отправлялся с визитами к больным. «Температура высокая, вирусный грипп», — говорил он больному, моя руки. «Типичная малярия, чревата осложнением, режим постельный», — объяснял другим. «А у вас, милейший, явные признаки сыпного тифа», — ставил диагноз третьему пациенту, строго поглядывая на вытянутые лица его родственников. Днем его «пациенты», охая и ахая, лежали на печи, а ночью, когда все спали, украдкой выходили из своих изб, закладывали на дорогах мины, забрасывали бутылками с горючей смесью полицейские посты, расклеивали листовки, вели визуальную разведку у лесных кордонов.

Тем временем аноним из леса вновь подал голос. В условное место, в рощу, чтобы не менять связных, решено было послать ту же Анисью. Она не знала о существовании подполья в Комаричах, но из уважения к Павлу Гавриловичу охотно согласилась выполнить его просьбу. Ей дали салазки и кулек соли из кладовой Енюкова. Если ее в лесу задержат, она должна рассказать придуманную легенду. Соль якобы везет обменять в соседнем хуторе на муку или картофель. В охранение к ней приставили двух выздоравливающих больных из военнопленных, пользовавшихся доверием главврача.

Записка в банке из-под консервов, изъятая Анисьей из воронки у березы, гласила:

«По достоверным данным, партизаны из отряда Сабурова разгромили гарнизон на станции Зерново, а затем внезапным наскоком проникли в райцентр Суземку. Ими похищены фашистский комендант немец Леу, бывший царский офицер Мамоненко и группа предателей. Суземка взята. Гарнизон бежал. В городке восстанавливается власть Советов».

Записка заканчивалась знакомой фразой:

«Наше дело правое, — победа будет за нами!»

Посланные кружным путем на железнодорожную линию Суземка — Середина-Буда связные подтвердили эти сведения. Да, после скоротечного боя Суземка освобождена. Гитлеровский комендант и его свора судимы партизанским судом и расстреляны. Взяты трофеи: пулеметы, винтовки, ящики с патронами, захвачены продовольственные склады. Оккупационные власти готовят карательную экспедицию из Севска…[5]

Новый, 1942 год принес новые вести от «седьмой березы» — так незымаевцы называли анонима из рощи. Он сообщил, что 8 января группа партизанских отрядов атаковала немецко-фашистский гарнизон в окружном центре Локоть. Штурмом взяты офицерская казарма и тюрьма. При этом убито 54 гитлеровца и несколько полицейских. Уничтожена также личная охрана обер-бургомистра Воскобойникова. Сам он смертельно ранен автоматной очередью, умер на операционном столе. После рейда партизаны, тоже понеся потери, уклоняясь от боя с карателями, укрылись в лесах…

Вскоре о гибели «российского патриота и вождя» партии «Викинг» сообщила профашистская газетенка «Голос народа», издаваемая в округе.

— Как ты думаешь, с какой целью неизвестный снабжает нас этой информацией? — спросил в раздумье Павел Гаврилович Александра Ильича Енюкова, сжигая очередную записку.

— Загадка не из простых, — ответил Александр Ильич. — Однако все его сведения подтверждаются. Создается впечатление, что своими записками он подбадривает нас, подталкивает к более активным действиям. Несомненно, догадывается или точно знает о существовании подполья в Комаричах. Но из каких источников? Если предположить, что аноним — провокатор и служит гитлеровцам, то нас с тобой уже давно не было бы в живых. Возможно, этот человек глубоко законспирирован и тайно работает на наших где-то в стане врага, откуда и черпает точную информацию. Но не будем торопиться с выводами. Посмотрим, что принесет из леса очередная «ласточка».

Новая записка рассеяла все сомнения.

«Сообщаю, — говорилось в ней, — что в здешних краях появился некто Половцев, сын таганрогского помещика, бывший корниловский офицер в Петрограде, вешатель на Кубани. Активно помогал Воскобойникову в создании его «партии» в Локте. Доставлен в немецком обозе, хотя есть подозрение, что он агент-двойник и одновременно служит и англичанам. В случае победы Гитлера они хотят иметь в СССР свою агентуру. Половцев выдает себя за советского разведчика, связанного рацией с Большой землей. Приметы: тучный, слегка лысеющий, на правой щеке глубокая вмятина. Ищет контакты с партизанами и подпольем. Его шефом является комендант города Севска полковник Шмерлинг из белоэмигрантов. Будьте бдительны!»

В конце записки мелкими печатными буквами постскриптум:

«Не удивляйтесь, имени своего, по понятным причинам, назвать не могу. Когда победим — узнаете…»

Забегая вперед, скажу, что имя патриота-анонима стало известно чекистам еще до освобождения Брянщины, о чем тогда не могли знать незымаевцы.

Поиск материалов о комаричских подпольщиках и тех, кто им помогал, привел меня в город Куйбышев, где проживает генерал-майор в отставке Кондратий Филиппович Фирсанов. В годы войны он был одним из видных организаторов партизанского движения в Орловской области, членом бюро обкома партии. Генерал Фирсанов, руководивший оперативной работой орловских и брянских чекистов в тылу врага, имел помощниками опытнейших и самоотверженных профессиональных разведчиков, в числе которых был Засухин, человек героической судьбы.

В органы государственной безопасности он пришел с комсомольской работы. Коммунистом стал в 1928 году. Война застала его на службе в Бресте. В первые дни вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР он находился в служебной командировке и не успел эвакуировать семью. Жена трагически погибла при наступлении вражеских войск на Брест, сыновья — Константин и Аркадий, находясь в оккупации, были угнаны на каторгу в Германию. Малолетняя дочь нищенствовала, скрывалась у местных жителей.

Чекист несгибаемой воли, возглавив небольшую группу, окруженный со всех сторон врагами, совершал из лесу вылазки против захватчиков. Но долго удержаться там не хватило сил. С малочисленной группой Засухин прорвался к партизанам в район Калинковичей и принял участие в кровопролитных боях. Вскоре его группа, преследуемая карателями, обманным маневром выбралась из блокады и пришла в Тулу. Оттуда по указанию Центра В. А. Засухин был направлен в Орел. С осени 1941 года он стал одним из тех, кто по поручению партийных органов держал связь с партизанами и патриотическим подпольем, в том числе с Комаричами. Его имя непосредственно связано с историей таинственного незнакомца из леса.

Для внедрения в фашистский разведорган «Виддер» сотрудниками Засухина была разработана версия-легенда. В одном из боев с карателями молодой партизанский разведчик Андрей Елисеев по кличке «Дрозд» должен прикинуться контуженным, остаться на поле боя и в «бессознательном» состоянии неизбежно стать пленником оккупантов. Легенда сработала.

Из воспоминаний Кондратия Филипповича Фирсанова.

«…Арестованного отправили в поселок Локоть, в Абверштелле-107 — «Виддер». Через день его вызвали на допрос к начальнику этого разведоргана офицеру Гринбауму. Елисеев признался, что он из лесного лагеря, к партизанам примкнул потому, что в деревне голодно. Его посадили в тюрьму в общую камеру.

Находясь среди заключенных, он постепенно узнавал интересующие его детали. Так, ему стало известна, что ближайшие помощники Гринбаума — Шестаков и некий Борис, скрывающий почему-то свою фамилию. Первый — ревностный служака, груб, жесток и заносчив. Бьет арестованных. Второй — внешне корректен, спокоен, порой осторожно намекает, что сочувствует русским пленным.

Елисеева водили на допрос почти каждый день, и однажды Борис словно ненароком поинтересовался:

— Как поступают партизаны с теми, кто служит немцам?

— У нас в отряде есть некоторые бывшие полицейские. И хорошо служат, — ответил Андрей. — Никто их не упрекает, не мстит им.

В другой раз, оставшись с Елисеевым наедине, Борис дал понять: «Виддер» подбирает людей для засылки к партизанам. И он, Борис, мол, может сделать кое-что полезное…

Вернули Елисеева в камеру и будто забыли о нем. День, другой, третий. И вдруг среди ночи окрик: «Выходи!»

Так обычно вызывали последний раз. Андрей попрощался с товарищами:

— Не поминайте лихом!

Его привели к Гринбауму.

— Жить хочешь?

— Хочу.

— Мать и отца любишь?

— Люблю.

— Но жизнь цену имеет, — Гринбаум непрестанно курил, сверлил глазами партизанского разведчика. — Вернешься в лес, все разузнаешь и через неделю придешь сюда. Согласен?

— Нельзя к партизанам. Они считают меня дезертиром.

— Скажешь, что ходил к родителям. А мы отвезем тебя в родную деревню. Постарайся попасть на глаза соседям. Будут свидетели. Согласен?

— А если нет?

Гринбаум выразительно повел пальцем вокруг шеи, намекая на петлю.

— Попробую, — Елисеев опустил голову. — Другого выхода нет.

— Слушай и запомни задание. Что осталось от партизанского отряда после майских боев? Раз. Работает ли партизанский аэродром? Два. Какое новое оружие поступило в отряд? Три. Нарушишь договор — мать и отец… — Гринбаум опять обвел пальцем вокруг шеи и указал на потолок.

…Андрей Елисеев через заставы и секреты прошел беспрепятственно. И прямиком — к чекистам, подробно рассказал о своей одиссее в Локте. Они решили рискнуть и продолжить игру с «Виддером». Снабдив Елисеева дезинформацией и сочинив правдоподобную легенду, его снарядили обратно в Локоть, дав задание по возможности поближе сойтись с Борисом и на правах «коллеги» разузнать, кто он, где проживает его семья, как попал на службу к Гринбауму, о его отношении к немцам и своим соотечественникам. Расчет оказался точным. Спустя некоторое время партизанский пост задержал неизвестного, назвавшегося Колуповым. Он сообщил, что идет из Локтя, и настойчиво просил срочно связать его с товарищем Засухиным, к которому имеет неотложное поручение. Нога задержанного была плотно забинтована.

В. А. Засухин, ставший к этому времени начальником особого отдела бригады, смотрел на пришельца и старался понять: кто перед ним? Чутье подсказывало, что это может быть связной Елисеева.

— Зачем я тебе понадобился?

— Чиновник локотской контрразведки Борис предложил мне явиться лично к вам я обо всем доложить.

— А ты кто?

— Колупов Андрей Никитович. Партизан. Попал в плен.

— Что с ногой? Ранен?

Колупов молча и сноровисто разбинтовал ногу.

— Бумаги тут. Их передал Борис.

Засухин с любопытством посмотрел на пакет, потом вскрыл его. В нем оказались чистые бланки с печатями оккупационных властей: удостоверения на право проезда и прохода по тылам фашистов. Начальник особого отдела положил документы в ящик стола.

— К немцам как попал?

— Во время боя. Почти месяц держали в тюрьме. Потом мать посадили. При ней допрашивали, били. Агитировали работать на них. Мать стало жаль. Ну и подписал. Отпустят, думаю, сразу убегу к своим.

После вербовки сына мать Колупова освободили. А ему дали задание вернуться к партизанам, выяснить порядок охраны командно-политического состава, узнать по возможности больше о чекистах, работающих в тылу.

Колупов заключил:

— Сдается мне, Борис — советский разведчик, наш человек.

— Почему?

— Переправу мою обеспечивал. Когда зашли в лес, он приказал: «Добирайся до начальника особого отдела Засухина. Задание Гринбаума не выполняй!» Бумаги лично прибинтовал к моей ноге. А записку велел вручить из рук в руки. Предупредил, если, мол, я выдам его фашистам, не жить ни мне, ни моей семье.

В записке Борис просил о встрече, назначал место и время…

«Дело более чем серьезное, рискованное, но заманчивое», — прикинул Засухин.

Вместе с командованием бригады чекисты обсудили детали и рискнули.

В назначенный Борисом день небольшая оперативная группа, прихватив с собой Андрея Колупова, тронулась в путь. Место встречи заранее окружили партизаны-автоматчики.

Ждать пришлось недолго. Точно в условленное время из-за деревьев показался Борис. Колупов сразу его опознал.

Борис рассказал свою историю, назвал себя: Андриевский Роман Антонович, советский летчик. Родился на Украине, работал на заводе в городе Изюме. По окончании летного училища служил в морской авиации на Балтике, участвовал в финской кампании. В начале войны с фашистской Германией в бою был сбит, выбросился с парашютом. Фашисты поймали, отправили в лагерь. Пытался бежать, чтобы пробиться к линии фронта, но был вновь схвачен. Смерть или служба у немцев? Выбрал последнее в надежде, что время подскажет, как вернуться к своим. Дал согласие поступить в русское формирование. Вскоре Романа послали в Орел на разведывательные курсы при Абвергруппе-107, где ему удалось изучить методы фашистских спецслужб.

Борис сообщил, что на встречу с Засухиным решился под влиянием Андрея Елисеева, которого Гринбаум готовит к переброске с разведывательным заданием в тыл Красной Армии. Борис — Андриевский рассказал также, что, чем мог, помогал партизанам, подпольщикам и советским военнопленным, дезинформируя свое начальство. Пользуясь пока доверием в абвере, он готов продолжить службу в «Виддере», чтобы помочь чекистам прочно внедриться в фашистскую военную разведку и контрразведку, узнавать и предупреждать об их акциях против партизан, сообщать имена фашистских шпионов и диверсантов, забрасываемых в советский тыл. «В «Виддере», — добавил он, — я имею сообщника, молодого радиста из окруженцев, Евгения Присекина», — и тут же назвал чекистам коды и позывные «Виддера» для передачи и приема шифрованных сообщений.

— А где сейчас Елисеев?

— На конспиративной квартире. Жив, здоров.

Засухин облегченно вздохнул: «Значит, операция удалась».

Далее Борис рассказал, что в Абвергруппе-107 ему поручено заниматься разведкой и контрразведкой в партизанском крае, и передал Засухину список лиц, обучавшихся вместе с ним в Орле. Дал сведения об известных ему разведорганах фашистов и местах их дислокации.

В заключение собеседник попросил выяснить судьбу его матери, сестры и невесты, эвакуированных в Томск, и дать им знать, что он, Роман, жив и сражается за Родину.

— Если можно, отошлите записку маме. — Он подал листок с адресом родителей. И заторопился. — Не вызвать бы подозрения у Гринбаума…

— Задача! — протянул Засухин, когда чекисты и партизаны остались на поляне.

Обдумали, обсудили историю и поведение Бориса: верить или не верить? Не игра ли это гитлеровской разведки? В таком деле не семь, а все сто раз отмерь. Ведь все связано с живыми людьми, с судьбой боевых операций…

Связь с Борисом держали несколько месяцев. При каждой встрече получали важные разведданные. На запрос чекистов Центр подтвердил подлинность настоящего имени летчика Бориса, пропавшего в 1941 году без вести, и сообщил, что родные Андриевского Романа Антоновича действительно проживают в Томске и его просьба выполнена. При следующей встрече Борис был несказанно обрадован этой вестью. Он доложил: на днях в партизанский край заброшены пять агентов с заданием уничтожить командно-политический состав отрядов. В трех он уверен — придут с повинной.

А двое…

Срочно созвали чекистов партизанских подразделений, уведомили о вражеском замысле.

— В нашу бригаду уже двое пришли с повинной, — сообщили они. — Лазутчики имели задание ликвидировать командира и комиссара.

Позднее выловили еще двух, о которых информировал Борис. Самых отъявленных головорезов поймали.

Долго думали, как поступить с теми, кто искренне раскаялся. И решили: пусть они, якобы выполнив задание, вернутся к Гринбауму. Доложат, что ими убит начальник штаба бригады.

Начальника же штаба срочно откомандировали в зону рамасухских лесов. Экстренно отпечатали 500 листовок, в которых говорилось о расплате с фашистскими палачами за убийство начальника штаба. Листовки разбросали с самолета над территорией, контролируемой ведомством Гринбаума. Явившихся к партизанам с повинной отослали к гитлеровцам с отчетом. Снабдили их паролем для связи с Борисом.

Так наши разведчики проникли в секретную спецслужбу оккупантов. Товарищу Засухину удалось собрать ценнейшую информацию о разведоргане «Виддер» и свести на нет все его усилия по заброске своих агентов в тыл Красной Армии, к партизанам и подпольщикам…»

Воспоминания генерала Фирсанова вызвали естественное желание лично встретиться с организатором одной из выдающихся акций за линией фронта чекистом Василием Алексеевичем Засухиным, узнать у него другие подробности, связанные с Борисом, а также о помощи, оказанной ими комаричскому подполью. Но, увы! Я уже не застал его в живых. Пришлось вновь обратиться к Кондратию Филипповичу Фирсанову и брянским чекистам, чтобы рассказать читателям о последнем подвиге бывшего военного летчика Романа Антоновича Андриевского, совершенного им уже после изгнания фашистов из Брянских лесов.

Еще несколько месяцев этот бесстрашный доброволец-разведчик, под конспиративной кличкой «Оса», находясь в логове врага и подвергаясь смертельной опасности, вел работу по выявлению вражеских агентов, разложению полицейских частей бригады РОНА, спасал от гибели многих советских патриотов.

Время шло. Под ударами Красной Армии и партизан гитлеровские войска откатывались на запад. По указанию Центра Андриевскому и сформированной им группе из восьми отважных разведчиков с их согласия было разрешено отступить вместе с личным составом «Виддера» для подрыва его изнутри и выполнения особых заданий на пути отступления гитлеровских войск в Клинцах, Унече, Бежице и на территории Белоруссии. Их работа во вражьем стане оказала неоценимую услугу командованию советских войск.

К несчастью, жизнь Андриевского, этого отчаянно храброго человека, и его товарищей неожиданно оборвалась трагически. Они погибли смертью героев в глубоком тылу во время схватки советского армейского десанта с агентурой абвера.

Вот кто был таинственным незнакомцем, снабжавшим незымаевцев загадочными записками из тайника у полузасохшей березы.

Когда эта книга уже была подготовлена к печати, земляки Андриевского из города Изюм Харьковской области прислали мне многотиражную газету завода, где прошел рабочую закалку Роман Антонович.

«На протяжении нескольких довоенных лет, — пишет заводская многотиражка «Дзержинец», — Р. А. Андриевский работал токарем на нашем заводе. Энергичный и настойчивый, он успешно сочетал работу на производстве с учебой в местном аэроклубе, был хорошим спортсменом, участвовал во многих соревнованиях. Роман страстно хотел стать летчиком, и стал им.

С первых месяцев Великой Отечественной войны летчик-истребитель Андриевский — на фронте. Осенью 1941 года его мать Серафима Ивановна, которая с семьей эвакуировалась в Томск, получила горестное уведомление: «Ваш сын, сражаясь в действующей армии, пропал без вести».

Кто мог тогда знать, что он, раненный, выпрыгнул с парашютом с подбитого самолета и был пленен фашистами. Позже мы узнали о подвиге нашего Романа в глубоком тылу врага и его героической гибели. После войны Р. А. Андриевский был посмертно награжден медалью «За боевые заслуги».

СКОРПИОНЫ

Война продолжалась не только на фронтах. Партизанское движение на оккупированной врагом территории превратилось в массовую всенародную борьбу, охватив Белоруссию, Украину, Крым, Северный Кавказ, центральные и северо-западные районы РСФСР. Из Брянских лесов оно распространилось на Орловскую область и соседние — Черниговскую, Сумскую, Курскую. Из этих лесов уходили в рейды на запад соединения Ковпака и Сабурова, Федорова и Наумова.

Урон, нанесенный партизанами и подпольщиками врагу, был настолько чувствителен, что начальник штаба германских сухопутных сил Гальдер и рейхсминистр пропаганды Геббельс уже не могли скрывать от фюрера потери вермахта от действий партизан. Разгневанный Гитлер в своих приказах истерично требовал любыми средствами покончить с «красными бандами» в тылах своих войск.

Карательные акции против партизан, находившихся в южных массивах Брянских лесов, направлялись из «экспериментального», единственного на оккупированной территории СССР особого округа. Создание его преследовало цель сконцентрировать наемников в один мощный кулак, чтобы их руками подавить партизанское движение, жестокими репрессиями «образумить» непокоренных и заодно сохранить для фронтовых операций солдат вермахта. Центром его был поселок городского типа Локоть, бывший некогда вотчиной нескольких поколений царской фамилии и их фаворитов. Не случайно обосновавшиеся там гитлеровские сатрапы избрали для въезда в Локоть пароль «Царь Федор», отзыв «Граф Апраксин».

Окружному центру и его карательной бригаде РОНА были подвластны восемь районов, откуда исходила наибольшая угроза со стороны партизан: Брасовский, Комаричский, Севский, Навлинский, Суземский, Дмитровск-Орловский, Михайловский и Дмитриев-Льговский. Это была огромная территория, богатая лесами, лугами, полевыми угодьями, садами, реками и озерами, край некогда процветающих совхозов и колхозов, разоренных нашествием фашистов.

Павел нередко задумывался над тем, почему именно их край наводнен таким количеством наемников из числа белоэмигрантов, бывших помещиков и кулаков. Ответ был однозначный. Эти «бывшие», выпущенные из тюрем уголовники, а также изменники и предатели, проявившие трусость на поле боя и стремящиеся любой ценой уцелеть в этой кровавой войне, нужны были гитлеровскому командованию как щит перед грозной силой, таящейся в дебрях Брянских лесов.

Однако, к счастью, никто из немцев и их сателлитов не знал загадок и тайн российских лесов.

Создание так называемого особого полицейского «экспериментального» военного округа в составе группы районов Орловской и Курской областей преследовало и другие цели: отправку на заводы, рудники и сельские фермы Германии даровой рабочей силы — рабов из числа советских военнопленных и местной молодежи. Из-за нехватки трудовых ресурсов экономика рейха все больше буксовала.

В то суровое время Павел Незымаев редко виделся с родителями. Уходил на работу чуть свет, возвращался глубокой ночью, часто оставался сутками в больнице. В одной из редких встреч и бесед с отцом Гавриилом Ивановичем тот спросил:

— Павлуша, меня постоянно занимает и тревожит одна мысль. В первую мировую войну мы воевали с немцами и австрийцами, стояли на фронте лицом к лицу, узнавали их по островерхим каскам, нередко даже братались, особенно в семнадцатом году. В гражданскую войну схватывались врукопашную с беляками, махновцами, петлюровцами. Но это были классовые враги, которые стремились штыками, танками и орудиями стран Антанты удушить революцию в зародыше. Теперь, кроме фашистов, приходится драться с доморощенными карателями. Что же происходит? Откуда взялась эта мразь — Воскобойников, Каминский, Тиминский, Мозалев и прочие прихвостни?

— Отец, я и мои друзья, как и ты, тоже задавали себе такие мучительные вопросы. Со времени установления народной власти прошло немногим более двадцати лет. Одним махом классовый враг не был подрублен под корень. Одни бежали за кордон, другие замаскировались, притихли на время. Но вспомни недавние годы коллективизации, когда кулачье с обрезами в руках поднялось на сельсоветы и колхозы, шло на террор и поджоги. А сегодня нашествие фашизма вновь подняло из своих нор недобитки классового врага, К ним в союз гитлеровцы присоединили деклассированные элементы — рецидивистов и убийц, которые, в условиях хаоса и покровительства оккупантов вошли в раж и готовы ради убийств, грабежа, мародерства и других безнаказанных преступлений служить любой власти.

Да и немцы не те, что были когда-то. Гитлер своей нацистской демагогией, легкими победами в Европе, богатыми трофеями и обещаниями мирового господства развратил многих из них, создал особо верные ему части СС и СД. Но эра гитлеризма недолговечна. Фашистам не помогут ни свежие дивизии, отозванные с Запада, ни сателлиты, ни «экспериментальные» округа с их наемниками из белоэмигрантских вертепов и доморощенных бандитов. История доказала, что Россию победить невозможно, а Советский Союз тем более. Наполеон взял Москву. А что из этого вышло? Найти кучку предателей — это удавалось не только Гитлеру и Геббельсу. Но нет такой силы, которая могла бы посеять вражду в нашем народе и взорвать страну изнутри. Дорога нами избрана, и остановиться на полпути ни я, ни мои товарищи не намерены, что бы это нам ни стоило.

— Понимаю, сынок. Я тоже кое-что повидал в жизни, был на двух войнах, но такого ожесточения и кровопролития мир не знал. Увидим ли мы с Анной Ивановной твоих братьев? Не уверен. Сердце матери надрывается. Она ночами не спит, предчувствует, что и над твоей головой, Павлуша, занесен клинок. Умоляю тебя об одном: будь осторожен с врагами! Проверяй и тех, кто набивается в друзья, верь не каждому.

— Без веры жить нельзя, отец. А вера одна — мы победим! Москва сообщает о безуспешных попытках врага завладеть Сталинградом. Рядом партизанские соединения громят врага в соседних районах и проникают из наших лесов на Украину. Оккупанты еще сильны, но дух их поколеблен. Кое-кто из знакомых офицеров, в том числе господин Бруннер, все чаще поговаривает, что предпочитает фронт нашему «партизанскому аду». Спят не раздеваясь, ставят посты у своих спален, страшатся каждого ночного выстрела и стука в дверь, подозревают в измене своих же наемников. По сведениям из поселка Локоть, туда стягиваются дополнительные силы. Облавы, аресты и расправы будут усилены. Но и мы не дремлем, готовим кое-какие сюрпризы…

До войны Локоть славился своим знаменитым конезаводом. Оккупанты превратили его конюшни в застенок. В поселке с первых дней оккупации обосновался Воскобойников. Там же находились резиденция новоиспеченного «комбрига» Каминского и штаб его карательной бригады, а также отделение германской военной разведки и контрразведки Абвергруппа-107, имеющая мощную радиостанцию с позывными «Виддер». Она подчинялась Абверкоманде особого назначения в Орле, которой руководил полковник Герлиц. Отдельные карательные органы дислоцировались в Брянске. Координацией всех фашистских спецслужб, включая СД и ГФП (тайная военная полевая полиция), занимался штаб под кодовым названием «Корюк-532», который находился при штабе 2-й танковой армии. Начальником отдела по борьбе с партизанами и подпольем в штабе «Корюк» был капитан фон Крюгер, яростный и злобный нацист.

Начальник локотского филиала абвера Гринбаум служил в Чехословакии, Франции, Польше. Накануне нападения гитлеровской Германии на СССР в Варшаве была создана специальная Абверкоманда-107, в штат которой был введен и Гринбаум. Этот сорокалетний немец с упрямым и жестоким характером считал себя обойденным в звании и должности и возлагал большие надежды на карьеру в России. Полковник Герлиц обещал щедро наградить и повысить его, если он сумеет внедрить надежную агентуру из числа советских военнопленных в партизанские отряды и подпольные организации. Именно поэтому Гринбаума откомандировали из Орла в Локоть, в район активных действий партизан. Однако пока что в его распоряжении была лишь шайка наемников из откровенных предателей и выпущенных из тюрем уголовников-рецидивистов. Одним из них был Шестаков, бывший кулак, — низкорослый, бритоголовый изувер и садист, получивший за свои заслуги перед оккупантами звание обер-лейтенанта германской армии.

Дерзкие партизанские рейды заставили оккупантов всюду ужесточить режим. Это коснулось и поселка Комаричи, входившего в состав Локотского округа. Особенно неистовствовал начальник комаричского отделения полиции Масленников, — от него требовали усилить охрану железнодорожной линии и местных дорог, закрыть все входы и выходы у лесных кордонов, а также дознаться, кто распространяет листовки и прокламации. До сих пор он докладывал, что они изготовляются в лесу и партизанскими тропами проникают в населенные пункты.

Фашистский холуй совсем озверел после того, как один из полицаев — Николай Блюденов с укоризной сказал:

— Наивно думать, господин начальник, что эти птахи залетные. Они явно из здешнего инкубатора.

Начались повальные обыски, аресты. В тюрьму бросали невиновных, пытали, брали заложников.

— Масленникова надо убрать!

Таков был приговор подпольного штаба. Но как? Чтобы не ставить его участников под удар, пошли на хитрость. Павел узнал, что в перестрелке с партизанами легко ранен обер-бургомистр Каминский, сменивший в этой должности Воскобойникова.

Прежде чем решиться убрать Масленникова, Павел Гаврилович и Александр Ильич посоветовались с чекистами и направили в лес надежных связных. Разработали совместный план. При этом учитывалось, что Каминский, занявший два ключевых поста в округе, смертельно боялся конкуренции. Это и понятно. Рядом, в Севске, властвует комендант полковник Шмерлинг. Фигура колоритная. Происходит, вероятно, из прибалтийских баронов. Аристократ, свободно владеет русским, французским и английским языками. Долго жил в Германии, побывал не только в Европе, но и в Азии, Африке, Соединенных Штатах. Кто знает, каковы дальнейшие намерения германских властей, от которых он, Каминский, не раз выслушивал нотации: проморгал партизанские налеты на Суземку, Локоть, Трубчевск, не уберег Воскобойникова, не сумел предотвратить диверсии на станциях Брасово, Навля, Комаричи.

По сведениям, полученным из окружения «комбрига», ему претит амбициозность бывшего белого офицера Масленникова, рвущегося к более высоким постам. Прослышал «комбриг» и о генерале Власове, с завистью узнал о приглашении его в Берлин. Среди власовских подручных было немало лиц, охочих до выгодных должностей на оккупированных землях. Кое-кто из них уже появлялся в Локте. Одним словом, обстановка способствовала тому, чтобы толкнуть Бронислава Каминского на крайние и необдуманные поступки.

Через несколько дней адъютант «комбрига» Капкаев положил на его стол письмо. Некий «беспредельно преданный» аноним доносил, что против «вождя округа» затеян опасный заговор. Его возглавляет авантюрист Масленников, который рвется в обер-бургомистры. Доказательства: последний, воспользовавшись перестрелкой с партизанами, стрелял из укрытия в «комбрига». В письме назывались и сообщники: следователи Гладков, Третьяков и командир карательной роты Паршин.

Подпольщики отлично знали прошлое этих цепных псов Каминского и абвера. Уроженец деревни Аркино Гладков еще до войны был уволен со службы за взяточничество и связь с преступным миром, скрывался до оккупации. Бывший заготовитель Третьяков и каратель Паршин, из уголовников, отличались особым рвением и жестокостью, занимались поборами с мирного населения.

Незымаевцы узнали также, что Каминского особенно разъярила недавняя самочинная расправа Масленникова над неким Сашкой Раздуевым, доверенным лицом «комбрига», садистом и насильником. Этому бывшему кулаку, не раз судимому за разбойные нападения советским судом, ничего не стоило пристрелить арестованного в камере или убить человека за нелояльность к «новому порядку» на глазах его семьи. Масленников и сам побаивался Раздуева, неукротимого в своем пьяном буйстве. Воспользовавшись его очередной выходкой и насилием над любовницей шефа, начальник полиции приказал своим людям тихо прикончить одного из сподручных «комбрига».

Взбешенный Каминский, переживший до этого два покушения, приказал казнить «заговорщиков» без суда и следствия. Масленников, Третьяков и Гладков были повешены на городской площади. Паршин же был нещадно бит шомполами и понижен в должности.

Комаричское подполье, как и некоторые другие патриотические группы, Навлинский подпольный окружком партии поручил оберегать от проникновения туда вражеской агентуры опытным оперативным работникам В. А. Засухину, А. И. Кугучеву и их сотрудникам, находившимся при партизанских соединениях. Алексей Иванович Кугучев — профессиональный разведчик, мастер сложных чекистских акций, наносивших ощутимый ущерб захватчикам и их прихвостням, хорошо изучил изощренные приемы и провокационные методы врага.

Находясь в глубоком тылу врага, он не сомневался, что противника можно и нужно перехитрить и, используя любой повод, вносить страх, нервозность и смятение в его ряды.

Помощники Кугучева смело и умно внедрялись в немецкую полицию, формирования РОНА, в бургомистраты и старостаты оккупационных властей. Они были в курсе междоусобиц и конкурентной вражды среди всей этой своры.

Так возник вопрос о скрытой ненависти заместителя «комбрига», председателя военно-полевого суда С. В. Мосина к командиру комаричского полицейского полка В. И. Мозалеву. О последнем было известно, что он бывший сержант, бежавший с поля боя и предавший комиссара и нескольких коммунистов своей части, захваченных в плен. Угодливость и жестокость, трусливость и наглость — таков был характер этого предателя. На улицах Комаричей он неизменно появлялся в сопровождении свиты телохранителей и свирепой овчарки. О прошлом Мосина сведения были скудными. Знали только, что он доставлен в Локоть в немецком обозе. До войны работал с Каминским в Орловском спиртотресте, был его преданным оруженосцем. Он недолюбливал Мозалева, считая его выскочкой (из сержантов — в командиры полицейского полка), не способным справиться с партизанами.

В Локте нашлись «благожелатели», которые при удобном случае нашептывали господину Мосину, что Мозалев считает его ничтожеством. Однажды, когда полк Мозалева в схватке с партизанами в селе Шарове потерял на поле боя пушки и минометы, Мосин добился от Каминского вынесения приказа о служебном несоответствии командира полка, который в декабре 1942 года был и вовсе смещен.

Немало хлопот доставлял подполью немецкий фельдшер Отто (фамилия его не установлена), часто навещавший окружную больницу как представитель санитарной службы германского командования. У Незымаева создалось впечатление, что он пытается все вынюхивать и выслеживать. Спасало то, что этот медик питал неуемную страсть к выпивке.

При встрече с доктором Бруннером Павел Гаврилович как бы невзначай сказал:

— Герр Бруннер, мне жалко вашего молодого медика. У него в фатерланде жена, дети, родители. Он напивается до бесчувствия, теряет достоинство арийского офицера, к тому же выбалтывает содержание секретных приказов, якшается с девицами легкого поведения и, чего доброго, занесет заразу в общежитие господ офицеров. Я позволю себе, герр Бруннер, говорить с вами откровенно, как врач с врачом. В данном случае я выполняю свой долг перед санитарной службой германского командования.

После некоторого колебания и переговоров с гестапо Бруннер отправил Отто в распоряжение одной из штрафных частей на фронт.

Так скорпионы пожирали скорпионов.

ПОЗЫВНЫЕ ИЗ ЗАСТЕНКА

Подпольщики хорошо знали, что комаричская и локотская тюрьмы были целиком отданы на откуп карателям из бригады Каминского. Правда, общее наблюдение за местами заключения и агентурная работа среди узников возлагались на оберштурмфюрера СС Генри Леляйта и сотрудников Гринбаума, но самая грязная палаческая работа исполнялась отъявленными головорезами и садистами, добровольно перешедшими на службу к врагу. Среди этого уголовного сброда царила коррупция. Нередко за незначительную плату или бутыль самогона удавалось спасти человека от смерти или угона на каторгу в Германию.

Когда я впервые предпринял поиск участников и свидетелей подвига доктора Незымаева и его соратников, мне позвонила по телефону Степанида Давыдовна Мурзинова, бывшая жительница деревни Аркино, которая некогда томилась в фашистском застенке. Уже много лет она живет в Москве в семье сына инженера-металлурга. Мы встретились. История этой женщины связана с событиями в Комаричах в период вражеской оккупации и заслуживает, чтобы о ней рассказать подробно.

В довоенные годы ее муж, Алексей Васильевич Мурзинов, был председателем одного из местных сельсоветов и колхоза «Победитель», а затем выдвинут райкомом партии управляющим Комаричским отделением сельхозбанка. Эта должность и четверо малых детей давали ему право на бронь от призыва в армию. Однако, когда началась война, коммунист не захотел оставаться в тылу и в августе сорок первого вместе с другими добровольцами ушел на фронт. На рубеже Десны, под Брянском, попал в окружение. Хорошо зная лесные дороги, политрук Мурзинов вывел группу военнослужащих в расположение партизанского отряда «За Родину», сражался в составе разведгруппы этого молодого отряда.

Тем временем Степанида Давыдовна, оставив детей у родственников, перебралась из Аркино в деревню Березовец, где ее и мужа мало кто знал. Недалеко от Березовца находилась лесная деревушка Гревичи. Там она связалась с партизанами и сопровождала к ним советских воинов, попавших в окружение, в том числе двух раненых летчиков, выбросившихся в этом районе с подбитого самолета. О связях Мурзиновой с людьми из леса и о том, что она жена коммуниста-партизана, дознались полицаи. Ее схватили в деревне Аркино, куда она пришла за детьми, и водворили в комаричскую тюрьму.

— Двадцать суток, — рассказала она, — держали меня в одиночке. Следователи пытались выведать, где находится мой муж, и требовали выдать место расположения партизанской базы. В своих показаниях я была искренна, так как не видела мужа с момента его ухода на фронт, как и не знала о дислокации партизанской базы, ибо передавала сопровождаемых лиц в Гревичи через связных, не зная их имен. Следователи ни битьем шомполами, ни угрозами уничтожить детей не могли выбить из меня нужных им показаний и отправили в общую женскую камеру. Там в ужасной скученности и грязи томилось до трехсот женщин. Это были в основном заложницы: жены, матери и сестры партизан и командиров Красной Армии. И вдруг блеснул луч надежды. В камере появился Павел Гаврилович Незымаев, врач, хорошо знавший нашу семью. Улучив момент, я протиснулась к нему. Павел сразу узнал меня, велел отойти в тамбур и шепотом сказал:

— Потерпи, что-нибудь придумаем. А пока жалуйся на боль в животе, рвоту и зуд в теле. По возможности выведай все, что здесь происходит, особенно каков режим охраны.

Через некоторое время Мурзинова в сопровождении санитаров как тифознобольная была препровождена в больницу. Тиф был мифом. Окруженная заботой Незымаева, молодая женщина быстро приходила в себя. Она рассказала, что по ночам многих арестованных вывозят из комаричской тюрьмы в Севск и там расстреливают. Из локотской тюрьмы арестованных казнят в пригороде Воронова Лога, где заранее вырыты могильные рвы. Там установлена полицейская застава. Немало людей, не пожелавших сотрудничать с немцами, уничтожено фашистами и в Медведовском лесу. Охрана тюрьмы состоит из подразделений бригады РОНА. Гитлеровцы заглядывают туда редко. Они боятся инфекционных больных. Иногда военнослужащие их гарнизона проверяют лишь наружные посты. Все судилища происходят в зале бывшего клуба «Профинтерн».

Павел Гаврилович, конечно, и раньше знал о режиме в тюрьме и отчаянном положении узников. Но его интересовали детали: имена стражников, надзирателей и «подсадных уток» — провокаторов. Нужны были также сведения о тех заключенных, кто не сломлен и готов в случае нападения патриотов на тюрьму помочь разоружить внутреннюю охрану и содействовать побегу узников.

Вскоре произошел трагический эпизод, в результате чего Степанида Давыдовна вновь оказалась в тюрьме. Как-то в летний день ее муж — партизанский разведчик из отряда «За Родину» проник лесными тропами в Аркино, чтобы засечь огневые точки полицейских ностов и заодно проведать детей, находившихся в избе его родителей. Он не знал, что там временно квартировала бывшая мельничиха — кулачка Свинцова, ярая антисоветчица, негласный осведомитель карателей.

По ее доносу тринадцать немецких жандармов и полицаев окружили усадьбу, где укрылся в погребе на ночевку разведчик. В ответ на ультиматум о сдаче отважный партизан швырнул в карателей две гранаты и, воспользовавшись замешательством, огородами пытался скрыться. Во время погони одна из пуль настигла Мурзинова. Тяжело раненный в ногу, он подорвал себя последней гранатой. Полицаи схватили его отца, мать, жену и пятнадцатилетнюю сестру.

Жена погибшего коммуниста, вновь оказавшись в тюрьме, стала помощником доктора Незымаева. Еще находясь в больнице, она догадывалась, что он ведет тайную борьбу с оккупантами. Через знакомых лиц, которых на время направляли из тюрьмы на разные работы в поселок, она передавала Павлу Гавриловичу все интересующие его сведения.

Для подпольщиков весьма любопытным оказалось сообщение из тюрьмы о некоем Петре Акимовиче Калинкине, жителе деревни Пигарево, бывшем старшем политруке Красной Армии. Он давно был близко знаком с Ильей Шавыкиным, назвавшим себя тоже окруженцем, встречался с ним в доме бывшего председателя сельсовета и командира истребительного батальона коммуниста Моисея Андреевича Тикунова. Илью Шавыкина гестапо арестовало вместе с Калинкиным, однако вскоре Илью освободили, и он неожиданно оказался на посту начальника штаба полицейского полка, а затем начальником штаба карательной бригады РОНА.

Сразу же возник вопрос, нельзя ли воспользоваться давней связью Петра Калинкина с Шавыкиным в целях разведки. Вызывало недоумение, почему Шавыкин, обладая большой властью, не выручает Калинкина из фашистского застенка?

Подпольщики стали наводить справки о Калинкине, которого хорошо знали жители деревни Пигарево. Знала его и медсестра больницы Анна Алексеевна Борисова. Некогда их семьи были соседями. Знал его и подпольщик Петр Тикунов. Калинкин закончил Тульское оружейно-техническое и Смоленское военно-политическое училища, заочно учился в Военно-политической академии имени Ленина. В первые дни войны его направили политруком роты в 425-й стрелковый полк под Могилев. Город оборонялся стойко, но силы оказались неравными. Под ударами немецких танков остатки полка были рассеяны и попали в окружение. Политрук пытался перейти линию фронта, но, контуженный и раненный, был пленен и попал в Рославльский лагерь для советских военнопленных. Из лагеря бежал и пересек линию фронта в районе Унечи. Вскоре его назначили инструктором политотдела в 507-й стрелковый полк 3-й армии Брянского фронта. В это время гитлеровцы захватили Орел и вели наступление на Брянск. После ожесточенных боев и больших потерь полк направили на пополнение и переформирование в тыл, но в пути он попал в окружение.

Разрозненные группы советских воинов пытались с боями прорваться через родные Калинкину с детства места: Локоть — Комаричи — Навля, однако прорыв не удался. Окруженцы разошлись по окрестным деревням, надеясь укрыться временно у местных колхозников, чтобы при первой возможности перейти линию фронта или присоединиться к партизанам. Так Калинкин оказался в своей деревне Пигарево, откуда перебрался в село Бочарово, где рассчитывал с помощью Моисея Андреевича Тикунова и своего школьного товарища Петра Тикунова связаться с подпольем или вступить в партизанский отряд. Там же судьба столкнула его с бывшим соучеником Ильей Шавыкиным.

Петр Акимович Калинкин представлял для комаричских подпольщиков интерес и тем, что сравнительно неплохо владел немецким языком. Кроме Незымаева этот язык никто из них не знал. Стало известно, что еще до ареста он переводил с русского на немецкий советские листовки, которые сбрасывались с самолетов в стан врага, в том числе с текстом доклада И. В. Сталина на торжественном заседании в честь 24-й годовщины Октября 6 ноября 1941 года. Сигналы из тюремного застенка свидетельствовали также о том, что Петр Калинкин отказывается принимать пищу, страдает кровохарканьем и добивается встречи с врачами.

Наступил удачный повод для личного свидания Павла Гавриловича с больным. Однажды незнакомый полицейский офицер вывел его за ворота тюрьмы и сопроводил в больницу. Когда врач и больной остались наедине, Незымаев сказал:

— Если вам не помог ваш недавний приятель Илья Шавыкин, то и голодовка не поможет. Я дам лекарства, которые облегчат ваши страдания, но при условии прекращения «голодного бунта». Умереть вы всегда успеете, но лучше умереть в бою. Ваше освобождение не за горами. Об этом я уже договорился с властями. Поскольку вы по специальности оружейник, то поступите оружейным мастером в полицейский гарнизон. Это тоже оговорено. Кстати, расскажите о Шавыкине. У меня не было случая познакомиться с этим человеком, занявшим столь высокий пост в округе.

Павел, разумеется, уже знал, что представляет собой этот субъект, но его интересовали взаимоотношения между ними.

Петр Калинкин помнил Павла Незымаева еще учеником Комаричской железнодорожной школы, знал его родителей. В юности был знаком с сестрой Павла Надей, которая была председателем учкома и заводилой всех пионерских дел в школе. Поэтому повел разговор откровенно и остро.

— Илья Шавыкин — карьерист и ренегат. Его внезапное появление на родине в Бочарове еще требует выяснения. Когда мы встретились, он сочувственно говорил о бедах России, переживал неудачи на фронтах, горечь отступления. Советовался, как сколотить подпольную группу или перебраться к партизанам, тайком слушал радиопередачи из Москвы и даже начал записывать сводки Совинформбюро. Однако, когда фашисты подходили к столице, его активность заметно сникла, в разговорах появились пораженческие настроения. Узнав в середине декабря о разгроме гитлеровских войск под Москвой, он снова заинтересовался возможностью пробиться в партизанский отряд. Но говорил об этом без энтузиазма, как-то отрешенно. Находясь в тюрьме, я долго размышлял о его странном и двурушническом поведении. Вероятно, подумал я, он сознательно переметнулся к тем, кто поверил вражеским домыслам о неизбежном поражении Советского Союза.

— Ну, это еще неизвестно, — произнес Павел Гаврилович. — Поживем — увидим.

На том и разошлись.

Через некоторое время незымаевцы узнали, что до ареста Петр Калинкин поддерживал связи с подпольщиками Пигаревского и Глядинского сельсоветов, которые действовали еще изолированно, помогал патриотической группе, возглавляемой коммунисткой Василисой Павловной Юшиной, изготовлять листовки, добывал взрывчатку. На допросах держался стойко, никого не выдал. А после освобождения из тюрьмы, как и было договорено, поступил оружейным мастером на склад при районной управе. Утаивал от немцев оружие, снаряды и по заданию своего прямого начальника Фандющенкова прятал их в тайнике. Узнав, что в роще бывшего Маринского совхоза наши отступающие части оставили 25 ящиков тола, сообщил об этом Павлу Васильевичу, который велел закопать их в глубокий снег, чтобы не достались оккупантам. Калинкин, которого еще проверяли подпольщики, не был ими включен в организацию, не знал о существовании военной секции, но охотно выполнял отдельные поручения, подписывая свои донесения псевдонимами Бочаров и Скобелев. В 1943 году он привел к партизанам группу военнослужащих 2-го полицейского полка, которые повернули оружие против оккупантов. Сражался в партизанском отряде имени Александра Невского на территории Витебской области. После разгрома гитлеровцев в Белоруссии вновь был мобилизован в Красную Армию, участвовал в боях в Восточной Пруссии. За месяц до окончания войны был тяжело ранен на Земландском полуострове, под Кенигсбергом, и демобилизован. Имеет боевые награды.

Я долго искал Калинкина, наконец поиск увенчался успехом и привел меня в Казахстан, где много лет Петр работал после войны. Сейчас он на пенсии, живет в городе Рудный Кустанайской области, занимается садоводством, воспитывает внуков, а в редкие свободные часы пишет воспоминания о минувшей войне и судьбах однополчан.

ВЫЗОВ В «ВИДДЕР»

Однажды в красивой деревушке Слободка, что в трех километрах от большого села Лопандина, где находится старейший сахарный завод, появился незнакомый человек. Раненный в ногу и руку, он отлеживался в избе колхозников Никишиных. И только им было известно, что незнакомец — бывший советский лейтенант и однополчанин их сына Кости. В боях под Воронежем лейтенант был ранен, не мог передвигаться, и его неизбежно ожидал плен. Однако Константин Никишин, верный воинскому братству, не оставил в беде товарища по оружию. Зная, что плен у фашистов означал медленную мучительную смерть, он решил во что бы то ни стало спасти однополчанина.

По оврагам и полям, хоронясь днем в копнах соломы и заброшенных полусгоревших сараях и овинах, Никишин пронес его на своих плечах до курских лесов. С наступлением осени они добрались до какой-то глухой деревушки под Брянском, где раненому тайно была оказана помощь. Зная с детства здешние леса, Костя, рискуя жизнью, протащил однополчанина по нехоженым тропам и определил в доме родителей.

Имя и фамилия его — Алексей Кытчин — не были известны в здешних краях. Лаской и вниманием, делясь с ним последним куском хлеба и крынкой молока, отпаивая настоем лечебных трав, мать и отец Никишины поставили больного на ноги. А он рассказал, что происходит из поморских рыбаков, жил до войны в районе Холмогор, на родине великого русского ученого Михаила Васильевича Ломоносова, чем весьма гордился. Рано потерял родителей, воспитывался в детдоме. Когда повзрослел, пошел валить лес в Карелии и Архангельской области, затем был призван в армию, учился в военном училище, откуда был направлен на фронт.

«Вы спасли меня, стали родными, словно отец и мать, — говорил он Никишиным. — Зовите меня просто Леней или Лешей, как меня звали дома. Останусь жив, век не забуду ни вас, ни друга Костю».

Константин Никишин и Алексей Кытчин служили в разных батальонах, держали оборону на разных участках фронтовой полосы, не были близко знакомы, но знали друг о друге по полку и дивизии. Никишин не мог видеть, как был ранен в бою однополчанин. Однажды, уже находясь в Слободке, Костя тайно привез Кытчина к доктору Незымаеву. После внимательного осмотра пулевых ранений Кытчина Павел Гаврилович засомневался: не самострел ли это? Но, доверяя рассказу и искренности Никишина, отбросил подозрения и уложил раненого в больницу на долечивание.

Время текло медленно и скучно. Кытчин поправился, поздоровел и не знал, куда девать себя. Хотел поступить на Лопандинский сахарный завод, но предприятие хирело, не хватало сырья, в рабочих не нуждалось. К тому времени Константин Никишин, ставший командиром полицейской роты, рассказал о незавидном положении Кытчина своему другу Павлу Васильевичу Фандющенкову. Тот пообещал при удобном случае доложить о нем своему командиру. Комаричский полк, поредевший в боях, испытывал недостаток в командных кадрах.

Алексей Кытчин охотно согласился служить в полицейской бригаде, и его выдвинули на должность начальника штаба одного из батальонов. Никишин и Фандющенков прикинули, что служебное рвение Кытчина укрепит доверие к нему властей, поможет доступу к секретным документам карательных полицейских органов. Учитывая это, военная секция подполья будет пытаться постепенно привлечь его к тайной борьбе с оккупантами.

Из воспоминаний Анны Григорьевны Никишиной, колхозницы деревни Слободка.

«Осенью 1941 года, когда наш район находился под оккупацией, вышел из окружения и прибыл тайно домой наш племянник Константин Никишин. С ним был его армейский товарищ Алексей (Леонид) Кытчин. Здесь его никто не знал. Он был ранен, перебинтован. Лицо бледное, мрачноватое, в глазах страх. В семье родителей Константина, где жила и я, его тетка, к Кытчину относились по-матерински, выхаживали как родного. Днем они с Костей, спасаясь от облавы, прятались в погребе или на сеновале. Ночью гостя укладывали на кровать Кости, а он пристраивался где-нибудь в уголке на полу или уходил ночевать к другой своей тетке, Наталье Андреевне. Костя с нетерпением ждал выздоровления товарища, чтобы вместе пробраться к партизанам. Это было его целью. К удивлению родителей и односельчан, Костя неожиданно поступил на службу в полицию. Его решение было подсказано Павлом Фандющенковым. Зная обоих с детства как отличных ребят, а потом и активных комсомольцев, мы решили, что у них созрел какой-то другой план, но выпытывать не стали. Никто из нас не верил, что Костя и Павел, недавние командиры Красной Армии, пойдут против своего народа.

Однажды жителей деревни созвали на сходку для избрания старосты. На эту должность оккупанты метили своего человека. В разгар сходки из Комаричей в деревню прибыли Фандющенков и Никишин. Однако представитель властей Фандющенков предложил избрать старостой моего мужа Стефана Ивановича, то есть дядю Константина. «Что же это происходит?! — заорал кто-то из толпы. — Чекиста предлагаете, хотите снова Советскую власть поставить?»

Мой муж когда-то служил в органах милиции, был справедливым и неподкупным человеком. Я взбунтовалась, подбежала к Косте и шепчу: «Зачем губите родного дядю, не будет он супостатам служить, не было в нашей семье ни одного подлеца, убьют его». А Константин тихо в ответ: «Не лезьте, тетушка, не в свое дело. Нам надо иметь в Слободке старостой человека надежного, проверенного, рядом лес. А если их прислужник придет, то, заимев власть, он продаст и меня, и Леню Кытчина, и всех нас. Да и партизанам худо будет. А за мужа Стефана Ивановича не волнуйся, в обиду его не дадим…»

Всех офицеров комаричского полка полиции периодически вызывали в штаб бригады в Локоть на инструктаж. Выезжал туда и Кытчин. На нем была новая, хорошо пригнанная щеголеватая форма с эмблемой бригады РОНА. Теперь он был сыт, весел, самоуверен. В середине октября 1942 года в штаб «комбрига» заявился порученец майора Гринбаума. Отозвав скрытно Кытчина, он велел ему задержаться в Локте и явиться попозже вечером к шефу отделения «Виддер».

В кабинете Гринбаума кроме него находились его помощник Шестаков и обер-лейтенант Франц Гесс.

Говорил Гринбаум, переводил Шестаков, в прошлом платный провокатор Абверкоманды-107 в Орле. Выдавая себя за советского разведчика, он сколотил лжеподпольную организацию под названием «Ревком», некую ловушку для выявления подлинных патриотов. Тех, кого по наивности и неопытности привлекли туда, ждала суровая расплата: их расстреливали или гноили в застенках. Из Орла этого матерого фашистского провокатора перебросили в помощь Гринбауму в Локоть. Как уже стало известно чекистам из сообщений Романа Андриевского (Бориса) и партизанского разведчика Андрея Елисеева, проникших в гнездо «Виддера», он был преданным цепным псом германской военной разведки. Теперь перед ним поставили задачу выявить лиц, сочувствующих и помогающих патриотическому подполью и партизанам.

— Рад познакомиться, господин Кытчин, — начал Гринбаум. — Раньше не имел чести знать, но слышал о вас. Нам известно, что о назначении на должность в полицию за вас хлопотали Фандющенков и Никишин. Мы вполне доверяем этим господам, но… — Гринбаум сделал небольшую паузу. — Они люди прямые, военные. Их интересует служба, а не родословная офицеров. Им не вполне знакома биография человека, которого они рекомендовали в бригаду. Чтобы не терять времени на перевод, господин Шестаков напомнит некоторые эпизоды из вашей жизни на вашем родном языке.

— Слушаюсь, — растерянно проговорил Кытчин, бледнея, и стремительно поднялся со стула.

— Садитесь и слушайте внимательно, — приказал Шестаков. — Нам известно, что вы сын некогда богатого купца, активно помогавшего агентам Антанты, то есть врагам Советской России и Германии кайзера. После отбытия срока наказания в советской тюрьме отец был лишен прав и выслан на Север. Ваша версия о детдоме и военном училище — басни, блеф. На лесозаготовках в Карелии и под Архангельском вы действительно были, но по приговору суда в качестве осужденного вора-рецидивиста и налетчика. Советы хотели исправить вас трудом, но вы совершили групповой побег из лагеря, убили часового, слонялись по разным городам, а перед началом войны по подложным документам вступили в Красную Армию, чтобы замести следы. На фронте из трусости совершили самострел. Только случай избавил вас от желанного плена. Вы изменили присяге и воинскому долгу.

При этих словах Гринбаум остановил Шестакова, намереваясь сам продолжить разговор при участии переводчика.

— Если вы, господин Кытчин, так легко изменили своей родине, то где гарантия, что вы не измените нам? Германское командование намерено проверить вашу лояльность. Будем откровенны. Нас беспокоят участившиеся случаи дезертирства и перехода к партизанам военнослужащих бригады Каминского и некоторых малодушных союзников фюрера из числа мадьяр и словаков. Мы готовы не разглашать ваше уголовное прошлое при одном условии. Вы обязуетесь негласно изучать настроения солдат и офицеров полицейских формирований и при малейшем подозрении об их изменнических планах новому порядку докладывать мне или обер-лейтенанту Гессу. В противном случае… — и Гринбаум сделал излюбленный им выразительный жест, намекая на виселицу.

Кытчин замер, потеряв на мгновение дар речи. Потом вновь стремительно вскочил со стула, угодливо склонил голову и с жаром произнес:

— Ваше превосходительство, я нахожусь здесь по доброй воле. Я мщу за отца и свои страдания в большевистской России. Поверьте, я искренне предан фюреру и германскому командованию. Ваше задание для меня закон. В этом вы скоро убедитесь.

— Хорошо, — сказал фашист и, обращаясь к Шестакову, приказал: — Оформите заявление господина Кытчина распиской о сотрудничестве.

ПАРОЛЬ — «НАСТУПАЕТ ОСЕНЬ…»

В самом начале подпольной деятельности Павел Незымаев и Александр Енюков с величайшей осторожностью подбирали в организацию единомышленников. Это были люди разных характеров и возрастов, отчаянно смелые и решительные, готовые к самопожертвованию во имя наших идеалов и спасения Родины. Одних Павел знал по школьным и юношеским годам, других — в процессе совместной работы в самых сложных и порой невыносимых условиях. Проверка показала, что включившиеся по доброй воле в тайную борьбу с оккупантами лица из близкого окружения Павла Васильевича Фандющенкова тоже заслуживают доверия. Их преданность общему делу уже доказана в боевых условиях.

Размышляя о характере и личных качествах каждого из участников организации, вдумчивый врач и психолог Незымаев понимал, что одинаковых людей не бывает, что каждая личность индивидуальна. Например, Костя Никишин, Михаил Семенцов, Семен Егоров и некоторые другие отличались повышенной эмоциональностью, юношеской пылкостью, им не терпелось поскорее увидеть поражение врага и добиться восстановления власти Советов в районе. Более уравновешенные Михаил Суконцев, Петр Тикунов, Степан Арсенов склонялись к тому, что активным действиям, то есть к захвату власти, следует перейти, когда Красная Армия начнет теснить противника в этом крае и фронт приблизится к Комаричам.

Среди подпольщиков Павел Незымаев и Александр Енюков особо выделяли Ивана Стефановского. Человек зрелого возраста, имеющий большой опыт работы в органах милиции по борьбе с уголовным миром и уже побывавший на фронте, хладнокровный и вдумчивый, он принимал решения, исходя из конкретной обстановки.

— Взвесив все «за» и «против», я считаю, что в нашем деле одинаково опасны и поспешность и медлительность, — ответил Иван Иванович на вопрос Незымаева. — Сейчас главное — уничтожать гитлеровцев и наносить им как можно больший ущерб. Нужна еще некоторая выдержка для подготовки четко продуманного плана. Но и тянуть нельзя. Учитывая опасную для захватчиков обстановку в партизанском крае, каратели пойдут на крайние меры.

Руководящая тройка подполья — Незымаев, Енюков и Фандющенков — согласилась с доводами Стефановского.

Поздней осенью 1942 года командование 2-й немецкой танковой армии, обеспокоенное все возрастающей активностью партизан и массовым дезертирством в рядах своих сателлитов, а также восстановлением Советской власти в ряде районов Брянщины, стало сомневаться в способностях «комбрига» Каминского и местного «самоуправления» обеспечить тылы и охрану железнодорожных сооружений. Это был период, когда ставка Гитлера с тревогой и надеждой ждала вестей из Сталинграда.

Там шли бои за каждую улицу, каждый дом и заводской цех. Истерические приказы фюрера требовали немедленно и полностью овладеть городом любой ценой.

Крах наступит позже, в конце января и начале февраля 1943 года, когда 330-тысячная армия генерал-фельдмаршала Паулюса окажется замкнутой в огромном котле и капитулирует.

Танковые колонны генерал-фельдмаршала Манштейна, посланные Гитлером для деблокации окруженных в Сталинграде, были остановлены советскими войсками.

Еще задолго до этих событий генерал Блауман — командир 200-й стрелковой дивизии из группы армии «Центр» с тревогой сообщал в Берлин:

«Разведкой установлено большое количество партизан. Партизаны хорошо одеты, имеют отличных лошадей, сани, лыжи, маскировочные халаты, хорошо вооружены. Население им сочувствует и помогает. В селах нет ни старост, ни полиции»[6].

Главным шефом Локотского округа был назначен генерал-полковник Рудольф Шмидт, новый командующий 2-й танковой армией (кстати, позже, в июле 1943 года, тоже смещенный Гитлером за провал операции «Цитадель»).

Павел Незымаев, Александр Енюков и Павел Фандющенков понимали, чем чревато это назначение. О генерале Шмидте было известно, что он ярый сторонник «выжженной» земли, массового угона мирного населения и отправки молодежи на каторгу в Германию.

Как главного врача округа Незымаева назначили в комиссию по отправке молодежи в рейх и набору рекрутов для «русско-немецких» карательных батальонов, тем более что для их пополнения была объявлена всеобщая мобилизация всех мужчин округа в возрасте 16—55 лет. В справках, выданных Павлом и его помощниками, указывались вымышленные болезни, в том числе инфекционные, от одних названий которых гитлеровцы шарахались как очумелые. По таким «документам» более 180 человек были освобождены от воинской повинности и угона в Германию. Позднее их переправляли группами в лес.

В Брянские леса для подавления партизанского движения пригонялись карательные части СС, которые пополнялись солдатами сателлитов и местными наемниками.

На конспиративном совещании 27 октября, где присутствовало только 11 человек, незымаевцы приняли дерзкий план под кодовым названием «Переход».

План предусматривал координацию боевых действий подпольщиков с группой бойцов партизанских отрядов. Его конечной целью был захват района, восстановление на его территории хотя бы временно органов Советской власти, а затем переход на сторону партизан полицейских батальонов, возглавляемых Фандющенковым.

План был вполне реален и обдуман в деталях. Гитлеровский гарнизон в Комаричах, состоявший всего из 86 человек, должен был быть разгромлен внезапным ударом партизанского отряда, который базировался ближе всего к райцентру. В его задачу входило также вывести из строя железнодорожную линию Льгов — Комаричи, одну из основных артерий, питающих в этой зоне войска противника: уничтожить на станции поворотный круг, треугольник, нарушить связь, взорвать водокачку и зенитные установки.

Захват учреждений оккупантов, в том числе почты, телеграфа, отделения территориальной полиции, поручался охранной роте Никишина, несшей службу в окрестных селах. Накануне решено было заменить основные посты этой роты партизанами-нелегалами, живущими под видом мирных жителей в селах и деревнях, оставить в ней только верных людей, с тем чтобы беспрепятственно оттянуть ее к райцентру. Полевая рота Егорова должна была обеспечить «коридор» для связных, направляемых на встречу к партизанским «маякам». В случае если бы нагрянула карательная экспедиция, тот же «коридор» использовать для отхода в лес партизан и подпольщиков. Мобильная группа Фандющенкова по принятому плану изолирует или уничтожает командира полицейского полка Мозалева, вывешивает в райцентре красный флаг, возглавляет боевые действия трех батальонов, которые поворачивают оружие против оккупантов и в полном составе переходят на сторону партизан.

Военная секция тщательно готовила акцию: создала в каждом батальоне ядро волевых командиров, подготовила оружие, снаряжение, продовольствие. Людей ненадежных под разными предлогами перемещали, направляли в отдаленные деревни, выводили из игры.

Вся документация — пароли, карты, имена и адреса гестаповцев, изменников и предателей — была сосредоточена у Фандющенкова. Координация групп захвата возлагалась на члена подпольного штаба Михаила Суконцева.

Подготовительная работа велась также в оружейных мастерских, автогараже, на железнодорожной станции и в больнице. Начальник артиллерии полка Юрий Малахов при вступлении партизан в райцентр должен был передать им малокалиберные пушки, минометы и зенитные орудия. Члену подпольного штаба Степану Драгунову вменялось в обязанность заминировать грузовые и легковые автомашины, чтобы помешать бегству оккупантов или в случае вынужденного отхода лишить противника средств погони. Петр Тикунов и подобранные им надежные люди на станции попытаются вывести из строя вражеский бронепоезд. Медсестры Анна Борисова и Валентина Маржукова готовили для отправки в лес выздоравливающих, скрываемых в больнице под видом гражданских лиц, упаковывали перевязочные материалы и медикаменты, заготовленные заранее.

Вожаки подпольной организации понимали, что во всех случаях удержать на длительный срок Комаричи они не смогут. Красная Армия была еще далеко. В Трубчевске сосредоточилась карательная экспедиция. Гитлеровцы будут драться, чтобы вновь захватить и восстановить движение на жизненно важной для них железнодорожной линии Льгов — Комаричи. Поэтому все участники восстания должны быть готовы влиться в партизанские отряды.

— Это будет наш подарок к юбилею 25-летия Великой Октябрьской революции, — сказал Павел Гаврилович. — Даже временный захват райцентра и красный флаг на самом большом здании бывшего раймага вселят надежду в скорое освобождение, воодушевят советских людей на новые подвиги, послужат примером для других районов Брянщины, где с нетерпением ждут восстановления власти Советов.

В случае каких-либо осложнений план «Переход» автоматически переносился на неделю вперед — в самый канун 25-й годовщины Великого Октября.

Связными к партизанскому командованию выделили Михаила Семенцова и Ивана Стефановского, подпольщиков верных и смелых, хорошо владеющих оружием. За их беспрепятственный проход через полицейские посты отвечал член подпольного штаба командир полевой роты Семен Егоров, бывший лейтенант Красной Армии. Задача: договориться о дате и зоне перехода. Пароль для партизанских «маяков», которые выйдут на встречу: «Наступает осень». Отзыв — «Скоро выпадет снег».

Оставшиеся в живых участники подполья и свидетели рассказали о необычайном подъеме, который царил в те дни в организации в ожидании октябрьских праздников. Но, увы! В назначенный срок связные не возвратились. Незымаев, Фандющенков и Енюков были удручены. Предательство? Но с чьей стороны? Неужели врагам удалось раскрыть так глубоко законспирированную организацию и узнать о плане «Переход»? Может быть, партизанское командование имеет другие встречные предложения? Но где связные? Решили ждать до первых чисел ноября, когда ожидались связные — дублеры из другого, соседнего партизанского отряда.

В преддверии радостного дня мать Павла, Анна Ивановна, решила собрать небольшой праздничный ужин. Испекла блины, извлекла из погреба горшочек сметаны, соленые огурцы, капусту, поставила самовар.

За стол сели отец, мать, Павел, медсестра Аня Борисова и еще кто-то из близких. Павел был озабочен, рассеян, но старался бодриться, шутить.

— Сейчас я развеселю вас, — сказал он, доставая из кармана локотскую окружную газету «Голос народа». — Послушайте, о чем пишет редактор, посетивший рейх по вызову пропагандистов доктора Геббельса. Статья называется «Жизнь русских в Германии». Читаю:

«…В Германии в настоящее время можно встретить и русских, и итальянцев, и испанцев, и португальцев, голландцев, бельгийцев, французов, норвежцев. Все они своим трудом помогают германской и союзным армиям, борющимся за счастливое будущее новой Европы… Русских можно в основном разделить на три группы: эмигрантов 1917—1918 годов, лиц, поехавших на работу в Германию в наши дни, и военнопленных. Их очень много. Все они работают и живут в хороших условиях и отдают все силы освобождению своего родного края…»

— Какая райская каторга! — воскликнул Гавриил Иванович. — Хотел бы я посмотреть своими глазами на наших земляков, отправленных в скотских вагонах в их трижды проклятый рейх!

— Читаю далее, — продолжил Павел.

«…Русские, приехавшие в Германию и работающие в сельском хозяйстве, в разговорах просто не нахвалятся своей жизнью: труд посильный, выходные дни, квартиры удобные, кушают вдоволь и что хотят, одновременно прививают себе германскую культуру…»

— Чтобы познать их культуру, — вновь прервал сына Гавриил Иванович, — можно было этому писаке никуда не ехать. Наверное, он еще мало нагляделся на виселицы за окнами, на трупы расстрелянных и замученных в локотской и комаричской тюрьмах, на обездоленных вдов и сирот, на костры из книг, взорванные и сожженные клубы, библиотеки, музеи и церкви. Мерзость!

— Ладно, — сказал Павел. — Дальше читать не буду. Здесь еще написано, что советские военнопленные живут в германских лагерях, как в санаториях: чистые, светлые комнаты, белоснежные постели, спортивные упражнения, калорийное питание. Кругом врачи, заботливый уход…

— Ну что, смешно?

— Было бы смешно, если бы не было так грустно. Как псы на цепи брешут, — в сердцах сказала Анна Ивановна.

Неожиданно разговор был прерван резким стуком в дверь. Павел встал, посмотрел в окно и увидел фигуру знакомого полицая. Тот был в форме и с винтовкой.

— Да это Колька Блюденов! Какой леший притащил этого пьяного зверюгу в неурочный час?! Вероятно, есть раненые из полицейских и меня требуют в больницу. Но почему прислали именного этого типа?

В доме заволновались…

Павел вышел во двор. Ухмыляясь, полицай подтвердил, что доктора немедля вызывают.

— В больницу? — спросил он.

— Нет, в управу. Да поскорее, Павел Гаврилович, начальство ждать не любит.

— Хорошо, скоро приду. Иди!

— Нет, — заупрямился Блюденов, — приказано сопроводить лично и без проволочек.

Доктор, не торопясь, стал одеваться, мучительно думая, чем вызвана такая спешка. До сих пор еще никто из полицаев не осмеливался говорить с ним так непочтительно и настойчиво.

Сомнения развеялись сразу. Павла Гавриловича схватили у здания управы, затолкали в машину и доставили в Локоть. В тюрьме зверски избивали. Там он впервые увидел надзирательницу, известную среди узников под кличкой Тонька-пулеметчица. Эта продажная девка, добровольно служившая немцам, изощрялась в пытках, расстреливала мирных жителей. Много позже, спустя три с лишним десятилетия, ее разыщут чекисты и суд воздаст ей должное. Тогда же она с остервенением колотила по щекам молодого врача, жгла раскаленными щипцами его бороду. Пытали Павла и другие тюремщики-садисты: следователи Процюк и Морозов, тюремный комендант Данила Агеев. Но Незымаев не проронил ни слова. На допросах неизменно присутствовали и избивали арестованного заместитель «комбрига» Мосин и военные контрразведчики из «Виддера», ибо даже гестаповские ищейки оберштурмфюрера Генри Леляйта и доктор герр Бруннер не сразу могли поверить, что такой «германофил», как Пауль Незымаев, мог изменить их доверию и возглавить подпольную организацию «красных бандитов».

Особенно бесновался Бронислав Каминский. Эта скандальная история грозила выбить из-под него кресло «комбрига» и обер-бургомистра, учитывая, что ряд его непосредственных подчиненных из бригады РОНА входили в руководящее ядро группы Незымаева. Упреки сыпались на него со всех сторон, а над головой уже нависал меч главного шефа генерал-полковника Рудольфа Шмидта, часть штабов которого предполагалось переместить в Локоть. На выручку Каминскому из-за отказа Незымаева давать показания поспешил майор Гринбаум. Военная разведка и контрразведка (абвер) нередко враждовали и соперничали с гестапо в своем рвении доказать преданность рейху и фюреру. В качестве главного козыря против Павла Гавриловича Незымаева и его соратников был предъявлен недавно завербованный агент «Виддера».

На очной ставке с провокатором Павел вначале оцепенел, потом с гневом плюнул в его физиономию. Это был Алексей Кытчин, участник обсуждения плана «Переход». Рой мыслей пронесся в голове врача. Неужели это тот самый Кытчин, некогда тяжело раненный окруженец, которого с риском для жизни сотни километров протащил на своих плечах и спас от смерти лейтенант Костя Никишин? Тот Кытчин, которого и он, доктор Незымаев, тоже с риском для жизни тайком выходил в больнице, поставил на ноги и неосмотрительно пригласил в последний ответственный момент участвовать в обсуждении плана «Переход»?

Павел так и не успел узнать, что этот мерзавец — классовый враг, купеческий отпрыск, уголовник, осужденный и высланный в свое время в отдаленные края. Во время войны он втерся в ряды Красной Армии и с нетерпением ждал случая перейти к врагу. Об этом позже узнали верные друзья Павла…

Памятуя о недавних симпатиях и доверии к главному врачу со стороны оберштурмфюрера Леляйта с железнодорожного узла и доктора Герберта Бруннера и опасаясь конфликта с этими влиятельными офицерами, Каминский решил лично встретиться с арестованным. Так заключенный камеры-одиночки № 6 локотской тюрьмы предстал перед самим «комбригом». Перед встречей тюремщики отмыли и припудрили его раны, накормили и приодели.

— Не ожидал, Павел Гаврилович, никак не ожидал от вас такой дерзости и неблагодарности к новым властям, — вкрадчиво начал он. — Вы умный человек, интеллигент, хороший врач, свободно владеете немецким языком. Мы с вами специалисты, в которых нуждается германское командование. Живем в реальном мире. Каждому ясно, что дело Советов проиграно. Не сегодня завтра падет Сталинград, германская армия переберется за Волгу, отрежет Урал. На юге решается судьба Кавказа. Японцы и турки с нетерпением ждут этого момента. Одни захватят Сибирь и Дальний Восток, другие нацеливаются на Крым и Кавказ. У вас была блестящая карьера, чего вам не хватало? Если бы даже на миг вообразить, что большевики вернутся на время в наши края, то чекисты казнят вас одним из первых. От вас требуется немногое: сообщить, кто еще помимо одиннадцати участников совещания 27 октября в вашей больнице причастен к заговору? Где ваши филиалы, конспиративные квартиры, явки? Назовите пароли для связи с партизанами и подпольными райкомами. И тогда я дарую вам жизнь.

— Чекистами меня не испугаете, господин обер-бургомистр. Они борются с врагами моей Родины и тех, кого разоблачают в измене и шпионаже, судят по военным законам страны, — спокойно ответил Павел Гаврилович. — А вы и ваши хозяева готовы уничтожить всех, кто препятствует вашим бредовым планам надеть ярмо на советский народ, гноите людей в тюрьмах и лагерях, уничтожаете невинных мирных людей, не щадя детей и стариков, гоните нашу молодежь на каторгу в Германию. Я не жду милости от прислужника палачей, — возвышая голос, продолжал Павел, — от вас, злобного антисоветчика — энтээсовца, изменника и наемника вермахта. Ваша песенка спета. Если вас не уничтожат партизаны, как вашего приятеля Воскобойникова, то вы, холоп оккупантов, примете смерть от своего же барина. Запомните эти мои слова! Расплата близка!

— Убрать! — заорал в бешенстве Каминский, и конвоиры поволокли Павла в камеру.

1 ноября 1942 года на улицах Комаричей и в соседних деревнях и поселках непрестанно курсировал крытый грузовик. Охранка Каминского и немецкие жандармы по списку провокатора Кытчина рыскали в поисках участников совещания 27 октября, на котором был принят план «Переход». Ивана Стефановского и Михаила Семенцова схватили на пути у деревни Быхово, куда они ехали на подводе для встречи с партизанскими «маяками». Семен Егоров был арестован и обезоружен у кирпичного завода близ села Лопандина. Павел Фандющенков и Константин Никишин отстреливались до последнего патрона, но были блокированы группой гитлеровцев и полицаев бывшего махновского бандита Процюка. Их жестоко избили, связали и бросили в кузов. Не удалось скрыться и бежать к партизанам и Степану Арсенову, — его два дня подстерегала засада. Уже будучи схваченным, он успел сказать сестре: «Мы с Павлушей поклялись друг другу вместе бороться до победы или с честью отдать жизнь за правое дело. Пусть враги знают, как умирают коммунисты и комсомольцы. Я буду с Незымаевым рядом до конца. Прощайте!»

Степана Драгунова выволокли из дома родственников. В тот день, опасаясь, что фашисты захватят заложниками его жену Шуру и дочку Альбину, он сам вышел из убежища. На уговоры родных скрыться — ответил отказом. Попрощавшись с женой и пятилетней дочуркой, Драгунов с гордо поднятой головой вышел навстречу полицейским.

Сразу после ухода из дома Павла Гавриловича Анна Борисова побежала в управу. В пути встретила знакомого писаря полиции.

— Куда торопишься, сестрица? — спросил он.

— За доктором Незымаевым. Его ждут в больнице.

— Напрасно идешь, его увезли в Локоть в тюрьму.

Ошеломленная известием, медсестра вернулась на Привокзальную улицу. Вместе с родителями Павла они стали рвать и сжигать в печи разные бумаги врача. Поспешно выбросили в туалет запасные части к радиоприемнику. С обыском могли нагрянуть каждую минуту. Уничтожив улики, Анна побежала в больницу, чтобы успеть предупредить об аресте Енюкова. Опытный подпольщик, предчувствуя недоброе и заметив, как Анна Борисова подает ему знаки из окна больницы, понял, что надо немедленно уходить. У калитки он лицом к лицу столкнулся с агентами полиции.

— Где найти здешнего завхоза? — спросил один из них, не зная в лицо Енюкова.

— Завхоз болен, находится дома, — не раздумывая, ответил Александр Ильич и, не оглядываясь, пошел прочь.

Укрывшись временно у надежных людей в деревне Пигарево, Енюков перебрался в Бочарово, где вначале его приютили в доме родителей Петра Тикунова, а затем переправили на конспиративную квартиру Василия Карповича Савина. В тайнике под печью в избе кузнеца он прожил двадцать суток. Затем связные из леса сопроводили его в партизанский отряд имени Чкалова. Там он стал комиссаром особой разведгруппы и сражался до полного освобождения Брянщины. В семейном архиве Александра Ильича хранится характеристика, выданная командованием партизанской бригады, действовавшей в числе других соединений в южном массиве Брянских лесов. Вот ее текст:

«А. И. Енюков, рождения 1912 года, русский, член ВКП(б) с 1939 года, образование среднее. До оккупации работал заведующим Бежицким горфинотделом Орловской области. В период захвата Комаричского района был направлен в тыл немцам, где организовал подпольную антифашистскую группу, которая вела работу по разложению тыла противника путем выпуска антифашистских листовок, диверсий и провоцирования оккупационных властей и местных руководящих фашистских управлений. В ноябре 1942 года подпольная организация была предана провокатором, а тов. Енюкову удалось бежать в партизанский отряд, с которым он был ранее связан по подпольной работе. Находясь в партизанском отряде имени Чкалова, тов. Енюков А. И. нес службу политрука разведгруппы, неоднократно проникал в качестве разведчика в глубокий тыл противника, доставлял ценные сведения, участвовал во всех боевых операциях отряда, а также выполнял особые задания 4-го отдела УНКВД Орловской области… За период пребывания в отряде тов. Енюков А. И. проявил себя мужественным и отважным партизаном в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами.

Командир партизанской бригады ст. лейтенант Дирдовский,

комиссар Полтев,

начальник штаба Чеченин

16 апреля 1943 года».

К Михаилу Суконцеву, тоже участнику тайного совещания в больнице, примчалась взволнованная и заплаканная Валя Маржукова.

— Схвачен Павел Гаврилович! В поселке облава. Немедленно уходи!

Не раздумывая ни минуты, Суконцев, минуя в обход центр поселка, ушел из райцентра и добрался до родного села Лобанова. На околице зарылся в поле в стог сена. К вечеру к дому родителей подъехала полицейская автомашина. Каратели обшарили всю усадьбу и соседние избы, но безуспешно. К ночи Михаил решил пробираться в соседний Дмитриев-Льговский район, где еще не была поднята боевая тревога и путь туда не был густо утыкан постами немецко-мадьярских гарнизонов. Так он оказался в зоне боевых действий 1-й Курской партизанской бригады. В ее составе в первые же дни принял участие в рейде на Екатерининское отделение Лопандинского совхоза, задуманном как отвлекающий удар против карателей, бесчинствовавших в Комаричах в связи с раскрытием подпольной организации. В качестве разведчика и командира разведгруппы Суконцев воевал в бригаде курских партизан до марта 1943 года, то есть до момента соединения с наступающими частями Красной Армии. Находясь в партизанском лесу, Суконцев с горечью узнал из фашистских газет «Речь» и «Голос народа», издаваемых в Орле и Локте, об аресте соратников по подполью и расправе над ними. Помимо него и Александра Енюкова, успевших уйти к партизанам, сумели избежать ареста Петр Тикунов, Анна Борисова, Валентина Маржукова, Василий Савин, а также радист-сержант Михаил Катран и Володя Максаков.

Петр Васильевич Тикунов не был на конспиративном совещании актива подпольной организации — он в это время выполнял задание по подготовке диверсии на станции Комаричи. Остальных подпольщиков не привлекли к обсуждению плана «Переход» из-за строго ограниченного круга его участников. Именно поэтому провокатор не знал их в лицо.

Ни щедрые посулы Каминского, ни зверские пытки контрразведчиков «Виддера» над арестованными не в силах были заставить Незымаева, Фандющенкова, Никишина, Арсенова, Стефановского, Драгунова и Егорова выдать других участников подполья. Узники стойко переносили страдания, не выдав тайны. А пока что предатель получил свои 30 сребреников. В приказе № 125 от 9 ноября по Локотскому окружному самоуправлению, расклеенном на видных местах в населенных пунктах и опубликованном затем 16 ноября в газете «Голос народа», говорилось:

«§ 1

В развитие моего приказа № 124 от 9 ноября 1942 года за проявленную бдительность и инициативу в раскрытии врагов народа в Комаричском районе, пытавшихся передать 6-й и 7-й батальоны бандитам, сжигать полученный обильный урожай хлеба и сена, подрывать мосты, минировать дороги, наконец, убивать видных работников самоуправления, создавая этим панику, пытавшихся нарушить хозяйственную и военную мощь округа, — начальнику штаба 6-го батальона г-ну Кытчину от лица командования бригады и Локотского самоуправления объявляю благодарность.

§ 2

Выдать г-ну Кытчину денежную премию 5000 рублей, натуральную — 10 пудов ржи.

§ 3

Войти с ходатайством к командованию штаба германских вооруженных сил о награждении г-на Кытчина орденом.

Обер-бургомистр комбриг Б. Каминский»

ПАМЯТЬ

После очной ставки с провокатором и встречи с Каминским Павел Незымаев понял: конец близок. В тюрьму уже проникли сведения об аресте и пытках над членами военной секции и другими подпольщиками. Один из охранников, земляк, проговорился, что Александр Ананьев (Енюков) и Михаил Суконцев скрылись и объявлен их розыск. Павел надеялся, что эти отважные подпольщики, возможно, с помощью партизан попытаются освободить товарищей в здании суда. Однако разум подсказывал, что надежды эти весьма шатки, — в округе на ноги поставлены все карательные органы и объявлен комендантский час. Ближайшие родственники арестованных, в том числе его родители, Гавриил Иванович и Анна Ивановна, заключены в концентрационный лагерь в Севске.

Вдруг неожиданная записка! На клочке газеты переданная тем же стариком из охраны, бывшим конюхом в селе Радогощь. Записка без подписи, но Незымаев без труда узнал почерк Фандющенкова:

«Из конезавода (тюрьмы) нас после суда пригонят в Комаричи. Есть обещание шофера (моего бывшего подчиненного) совершить «случайную» аварию близ оврага у Воронова Лога и тем содействовать нашему побегу. Костя (Никишин) и Миша (Семенцов) в курсе. Вероятно, 7 или 8 ноября. Держись, родимый!»

Разные мысли одолевали Павла. Из сводок Совинформбюро, принятых по радио до ареста, а также из разговоров знакомых немцев, мадьяр и словаков он знал, что Ленинград и Сталинград стоят насмерть, что Красная Армия яростно отражает атаки фашистов в Новороссийске, бьет их на кавказских перевалах, что рядом, в Брянских лесах, партизанские соединения, пробиваясь сквозь гарнизоны противника и ведя тяжелые бои с карателями в Орловской, Сумской и Черниговской областях, устремляются в глубь Украины. Он понимал, что скоро должен наступить великий перелом в войне, что партия мобилизует все силы и средства на фронте и в тылу, чтобы погнать вражеские войска вспять, освободить все оккупированные земли и завершить войну победой.

«Надо выстоять, надо бороться до конца в любых условиях, — внушал себе Павел. — Даже здесь, в Комаричах, остались силы, которые, уйдя глубже в подполье, продолжают дело, начатое им, Незымаевым, и его товарищами по оружию. А таких «пятачков» на оккупированной территории сотни и тысячи. Лучше умереть в бою или в схватке при побеге, чем болтаться на виселице на радость злобствующим врагам».

К несчастью, мечтам Незымаева и плану побега, разработанному Фандющенковым, сбыться не удалось. Смертельно напуганные заговором военных и гражданских лиц в Комаричах, локотские окружные власти наспех затеяли судилище при закрытых дверях. Усиленный конвой из эсэсовцев и головорезов из личной охраны «комбрига» оцепил ближайшие улицы.

Из рассказа сестры подпольщика Михаила Семенцова Марии Матвеевны Беловой, проживающей в Локте.

«Накануне суда я отправилась на Локотский конезавод, где в помещении конюшен содержались заключенные. Шла туда, неся передачу для брата и для Павла Гавриловича Незымаева. От знакомого часового узнала, что в этот день их нещадно пороли шомполами. Михаилу досталось 25 ударов, Павлу — 150. Для брата передачу приняли, а для Незымаева отказали. Михаил сумел передать мне небольшой сверток и записку Павла к родственникам. Записка гласила:

«Дела не веселят. Будьте осторожны. Уничтожьте все документы. Домашний скот схороните в деревне. При допросах не сознавайтесь, отрицайте все».

Много лет спустя я разыскал в Брянске жену Павла Фандющенкова Раису Ивановну. Уже после суда она узнала от узников, томившихся с ее мужем в одной камере, что план побега был вполне обнадеживающим. Через верных людей Павел Васильевич тайно сумел склонить своего бывшего личного шофера, чтобы последний при перевозке осужденных через Воронов Лог пустил машину под откос, рассчитывая, что в создавшейся «аварийной» ситуации арестованные разбегутся и скроются в лесу. Однако в кабину водителя посадили двух гестаповцев с пистолетами наготове. Поэтому-то шофер и не смог имитировать аварию, и осужденных без помех доставили в Комаричи.

Позже знакомая учительница Бубнова, которая тоже содержалась в тюрьме по подозрению в связях с партизанами, передала Раисе Ивановне Фандющенковой часы, перочинный нож и другие мелочи, полученные от ее мужа. Он просил подарить их на память сыну Виталию.

Из рассказа тетки Константина Никишина Анны Григорьевны, проживающей в деревне Слободке.

«В первых числах ноября я отправилась в Локоть, чтобы узнать о судьбе Кости и его товарищей. В тюрьму меня не пустили, и я бродила вдоль ограды. Часовой гнал меня прочь, но, когда он отвернулся и пошел в обход, я приблизилась к месту, откуда можно было хорошо видеть здание тюрьмы. Неожиданно в одном из окон мелькнули изможденные лица Кости Никишина и Павла Фандющенкова. Оба узнали меня. Едва часовой пошел по второму кругу вдоль ограды, как из-за решетки камеры к моим ногам упал какой-то комок. Я незаметно подняла его и поспешила к своей запряженной повозке. В пути, размяв пальцами твердую лепешку ячменного хлеба, нашла записку. В ней была одна фраза:

«Передай нашим, пусть встретят на пути между Логом и Комаричами». Но было уже слишком поздно что-либо предпринять для их спасения».

Итак, до последней минуты незымаевцы жили надеждой на освобождение и продолжение борьбы. Но эти надежды рухнули.

Фашистский военно-полевой суд был назначен на 7 ноября 1942 года. Гитлеровцы и их наймиты не случайно избрали этот день. Они надеялись, что расправа над патриотами в такой большой советский праздник породит смятение и страх в народе, неверие в победу и погасит дух сопротивления гитлеровским захватчикам. В зал суда не были допущены ни публика, ни защита.

Вот строки из «приговора»:

«…Судебным следствием, по материалу предварительного следствия, установлено, что все перечисленные лица обвиняются в шпионаже в пользу партизан, в совершении диверсионных актов: поджоги, закладка мин и т. п., в убийстве представителей новой власти и мирных жителей[7], в сборе денежных средств и продовольствия, а также вооружения и боеприпасов для партизанских отрядов.

Кроме указанных действий все они сами лично состояли в партизанских отрядах и имели с последними самую тесную связь. Фандющенков Павел, будучи начальником штаба двух батальонов, занялся подпольной организацией, знакомится с доктором Незымаевым Павлом Гавриловичем, созывает предварительное совещание 27 октября 1942 года в Комаричской больнице, на котором присутствовали Фандющенков, Незымаев, Егоров, Никишин, Семенцов, Стефановский, Енюков, Арсенов, Драгунов и Суконцев Михаил. Не этом совещании разрабатывали план действий, то есть связаться с партизанами и сдать им все милицейские войска.

Для этой цели назначают Стефанского и Семенцова, которых отправляют в лес для установления связи с партизанами и выработки плана совместных действий. Для этой же цели Незымаев снабжает их продуктами питания, а Егоров везет их до села Быхова на лошади… После этого Фандющенков и Незымаев дают соответствующие указания группе прибегнуть к индивидуальному террору, то есть убить командира полка г-на Мозалева В. И. и начальника отдела юстиции Локотского округа г-на Тиминского В. В., а затем уже и комбрига г-на Каминского Б. В. и тем самым облегчить задачу занятия поселка Комаричи и ряда других населенных пунктов.

Из всего видно, что обвиняемые открыто выступали против новой власти и ее представителей, а поэтому, в силу вышеизложенного и материалов предварительного следствия, руководствуясь ст. 45 II—11, суд приговорил:

1. Фандющенкова Павла Васильевича

2. Незымаева Павла Гавриловича

3. Стефановского Ивана Ивановича

4. Арсенова Степана Трофимовича

5. Драгунова Степана Михайловича

6. Семенцова Михаила Матвеевича

7. Егорова Семена Егоровича

8. Никишина Константина Петровича подвергнуть высшей мере наказания — через повешение…

Все имущество приговоренных, как движимое, так и недвижимое, в чем бы оно ни заключалось, конфисковать в пользу государства. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

После вынесения приговора обвиняемым связали руки проволокой, уложили в кузов грузовика лицом вниз и повезли вначале в помещение комаричской почты. Там мародеры-конвоиры содрали с них одежду, обувь, шапки, нарядили в отрепья и лапти и повели к площади у бывшего здания райкома партии и райисполкома.

— …Незымаев, на выход!

— Фандющенков, Арсенов, Драгунов, Егоров, Никишин, Семенцов, Стефановский!..

— Шнель, шнель! — подталкивали арестованных прикладами автоматов эсэсовцы-конвоиры.

На главной площади в Комаричах — виселица. Восемь петель…

В середине помоста, под перекладиной, с гордо поднятой головой стоит широкоплечий, лобастый, светловолосый человек, известный всей округе. Взгляд его устремлен поверх конвоиров и палачей, туда, где собрался народ:

— Товарищи, граждане! Красная Армия близка! Громите фашистских мерзавцев! Уничтожайте предателей! Смерть немецким оккупантам!

Через несколько минут все было кончено. Угрюмая толпа медленно растекалась по заснеженным улицам. Над поселком низко висели черные тучи, валил густой мокрый снег. Яростно шумел осенний ветер, раскачивая и сталкивая тела казненных. Казалось, сама природа восстала против злодейской расправы над сыновьями земли брянской. Это было 8 ноября, на второй год войны.

После казни патриотов на стене камеры смертников была обнаружена надпись, нацарапанная гвоздем:

«Нас задушите — тысячи встанут! Других задушите — миллионы поднимутся! То, что человек искренне любит, никогда не погубить! О, Советская Родина, огнем сожги тех, кто пришел надругаться над тобой! Родина-мать, жизнь кладем за тебя! Цвети, родная наша! Павел Незымаев. 7 ноября 1942 года».

ВОЗМЕЗДИЕ

Из рассказа Анны Алексеевны Борисовой.

«Напрасно фашисты тешили себя мыслью, что организация уничтожена. Оставшиеся в живых подпольщики, изменив пароли и явки, укрылись вначале в деревнях, но держали связь друг с другом и партизанами. Прежде всего была усилена разведка на железнодорожном узле и на дорогах. Ее вели Петр Тикунов и Володя Максаков. Тогда на станции Комаричи под парами еще стоял фашистский бронепоезд, который курсировал в сторону Брянска и Льгова. Петр Тикунов и его товарищи то и дело подбрасывали в буксы песок, сковывали движение бронепоезда на боевых маршрутах. Мы знали о передвижении всех эшелонов и автоколонн противника».

В тот период гитлеровцы, проиграв битву за Сталинград, которая внесла решающий вклад в достижение коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны и всей второй мировой войны, готовились к летнему наступлению на Курской дуге. Связь с лесом становилась все более стабильной. «Перевалочный пункт» в Бочарове работал с полной нагрузкой и раскрыт не был.

Из письма бывшей подпольщицы Валентины Сергеевны Маржуковой-Севастьяновой, проживающей в Орле.

«…С Павлом Незымаевым я познакомилась на эвакопункте при Комаричском райвоенкомате. Я была студенткой Калининского пединститута и с наступлением войны приехала на родину в село Лубошево в ожидании назначения на практику в начальную школу. Фашисты ворвались в райцентр ночью в канун первого октября 1941 года. В больнице на руках Павла Гавриловича оставалось до пятидесяти тяжело раненных советских солдат и командиров. Медперсонал эвакуировался. Остались одна старая фельдшерица и молодая медсестра Анна Борисова. Они буквально падали с ног от усталости. И вдруг я получаю записку от Павла Гавриловича:

«Валя, если у тебя сохранилось комсомольское сердце, ты придешь мне на помощь, я задыхаюсь один. Ранеными и больными забита вся больница».

Так, в силу обстоятельств, я приобрела новую профессию — стала подсобной медсестрой.

В часы моего дежурства я часто видела, как в кабинете главного врача появляются люди из окрестных деревень Пигарево, Бочарово, Угревище, Асовица… Их визиты были краткими. Однажды я обратила внимание, что к Незымаеву вошел сосед моих родителей по Лубошево, бывший заведующий сельским магазином. Я была поражена, так как знала, что он поступил писарем в полицейский участок. Вслед за ним меня пригласил в кабинет Павел.

«Валя, тебе знаком этот человек?» — спросил он. «Да, — ответила я, — когда-то он был большим другом и добрым соседом нашей семьи. А теперь, — я в смущении запнулась… — Странно все это». «Ты права, Валя, в наши дни много странного и страшного, — сказал Павел. — Доверяя тебе, скажу: это наш человек и поступил в полицию не из своих убеждений. Так надо. Скоро наступит время, когда, возможно, ты будешь тайно работать вместе с ним в Лубошеве. Там уже наметилась группа надежных людей. Надеюсь, ты поняла, о чем идет речь?» — В то время мы уже знали из сообщений советского радио о подвиге под Москвой Зои Космодемьянской, и я искренне и без страха ответила: «Поняла, Павел Гаврилович, все поняла!..»

Никогда не забуду день 27 октября 1942 года. Погода выдалась теплой, солнечной. Ожидалось какое-то совещание, но люди собирались по одному не в кабинете главного врача, а в подвале завхоза Енюкова. Незымаев велел мне выйти за ограду больницы и в случае какой-нибудь опасности вернуться и постучать два раза легонько в стену. Из прибывших я хорошо знала в лицо лишь щеголеватых стройных полицейских офицеров Фандющенкова и Никишина, которые и раньше часто наведывались к доктору. Совещание продолжалось часа два с половиной. Люди расходились через сады и огороды. Проходя мимо меня, Никишин на ходу бросил: «Держись, Валя! Если умирать будем, то гордо и стоя!»

Я тогда не придала значения этой случайно оброненной фразе. Вспомнила о ней уже после трагической гибели восьмерых незымаевцев. Вскоре я заболела и родители привезли меня в Лубошево. Как только поднялась, связалась с подпольной группой. Выпуск листовок, сбор оружия и продуктов для партизан мы продолжали вплоть до освобождения района Красной Армией. Перед этим кто-то из предателей подкинул властям список «неблагонадежных» лубошевцев. В списке из 64 человек значилась и я.

Односельчан стали вызывать на допрос в Локоть. Однако неожиданно список исчез и допросы прекратились. Я догадалась, что это сработал знакомый подпольщик-писарь при участии своего друга, проникшего на службу в следственный отдел Локотского военного округа. Им же удалось скомпрометировать перед властями несколько предателей, которые были уничтожены…»

После расправы над незымаевцами обер-бургомистр «комбриг» Каминский приободрился, устроил пышный банкет, на котором поднял тост за восстановление партии «Викинг». По этому поводу он обратился с «манифестом-приказом» № 90 от 29 марта 1943 года к населению округа. В нем самозваный «вождь», зная, что за его спиной немцы, с амбицией писал:

«Я призываю мой народ включиться в активную борьбу с большевизмом до полного его уничтожения. Для руководства этой борьбой считаю необходимым практически разрешить вполне назревший вопрос образования национал-социалистской партии «всея Руси…»

Этим же «манифестом» был образован оргкомитет в составе наиболее доверенных лиц «вождя» для разработки структуры, устава и программы этой мифической партии.

На предательский призыв партизаны от имени всего населения ответили «комбригу» посланием, напоминающим письмо запорожских казаков турецкому султану. Через связных, тайно проникших в Локоть, письмо было положено ему на стол.

«Главному предателю, фашистскому холую, сиятельному палачу русского народа, шлюхе гитлеровского притона, кавалеру ордена в мечах и осинового кола, обер-бургомистру Каминскому.

На твое письмо шлем мы ответное слово. Мы знаем, кто ты — изменник! Ты продал Родину… Тебе не впервые торговать Родиной и кровью русского народа.

Мы тебя били с твоей поганой полицией. Дрожи еще сильнее, сволочь! Слышишь канонаду? То наши советские пушки рвут в клочья твоих хозяев. Ты содрогаешься при разрывах наших приближающихся снарядов. Дрожи еще сильнее, знай: час расплаты близок.

Мы были мирные люди — добрые хозяева, ласковые отцы, мужья и братья. Твои бандиты посеяли зло и ненависть. Волки лютые, людишки без чести и совести! Это вы залили кровью нашу землю, опозорили наших жен, сестер, невест, угнали свободных советских людей на немецкую каторгу.

И как ты, палач и злодей, после всего этого надумал пригласить нас к себе в плен?

Мы — народ не из нежных, и своей брехней нас не возьмешь, не запугаешь.

Ты всю жизнь торговал совестью своей…

Так как же ты, грязная сволочь, посмел обратиться к нам, смердить наш чистый воздух? Не в предчувствии ли взрыва народного гнева, не в предчувствии ли окончательного разгрома фашистских орд ты завыл, как шакал?

Краток наш разговор с тобой. Вот тебе последнее слово наше: придем к тебе скоро, скорее, чем ты ожидаешь. Красная Армия бьет немецких разбойников на востоке… Мы, партизаны, двинем вместе с Красной Армией с юга и севера, с востока и запада. Мы придем мстить, и месть эта будет беспощадной. Солдат и полицейских, обманутых тобой, мы пригласим к себе и помилуем, если они вовремя опомнятся. А для тебя мы приготовим осиновый кол и петлю с большим узлом под подбородком.

До скорого свидания, обер-палач! Долизывай, пока жив, щетинистые зады твоих немецких генералов. Партизаны Орловщины»[8].

Еще до изгнания гитлеровских войск с территории области возмездие за Павла Незымаева и его соратников настигло оккупантов и их наемников на всей территории округа.

…Однажды в поле зрения подпольщиков попал человек в форме немецкого сержанта по имени Вилли. Через некоторое время ему удалось встретиться с Петром Тикуновым. Названный им пароль был известен только Енюкову. После перепроверки было установлено, что Вилли послан партизанской разведкой для связи с уцелевшими участниками Комаричского подполья. Получив разведданные об обстановке на железнодорожном узле, он так же неожиданно исчез, как и появился.

В ночь на 15 декабря 1942 года над станцией Комаричи взвился огненный фейерверк. В воздух взлетели локомотивы и вагоны с грузами, рвались снаряды, уничтожены поворотный круг, водокачка, въездные пути и стрелки. На путях и у станционных построек полегло более двухсот гитлеровцев и полицаев. Огненный фейерверк — салют павшим героям — полыхал до рассвета.

В дальнейшем Вилли, назвавшийся антифашистом Вагнером, еще дважды появлялся в сопровождении партизанского связного в Комаричах и Бочарове. При содействии группы Тикунова, работавшей в локомотивном депо, его посадили в немецкий эшелон, отправлявшийся в рейх. Там он должен был выполнить какое-то особое задание, о котором подпольщики знать не могли.

После налета на станцию партизаны отрядов «За Родину» и имени Чкалова, воспользовавшись паникой и замешательством, совершили стремительный рейд к зданию комаричской тюрьмы. Перебив охрану, они вызволили семьдесят с лишним узников, которым грозила фашистская петля.

Бывший начальник разведки и заместитель командира партизанского соединения «За Родину», а после войны партийный работник и до недавнего времени второй секретарь Брянского обкома КПСС Михаил Федорович Ковалев в своей книге «Лесной фронт» вспоминает о другом, более крупном партизанском налете на прифронтовую узловую станцию Комаричи на линии Брянск — Харьков в марте 1943 года.

Сводная группа отрядов бригады «За власть Советов» в составе 600 человек, обойдя вражеские гарнизоны, должна была разгромить гарнизон станции и поселка Комаричи, состоявший в тот период из 300 гитлеровцев, занять райцентр, подорвать все сооружения железнодорожного узла, сжечь эшелоны и склады горючего, захватить тюрьму и освободить арестованных патриотов.

Другим отрядам, входившим в бригаду, поручалось подорвать железнодорожные пути и блокировать большаки, идущие от Комаричей на Дмитров и Севск. Предварительно группа разведчиков, переодетых в немецкую форму, бесшумно сняла посты на окраине райцентра. Чтобы дезинформировать врага, противнику были подброшены «документы» о подготовке партизанского удара на Локоть и Севск. Уловка удалась: враг оттянул свои силы. Разгоревшийся бой был скоротечным и жарким. Фашистский гарнизон разгромлен, большая узловая станция Комаричи выведена из строя на десять суток.

План руководителей подполья, несмотря на их гибель, все больше занимал умы оставшихся в живых их соратников и партизан. Ненависть к оккупантам и их наемникам, жажда справедливого возмездия будоражили сердца русских людей.

Предатель Кытчин, находившийся под покровительством абвера и «комбрига», не мог знать, что каждый его шаг контролируется, а презренная жизнь отсчитывается часами и минутами. Получив обещанный куш, он устроил в Слободке шумную свадьбу. В пьяном угаре жениха славили сам командир полицейского полка и мелкое гитлеровское офицерье из контрразведки. Жених клялся в верности фюреру.

Однако прошло немного времени, и меткая пуля оборвала жизнь предателя.

С наступлением нового, 1943 года заметно активизировалось подполье и в окружном центре. Несмотря на присутствие там карательной группы армейского генерала Гильзена, то и дело гибли верные слуги оккупантов и фашистских карателей. Вчера «комбригу» Каминскому доложили, что в доме начальника местной полиции обнаружена мина — ранен следователь. Сегодня — о покушении на заместителя «комбрига», о взрыве цистерн с горючим на станции Брасово. А что будет завтра?

Совсем близко начались наступательные операции советских войск на Брянском и Курско-Льговском направлениях. В штабе обер-бургомистра было неспокойно. Нервничали и его хозяева, стягивая силы для нанесения удара по партизанскому краю.

Весной Локотская подпольная организация имени Щорса начала подготовку к захвату тюрьмы, освобождению узников и соединению с партизанами. Предполагалось, что военнопленный летчик Борис Вишняков с мобильной группой похитят личный самолет «комбрига», а освобожденные из тюрьмы танкисты заберутся в танки бригады и двинутся в сторону фронта. На помощь подпольщикам должна была прийти распропагандированная и восставшая полицейская застава Воронов Лог. Ее командование уже обратилось ко всем полицейским частям с призывом повернуть оружие против оккупантов и перейти на сторону партизан. Однако нелепый случай сорвал этот план. Случайно попавший в засаду партизан-связной не выдержал пыток. Часть щорсовцев была расстреляна, часть погибла в застенках.

«Комбриг» неистовствовал, не верил даже самым близким недавним своим оруженосцам. При первых залпах орудий наступающей Красной Армии он бежал со своими головорезами под Витебск. Там, в лесной чащобе, приказал казнить подозреваемых в намерении сдаться партизанам и выступить совместно против фашистских войск нового командира 2-го полицейского полка и начальника штаба (сменивших Мозалева и Фандющенкова), а также группу офицеров.

В течение нескольких месяцев Каминский и его подручные бесчинствовали в городах и селах Белоруссии и Польши, повсюду оставляли кровавый след. В августе 1944 года при подавлении Варшавского восстания мародерствующие бандиты Каминского, предчувствуя близкий крах рейха, укрыли от германского командования награбленные ценности, забив ими багажники своих автомашин. Об этом стало известно Гиммлеру, который незадолго до этого присвоил своему сатрапу звание бригадного генерала СС. Одни грабители не желали делить добычу с другими грабителями. По приказу командующего войсками в Варшаве обергруппенфюрера СС, генерал-полковника фон дем Баха Каминский и его свита были тайно заочно судимы и приговорены к смерти.

Как-то бывший локотский обер-бургомистр был любезно приглашен в Берлин. Его радости не было предела. Как же, его представят самому фюреру, вручат очередные награды. И кто знает, может быть, последует очередное повышение в звании и должности.

И вот на выезде из Варшавы группа «бригадного генерала» на автомашине была встречена кавалькадой немецких лимузинов с эмблемами СС. «Вероятно, — подумал Каминский, — это почетный эскорт», — и поторопился выйти навстречу, подобострастно улыбаясь. Офицеры понимающе переглянулись и предложили ему и сопровождающим лицам размяться. Впереди шли гости, за ними хозяева. Пройдя с полсотни шагов до обочины, гитлеровцы из автоматов в упор расстреляли Каминского и его свиту: начальника штаба Илью Шавыкина, переводчика Германа Садовски и личного врача Филиппа Заббору. Сбылись предсмертные пророческие слова Павла Незымаева о том, что холоп падет от руки своего же барина…

В боевом рапорте в дни изгнания оккупантов из пределов Брянских лесов и всей области партизаны докладывали партии и Советскому правительству:

«Два года назад враг ворвался в пределы Орловской области. Он думал, что орловская земля отныне будет навечно отдана прусским помещикам. Враг думал, что Брянские леса станут достоянием немецких баронов. Они думали, что наши крестьяне станут батраками в имениях новоявленных помещиков. Они думали, что орловские люди забудут великий свободный русский язык. Они думали, что кого кнутом, кого пряником заставят работать на немецких эксплуататоров. Но враг просчитался.

Не только люди русские, но сама природа русская не приняла окаянного фашиста… Мы видим день окончательной, полной победы, когда разоренные города и села заново обретут жизнь, станут лучше, краше и богаче, чем раньше, когда зацветут наши поля и луга, когда народ заживет счастливой мирной жизнью, жизнью победителя, отстоявшего в тяжелой борьбе свое право на свободный труд и счастье».

Далее партизаны сообщали, что за время боевой деятельности они истребили свыше 100 тысяч гитлеровских солдат и офицеров, в том числе и нескольких фашистских генералов, а также прислужников оккупантов. За это же время было пущено под откос свыше тысячи эшелонов противника и семь бронепоездов. В смелых боевых налетах партизаны уничтожили 120 самолетов противника, 168 танков и танкеток, 58 бронемашин, большое количество пушек, минометов, пулеметов, боеприпасов, тракторов, тягачей, автомашин, мотоциклов, повозок с грузами, взорвано 135 немецких складов, 35 заводов и мастерских. Они провели беспримерную в истории борьбу по взрыву железнодорожных мостов и рельсов. Уничтожили 99 железнодорожных мостов и 226 деревянных, около 500 километров телеграфно-телефонных линий, до 300 километров железнодорожного полотна и большое количество нефтебаз. Отважные партизаны и подпольщики разгромили десятки фашистских штабов, гарнизонов и комендатур, захватили у врага богатые трофеи, которые были переданы Красной Армии, а также населению, пострадавшему от оккупации[9].

На незримом фронте сражались и умирали тысячи патриотов-добровольцев. Они не думали ни о славе, ни о наградах, нередко погибали как безымянные герои.

Нам дороги имена людей, поднявшихся по зову сердца на борьбу с фашистскими захватчиками в тылу врага. В подполье, в партизанских отрядах боролись они с гитлеровской нечистью. Их воля не была сломлена жестоким врагом в самых кровавых испытаниях.

В 1965 году Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в тылу врага, Павел Гаврилович Незымаев посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени. Павел Васильевич Фандющенков и Константин Петрович Никишин — орденами Отечественной войны II степени. За заслуги перед Родиной Александр Ильич Енюков ранее отмечен орденом «Знак Почета», партизанской медалью. Анне Борисовой была вручена медаль «За боевые заслуги».

Изучив подробно все добытые мною материалы о неизвестном широкому кругу читателей патриотическом молодежном подполье в Комаричах, я пришел к выводу о том, что все имена героев должны быть увековечены, и обратился по этому поводу в ЦК ВЛКСМ, Комаричский райком КПСС и Брянский обком комсомола.

26 ноября 1979 года Бюро ЦК ВЛКСМ, рассмотрев материалы поиска о подвиге комаричских подпольщиков, приняло постановление: посмертно занести в Книгу Почета ЦК ВЛКСМ товарищей Незымаева, Арсенова, Драгунова, Егорова, Никишина, Семенцова, Стефановского, Фандющенкова, а также ныне здравствующих — медсестру Анну Борисову и учительницу Валентину Маржукову.

В Комаричах, на площади Подпольщиков, высится каменный обелиск. На нем золотом высечены имена: Павел Незымаев, Павел Фандющенков, Иван Стефановский, Степан Арсенов, Семен Егоров, Константин Никишин, Степан Драгунов, Михаил Семенцов. Восьмерка неустрашимых, павших в смертельной схватке с фашизмом. Все они с почестями перезахоронены в братской могиле у нового здания больницы. Сюда приезжают поклониться праху героев родственники и друзья, учащиеся средних школ Брянщины и соседних областей, сокурсники Павла Гавриловича по Смоленскому мединституту, бывшие партизаны и подпольщики, воины Советской Армии.

Имя Павла Незымаева присвоено бывшей Привокзальной улице, где он жил, средней школе, больнице, пионерским дружинам. Красные следопыты ведут неустанный поиск новых материалов о подвиге незымаевцев, создают в школах музеи и уголки боевой славы, соревнуются за присвоение отрядам имен павших героев.

СУДЬБЫ

Как сложились судьбы остальных участников Комаричского подполья и тех, кто активно помогал им? Послевоенные годы разбросали их по разным местам. Ради встреч с ними, поисков свидетельств описываемых событий и архивных документов я объехал немало городов и районов, а после публикации в «Комсомольской правде» о Комаричском подполье получил сотни взволнованных писем-откликов со всех концов страны.

Ветераны войны, комсомольские работники, учителя, «красные следопыты», читатели выражали восхищение бессмертным подвигом ранее неизвестных героев и просили подробнее рассказать об их борьбе в тылу врага, об их родных и близких. Так родилась эта документальная повесть о Незымаеве и незымаевцах.

В ныне разросшихся Комаричах не осталось никого из семьи Незымаевых. После казни Павла его родители Гавриил Иванович и Анна Ивановна семь месяцев томились в концентрационном лагере в Севске. После освобождения области их ждало новое горе: смертью храбрых пали на поле боя все их сыновья — офицеры Красной Армии. Акиндин был мобилизован из запаса в Мариуполе. Участвовал в обороне Донбасса, погиб в 1942 году.

В Запорожье живет однокурсник Михаила Незымаева по Московскому военно-авиационному техническому училищу Н. М. Терещенков. Он рассказал, что техник-лейтенант Михаил Незымаев был обаятельным и скромным парнем, отличным курсантом и боевым офицером, боготворил своего старшего брата Павла, часто обращался к нему за советами. По окончании училища Михаил служил на западной границе, где встретил первый удар фашистов. Потом дрался с ними в Смоленске, под Москвой и Ржевом. Последняя весточка поступила от него в 1943 году, — он запрашивал Комаричи о судьбе родителей и братьев. Убит при освобождении Белоруссии, где и захоронен в братской могиле.

Младший, Владимир, тоже воевал на разных фронтах. В составе 6-го гвардейского истребительного противотанкового полка прошел почти всю войну; за стойкость и отвагу неоднократно награждался орденами и медалями. Погиб 15 января 1945 года при штурме одного из городов в Восточной Пруссии.

Гавриила Ивановича смерть скосила в начале семидесятых годов. Он, как и завещал, погребен рядом с братской могилой незымаевцев.

К дочери Надежде в шахтерский городок Кировск Ворошиловградской области переехала Анна Ивановна. Там она и похоронена.

Надежда Гавриловна с глубокой печалью рассказала мне о родителях и братьях, показала письма и фотографии, вспоминала детство и юность. С ней живет ее сын Николай, главный инженер Кировского РСУ, с семьей, а в поселке Бутово-Платово, близ города Антрацит, — дочь Людмила с мужем. В семье свято хранят память о Павле Незымаеве, его братьях, родителях.

В Брянске я встретился с подпольщиком Петром Васильевичем Тикуновым. Много лет потомственный железнодорожник, бывший танкист работал мастером-наставником и инженером вагонного депо станции Брянск-2, известного своими революционными традициями. Отсюда он сопровождал на фронт воинские эшелоны, а в тыл на восток — составы с оборудованием эвакуированных заводов. Ранней осенью 1941 года Тикунов ушел в Брянские леса, принимал активное участие в Комаричском подполье. Петр Васильевич недавно вышел на пенсию, но дома ему не сидится. Он часто встречается с молодежью, вспоминает о боевых делах советских патриотов. Сын его и дочь — оба инженеры.

В Брянске жила и Раиса Ивановна Фандющенкова. Она воспитала сына Виталия. Он работает водителем городского автопарка. Брат геройски погибшего Павла Фандющенкова — Иван Васильевич — тоже много пережил в годы войны. Из концентрационного лагеря в Севске, куда были водворены с детьми все семьи казненных незымаевцев, фашисты отправили его с группой молодежи на фабрику в Штеттин, а затем на каторжные работы в никелевые рудники Норвегии. После освобождения он служил в Муроме. Уже более тридцати с лишним лет Иван Васильевич — знатный слесарь на Лопандинском сахарном заводе. У него два сына: Павел — коммунист, начальник цеха того же завода, Федор — прапорщик.

Трогательной была встреча в Бежице (ныне один из городских районов Брянска) с семьей Александра Ильича Енюкова (Ананьева). После изгнания гитлеровцев из Брянских лесов Енюков вернулся из партизанского края на свою прежнюю должность заведующего Бежицким горфинотделом. В последние годы жизни возглавлял райфинотдел Брянского сельского района, был членом исполкома Совета народных депутатов; председателем ревизионной комиссии райкома КПСС. Однако тяготы подполья и партизанской жизни подорвали здоровье. Он умер на посту в 1959 году. Его жена Екатерина Федоровна — член КПСС. Старший сын Александр закончил Ленинградское высшее военно-морское училище. Младший Юрий — срочную службу проходил в десантных войсках, затем работал инженером-конструктором старейшего Брянского машиностроительного завода. Сейчас вновь служит в кадрах Советской Армии. Оба коммунисты. У них хорошие семьи, воспитанные в духе патриотизма и любви к Родине.

Поселок Локоть утопает в зелени. Ничто не напоминает о том, что здесь прокатился огненный шквал войны.

На Локотском станкостроительном заводе трудятся братья подпольщика Михаила Семенцова Анатолий Матвеевич и Виктор Матвеевич. Во время войны они были подростками. Первый работает главным механиком завода, второй — инженером по подготовке кадров. Четверо старших братьев Семенцовых погибли во время войны. Старший — Степан — кадровый командир, служил в Слуцке. Отступая, дрался в обороне, затем был направлен на комплектование резервов в Хутор-Михайловский (ныне поселок Дружба). Погиб под Орлом. Михаил повешен в Комаричах. Капитан Красной Армии Илья Семенцов проходил службу на Кубани. Пал в боях на Северо-Кавказском фронте у станицы Крымская под Новороссийском. Лейтенант Василий Семенцов, сражаясь на многих фронтах, семь раз был ранен. Погиб, освобождая Польшу в феврале 1945 года, захоронен в братской могиле в польской деревне Русски-Бруд. Самый младший, школьник Леня, помогавший военнопленным, был зверски избит фашистами и умер в оккупации. Виктор и Анатолий свято хранят память об отце Матвее Леонтьевиче, старом коммунисте и выдающемся колхозном организаторе, и матери Аксинье Яковлевне, отважной женщине, спасшей в своем многодетном доме десятки раненых советских воинов, укрывавшей от гестапо и полиции многих окруженцев. В украинском городе Сумы проживают жена Михаила Матвеевича Семенцова Пелагея Сергеевна и их сын Михаил Михайлович с супругой и детьми.

Сотрудница незымаевской больницы Валя Маржукова после освобождения Брянщины окончила педагогический институт, стала учительницей и завучем средней школы. Валентина Сергеевна Маржукова-Севастьянова живет с семьей в Орле. Ее воспитанники — учителя, врачи, агрономы, офицеры работают и служат в разных уголках страны.

Бывший член штаба Комаричского подполья и отважный разведчик 1-й Курской партизанской бригады Михаил Гаврилович Суконцев после соединения с частями Красной Армии был направлен на восстановление разрушенных и опустошенных захватчиками районов Курской области. По окончании заочного пединститута был директором средней школы, заведующим Шебекинского районо, председателем исполкома райсовета, а затем первым секретарем Шебекинского и Карачевского райкомов КПСС. В 1968—1972 годах Михаил Гаврилович Суконцев избирался секретарем Белгородского обкома партии по пропаганде, а в последнее десятилетие был председателем областного комитета народного контроля. За боевые и трудовые заслуги награжден орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, «Знак Почета», удостоен ряда почетных званий.

В селе Чкалове Великоалександровского района Херсонской области живет бывший бесстрашный партизанский разведчик Андрей Павлович Шавыкин. Когда закончились последние бои в Брянских лесах, он по заданию военного командования неоднократно переходил линию фронта, добывал ценные сведения о противнике, воевал на территории Белоруссии и Польши. В 1944 году был ранен, после выздоровления служил в железнодорожных войсках до конца войны. Сейчас он на пенсии, но продолжает работать — заведует колхозной мельницей в украинском селе Чкалове. Бывший разведчик партизанского отряда имени Чкалова в Брянских лесах стал знатным колхозником в селе имени Чкалова в степях Северной Таврии.

В Бежицком районе я рад был встретиться с ветераном партии, войны и труда, бывшим партизанским политруком и секретарем Комаричского подпольного райкома Семеном Дмитриевичем Васильевым. После освобождения Брянщины он был избран вторым секретарем райкома партии в Комаричах, потом еще около четверти века трудился на разных ответственных государственных и народнохозяйственных постах. Семен Дмитриевич часто вспоминал о боевых товарищах, отдавших жизнь за Родину в Брянских лесах, о своих встречах с Павлом Незымаевым и другими подпольщиками. Теперь он пенсионер. Семен Дмитриевич желанный гость на бежицких заводах и фабриках. Он встречается с молодежью, рассказывает, как отцы и деды сражались с фашистами за свой родной край. Несмотря на свои преклонные годы, он является заместителем председателя партийной комиссии Бежицкого райкома КПСС.

Остался в родном селе Бочарове Василий Карпович Савин, хозяин главной явочной квартиры незымаевцев. Он еще долго жил в своем старом доме, где принимал партизанских связных и разведчиков, укрывал лиц, переправляемых на лесные базы.

После казни незымаевцев и разгрома партизанскими отрядами тюрьмы и станции Комаричи колхозный кузнец перебрался в лес и стал одним из лучших партизанских разведчиков. При выполнении очередного задания, скрываясь от преследования карателей, трое суток провел под стогом сена в открытом поле и отморозил ноги. Его вывезли самолетом на Большую землю, где сделали сложную хирургическую операцию. Выздоровев, возвратился домой, восстанавливал разрушенное и сожженное оккупантами колхозное хозяйство: ремонтировал сеялки, плуги, бороны и другой инвентарь. У Василия Карповича, которому было далеко за восемьдесят, в доме до недавних пор собиралась молодежь, слушая его рассказы о минувшей войне, о бессмертных делах незымаевцев. За боевое и трудовое отличие Василий Карпович отмечен правительственными наградами.

После освобождения Брянщины Володя Максаков, не достигший призывного возраста, работал на железной дороге, поднимал из руин станционные сооружения. Отслужив затем срочную службу в армии, окончил сельскохозяйственный вуз, защитил кандидатскую и докторскую диссертации.

От брянских чекистов я узнал о судьбе сыновей и дочери замечательного разведчика Василия Алексеевича Засухина, самоотверженно помогавшего подпольщикам и партизанам. Все его дети, претерпев в годы войны неимоверные лишения и страдания в оккупации и на каторге в гитлеровской Германии, заботами Советского государства получили высшее образование, работают в разных городах, являются членами Коммунистической партии.

Здравствует и поныне разведчик Андрей Елисеев, проникший в свое время в фашистский разведорган «Виддер» и работавший там с Романом Андриевским. После освобождения Брянщины он служил в армии, стал офицером, имеет боевые награды. Сейчас живет на родине. Другой партизанский разведчик — Андрей Никитович Колупов после войны окончил техникум, несколько лет работал в Индии на строительстве промышленных предприятий, сооружаемых с помощью Советского Союза.

В Комаричах живут бывшая связная подпольщиков Анна Алексеевна Борисова, бывший член подпольного райкома партии Павел Дмитриевич Трощенков и жена Стефановского Екатерина Константиновна. Воспоминания соратников Незымаева и бывших партизан помогли воссоздать картину патриотических дел руководителей Комаричского подполья. Екатерина Константиновна Стефановская, несмотря на преклонный возраст, продолжает трудиться в местном отделении госбанка. Ее сын Эдуард живет и работает в Киеве. В семье берегут память Ивана Ивановича Стефановского, человека кристальной чистоты и мужества, отдавшего жизнь за Родину, за нашу Победу.

В деревнях Слободке, Чернево, селе Бочарове и райцентре удалось разыскать сестру Степана Арсенова, жену Семена Егорова, родственников Константина Никишина и Степана Драгунова.

Все они пользуются уважением, окружены заботой со стороны односельчан.

Не до конца выяснена судьба участника военной секции подполья Георгия (Юрия) Малахова, сдавшего партизанам без боя артиллерию полицейского полка. По имеющейся версии, в ночь на 1 января 1943 года он попал в засаду при выполнении ответственного задания в дальнем лесном урочище и был смертельно ранен.

Летчик Борис Вишняков, вырученный Незымаевым и Фандющенковым из комаричской тюрьмы, работал в больнице. Когда незымаевцев казнили, его схватили и отправили в локотский застенок. После неудавшегося восстания тамошних подпольщиков Вишняков был замучен оккупантами.

Смертью храбрых пали еще весной 1942 года славные патриоты — бывший председатель Глядинского и Летижского сельсоветов Василиса Павловна Юшина и председатель Бочаровского сельсовета Моисей Андреевич Тикунов.

По-боевому сложилась судьба бывшего штурмана дальней авиации Виктора Старостина. После того как Енюков снарядил его в партизанский отряд имени Чкалова, он сражался в составе разведгруппы до весны 1943 года. В мае с Большой земли пришел приказ отправить всех летчиков-партизан в Москву для переподготовки и продолжения летной службы в действующей армии. Так Виктор Старостин, еще не оправившийся после заболевания сыпным тифом, оказался в партизанском госпитале в здании Тимирязевской академии.

Потом Старостин стал штурманом звена эскадрильи 8-го полка 2-го корпуса авиации дальнего действия генерала Е. И. Логинова. Его экипажи бомбили эшелоны и корабли противника, уничтожали военные объекты в Кенигсберге, Тильзите, Клайпеде, Бреслау, Будапеште, обрабатывали танковые колонны и передний край врага на Курской дуге и на юге страны.

Весной 1944 года, когда советские войска громили врага на всех фронтах, экипаж ИЛ-4 в составе командира корабля Ивана Пустовойта, штурмана Виктора Старостина и двух стрелков получил задание разбомбить скопления вражеских войск на станции Львов. Взрывы бомб сокрушали станционные сооружения, воинские составы и бензохранилища. Черные султаны дыма и языки пламени застилали землю, поднимаясь ввысь. При пикировании самолет был подбит. Возвращались на одном моторе, однако через час полета отказал и второй двигатель. Наступил критический момент.

По приказу командира экипаж выбросился над освобожденной территорией в районе Шепетовки. Приземлились с парашютами у большого болота. Собравшись по сигналу ракетницы, парашютисты двинулись в ближайшее село, но, на беду, там окопалась группа бандеровских «самостийников». Завязалась перестрелка. Бандиты не устояли перед натиском четверки летчиков. Вскоре экипаж ИЛ-4 был доставлен на свою базу, чтобы вновь ринуться в бой, сражаться до полной победы.

Потом были жаркие бои с истребителями противника в небе Белостока и Севастополя, бомбардировка фашистских гарнизонов в Западной Белоруссии и Прибалтике, потопление транспортов с вражескими войсками в Черном море, на Севастопольском рейде. Были у Старостина и рискованные полеты в глубокий тыл врага, вынужденные посадки с горящими двигателями, скитания по чужой земле и снова бои. Все было, всего не перескажешь… Еще до освобождения Европы оставался нелегкий военный год с его радостными победами и горестными потерями.

За подвиги на фронтах Виктор Иванович Старостин был отмечен двумя орденами Красного Знамени и двумя Красной Звезды. Штурмовал Зееловские высоты под Берлином. Стал коммунистом. Прослужил в армии семнадцать лет. После войны летал штурманом эскадрильи на новых типах самолетов ВВС, преподавал штурманское дело.

Тяга к небу не оставила авиатора и после увольнения в запас. Особенно запомнилась зимовка на дрейфующей станции СП-7, где он пробыл с полярниками долгие двенадцать месяцев, месяцев ураганных ветров, борьбы со стихией, выполняя в то же время научную программу.

В шестидесятые и семидесятые годы штурман первого класса Виктор Старостин проводил ледовую разведку, участвовал в высокоширотных экспедициях, эвакуировал терпящих бедствие полярников с дрейфующей станции СП-14. За 20-летнюю безупречную службу в полярной авиации к его боевым наградам прибавились орден Трудового Красного Знамени и другие знаки трудовой доблести. Ветеран еще бодр, по-военному подтянут и трудится в одной из московских клиник.

— Даль времен и событий, — говорит он, — выветрили из памяти многие эпизоды и имена. Но образ Павла Гавриловича Незымаева навсегда остался в моем сердце. Скольким летчикам и танкистам, подбитым и обожженным, спас жизнь этот бесстрашный подпольщик, скольких людей одарил душевной щедростью и возвратил в строй. К моим родным шли «похоронки», а я жил и сражался за Родину, как сражались в тылу и на фронте десятки других воинов, возвращенных из небытия доктором Незымаевым. Многие из них погибли. Но, сильные духом и верные Родине, они бесстрашно боролись за светлое будущее.

Время не в силах ослабить благодарность советских людей героям, сражавшимся с фашистскими оккупантами в годы Великой Отечественной войны. 1418 дней не знали покоя гитлеровцы на советской земле. Против них поднялся весь многомиллионный народ, подвиг которого сложился из героизма советских воинов на фронтах, славных партизан и подпольщиков, рабочего класса и крестьянства, народной интеллигенции в тылу, патриотического порыва Зои Космодемьянской и Александра Матросова, молодогвардейцев и незымаевцев…

ПИСЬМА

На мой рассказ о героической подпольной организации в Комаричах откликнулись люди со всех концов страны. Ветераны войны, бывшие партизаны и подпольщики, рабочие и колхозники, воины Советской Армии, учителя, студенты и красные следопыты восхищались подвигом Павла Незымаева и его товарищей по борьбе. Они просили более подробно рассказать об их судьбах.

Среди авторов писем, приславших документы и фотографии, оказалось немало очевидцев казни подпольщиков. Вера в неминуемую победу, их бесстрашие и мужество помогли мне в работе над книгой.

Поучительны воспоминания бывшего отважного партизанского командира, а после войны — партийного работника в Смоленске Николая Ивановича Москвина.

«…Поистине неисчерпаема тема Великой Отечественной войны, — пишет он. — Заслуга советских людей, воспитанных нашим строем, еще и в том, что свои невзгоды под пятой оккупантов они нередко обращали в свою пользу, против захватчиков: вступали в отряды, боролись с врагом в его же стане».

Автор письма вспоминает командира одной из дивизий полковника Нечепуровича. Пробиваясь из окружения со своим штабом, он пополнял отряд людьми из вырвавшихся из окружения и рассеянных по лесам частей. Действуя смело и решительно, группа Нечепуровича наносила врагу чувствительные удары, поддерживала связь с партизанами и подпольщиками, которые хорошо знали дислокацию вражеских гарнизонов.

Попав в окружение, младший лейтенант С. В. Гришин из Смоленской области собрал в тылу противника разрозненные группы воинов и командиров. В ноябре 1941 года он объединил их в небольшой мобильный партизанский отряд, развернутый к лету 1942 года в полнокровный полк. А весной 1944 года Герой Советского Союза С. В. Гришин уже командовал в тылу крупным соединением, на счету которого значилось 40 разгромленных гарнизонов, 600 выигранных боев, в которых было уничтожено 14 тысяч гитлеровцев, пущено под откос 333 вражеских эшелона, захвачены пленные, военная техника, оружейные и продовольственные склады.

«В этом соединении мне, армейскому политруку, — пишет Н. И. Москвин, — довелось командовать батальоном, а затем бригадой. Два моих предшественника-комбата и восемь командиров рот были убиты, но офицеры и солдаты, объединившись с партизанами и участниками партийно-комсомольского подполья из местного населения, сражались отчаянно, оттягивая с фронта полки, дивизии и корпуса вермахта».

Бывший гвардии старший лейтенант, главный педиатр города Арзамаса Иван Иванович Астахов пишет, что каждая публикация о народном подвиге в Великой Отечественной войне связывает поколения нерасторжимыми узами, зовет молодежь к овладению военными знаниями, чтобы в любой момент встать на защиту Родины от посягательств злобствующих заокеанских претендентов на мировое господство.

«Образ врача-патриота Павла Незымаева, — продолжает он, — стал кумиром для учащихся медицинского училища, где я читаю лекции. Рассказ о нем был прочитан и обсужден коллективно в учебных аудиториях. Я объяснил, что борьба в тылу врага имела свои законы. Мы, фронтовики, идя в бой, видели в боевых порядках товарищей по оружию. Нас прикрывали пушки, гвардейские минометы, танки и самолеты. Подпольщики, воины незримою фронта, ничего этого не имели, действовали на свой риск и страх, нанося врагу непоправимый урон. Так склоним же головы перед их мужеством и самопожертвованием!»

Фронтовая медсестра в годы войны, пережившая муки окружения под Вязьмой, Елизавета Ивановна Щекина из Алупки вспоминает, какую неоценимую помощь воинам оказали в те трагические дни подпольщики Подмосковья, которые по нехоженым тропам помогали советским воинам перейти линию фронта или попасть в партизанские отряды.

«Каких мужественных и талантливых людей воспитала советская действительность, весь наш образ жизни! — пишет она. — Если бы не война, сколько еще добрых и славных дел смогло бы совершить поколение, сложившее в ратных битвах головы в 1941—1945 годах! Разве такой народ запугаешь?! Пусть зарубят себе на носу нынешние правители Белого дома и их оруженосцы из НАТО, что, размахивая ядерной дубинкой и угрожая Советской стране, они ставят себя в жалкое и глупое положение. Наш народ уже пережил и интервенцию, и блокады, и «ультиматумы», похоронил Гитлера и его кровавый режим. Неужели эти уроки не пойдут им впрок?!»

Бывший полковой разведчик Василий Павлович Есипов из Барнаула считает, что подвиг незымаевцев стоит рядом с подвигом краснодонцев:

«Комаричские подпольщики, воспитанные партией и комсомолом, доказали, что любовь к своей стране, ее защита — превыше всего. Их отвага в борьбе — пример для молодого поколения».

Несколько строк из письма профессора МАТИ (Москва), тоже ветерана войны, С. М. Полосина-Никитина:

«Надо чаще публиковать материалы о героях минувшей войны, чтобы все знали, какие неисчислимые жертвы понес советский народ за освобождение Европы от коричневой чумы, за мир на планете».

Гвардии подполковник в отставке Николай Кузьмич Дьячков из Житомира — двоюродный брат Павла Незымаева сообщает:

«О героической гибели брата я узнал еще на фронте. И сразу нахлынули воспоминания юности. Павел выделялся среди сверстников внешней и внутренней красотой, бесстрашием, честностью, подкупающей сердечностью и простотой обращения. К нему льнула вся молодежь нашего поселка. Еще в свои юные годы он обладал необыкновенной способностью к наукам, иностранным языкам, феноменальной памятью. Все эти качества сделали из него стойкого борца с фашизмом из плеяды комсомольцев тридцатых годов».

Так пишут ветераны. А вот несколько отзывов людей, не знавших ужасов войны.

«Никогда до сих пор я не писал писем о прочитанном, — сообщает молодой рабочий Сергей Остапенко из поселка Алешинка Боровского района Кустанайской области. — Однако, находясь под впечатлением рассказа о незымаевцах, я горжусь, что являюсь членом ВЛКСМ, ибо почти все они были комсомольцами. И мне хорошо становится на душе от того, что память о них живет, что Павел Незымаев и его товарищи — павшие и живые — внесены в Книгу Почета ЦК ВЛКСМ. Хочу заверить, что на протяжении всей жизни буду стараться походить на них. И если настанет грозный час, я поступлю точно так, как Павел Незымаев и его ратные друзья».

Учительница Д. Л. Рудницкая из Брянска и председатель исполкома Комаричского поселкового Совета С. Г. Львова рассказывают об огромном интересе учащихся средних школ к поиску новых материалов о незымаевцах, большом воспитательном его значении.

Патриотическим поиском и встречами с оставшимися в живых участниками подполья заняты брянский юношеский клуб «Романтики», школьные музеи и комнаты боевой славы в селах Бочарово, Лопандино и других населенных пунктах. Ежегодно 8 мая в Комаричи съезжаются сотни учащихся, чтобы почтить память героев, всесторонне изучить истоки подвига участников подполья.

Из городка Кировска в Донбассе, где проживают родственники Павла Гавриловича Незымаева, сообщают об организации незымаевских чтений для молодежи. О славных делах красных следопытов пишет и бывший земляк Павла учитель Н. М. Кушнерев из села Воронцовка Ейского района Краснодарского края. Он прислал мне любопытный документ — выдержки из опубликованного дневника бывшего командира Дмитриевского партизанского отряда Курской области, действовавшего близ Комаричей, Ивана Ивановича Свирина. Кушнерев приводит малоизвестный эпизод, относящийся к периоду активной деятельности группы Незымаева и ее военной секции ранней осенью 1942 года.

Однажды, когда партизаны обрушили сильный удар по гарнизону гитлеровцев на Воскресенской даче, фашистская газета «Голос народа» со злорадством писала:

«На днях наши доблестные войска предприняли операцию против красных бандитов, бесчинствующих в нашей местности. В результате этой операции убито много партизан, захвачена радиостанция, много оружия и боеприпасов…»

«На самом деле, — указывает И. И. Свирин, — в этом бою было уничтожено более ста фашистских карателей и полторы сотни ранено. Партизаны же потеряли двух человек».

Такими лживыми сообщениями оккупанты подбадривали самих себя и своих сателлитов.

Историки партизанского движения и партийно-комсомольского подполья на Брянщине утверждают, что против сражавшихся в глубоком тылу советских людей захватчики мобилизовали 14 процентов личного I состава группы армий «Центр». Многие гитлеровцы были уничтожены в Брянских лесах.

Завершая свой рассказ, скажу, что советы и пожелания авторов писем, полученных после публикации газетных материалов о Комаричском подполье, я по возможности старался учесть в этой книге.

Когда эта повесть подписывалась к печати, я получил из Брянска только что вышедшую книгу М. Тарджиманова, В. Шахова и Ф. Дунаева «Всегда на боевом посту», посвященную подвигам брянских чекистов в период гражданской и Великой Отечественной войн.

В ней, в частности, подробно рассказывается о возмездии, настигшем военных преступников — предателей и палачей Комаричского подполья, руководимого Павлом Незымаевым и Александром Енюковым. В разные годы были разысканы и сурово наказаны председатель военно-полевого суда над незымаевцами и заместитель «комбрига» Каминского С. В. Мосин, начальник и комендант Локотской тюрьмы Г. М. Иванов-Иванин и Д. Ф. Агеев, каратели В. В. Кузин, П. Л. Морозов, группа следователей-садистов.

Платный агент германской контрразведки, сотрудник «Виддера» изувер Шестаков (он же Арсенов, Михайлов, Деошеску) бежал с гитлеровцами в Померанию, затем был переброшен ими в Берлин и Австрию, откуда тайно перебрался в Румынию. Там он был разыскан уже упомянутым ранее чекистом В. А. Засухиным и по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР расстрелян.

Для военных преступников — изменников и предателей — нет срока давности за совершенные преступления. Их ждет неотвратимое возмездие.

ИХ ИМЕНА ХРАНИЛА ТАЙНА

КРАХ «ТАЙФУНА»

Операция «Тайфун» — окружение и захват советской столицы — была основной частью авантюрного плана «Барбаросса» — молниеносным блицкригом покончить с Советским Союзом, покорить его народы. С этой целью Гитлер стянул под Москву почти половину всех своих сил и боевой техники, брошенных на СССР: 1708 тысяч солдат и офицеров, около 13 500 орудий и минометов, 1170 танков и 615 самолетов. С нашей стороны насчитывалось 1100 тысяч бойцов, 7562 орудия и миномета, 774 танка и 1000 самолетов. Таким образом, только в воздухе мы имели превосходство.

Но уже к концу ноября 1941 года фашистские полчища были остановлены. А на рассвете 5 декабря наши войска перешли в контрнаступление.

В разгром отборных войск вермахта у стен Москвы немалый вклад внесли советская разведка и контрразведка, партизанские силы и партийно-комсомольское подполье, действовавшие как в прифронтовой полосе, так и в тылу противника.

Москва 1941 года… Сколько лет прошло с тех пор, но ни время, ни события не в силах выветрить из памяти горечь первых опаленных войной дней…

Затемненная, настороженная столица. Вой сирен, разрывы авиабомб, отблески пожаров. Баррикады, надолбы, ежи.

Фашисты за Окой, за Нарой, в Истре, Дмитрове, Клину, Можайске, Малоярославце, под Химками. Они обложили столицу с юга, запада, северо-запада, рассматривая в бинокль Кремль и готовясь к последнему прыжку.

Вспоминая те суровые месяцы битвы за Москву, я вижу перед глазами полки и дивизии, отряды новобранцев и ополченцев, сдерживающих бешеные удары танков Гудериана и группы армий «Центр», утомленных бессонницей московских рабочих, женщин и подростков, склонившихся над станками или сооружавших баррикады и надолбы в Сокольниках, на Садовом кольце, заставе Ильича, Ленинградском проспекте; москвичей-разведчиков и партизан, рейдировавших по вражеским тылам. Все они, не щадя жизни, стремились к одной цели — спасению Москвы. Так было. Народ шел на огромные жертвы и победил.

Но не все знали тогда, да и сейчас, что помимо врага, который действовал против нас открыто, был еще враг скрытый. Активизировались не только засланные к нам накануне войны шпионы и провокаторы. Находились предатели, как правило, недавние уголовники или люди из «бывших», перешедшие на службу к врагу на временно оккупированной им территории, тщетно надеясь, что Гитлер принесет реставрацию капитализма, что он возвратит им собственные заводы, фабрики, лавочки или трактиры.

Первый день войны — воскресенье 22 июня — застал многих москвичей на дачах. Узнав по радио о вероломном нападении фашистов, мы, тогда сотрудники «Комсомольской правды», сразу приехали в редакцию. Вскоре был образован отдел фронта, которым руководил Юрий Жуков. Один за другим уходили на фронт наши товарищи-москвичи: Иван Меньшиков, Михаил Розенфельд, Леонид Коробов, Михаил Котов, Александр Малибашев, Яков Гринберг, Михаил Якуненко, Александр Слепянов, Владимир Лясковский и другие. Все они получили назначение военными корреспондентами на различные фронты — от Белого до Черного моря. С партизанами Подмосковья ходил по тылам фашистов журналист Карл Непомнящий.

Одни из них прошли сквозь ураган войны с пером и автоматом, трудятся и сейчас рядом с нами, другие погибли смертью храбрых.

Утром 23 июня меня и сотрудника военного отдела редакции Бориса Пищика срочно потребовали к главному редактору. Там уже были члены редколлегии и незнакомый высокий лейтенант, назвавшийся Александром Белозеровым. Мы были уверены, что сейчас нам скажут напутственные слова и отправят на фронт.

— Хорошо понимаем ваше желание, — сказал редактор, — но вы, молодые коммунисты, обязаны подчиниться партийной и комсомольской дисциплине. Есть решение Секретариата ЦК ВЛКСМ направить вас, имеющих военную выучку, на выполнение специальных заданий, но профессию свою и газету не забывайте. — И он прочитал решение ЦК ВЛКСМ.

В тот же день мы были на новом месте службы.

Время было тревожное. Третий месяц шли упорные бои. Однажды нас, молодых офицеров, вызвал секретарь парткома части Игорь Васильевич Пушкарев.

— Фронт, где мы будем сражаться, — объяснил он, — незримый. Его передний край не так уж далек от Москвы. Враг засылает в наш тыл все больше своих лазутчиков. Предстоит беспощадная, тайная война.

Тогда его слова казались нам загадочными, покрытыми романтической дымкой. Но уже очень скоро, пройдя краткий курс обучения, получив личное оружие и встретившись лицом к лицу с фашистами и их лазутчиками, мы поняли, что окунулись не столько в романтику, сколько в нелегкую прозу незримого фронта. А осенью 1941 года его передний край действительно проходил у Москвы.

Да, Игорь Васильевич Пушкарев знал, что говорил, и дал нам правильное напутствие. О нем, нашем первом партийном наставнике в тайной войне с вражеской агентурой под Москвой, следует рассказать несколько подробнее.

Этот человек был красив и внешне, и внутренне. Высокий, подтянутый, с удивительно ясными синими глазами под густыми черными бровями на мужественном лице, он при первом же знакомстве вызывал симпатию и доверие. Исключительно тактичный, искренний, прямой, принципиальный, ровный в обращении с начальниками и подчиненными, неторопливый при решении особо важных дел, в частности, когда речь шла о судьбах людей, он пользовался большим авторитетом и всеобщим уважением. А в самые суровые дни осады столицы был в числе тех, кто по поручению Московского городского и областного комитетов партии принимал участие в создании партийного подполья, лично участвовал в нем, помогал формированию партизанских отрядов, действовавших на временно оккупированной территории области.

Нам, совсем юным офицерам, Игорь Васильевич казался тогда пожилым и многоопытным партийным руководителем. На самом деле ему едва минуло тридцать лет. Мы знали, что родился он в Уржуме, родном городе Сергея Мироновича Кирова, и очень гордился этим. В Москву он приехал из Вятки, а до этого по мобилизации вятского комсомола работал на лесозаготовках Коми АССР. На Московском вагоноремонтном заводе Пушкарев приобрел специальности слесаря и токаря, затем служил в Красной Армии, стал коммунистом. По окончании офицерского училища был выдвинут на партийную работу в войска. После войны Игорь Васильевич многие годы руководил одним из управлений Московского городского Совета, затем был на ответственной работе в Академии медицинских наук СССР.

О размахе тайной войны в первые же месяцы гитлеровского нападения на СССР свидетельствуют такие факты. Только в 1941 году, еще до начала войны против Советского Союза, разведывательные и контрразведывательные органы Германии — абвер, служба безопасности — СД, гестапо, разведки гитлеровского МИДа и ведомства Геббельса забросили в советский тыл в несколько раз больше шпионов, чем в воюющие страны Запада — Англию, Францию, США. Массовая подготовка вражеских разведчиков и диверсантов велась в специальных школах и при воинских штабах наступающих армий. Разведывательные школы и курсы, на территории райха и в оккупированных районах выпустили в 1942 году свыше трех с половиной тысяч шпионов, диверсантов и радистов. Значительная часть всей этой агентуры была брошена на Москву.

Советские органы безопасности и военная контрразведка наносили вражеской разведке и ее агентуре удар за ударом. Врагу, в частности, при всем его старании не удалось раскрыть огромного скопления резервных советских войск перед их контрударом в Московской битве, дезорганизовать работу нашего тыла.

Тем не менее фашистские лазутчики, ослепленные «блицкригом» и щедрым вознаграждением, нагло рвались в столицу, пытаясь выведать наши тайны, проводить диверсионные и террористические акты, распространять провокационные слухи, сеять панику и неуверенность.

Состояние войны использовалось разведывательными службами врага для переброски в наш тыл посредством авиации как небольших диверсионных групп, так и отдельных парашютистов-десантников. Все они были хорошо экипированы, имели определенные задания и нередко получали явки к лицам, на чье содействие могли наверняка рассчитывать. Для выброски избирались места поглуше, поукромнее, чаще всего в лесных районах Орловской, Смоленской, Калужской и Московской областей.

Я хорошо помню, как нередко вражеские парашютисты выбрасывались в Посадском лесу под Серпуховом. Имея об этом сведения от своих людей за линией фронта, наши товарищи терялись в догадках: немецкие шпионы, выброшенные в этом районе, бесследно исчезали, словно проваливались сквозь землю. А поскольку в жизни так быть не должно, шли лихорадочные поиски, которые и привели, наконец, к успеху.

На дальней окраине города, примыкавшей к лесу, жил сапожник Конкин с семьей, человек тихий, ничем не примечательный. Он и был содержателем явочного пункта фашистской разведки, завербованным в германском плену еще в первую мировую войну. Под его домом было оборудовано хорошо замаскированное подполье, где лазутчики пересиживали, экипировались, а затем уходили в Москву и тыловые города.

Будучи схваченными, одни из них раскаивались, помогали выявить своих бывших коллег по шпионским школам, называли имена кадровых фашистских разведчиков, работавших против СССР. Другие продолжали оставаться непримиримыми врагами, утверждая, что не сегодня завтра Гитлер будет в Москве и вызволит их из плена.

Путем умно продуманных комбинаций советской контрразведке нередко удавалось заманить в заранее подготовленные засады опытнейших шпионов и диверсантов.

На подступах к Москве, в Смоленской области, советскими контрразведчиками были схвачены опасные подрывники — П. Таврин (Шило) и Л. Таврина. Первый имел Золотую Звезду Героя Советского Союза и документы майора, сфабрикованные в Берлине. Таврина выступала в роли его жены. Они были сброшены в наш тыл с немецкого самолета. Фашистские агенты имели мотоцикл, бронебойный аппарат со снарядами, семь пистолетов, мины замедленного действия, портативную рацию, шифры, коды и средства тайнописи. Оба получили задание совершить диверсию в ставке Верховного Главнокомандования Советских Вооруженных Сил.

Другой немецкий диверсант был тоже задержан вскоре после выброски с парашютом. При аресте у него были изъяты взрывчатка, два револьвера, связка гранат, пачки советских денег и фашистские листовки. Выяснилось, что еще в первые дни войны его, знающего русский язык, подсадили в лагерь, где содержались советские военнопленные. Там он уговаривал их перейти на службу в немецкую армию. Советские военнопленные избили провокатора. Тогда фашистская разведка перебросила его в наш тыл, обещая после выполнения задания (диверсионные акты на московских заводах) присвоить ему звание офицера армии фюрера.

В очень тяжелые, я бы сказал, трагические дни октября 1941 года, когда фон Бок и Гудериан уже докладывали фюреру, что их авангардные части готовы вступить в Москву, немалую угрозу представляли не только профессиональные фашистские шпионы и лазутчики, но и паникеры, трусы, мародеры, стремящиеся уцелеть в этой жестокой войне любой ценой. Посты по охране тыла не раз заворачивали на подмосковных магистралях лиц, которые, погрузив на автомашины запас продуктов и похищенные ценности, рвались в тихую заводь, чтобы переждать военные вихри. Их гнали алчность и страх.

Гнетущее впечатление произвела на нас история с одним предателем, проживавшим в Серпухове. В дни, когда его товарищи самоотверженно сражались в цепи сводного отряда рабочих, сотрудников милиции, военкомата, отбивая гранатами и бутылками с горючей смесью танковые атаки фашистов, он, симулируя болезнь, скрытно занялся мародерством: свез в свой дом десятки рулонов тканей с местных эвакуированных фабрик, мешки с продовольствием, различное военное имущество. Он надеялся, что фашисты вот-вот займут город, и готов был предложить им свои услуги.

С помощью населения преступник был разоблачен. Однако при задержании оказал вооруженное сопротивление, пытался скрыться, вскочив в проходящий эшелон. Во время жаркой схватки мародер был смертельно ранен.

Вспоминается еще один тип, который жил тогда в районе нынешней платформы Новая по Казанской железной дороге. Родственник обрусевших немецких баронов, по профессии художник по дереву, он буквально за день до нападения фашистской Германии на СССР обратился к немецкому послу в Москве с просьбой предоставить ему политическое убежище в Берлине, сообщил о своем желании преданно служить фюреру в любом месте, где тот найдет нужным. К Гитлеру этот поборник фашизма собирался идти с «багажом» — он уклонился от службы в Советской Армии, занимался спекуляцией валютой. Разумеется, оставлять такого типа на свободе в условиях войны, тем более в Москве, было небезопасно, поэтому после тщательно проведенных следствия и экспертизы его предали суду военного трибунала.

Это был, так сказать, «идейный» враг, полуфашист. В другом случае некоего Паточкина, бывшего учителя, во вражеский стан привели трусость, ренегатство, неверие в правоту нашего дела, в победу над фашизмом. Еще в сентябре 1941 года, сбежав с трудового фронта, он укрылся в подмосковной деревеньке и стал дожидаться прихода немцев.

Где-то в середине октября фашисты заняли эту деревню, объявили регистрацию населения.

Явился и Паточкин. До этого он отрастил усы, бороду. Смиренно встал, перекрестился.

— Мы знаем о вас все, — неожиданно объявил ему немецкий комендант. — Вы учили советских детей, были атеистом, активно занимались общественной работой. Потом дезертировали, изменили родине. Как же немецкое командование может вам верить?

— Я готов преданно служить новому порядку, только не расстреливайте, — слезливо заговорил предатель.

— Хорошо, проверим, — жестко сказал немец. — Вот тебе ракетный пистолет, взрывчатка. И марш в Москву! Возвращайся в свою школу, учи детей и жди. Как только наши самолеты будут бомбить Москву, подавай осветительные ракеты над важными объектами. При случае подложи взрывчатку на любом военном заводе, железной дороге. Выполнишь задание, получишь должность директора любой московской школы, а может быть, попечителя округа. Не выполнишь — расстреляем в первый же день занятия Москвы.

Пробраться в столицу Паточкин смог лишь к зиме. Сбрил бороду, усы. Стал восстанавливаться на работу в школе. Устроился, притих, стал ждать. В разговорах с соседями, сослуживцами, учениками осуждал фашистов, предрекал им гибель. Вызвался дежурить на крыше школы, чтобы гасить зажигательные бомбы, ходил в обходы с дружинниками. И никто из его близких не знал, что ночами он уже дважды встречался с фашистскими связными, вербовал для себя помощников из бывших уголовников. Но московские контрразведчики следили за каждым его шагом. В конце ноября он был «накрыт» почти со всей своей компанией на месте преступления. Однако одному из соучастников Паточкина, взломщику-рецидивисту, работавшему истопником, удалось скрыться. Но ненадолго. О встрече с ним я расскажу в конце этого очерка.

Еще шел первый месяц войны, но в Москве уже действовал областной центр по руководству подпольем и партизанским движением. Центр возглавил один из секретарей МК ВКП(б) Сергей Яковлевич Яковлев.

В самые тяжелые дни обороны столицы партизанские отряды, сформированные из рабочих, колхозников и студентов Москвы и области, наносили фашистам чувствительные удары. Особенно прославились бесстрашные разведчики, партизанские командиры Сергей Солнцев, Виктор Карасев, Илья Кузин. Это были наши товарищи. Все трое стали Героями Советского Союза, но Сергей Солнцев так и не узнал об этом. Он был схвачен тяжелораненым в бою под Рузой и после жестоких пыток повешен. Илья Кузин сражался до конца войны.

С легендарным разведчиком и партизанским командиром Виктором Карасевым я встречался еще в 1941 году. Офицер-пограничник, он в те памятные июньские дни был в числе тех, кто принял на себя первый удар гитлеровской армады на западной границе СССР. Осенью уцелевшие в боях пограничники были отозваны на защиту столицы. Обстрелянного в боях воина забросили за линию фронта, где он возглавил диверсионно-подрывной истребительный отряд в Угодском Заводе (ныне Жуково Калужской области) За участие в отчаянно смелом партизанском рейде по разгрому штаба 12-го армейского корпуса фашистов в Угодском Заводе Виктор Карасев был награжден орденом Ленина.

После битвы за Москву капитан Карасев стал командиром партизанского соединения имени Александра Невского, воевал на территории Белоруссии, Украины, Польши, Чехословакии, Венгрии, прошел с боями по тылам врага от Подмосковья до Вены.

В сентябре 1943 года его группа приняла участие в выдающейся акции за линией фронта, так называемой «Овручской операции»: установила, преследовала и уничтожила особо опасную шпионско-террористическую группу берлинского гестапо, переброшенную в Полесье с задачей проникновения во фронтовые штабы Красной Армии. За это Карасев был награжден орденом Красного Знамени, а 5 ноября 1944 года вместе с прославленными советскими разведчиками Николаем Кузнецовым и Дмитрием Медведевым ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Заслуги Виктора Карасева в освобождении Польши, Чехословакии, Венгрии отмечены правительственными наградами этих государств. Его подвигам в борьбе с фашизмом посвящена документальная повесть «Пароль — Родина».

Войну Виктор Александрович закончил подполковником. Сейчас он ведет большую военно-патриотическую и общественную работу, является вице-президентом Общества советско-венгерской дружбы, лектором общества «Знание».

Менее известны подвиги москвичей-чекистов Вадима Бабакина, Алексея Голощекова, Сергея Лыжина, Юрия Миловзорова.

Вадим Бабакин был комиссаром сводного отряда, штурмовавшего фашистский штаб в Угодском Заводе; затем он стал командиром отряда, который наносил удары по врагу к юго-западу от Москвы. Имя народного мстителя Бабакина приводило в трепет гестаповцев и карателей. Он погиб смертью героя в лесах Смоленщины в феврале 1942 года, в период нашего стремительного контрнаступления.

Осенью 1941 года Юрию Миловзорову поручили сформировать партизанский отряд для нанесения ударов к северу от Москвы. Его бойцы перешли линию фронта и проникли в район Завидова на Ленинградском шоссе. Отряд взрывал мосты, портил связь, охотился за штабными автомашинами врага и офицерами связи. Добытые документы, в которых нередко раскрывались планы гитлеровского командования в московской битве, поступали в советскую разведку и штабы Западного, Юго-Западного и Резервного фронтов. Позже, в ходе советского контрнаступления, отряд Миловзорова ходил по тылам противника на Смоленщине.

Десятки раз забрасывались в тыл врага особые диверсионные группы Алексея Голощекова и Сергея Лыжина. В воздух взлетали воинские эшелоны с танками и живой силой противника, горели склады с горючим, немецкие штабы и казармы. На счету групп свыше ста подорванных вагонов и платформ противника.

До сих пор бывшие разведчики — выпускники партизанской диверсионной школы добрым словом вспоминают доктора Виктора Александровича Волкова. В составе истребительного полка особого назначения, рейдировавшего по тылам врага в Подмосковье, Волков сопровождал группы разведчиков и переносил вместе с ними все тяготы лесной жизни. В глухих тылах противника он оказывал первую помощь бойцам, выносил с поля тяжелораненых, с автоматом и гранатой шел в разведку с подрывными группами.

Еще одним опаснейшим врагом партизанских разведчиков под Москвой был мороз, суровая зима 1941/1942 года. Эта проблема волновала всех тех, кто сражался и жил в лесу и в открытом заснеженном поле. Изобретенные и приготовленные партизанским врачом препараты — защитная мазь от обморожения и особый порошок для первичной обработки ран избавили многих разведчиков от гангрены и ампутации конечностей.

Виктор Павлович Волков до недавних пор жил и работал в Москве. Он — заслуженный врач РСФСР, доктор медицинских наук, профессор.

Борьба с беспощадным врагом в те суровые месяцы и годы требовала огромного напряжения физических и моральных сил москвичей. А те, кто был в тылу врага, вообще не знали отдыха и покоя. Гестаповцы, каратели, провокаторы и полицаи подстерегали их на каждом шагу. Нередко фашистская разведка создавала отряды лжепартизан. Они разбойничали в тылу, расправлялись с патриотами, наводили гестаповцев на наших людей. Один за другим уходили с партизанско-диверсионными группами на обезвреживание вражеской агентуры в тылу Дмитрий Каверзнев, Иван Шапошников, Александр Шерстнев, Валентин Охотников, Виктор Хаскин, Михаил Филоненко, Николай Иосифов, Георгий Кузьмин и другие. Их подрывные группы неожиданно появлялись в тылу врага, неся возмездие не только оккупантам, но и их наймитам — бургомистрам, старостам, полицейским чиновникам. Наши разведчики постоянно добывали ценные сведения о противнике и передавали их по радио или спецкурьерами в Центр и в штаб Западного фронта. По собранным ими разведывательным данным советская авиация наносила массированные удары по аэродромам противника.

Партизаны Московской области оказали неоценимую услугу командованию Красной Армии в разгроме фашистских войск под Москвой. Здесь, в тылу врага, действовали десятки партизанских отрядов из рабочих, колхозников, служащих, студентов, особые диверсионно-подрывные группы. С середины октября 1941 года по февраль 1942 года они взорвали сотни эшелонов, складов с горючим и продовольствием, мостов, выводили из строя линии связи, минировали дороги.

Трудно, разумеется, в небольшом очерке назвать имена всех тех, кто, не щадя сил, здоровья и самой жизни, внес свою лепту в разгром врага, а в трагические месяцы 1941 года не подпустил фашистские орды к столице. Пусть памятники вечной славы воинам, сложившим головы у стен Москвы, и немеркнущий огонь у могилы Неизвестного солдата напоминают всем нам тех, кто отдал жизнь за Родину.

…Приближалась 24-я годовщина Великого Октября. Горько было сознавать, что в самый радостный советский праздник москвичи не выйдут со знаменами и оркестрами на любимые улицы и площади, не увидят мощного военного парада. От одних лишь названий географических пунктов под Москвой, занятых врагом, больно сжималось сердце. «Все для фронта, все для победы!» Это был не просто лозунг, это была тяжелая, с отдачей всех моральных и физических сил, работа многомиллионного народа.

6 ноября 1941 года вечером наша оперативная группа несла дежурство в районе площади Маяковского. Там, в подземном дворце метро, проходило торжественное заседание, посвященное Октябрьской годовщине. С докладом выступил И. В. Сталин. На заседании присутствовали партийный актив города, рабочие, представители воинских частей, оборонявших столицу. Несмотря на осадное положение, в Москве царил особый праздничный дух. Глубокой ночью нам разрешили уйти на кратковременный отдых, — казарменное положение тогда распространялось на всех, кто защищал столицу.

На рассвете 7 ноября нас неожиданно подняли по боевой тревоге. Выстроившись, мы ждали объявления какого-нибудь чрезвычайного сообщения о положении на фронтах, с опаской поглядывали на небо, не сомневаясь, что фашистские стервятники постараются отравить москвичам праздничный день. Однако над городом висели низкие густые облака, улицы лежали в глубоких сугробах.

— Товарищи, сейчас мы отправимся на Красную площадь, на торжественный парад войск по случаю 24-й годовщины Великого Октября, — громко объявил командир. Эти слова прозвучали ошеломляюще торжественно. Все закричали «ура». Никто из нас заранее не знал о том, что Центральным Комитетом партии, Государственным комитетом обороны принято решение — провести парад под носом у противника, осадившего город. Весь советский народ на фронте и в тылу воспринял парад с ликованием.

По заснеженной Красной площади проходили в безукоризненном строю пехота, кавалерия, танки, броневики, артиллерия. С трибуны Мавзолея их приветствовали руководители партии и правительства. Парад принимал маршал С. М. Буденный. Вся площадь, здание ГУМа, прилегающие улицы были украшены кумачом. Многие участники парада были в маскировочных халатах, — отсюда, от стен древнего Кремля и Мавзолея Ленина, они уходили на поле брани.

— Вставай, страна огромная,

вставай на смертный бой…

Эти слова грозно звучали над площадью.

В тот же день о параде, проведенном у стен Кремля, узнали тыл и фронт, узнал весь мир. Эту удивительную весть разносили не только радио, газеты и телеграфные агентства. По всем рациям и радиостанциям, которые связывали нас с партизанскими отрядами и разведчиками в глубоком вражьем тылу, мы передавали о событии, которое вселяло радость и уверенность в победе.

В первых числах декабря 1941 года в районах Химок, Пушкина, Подрезкова, Голицына и в других тихих, таких привычных подмосковных дачных поселках послышалась гулкая орудийная канонада. Многие еще не знали, что эта «музыка» одного из величайших сражений в истории войн, советского контрнаступления под Москвой, в ходе которого будет надломлен хребет фашистского зверя, эхом облегчения отзовется во всем мире.

5 декабря 1941 года ночью в нашей комендатуре раздался телефонный звонок. Кто-то из служащих Дома союзов взволнованно сообщил, что там опознан подозрительный, который с чердака подавал ракетницей световые сигналы фашистским самолетам и при попытке задержания оказал сопротивление.

Когда мы поднялись по мраморным ступенькам Дома союзов, перед нами предстала удивительная картина. В ярко освещенном Колонном зале и его роскошных холлах на паркете расположились, расстелив шинели и полушубки, воины — сибиряки и уральцы. Одни чистили оружие, другие ужинали, третьи играли на гитарах и балалайках. Военный лагерь в ослепительном дворце выглядел очень живописно и вместе с тем странно. В те дни многие здания московских дворцов, клубов, школ были отданы для краткого отдыха бойцов резервных полков и дивизий.

— Братцы, шпиона ведут! — воскликнул один из солдат, когда мы шли с обезвреженным лазутчиком, тем самым, который улизнул от нас в ноябре при задержании Паточкина. Зал на секунду притих, потом недобро загудел.

Вероятно, для многих молодых солдат это был первый враг, которого они увидели в лицо. А наутро москвичи, сибиряки и уральцы встречали фашистов огнем в открытом заснеженном подмосковном поле, громя и уничтожая отборную армию бесноватого фюрера…

Спустя две недели страна узнает из сообщения Совинформбюро о провале немецкого плана окружения и взятия Москвы, о полном разгроме группы танковых армий Гудериана, о паническом бегстве противника с полей Подмосковья.

«Немцы, — говорилось в сводке Совинформбюро от 25 декабря, — непрерывно атакуемые и подгоняемые советскими войсками, отступают по всему фронту. С 6 по 25 декабря наши войска захватили 1098 танков, 1434 орудия, 1615 пулеметов, 12 333 автомашины и много другого имущества. Немцы потеряли под Москвой сотни тысяч солдат и офицеров убитыми, ранеными и обмороженными».

Один за другим были освобождены города Яхрома, Солнечногорск, Истра, Михайлов, Елец, Ефремов, Клин, Волоколамск, Наро-Фоминск, Калинин, Калуга… Контрнаступление под Москвой развеяло миф о непобедимости гитлеровской военной машины, стало важным поворотным моментом в Великой Отечественной войне.

Недавно, оценивая деятельность фашистской разведки в период минувшей войны, один из ее бывших руководителей писал:

«Надо заметить, что мы не выполнили поставленные перед нами задачи. Это зависело не от плохой агентурной работы немцев, а от высоко поставленной работы русских, от хорошей бдительности не только военнослужащих, но и гражданского населения…»

Что же, ценное признание в устах врага!

Москва — Серпухов.

НАВСТРЕЧУ НЕИЗВЕСТНОСТИ

На фотографии семь девушек, семь разведчиц, семь неустрашимых партизанок Подмосковья. Их запечатлел на пленку военный фотокорреспондент С. Гурарий после разгрома фашистских полчищ под Москвой. В те дни эта семерка вышла из вражеского тыла.

Снимок был опубликован в «Известиях» 8 марта 1942 года. Уже тогда многие читатели газеты — в тылу и на фронте — обращались в редакцию с просьбой подробнее рассказать о боевых делах народных мстительниц, об их дальнейшей судьбе.

Что могли ответить в то суровое время журналисты «Известий»? Война продолжалась, шли жестокие бои. Красная Армия сдерживала рвущегося вперед врага, но внезапность нападения давала себя знать. Незримый фронт, образовавшийся на временно оккупированной советской территории, еще только набирал силы. Семерка отважных ушла из Москвы на выполнение новых заданий в леса Брянщины, Смоленщины, Белоруссии, Ленинградской области. И все то, что делали там они и тысячи других добровольцев незримого фронта, долго оставалось военной тайной.

И лишь спустя три с лишним десятилетия мне удалось приоткрыть завесу над семью необыкновенными судьбами, разыскать бывших партизанок, чья юность запечатлена на фотоснимке, кто в тяжких испытаниях отдал себя без остатка защите любимой Родины.

Не всех пощадила войны. Двоих из этой семерки уже нет. Они пали смертью храбрых в глухом вражеском тылу. Пятеро живы. Это замечательные русские женщины, из тех, кто «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Время посеребрило их головы, нарисовало морщинки у глаз, но по-прежнему живы в них девичий задор, партизанская удаль, неугасимая энергия и любовь к земле, которую они защищали. Однако не буду забегать вперед.

Накануне тридцатилетия Победы мне позвонил старый боевой товарищ Игорь Васильевич Пушкарев.

— Помнишь капитана Никулочкина? Мы встречались на рубежах обороны Москвы осенью сорок первого…

Никулочкина я помнил. Сын профессионального революционера, воспитанник детдома в Жиздре, донецкий слесарь, секретарь комитета комсомола Макеевского металлургического завода, коммунист в восемнадцать лет, воин на пограничной заставе — такова была его биография. Война застала капитана Никулочкина в Москве, где он заканчивал Военно-политическую академию имени Ленина. С приближением фронта к столице опытный офицер-пограничник был направлен в тыл врага для выполнения особых заданий. В боях под Волоколамском получил серьезное ранение, но, наскоро подлечившись, несмотря на уговоры врачей остаться, покинул госпиталь.

Как только было объявлено, что Москва на осадном положении. Никулочкина назначили начальником специальной диверсионно-разведывательной школы при Центральном штабе партизанского движения. В те дни сотни юношей непризывного возраста и многие девушки, порой школьницы, рвались на фронт и в партизанские отряды. Они осаждали военкоматы, райкомы, обращались в ЦК ВЛКСМ и Наркомат обороны, требуя для себя лишь одного — права защищать Родину. Пришлось открыть специальную школу, чтобы обучить их владению оружием, обращению с рацией, визуальной разведке, «рельсовой войне»… И вот спустя три с лишним десятилетия я показываю полковнику в отставке Якову Николаевичу Никулочкину фотоснимок группы вооруженных девушек в полушубках и ушанках.

— Вся эта отчаянная семерка прошла курс в нашей школе. Затем их перебросили за линию фронта, туда, где действовали отряды народных мстителей. Каждая из девушек имела не менее четырех военных специальностей: разведчица, радистка, минер, медсестра. Вот их имена: Таня Костенко, Люся Щепина, Тоня Бобылева, Маша Конькова, Тамара Сидорова, Тамара Малыгина, Настя Копылова.

После войны большинство из них сменили фамилии, разъехались в разные края. Но кто-то живет и в Москве.

Так начался поиск героинь из опаленного войной 1942 года. Расскажу о них по порядку.

Чтобы встретиться с Таней Костенко, пришлось выехать в город Жигулевск, туда, где высится над Волгой знаменитая Куйбышевская ГЭС имени В. И. Ленина. Я ехал, заведомо зная, что когда-то восемнадцатилетняя партизанка Таня уже давно не Костенко, а Татьяна Ивановна Василенок. Но для меня было полной неожиданностью, что муж ее, Леонид Павлович, бывший рабочий московского Дорхимзавода и военный моряк, командовал той самой разведывательно-подрывной группой, в которой сражалась Таня.

Судьба Татьяны Костенко с первого же дня войны сложилась драматично. Дочь колхозников из села Васильевка Ракитянского района Белгородской области, закончив сельскую школу, поступила в Ленинградский экономический институт имени Энгельса. Вдруг телеграмма: тяжело заболела мать. Пришлось возвратиться, выхаживать больную, вести хозяйство. Весной 1941 года она отправилась в Каунас навестить брата-танкиста. Там задержалась, а когда пришло время возвратиться в Ленинград, над Каунасом уже падали бомбы с фашистских «юнкерсов».

Отчаянно сопротивляясь, защитники города выходили из окружения мелкими группами. Таня шла с ними. Потом ей и двум другим девушкам кто-то подсказал, чтобы пробирались на восток, в сторону Москвы.

Путь был далеким и опасным. Только к осени добрались до Истры. Не было ни денег, ни документов, — все осталось в оккупированном городе. Помогли работники милиции: одели, накормили, снабдили справками. Таня пошла в райвоенкомат проситься в действующую армию, — она уже смотрела войне в глаза, видела развалины Каунаса, Смоленска, вереницы беженцев на пыльных дорогах и лесных тропах, убитых женщин, детей, стариков.

Фронт приближался к Москве. И комсомолку согласился взять в свой отряд офицер-пограничник Иван Иванович Карпенко, знавший ее по Литве.

Линию фронта перешли они близ Волоколамска, добывая разведывательные сведения для армейского командования. Потом Таня была медсестрой в особом партизанском кавэскадроне, рейдировавшем по тылам противника и несшем возмездие полицаям, старостам и прочим прислужникам оккупантов.

Обстрелянную партизанку Таню охотно приняли в спецшколу. Отсюда с группой Леонида Василенка начался ее путь по чащобам и болотам Белоруссии, — москвичи шли туда, чтобы помочь народным мстителям, развернувшим невиданную по размахам битву в глубоком тылу врага.

Группа особого назначения Василенка действовала в составе различных соединений белорусских партизан на правах отдельного подразделения почти два года. Дрались с карателями абвера и полевой жандармерией, взрывали мосты и эшелоны на линии Полоцк — Ветрино — Крулевщизна — Молодечно, уничтожали мародерские банды изменников и предателей. Таня выполняла опасные поручения, проникая в учреждения оккупантов и выведывая планы карателей.

На знаменитом партизанском параде в освобожденном Витебске летом 1944 года Татьяна и Леонид Василенок шли рука об руку, как однополчане, товарищи по оружию, как муж и жена.

После освобождения Белоруссии Леонид сражался на территории Польши и Восточной Пруссии, а Татьяна вернулась в родное село, чтобы помочь возрождению Белгородщины, жестоко пострадавшей от оккупации.

Когда страна призвала молодежь на стройки Сибири, супруги уехали на Енисей, а оттуда на Куйбышевскую ГЭС. Так на Волге и остались.

Ушли молодые годы, ноют старые раны, но партизанская закалка и рабочая гордость не позволяют им сидеть сложа руки. Татьяна Ивановна работает в городском отделении «Союзпечати», Леонид Павлович — в тольяттинском речном порту. У них пятеро сыновей, статных, красивых, удивительно похожих на родителей. Евгений работает инженером на электротехническом заводе, Владимир — штурман дальнего плавания в Калининграде, Виктор окончил Ленинградский университет, Александр — техникум. Все они славно отслужили в Советской Армии. А сын Валерий — на флоте. Орлы! И если настанет грозный час, они, не задумываясь, повторят подвиг старших Василенков.

Мы долго сидели в их небольшой квартире, вспоминали партизанские костры, землянки, павших товарищей. За окнами падал мокрый снег, погасли огни в домах, а беседа все лилась и лилась. На прощание Татьяна Ивановна с грустью сказала:

— Передайте привет девчонкам с этой фотографии. Пусть приедут погостить на Волгу.

Я понял Татьяну Ивановну. В ее памяти они навсегда остались девчонками, юными, порывистыми, безоглядно идущими на смерть, зная, что победа будет за нами.

Для Людмилы Сергеевны Щепиной, дочери стрелочника станции Котельнич под Кировом, с которой я беседовал в одном из старых домов Замоскворечья, война началась с защиты… диплома. В понедельник, 23 июня 1941 года она закончила Московский текстильный техникум и стала помощником мастера Первой ситценабивной фабрики.

Ровно через месяц над Москвой завыли воздушные стервятники с фашистской свастикой.

— С этого дня, — вспоминала она, — я не находила покоя. Я должна была немедленно сделать что-то самое важное, без чего не было смысла жить. Пошла в Москворецкий райком ВЛКСМ:

— Дайте винтовку, пойду защищать Москву!

Ей дали кирку, лопату и послали под Вязьму. Сотни тысяч москвичей рыли окопы, строили блиндажи и противотанковые завалы на дальних подступах к столице. А когда баррикады, надолбы и «ежи» появились в самой Москве, Люся Щепина снова пришла в свой райком. Теперь ее главным аргументом было свидетельство об окончании курсов Красного Креста.

— Это уже серьезный довод, — сказал секретарь райкома. — Но сперва научим тебя воевать.

Так Люся оказалась в партизанской спецшколе, а оттуда ушла за линию фронта. Внешность простой крестьянской девушки помогала ей проникать в самые отдаленные села и деревушки Подмосковья и Смоленщины, находить там нужных людей, добывать сведения, необходимые партизанам.

Тем временем шел набор разведчиков-добровольцев для переброски на Украину, в Белоруссию, Прибалтику. Люся оказалась под Витебском. Там у костра прославленного партизанского командира Константина Заслонова она встретилась с Таней Костенко и другими девчатами, с которыми рассталась три месяца назад. Еще двадцать месяцев скитаний по лесам и болотам, беспрерывные бои, выходы из ловушек, преследования карателей с овчарками — все испытала на себе московская девчонка с Первой ситценабивной фабрики.

В составе крупного соединения народных мстителей — комбрига Федора Фомича Дубровского и комиссара Владимира Елисеевича Лобанка Людмила Щепина принимала участие в штурме гитлеровского гарнизона в Лепеле в ноябре 1943 года, охоте на обозы противника, захвате «языков» и «рельсовой войне».

Однажды начальник спецшколы спросил Людмилу, когда она больше всего испытала чувство страха.

Подумав, она громко рассмеялась.

— Когда впервые запрягала лошадь. Страшно боялась, что она лягнет и укусит меня. Одни наши девчонки, глядя ежечасно в лицо смерти, пугались… мышей, другие — сов. Я же, горожанка, сторонилась лошадей. Это забавляло партизан.

Как-то командир приказал мне отвезти на базу тяжело заболевшего партизана. Дорога была дальней, ехали только ночью. На рассвете я не без страха распрягла уставшую лошадь, чтобы покормить ее. А когда стала запрягать, она ни за что не хотела входить в оглобли и не давала надеть на себя хомут, брыкалась, скалила зубы. Я была в отчаянии. Всю войну так горько не плакала. Очнувшись, больной партизан помог мне справиться с упряжкой. Постепенно я научилась обуздывать самых лихих коней.

Много людского горя, несчастий, человеческих трагедий повстречалось Людмиле Сергеевне на дорогах войны. Особенно больно сжималось сердце при виде бездомных, голодных детей, потерявших в урагане войны родителей и кров, маленьких лесных скитальцев, безвинных жертв чужеземного ига.

Именно поэтому, вернувшись к мирной жизни, коммунистка Щепина попросила направить ее на работу с детьми погибших партизан и фронтовиков. А потом добровольно взялась за воспитание и перековку несовершеннолетних правонарушителей. На ее столе стопки писем. В них признательность тех, кого возвратила к труду, к полнокровной жизни бывшая разведчица невидимого фронта.

О беспримерной храбрости Тони Бобылевой (в разведдонесениях — «Марта») ходили легенды. В рукописном журнале № 3 за 1943 год, издаваемом в партизанской бригаде имени А. К. Флегонтова, я прочитал стихи «Над Свислочью», написанные белорусским партизаном Е. Мраморовым, проживающим сейчас в Тюмени.

…И падает Марта, сраженная пулей,

С «вальтером», сжатым в руке.

Она родилась в 1917 году в Москве, училась в техникуме и до войны была инструктором-массовиком артели «Кордо». Увлекалась парашютным и стрелковым спортом, хорошо пела, играла на гитаре. Скромная, миловидная девушка с коротко остриженными темными волосами, улыбчивая, сердечная и общительная, она была любима всеми, кто ее знал.

Партизанскую стажировку «Марта» проходила вместе с Зоей Космодемьянской. Совершенствовалась в спецшколе Центрального штаба партизанского движения. В личном деле Тони-Марты указано: разведчица, радистка, медсестра. В этом качестве была переброшена под город Торопец Калининской области в конный партизанский отряд «Боевой» под командованием легендарного комдива гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке Алексея Кондиевича Флегонтова. Позднее отряд был преобразован в бригаду «За Родину», а после гибели ее славного командира бригаде было присвоено его имя.

Перейдя в тыл противника, в Белоруссию, конная группа Флегонтова, едва насчитывавшая 70 бойцов, стала расти, как снежный ком. Она превратилась в грозную для врага силу до тысячи сабель. В документах и воззваниях гитлеровского командования она именовалась «крупной кадровой воинской частью», которую ведет «кремлевский генерал». За голову А. К. Флегонтова фашисты трижды назначали награды в 25, 50 и 100 тысяч немецких марок.

О боевых действиях флегонтовцев в районах Минск — Борисов — Бобруйск — Осиповичи Марта постоянно информировала Центр, передавала сведения о передвижении и скоплениях вражеских войск, дислокации взлетно-посадочных площадок, о бесчинствах гитлеровцев на оккупированной территории и росте антифашистского движения.

Я разыскал замечательного человека, комиссара флегонтовской бригады Ивана Васильевича Жохова, чтобы из первых уст узнать о судьбе Марты, — именно он был очевидцем ее гибели.

Это произошло 11 марта 1943 года близ деревни Игнатовка Осиповичского района Могилевской области. Засланные гестапо в лес лазутчики подкараулили момент, когда бригада была ослаблена — более двух третей ее личного состава сражались в другом районе. На партизан был брошен усиленный авиацией и танками батальон озверевших полицаев-карателей. Операцией руководили немецкие офицеры.

Заняв круговую оборону и контратакуя, партизаны под командованием Флегонтова разгромили нацистских прихвостней из батальона «Днепр». Тогда фашисты бросили в бой еще один батальон — «Березина». Флегонтовцы несли большие потери. Пало сразу двенадцать командиров. Многие воины были убиты и ранены.

Кольцо сжималось. Марта находилась рядом с комбригом, прикрывая его огнем из винтовки и пистолета. Увидев, что командир упал, она наклонилась, чтобы оказать ему помощь и вынести из боя. В это время очередь из автомата насквозь прошила тело девушки. Гитлеровцы подвергли убитых диким надругательствам. У Марты была вырезана грудь, с тела содрана одежда. Поздней ночью партизаны подобрали павших и с воинскими почестями предали родной земле.

Марта — Антонина Ивановна Бобылева — покоится на партизанском кладбище Маковье-Зенанполе, у двух сел на границе Минской и Могилевской областей.

О фантастически дерзком партизанском налете, вызвавшем чрезвычайное раздражение в ставке Гитлера, страна узнала из сводки Совинформбюро 30 ноября 1941 года. В ней говорилось:

«Перерезав сначала всякую связь немецкого штаба со своими частями, партизаны затем огнем и гранатами уничтожили несколько больших зданий, в которых расположились учреждения фашистов. Разгромлен штаб немецкого корпуса, захвачены важные документы. Отважные партизаны перебили 600 немцев, в том числе много офицеров, уничтожили склад с горючим, авторемонтную базу, 80 грузовых, 23 легковых машины, 4 танка, бронемашину, обоз с боеприпасами и несколько пулеметных точек. При подготовке этой операции разведкой партизанского отряда был разгромлен карательный отряд гестапо. Гитлеровцы при этом потеряли около 40 человек убитыми и ранеными. Разведка партизан расстреляла десятника лесничества Богана, сообщившего гестапо о местах расположения партизан в лесах».

Из соображений конспирации в сводке не были названы ни район разгрома штаба 12-го армейского корпуса немцев, ни имена исполнителей этой удивительной по смелости замысла акции.

Удар был нанесен в райцентре Угодский Завод в ночь на 24 ноября силами трех истребительно-диверсионных отрядов Карасева, Каверзнева и Шевылина в контакте с группой воинов 17-й стрелковой дивизии Западного фронта под общим командованием капитана-пограничника Владимира Владиславовича Жабо. Маршал Г. К. Жуков, уроженец этих мест, лично знал героев смелого рейда, высоко оценил их мужество и в своей книге «Воспоминания и размышления» тепло отозвался о каждом из них.

Кстати, капитан-пограничник В. В. Жабо, сын донецкого шахтера, после операции в Угодском Заводе был командиром особого партизанского полка, сражавшегося во вражеском окружении на реке Угре под Вязьмой в составе Первого гвардейского конного корпуса генерала П. А. Белова. В Курской битве он уже командовал 49-й мехбригадой 6-го гвардейского механизированного корпуса. Владимир Владиславович в этой битве пал смертью героя 8 августа 1943 года у деревни Дуброво Хотынецкого района Орловской области.

В то грозное время только немногим посвященным было известно, что в успехе Угодско-Заводской операции не последняя роль принадлежала молодой обмотчице Люблинского литейно-механического завода Маше Коньковой, разведчице из партизанского отряда Виктора Александровича Карасева.

Накануне Машу Конькову вызвал комиссар этого отряда Вадим Николаевич Бабакин.

— Мы готовимся в опасный поход. Берем только добровольцев. Прежде чем идти, ты должна знать всю правду. Там особо охраняемый район. Фашисты зверствуют, на допросах пытают, расстреливают и вешают партизан без суда и следствия. Подумай..

На следующий день Маша сказала твердо, что все взвесила, продумала и решила.

Она вспомнила слова комиссара в первой же разведке близ Угодского Завода, хотя и прежде ходила по тылам. У деревни, куда она направилась под видом скотницы, разыскивающей стадо, висел щит на русском и немецком языках:

«Вступать в эту деревню запрещается. Нарушители приказа расстреливаются без предупреждения. Германское командование».

Выручил счастливый случай. На пригорке она увидела овец, выискивавших корм из-под снега. Взяла хворостину и погнала их через деревню. Пробравшись затем огородами и дворами в райцентр, тщательно осмотрелась, проверила, нет ли слежки, зашла к партизанской связной Елизавете Морозовой. Та сообщила: здание райисполкома и лучшие дома заняты под учреждения и казармы оккупантов. В школе живет немецкий генерал, в аптеке расположилось гестапо, в здании райисполкома — крупный гитлеровский штаб. На следующий день Маша вновь проникла в Угодский Завод, уточнила, где находятся авторемонтная база, нефтехранилище, подсобные службы штаба корпуса.

Эти сведения совпали с донесениями, полученными от других разведчиков, и тогда было решено начать атаку.

За участие в разгроме штаба 12-го армейского корпуса фашистов Мария Ивановна Конькова была награждена орденом Красного Знамени.

День Победы встретила с мужем, тоже партизаном, Александром Ильичом Семеновым. У них два сына: Юрий — инженер и Владимир — офицер Советской Армии. Сейчас Мария Ивановна Семенова работает фасовщицей московской базы «Сортсемовощ», отдает много времени военно-патриотическому воспитанию молодежи, избрана членом бюро ветеранов партизанского движения Подмосковья. Там мы с ней и встретились.

О Тамаре Сидоровой, двадцатилетней московской студентке, подруги вспоминают, что она была стройной девушкой с кудрявыми русыми волосами. В конце лета 1941 года Тамара Сидорова пыталась вступить в народное ополчение, но женщин не брали. Пошла за содействием в обком партии. Там, узнав, что она пилот и парашютистка, направили в партизанскую спецшколу. Ее обучили стрелять из всех видов личного оружия и пулемета, метать гранаты и бутылки с зажигательной смесью, обращению с компасом и картой.

Из школы она попала в поисковую группу, которая занималась обнаружением и уничтожением вражеских парашютистов, сброшенных в лесных массивах и безлюдных местах Подмосковья. Вскоре решительную и ловкую разведчицу послали в Брянские леса на связь с отрядом «Бати», а затем к партизанам Смоленщины.

Долгое время мне было известно о ней сравнительно немного, только о ее гибели рассказывали довольно подробно.

Неисповедимы судьбы фронтовые, чего только не случалось на войне?! Сколько раз встречали мы могилы, обелиски и даже памятники с именами павших. И вдруг узнаем: жив воин, чье имя высечено на надгробии, выхожен после, казалось бы, смертельных ран, откопан после бомбежки или артобстрела! Можно представить себе радость родных и близких, когда, получив «похоронку», а то и две, они встречали чудом уцелевшего фронтовика или партизана у родного порога.

Однако то, что произошло с Тамарой Сидоровой, не похоже на приведенные случаи.

Стоял трескучий январь. Тамара Сидорова и ее напарница радистка Ольга Колесникова приняли сообщение, что будут вывезены специальным самолетом на отдых и переэкипировку на Большую землю. Их просили указать место приземления самолета и готовить опознавательные знаки.

Разведчицы выбрали посадочную площадку, собрали сухой хворост и сено, чтобы в нужный момент зажечь костры. Несколько раз рейс самолета откладывался из-за непогоды и активности истребителей противника. Истекали третьи сутки. Радистки заждались, выбились из сил, жестоко мерзли. Зарывшись поглубже в стог сена, погрузились в глубокий сон.

На рассвете к стогам подъехала санная упряжка с двумя ездовыми и конвоиром. Набирая сено, солдаты неожиданно наткнулись на полузамерзших девушек. Обезоружили их, погрузили на сани и повезли в комендатуру. В пути Ольга, выхватив у ездового автомат, выпрыгнула из саней и открыла огонь. За ней спрыгнула Тамара, но тут же была настигнута пулей. Укрываясь за стволами деревьев, Ольга уложила обоих ездовых и на санях увезла тело подруги в партизанский лес.

Спустя две недели, находясь в разведке в одном населенном пункте близ Орши, Ольга Колесникова была предана провокатором и схвачена гестапо. Пытки и издевательства не сломили ее. Отчаявшись выпытать что-либо у юной разведчицы, фашисты повесили ее на городской площади. Очевидцы потом рассказали партизанам, что полумертвая, измученная девушка собрала остаток сил и плюнула в лицо палача кровавой слюной.

Но вот среди потока корреспонденций-откликов одно лаконичное письмо с почтовым штемпелем: ГДР, Дрезден. Привожу его полностью.

«Уважаемый товарищ редактор! С интересом прочитала очерк Георгия Осипова «Семеро неустрашимых» и увидела фотографию девушек-разведчиц. Хочу сообщить вам, что с судьбой одной из них, а именно — Тамары Сидоровой — я не согласна, так как Тамара Сидорова — это я! И, как видите, я жива! Мой адрес; ГДР, Dresden, Eschenstrasse, 8».

Прочитав сенсационное сообщение из ГДР, я, разумеется, сразу же связался с Тамарой, вновь поднял партизанские архивы, разыскал командира сводного диверсионного партизанского отряда Виктора Николаевича Хаскина, под началом которого она сражалась в тылу фашистов.

— Хорошо помню эту отчаянно смелую девушку, — сказал он. — Особенно в разведке под Гжатском, где наш отряд действовал в сложнейших условиях и постоянно подвергался преследованию карателей.

Война застала ростовчанку Тамару Сидорову студенткой третьего курса Московского химико-технологического института. К этому времени она закончила школу пилотов-парашютистов при Таганском аэроклубе и обратилась с письмом к Верховному Главнокомандующему с просьбой послать ее на фронт.

Вскоре в Москворецком райкоме партии ей сообщили, что как химика и пилота ее используют в противовоздушной обороне Москвы. Так Тамара стала инструктором ПВХО, обучала рабочих и служащих противохимической защите, борьбе с зажигательными бомбами и последствиями бомбардировок, но мысль попасть на фронт не покидала ее все тревожное лето первого года войны.

А когда поздней осенью враг предпринял второе генеральное наступление на столицу, Тамара Сидорова стала слушательницей партизанской спецшколы. Во вражеском тылу, сначала под Волоколамском, потом под Гжатском, Тамара участвовала в операциях под конспиративным именем Татьяны, что, как мы увидим далее, сыграло роковую роль в ее «смерти».

Из-под Гжатска обстрелянная разведчица, пилот и парашютистка была откомандирована в действующую армию и потеряла связь со своей спецшколой и подругами за линией фронта.

Рейды по тылам армии противника, опаснейшие операции, выходы из ловушек и снова боевые задания — таков был ее дальнейший путь. Если описать подробно ее жизнь на войне, потребуются тома. За полгода до окончания войны людей со знанием иностранных языков брали на особый учет. Тамара стала переводчицей в частях, сражавшихся за рубежами Родины. В Советской Армии она прослужила до середины 1952 года.

Как же случилось, что командование партизанской спецшколы и подруги по учебе считали Тамару Сидорову погибшей в схватке с фашистами под Смоленском, о чем и было написано в газете?

В партизанских операциях нередко случалось, что отдельные диверсионно-подрывные группы в ходе боев и потерь объединялись, проходили переформирование, пополнялись за счет местных жителей. Раненые после излечения тоже не всегда возвращались в свои отряды и группы.

В тылу на границе Смоленской области и БССР вместе с радисткой из Москвы Ольгой Колесниковой была ее напарница из Витебской области, которая передавала свои донесения за подписью «Тамара». Подлинное имя этой девушки так и осталось неизвестным.

Вы помните, я уже рассказывал, как девушка была убита в автоматной перестрелке с немецкими солдатами, когда обе радистки дожидались самолета с «Большой земли». Тело подруги Ольга сумела увезти в партизанский лес на санях, захваченных у фашистских ездовых. Однако спустя несколько дней, при выполнении задания у Орши, Ольга была предана провокатором и повешена. До ареста она успела побывать на квартире у партизанской связной некоей Веры Савишны по улице Марата, 5, и сообщить ей о трагической гибели радистки «Тамары».

Пробравшись в Оршу уже после казни Колесниковой, опытная разведчица Анастасия Копылова по кличке «Настя-Петух» узнала от той же связной о смерти обеих девушек, одну из которых звали Тамара. Со скорбью об этом узнала и школа.

— Это уже второй раз, когда меня «хоронят», — сказала мне Тамара Александровна. — Значит, как говорят в народе, жить мне долго.

После демобилизации она возвратилась в Ростов-на-Дону, закончила факультет иностранных языков пединститута, работала по специальности в Ростовском совнархозе и областной научной библиотеке. В Ростове в 1968 году судьба свела ее со специалистом-монтажником из ГДР, антифашистом и членом СЕПГ Альфредом Грунертом. Теперь они живут в Дрездене, активно содействуют советско-германской дружбе.

В настоящее время Тамара Александровна Сидорова-Грунерт работает в отделе международного сотрудничества комбината НАГЕМА, часто приезжает по служебным делам в Москву. В СССР живут ее дочери.

В славный День Победы — 9 мая 1975 года она встретилась и обняла в Москве своих боевых соратниц по невидимому фронту, с кем рассталась на партизанских перекрестках огненного сорок второго года.

И еще одна Тамара — Малыгина. Училась в Институте иностранных языков. Как переводчица была включена в диверсионно-истребительную группу Евгения Сергеевича Фатова, разведчика опытного и дерзкого. Группа Фатова формировалась тогда на Маросейке в здании ЦК ВЛКСМ.

Я виделся с ним недавно в Москве. В последние годы он работал в исполкомах райсоветов Бабушкинского и Фрунзенского районов.

Фатовцы развернули подрывные действия в районах Осташово — Высоковск — Лотошино. Семнадцатилетняя Тамара Малыгина метко стреляла, ходила на лыжах, знала радиосвязь. Однажды в перестрелке с разведкой противника осколок мины угодил ей в спину. Спасла рация, которую она постоянно с собой носила. Но отряд на время лишился связи. Рация была разбита, а запасных тогда не было.

В те суровые осенние и зимние дни гитлеровцы почувствовали силу внезапных ударов народных мстителей и всячески уклонялись от ночных стычек, предпочитая отсиживаться в населенных пунктах. Поэтому партизаны были полными хозяевами в лесах и на глухих дорогах и, как правило, действовали под покровом темноты. Минировали дороги, рвали рельсы и связь, нападали на запоздалые обозы.

Я видел Тамару Малыгину в 1941 году в Серпухове перед заброской группы во вражеский тыл под Тарусу Калужской области. Трудно было угадать в этой ухоженной городской девушке, свободно говорившей на немецком языке, разведчицу-диверсантку, несущую в своей сумке смерть оккупантам — гранаты и тол.

Первую награду — медаль «За отвагу» она получила из рук Михаила Ивановича Калинина. В тот памятный день всесоюзный староста поздравил по радио советский народ с наступающим новым, 1942 годом и сообщил о взятии нашими войсками Калуги.

По окончании операции незримого фронта под Москвой Тамара занималась переводом огромного количества захваченных у противника трофейных документов — приказов, инструкций, воззваний.

После войны вышла замуж, уехала из Москвы. По одним данным — в Киев, по другим — в Минск. Я искал ее в обоих городах, но тщетно.

И вдруг мне позвонил соратник Тамары по партизанским тропам, наладчик Московского завода имени Владимира Ильича Алексей Басов. Он сообщил, что несколько лет назад встретил Малыгину в Витебске.

Я срочно запросил Витебск. И вскоре пришла телеграмма: Тамара Алексеевна Малыгина — капитан милиции, работает в райотделе МВД Железнодорожного района города Витебска.

«Настя-Петух» — так прозвали Анастасию Копылову в партизанской школе. Озорной характер, звонкий голос и непокорный хохолок на прическе и впрямь напоминали в ее облике задиристого петушка. Эта шутливая кличка стала потом и конспиративным именем разведчицы, фигурировала в ее донесениях.

Помни в бою и на кратком привале:

Будь беспощадна, тверда и не трусь,

Чтобы тебя везде узнавали

И говорили «петух», а не «гусь»…

Известный украинский писатель и боевой партизан Платон Воронько помнит, что эти экспромтные стихи начинающего поэта, написанные на клочке школьной тетрадки, принадлежат ему. Воронько тогда тоже учился в партизанской спецшколе и посвятил стихи Насте.

Воспитанница детдома, пионервожатая школы № 8 Наро-Фоминска Анастасия Копылова приняла свой первый бой в родном городе. Это было в самые критические дни обороны столицы — 14—16 октября 1941 года. Она была сандружинницей в дивизии, занявшей рубеж на реке Наре. Кровопролитной битве предшествовали варварская бомбардировка с воздуха и артиллерийский обстрел. Настя находилась в боевых порядках, оказывала помощь раненым на поле боя. Многие поражались, как эта невысокая, хрупкая девушка могла перетаскивать рослых, тяжелораненых воинов и ходить с винтовкой в атаку.

Вскоре Настя стала разведчицей за линией фронта. С первой диверсионно-подрывной группой Федора Семеновича Моисеева перешла линию фронта на 73-м километре Минского шоссе. Под видом нищенки проникала в населенные пункты, занятые врагом, держала связь с партизанами Рузского и Можайского районов. За добытые ценные сведения о путях следования вражеского обоза с оружием, боеприпасами и продовольствием и участие в его захвате близ Юхнова ей был вручен орден Красной Звезды. В этот день Насте Копыловой исполнилось восемнадцать лет.

Уместно вспомнить, что только на территории Подмосковья действовали 377 диверсионно-подрывных групп и 40 партизанских отрядов. Ими было истреблено 17 тысяч фашистских солдат и офицеров, уничтожено 1500 танков, орудий и автомашин. Народные мстители помогли вывести из окружения до 30 тысяч советских солдат и офицеров, которые вновь вернулись в действующую армию.

Зимой 1942 года группа Николая Павловича Еременко, куда была откомандирована «Настя-Петух», перешла под Катынь и Ярцево. Где-то здесь дислоцировалась фашистская шпионская школа, где абвер готовил лазутчиков для переброски в наши тылы. Очень важно было знать, что там происходит. Кроме того, перед группой была поставлена задача совершать диверсии на аэродромах, железнодорожных узлах и складах боеприпасов. За отвагу и мужество, проявленные в этих операциях, Анастасия Копылова была представлена к ордену Отечественной войны II степени, но документы в ту пору затерялись. Награда нашла ее лишь спустя двадцать лет в Москве.

Много путей-дорог исходила разведчица в логове врага. Когда ее, тяжело заболевшую, вывезли на самолете из белорусских лесов, она, едва выздоровев, отправилась на Ленинградский фронт и поступила медсестрой на санитарный поезд.

После войны Анастасия Елизаровна Копылова-Самойлова вышла замуж, живет в Москве. Более десяти лет подряд она избиралась председателем завкома профсоюза крупной московской типографии «Искра революции».

Очерк в «Известиях» о семерке неустрашимых — партизанках Подмосковья, Смоленщины и Белоруссии, юных разведчицах вызвал огромный интерес читателей.

В редакцию поступили сотни писем, в которых бывшие партизаны и фронтовики дополнили рассказ о судьбах семерых девушек новыми подробностями, сообщили о подвигах в тылу врага других выпускниц специальной разведывательно-диверсионной школы при Центральном штабе партизанского движения, о бесстрашии и героизме на войне девушек — снайперов, летчиц, связисток, зенитчиц, врачей, медсестер, сандружинниц.

Украинский поэт Платон Воронько вспомнил о своей сокурснице по разведшколе Калерии (Лире) Никольской. Осенью 1941 года дочь военного врача, студентка третьего курса Московского юридического института, стала партизанской разведчицей, сражалась в отрядах, наносящих удары по тылам отходящих фашистских войск, разгромленных в московской битве.

Лира Никольская, статная, красивая, кудрявая девушка с романтической душой и добрым сердцем, была любимицей школы. Она метко стреляла, знала радиосвязь и минное дело, проникала в глубокие тылы противника, добровольно участвовала в самых рискованных операциях. После поражения гитлеровцев под Москвой Лира Никольская была отобрана в специальную диверсионно-подрывную группу из шести человек для выполнения особых заданий Центрального штаба партизанского движения на Украине. В эту группу, переброшенную самолетом в соединение Ковпака, входили Платон Воронько, старший преподаватель партизанской спецшколы Яков Давидович, минер Александр Кузнецов и другие.

В знаменитом Карпатском рейде Ковпака эта группа на правах отдельного подразделения разрушала коммуникации на железной дороге, взрывала мосты и нефтяные вышки под Дрогобычем, несла возмездие предателям.

Летом 1943 года в одном из боев при форсировании горной реки отважная девушка была тяжело ранена. Платон Воронько и партизанский разведчик Саша Кузнецов двое суток боролись за ее жизнь, несли на носилках, преследуемые карателями. Калерия Никольская умерла близ села Манява в Карпатах. Уже после войны юные следопыты нашли ее могилу и поставили там памятник. В музее в Яремче Ивано-Франковской области хранятся фотографии героини, а в подмосковном городе Дмитрове ее именем названа улица.

Памяти Лиры Никольской Платон Воронько посвятил поэму «Бессмертие».

…Москва нас посылает в тыл —

В глубокий тыл.

Дает тротил,

Чтобы он противника дробил.

И ровно в шесть — аэродром,

В двенадцать ночи — за Днепром,

В четыре — лагерь Ковпака,

Прощальный миг:

Пока — пока…

И еще две легендарные партизанские разведчицы, о необыкновенных судьбах которых я узнал у бывшего начальника спецшколы полковника Якова Николаевича Никулочкина.

О существовании партизанской школы под Москвой дозналась агентура фашистской военной разведки — абвера, и немецкие летчики осенью сорок первого года подвергли ее ожесточенной бомбардировке. Школа дважды передислоцировалась, чтобы быть неуязвимой для врага.

Москвичке Кате Усановой было всего семнадцать лет, когда она добровольно вступила медсестрой в особый истребительный мотострелковый полк Александра Яковлевича Маханькова. Полк рейдировал по вражеским тылам в Подмосковье и Кировском районе Калужской области. После краткосрочного обучения в партизанской спецшколе Катя Усанова десятки раз забрасывалась в глубокие тылы врага, добывала ценные сведения о противнике, передвижении эшелонов и обозов, расположении аэродромов, откуда стартовали самолеты, направленные на Москву. Она в совершенстве владела рацией, прыгала с парашютом, ловко метала гранаты и бутылки с зажигательной смесью.

Трудно было поверить, что эта юная светловолосая девушка с глазами цвета васильков в одном из боев с гестаповской засадой взяла на себя командование группой, а затем стала комиссаром диверсионного отряда народных мстителей.

После Подмосковья неустрашимая партизанка сражалась во вражеских тылах в Литве и Восточной Пруссии, где пробыла до конца войны. Потом закончила геологоразведочный институт, работала в Калининградской области, на Камчатке. Вышла замуж за военного моряка. Сейчас Екатерина Никитична Усанова-Лявданская живет с мужем, двумя дочерьми и сыном в Москве, на Таганке, встречается с молодежью заводов и фабрик, вспоминает о ратных делах комсомола в Великой Отечественной войне. В ее боевой характеристике только за 1945 год я прочитал:

«…Два раза находилась в глубоком тылу противника. В исключительно трудных условиях проявила мужество, стойкость и отвагу. Бесперебойно обеспечивала радиосвязь группы с Центром. За боевые заслуги при выполнении специальных заданий награждена орденами Отечественной войны I степени и Красной Звезды».

Клавдию Наволоцкую подруги по спецшколе называли «монголочкой». Она родилась на Байкале, приехала в Москву из Бурятии. Здесь поступила работницей на фабрику имени Фрунзе и училась в вечернем вузе. В первые годы войны попросила райком ВЛКСМ направить ее на фронт, сообщив, что еще в Сибири в средней школе изучала радиодело и владеет снайперской винтовкой.

По окончании партизанской школы Клава ходила с партизанскими спецгруппами в подмосковные и смоленские леса, держала связь с нашими людьми, внедренными в учреждения оккупантов. Позже опытную радистку забрасывали в глубокие тылы фашистов — на Украину, в Белоруссию и Прибалтику.

С 1944 года Клавдия Наволоцкая стала непременной участницей операций на территории рейха. 26 июля того же года, высадившись в Восточной Пруссии, группа выполнила задание и возвращалась к месту сбора. Неожиданно десантники были обнаружены. Они дрались в окружении до последнего патрона. Не желая стать пленницей фашистов, Клавдия Наволоцкая подорвала себя гранатой.

Так сражались и умирали советские патриотки, девчонки, которые летом сорок первого года осаждали военкоматы, райкомы, приемную наркома обороны, требуя для себя лишь одного — бить ненавистного врага, мстить за смерть родных и близких, за поруганные города и села.

Письма, бандероли, фотографии…

«Едва ли можно описать мое состояние, когда я прочла в «Известиях» о семерке неустрашимых и увидела их фото, — писала из города Фрунзе Елена Тимченко. — Первая на снимке — Таня Костенко — моя сестра, о судьбе которой я ничего не знала. Теперь я нашла ее. Хорошо бы собрать этих боевых подруг вместе в день праздника нашей Победы».

Бывший командир одной из зенитных батарей, оборонявших в 1942 году от фашистских воздушных пиратов Горьковский автомобильный завод, а ныне инженер в Ташкенте А. Коротких попросил дополнить рассказ о неустрашимых патриотках эпизодом, когда три девушки-зенитчицы сбили над заводом семь вражеских «юнкерсов». Вот их имена: Юлия Лымзина, Нина Делекторская, Лидия Бахвалова.

6 мая 1965 года в газете «Известия» был опубликован снимок группы девушек-снайперов, среди которых — кавалер двух орденов Славы и многих других наград архангельская комсомолка Роза Шанина. Тогда о ее судьбе ничего не было известно. Читаю письмо в редакцию бывшего начальника оперативного отделения штаба 144-й стрелковой дивизии 5-й армии Третьего Белорусского фронта А. Некорыстного из города Кинель Куйбышевской области. Он сообщает, что, сражаясь в боевых порядках их дивизии, Роза уничтожила свыше двухсот гитлеровцев. Она пала смертью храбрых в феврале 1945 года близ города Алленберг в тогдашней Восточной Пруссии, где с почестями похоронена.

Я заканчиваю свой документальный рассказ о неустрашимой и отчаянной семерке. В их трудных и завидных судьбах отражена судьба всего нашего великого народа, который созидал, воевал, освобождал свою страну и другие народы от ига фашизма, нес огромные жертвы и материальные потери, восстанавливал жизнь из руин и пепла. И сейчас вновь созидает, борется за мир, чтобы никогда больше не повторилась трагедия минувшей войны. Закончу словами партизанского поэта Евгения Мраморова:

Так вспомни, товарищ, былые походы,

Землянки сырые

И злые бои

За счастье Отчизны,

За счастье народа,

За светлые дни

И твои, и мои!

Куйбышев — Киев — Минск — Москва.

В СХВАТКАХ С АБВЕРОМ

Однажды в глухую осеннюю ночь 1941 года судьба столкнула меня с человеком, с которым пришлось свидеться вновь лишь спустя треть века.

В те тяжкие дни и недели Западный фронт, сжимаясь, словно пружина, кровью сдерживал танковые армады Гудериана, перемалывая отборные корпуса и дивизии группы армии «Центр», рвущихся к Москве, Пылали среднерусские города и деревни. Горели леса и посевы. Враг угрожал Туле, Можайску, Волоколамску, Серпухову. Фашисты готовились к решающему штурму.

В одну из таких ночей, освещенных заревом пожарищ, в расположение нашей воинской части, стоявшей у лесного кордона, прибыл из штаба фронта старший офицер. Среднего роста, подтянутый, широкоплечий, с двумя шпалами в петлицах, он предъявил свои полномочия и попросил усилить бойцами прибывшую с ним группу захвата. В районе, по сведениям фронтовой разведки, ожидалась выброска вражеского десанта с кадровыми агентами германской разведки из Берлина.

Мандат офицера, подписанный начальником штаба фронта генерал-лейтенантом Г. К. Маландиным, поражал своей необычностью.

«Предъявитель сего майор Спрогис Артур Карлович, — говорилось в нем, — является особоуполномоченным представителем Военного Совета Западного фронта. Предлагаю командирам частей и соединений Западного фронта оказывать всемерное содействие в его работе, а также обеспечить людским составом, вооружением и другими видами снабжения, необходимыми для выполнения возложенных на него особых поручений.

Указания майора Спрогиса А. К. для командиров частей и соединений, связанные с исполнением спецзаданий и возложенных на него особых поручений, являются обязательными. Майору Спрогису и другим лицам по его указанию разрешается переход фронта в любое время».

Мы понимали, что указания офицера в звании майора для командиров частей и соединений — полковников и генералов — как-то не вязались с нормами воинской субординации, но зато этим еще больше подчеркивалась особая важность и чрезвычайность его миссии в той тревожной, полной драматизма обстановке первого года войны.

Забегая вперед, скажу, что вражеская группа диверсантов, имевшая задание совершить террористические акции против командного состава Красной Армии во фронтовых штабах и в ставке Верховного Главнокомандования, была схвачена и обезврежена в момент спуска с парашютами. Агенты имели при себе бронебойный аппарат, взрывчатку, автоматы, рацию, средства тайнописи, личное оружие и крупные суммы советских денег. У их главаря были изъяты документы, сфабрикованные в Берлине, в которых указывалось, что он офицер Красной Армии, награжденный многими знаками отличия за подвиги в борьбе с немецкими захватчиками.

Захват этой группы вызвал большое раздражение в Берлине.

И, разумеется, никто тогда не мог знать, что 38-летний майор Спрогис, руководивший этой операцией, испытанный в боях с врагами ветеран, что еще в юношеском возрасте он, кремлевский курсант, стоял на посту № 27 у квартиры В. И. Ленина, участвовал в подавлении левоэсеровского мятежа в Москве, брал Каховку, добивал в Крыму Врангеля, уничтожал банды Махно и Булак-Балаховича, был в числе тех, кто проводил заключительную часть чекистской операции по сопровождению злейшего врага Советов Бориса Савинкова с польской границы в Минск, сражался под Малагой и Мадридом в Испании.

Позже, в ходе войны, мир узнает о бессмертном подвиге в тылу врага Григория Линькова («Бати»), Константина Заслонова, Зои Космодемьянской, Елены Колесовой, Веры Волошиной, Анны Морозовой и их соратников, Но вряд ли кому-либо могла прийти в голову мысль связывать эти имена с именем Артура Спрогиса. И только очень немногим посвященным было известно, что бывшего начальника депо станции Орша инженера Заслонова и его группу из тридцати партизан-железнодорожников выводил за линию фронта именно он, Спрогис, что подготовкой, экипировкой и засылкой в тыл противника московской комсомолки Зои и сотен других, таких же юных патриотов руководил по поручению партийных органов и ЦК ВЛКСМ обстрелянный на многих фронтах красный командир, коммунист с 1920 года Артур Карлович Спрогис.

Еще до разгара решающих боев за Москву группа захвата Артура Спрогиса, состоявшая в основном из пограничников, при содействии бойцов 17-й танковой дивизии преследовала, окружила и полностью уничтожила вражеский десант, оседлавший важную для наших войск Соловьеву переправу через Днепр, что северо-восточнее Смоленска. В этой операции особо отличился сержант Иван Бажуков из Коми АССР, впоследствии прославленный командир партизанских отрядов в Смоленской области, Белоруссии и Прибалтике.

К его судьбе мы еще вернемся.

Время, бои, утраты и тревоги сделали, конечно, свое дело. Многие годы, отделявшие первую нашу встречу, посеребрили голову ветерана, изменили черты его мужественного лица. Но по-прежнему одолевают его непоседливость и жажда деятельности, зорко смотрят серые с огоньком глаза, а профессиональная память разведчика воскрешает все новые эпизоды и факты тех суровых и незабываемых лет.

Многие годы военная тайна хранила незримую одиссею воина.

Мы сидим с ним в тихой московской квартире, смотрим уникальные фотоснимки и реликвии разных лет — от Октября до наших дней, листаем документы, уже принадлежащие истории, и не замечаем, как бежит время. Часы давно отбили полночь, а я все слушаю человека, который на протяжении шестидесяти лет с оружием в руках отстаивал то, что нам всего дороже на свете, — Советскую власть, наш образ жизни, коммунистические идеалы, верность долгу.

Как-то после жаркой схватки с франкистами под Гвадалахарой 16-летний боец — республиканец из отряда разведчиков Эмилио Карлос спросил своего командира:

— Товарищ Артур, кто вы, откуда?

— Интернационалист, такой же, как и ты, доброволец, — кратко ответил он.

Борцом-интернационалистом Артур стал в четырнадцать лет, в те далекие годы, когда латышские пролетарии, влившись в полки только что родившейся Красной Армии, шли на штурм белогвардейских бастионов под Нарвой и Великими Луками, на Чонгар и Ишуньские позиции, мчались в боевых тачанках по степям Украины.

Для Артура, сына батрака из имения немецкого барона под Ригой, а затем рабочего Рижского вагоностроительного завода, был один путь: идти с теми, кто с раннего возраста познал нужду и национальный гнет, кто добывал свободу в классовых боях с царизмом, немецкими баронами и латышской буржуазией, идти по пути отца, большевика и партизанского командира в годы гражданской войны в Прибалтике.

Восьмого марта 1919 года секретарь Замоскворецкого райкома РКСМ, вручая Артуру комсомольский билет № 1830, зачитал рекомендацию-отзыв.

«Возраст 15 лет, происхождение — из рабочих. Послужной список: разведчик красного партизанского отряда деревни Дикли под Ригой, красноармеец разведвзвода 7-го латышского стрелкового полка, сотрудник оперативного отдела Всероссийской Чрезвычайной Комиссии. Отозван с фронта для участия в подавлении бандитизма, спекуляции и контрреволюции. Делу Российской Коммунистической партии и РКСМ предан».

Группу своих сотрудников, комсомольцев-интернационалистов, вызвал Феликс Эдмундович Дзержинский.

— Революционной власти нужны грамотные, сознательные защитники. Учитесь!

С утра до вечера напряженные занятия на первых Кремлевских пулеметных курсах, охрана Кремля. Ночью — выезды на чрезвычайные происшествия, участие в засадах и облавах, борьба с мародерами и спекулянтами.

Бауманский райком РКСМ города Москвы выписывает курсанту мандат.

«Выдан Спрогису Артуру в том, что ему латышской секцией поручается организовать рабочую молодежь Бауманского района Москвы».

«Организовать» — это значит собрать, сагитировать и направить на охрану завоеваний революции, уберечь от чуждого влияния, подготовить для вступления в части особого назначения — ЧОН.

1920 год. На юге наступает новый ставленник Антанты барон Врангель, в Белоруссии вершит расправу наемник панской Польши атаман Булак-Балахович, на Украине бесчинствуют Петлюра, Махно, Зеленый, Ангел, разные мелкие «батьки». Спустя годы Артур Спрогис закончит и знаменитое Кремлевское военное училище имени ВЦИК, и Высшую пограничную школу ОГПУ, будет учиться на разных специальных курсах, в военной академии, а сейчас — на фронт! Туда, где решаются судьбы молодой республики, куда Ленин направляет самых надежных и закаленных бойцов, тех, кто отстоял страну в критические дни испытаний. Перед отправкой на фронт шестнадцатилетнего пулеметчика курсантской роты принимают в Кремле в партию большевиков.

Латышские стрелки с частями Красной Армии идут добивать интервентов на юге и западе республики. Здесь молодой пулеметчик, имея опыт партизанской борьбы в Прибалтике, становится полковым разведчиком, сотрудником особого отдела Юго-Западного фронта при сводном отряде.

Ни часа передышки, ни минуты покоя. Убегая под ударами красных бойцов за кордон, враг оставляет в нашем тылу кулацкие банды и мелкие диверсионные группы. Днем они вместе с мирными селянами трудятся в поле, на усадьбах и огородах, ночью с обрезами в руках совершают набеги на советские гарнизоны, громят сельские Советы и бедняцкие комитеты, вырезают коммунистов и активистов.

Под видом крестьянского паренька, разыскивающего родителей, Артур идет из села в село, разведывает вражеские гнезда, склады оружия, узнает имена главарей контрреволюционного подполья.

Рыцарям революционного долга, солдатам невидимого фронта покой лишь только снится. Они не знают покоя ни в годину военного лихолетья, ни в дни мирного труда.

После окончания гражданской войны Артур Спрогис остается на западных рубежах Родины, преследует вражеских диверсантов, контрабандистов, связников иностранных разведок.

На границе Артур Карлович служит контролером погранично-пропускного пункта станции Негорелое, командиром разведчиков 3-го погранполка, начальником оперативной группы 17-го погранотряда по борьбе с бандитизмом и контрабандой, уполномоченным спецбюро особого отдела ОГПУ Белоруссии. От Коллегии ВЧК — ОГПУ он получает именное оружие «За беспощадную борьбу с контрреволюцией». Именно тогда он принимал участие в сложной чекистской операции по выводу из-за рубежа Бориса Савинкова, лидера антисоветского военного «Союза защиты родины и свободы».

Однажды в руки Артура Спрогиса попадает крупный чин разведотдела Генштаба армии Пилсудского, тайно перешедший границу для встречи со своей агентурой.

— Кто вы? — надменно спрашивает он Спрогиса. — Генерал, офицер, дворянин?

— Младший командир, бывший батрак, сын рабочего.

— Мы разговариваем не на равных.

— Согласен. Я представляю здесь государство рабочих и крестьян, а вы — платных наемников мировой буржуазии.

Нелегко вместить в рамки небольшого рассказа жизнь коммуниста, одного из тех, о ком хорошо и предельно четко сказано у поэта: «Гвозди бы делать из этих людей, не было бы в мире крепче гвоздей».

Летом 1936 года выпускник Высшей пограничной школы ОГПУ впервые за много лет напряженной и тревожной службы получает отпуск и отправляется с семьей к Черному морю. Но едва он переступает порог санатория, как ему вручают депешу: срочно вернуться в Москву!

— Артур, ты сражался с войсками кайзера, остзейскими баронами, белогвардейцами, махновцами, с атаманами, а вот с фашистами воевать еще не приходилось. Согласен ли ты ехать на фронт в Испанию, помочь республике подавить мятеж кровавого генерала Франко?

— Когда прикажете выехать, товарищ комбриг? — спросил Артур своего командира.

— Приказывать не уполномочен, дело добровольное. Подумай.

— Подумал, согласен.

— Тогда — в Мадрид. Там поступишь в распоряжение своего первого наставника комкора Яна Карловича Берзина. Его знают в Испании под именем генерала Гришина.

Сражаясь под Малагой, Гвадалахарой и Мадридом, инструктор республиканской армии Испании «Товарищ Артур» знал, что где-то рядом воюют такие же, как и он, добровольцы-интернационалисты: Смушкевич, Малиновский, Кузнецов, Еременко, Батов, Чуйков и другие прославленные командиры Красной Армии, перед которыми несколько лет спустя будут трепетать гитлеровские фельдмаршалы и гросс-адмиралы.

В самые трудные дни обороны республики инструктор становится командиром спецотряда разведчиков 11-й интернациональной бригады, действующего в основном в тылах противника. Его люди — андалузские шахтеры, батраки латифундий, мадридские студенты — взрывают патронный завод в Толедо, лишив надолго боеприпасов немецко-фашистский легион «Кондор», уничтожают двадцать эшелонов с продовольствием и горючим, мосты и переправы, захватывают под Гвадалахарой в дерзкой схватке группу старших офицеров мятежного штаба и ценные документы.

— Спасибо за науку, русский брат, спасибо за науку воевать, — говорит ему боевой командир и шахтерский вожак Хосе.

— Вероятно, главная битва с фашизмом еще впереди, — задумчиво отвечает Артур Спрогис.

За разведчиками таинственного майора Артуро гонятся агенты франкистской охранки, сотрудники спецслужбы Канариса и Гейдриха в Испании, но он и его товарищи умело обходят расставленные ловушки. Они неуловимы.

Почти полтора года провел в боях под небом Пиренейского полуострова Артур Спрогис. Пройдут еще годы, он станет кавалером двадцати пяти правительственных наград, в том числе двух орденов Ленина и четырех — Красного Знамени, но никогда не забудет, что первый орден Ленина, и первый орден Красного Знамени заслужены им на испанской земле в первых яростных сражениях с фашизмом, нависшим зловещей свастикой над Европой.

Июнь сорок первого застает Артура Спрогиса за выпускными экзаменами в военной академии. Но звучит набат боевой тревоги, и самолет мчит его на фронт, туда, где гитлеровская армия, опьяненная легкими победами в Европе и внезапностью нападения на Советский Союз, вонзила танковые клинья в сердце России.

Предвидя события, Центральный Комитет ВКП(б) уже 18 июля 1941 года принимает постановление «Об организации борьбы в тылу германских войск». В нем были определены задачи партийного руководства партизанским движением. А. К. Спрогис назначается особоуполномоченным Военного Совета Западного фронта по разведывательной партизанской борьбе в тылу врага.

…В последние летние дни 1941 года в одном из подмосковных особняков в Кунцеве обосновался некий штаб. Ни вывески, ни табличек. С утра до поздней ночи хлопают двери подъезда, впуская и выпуская посетителей. Никто никого не знает, ни о чем друг друга не спрашивают. Новый хозяин «дачи» — широкоплечий, темноволосый человек в штатском. Его сотрудники — ответственные комсомольские работники столицы, группа офицеров и медиков.

Так проходил набор первых добровольцев для незримого фронта. Преимущество тем, кто физически вынослив, знает военное дело, умеет прыгать с парашютом и обращаться с рацией, хотя потом эти качества будут заново проверены и развиты на специальных курсах и в школах. Особое внимание комиссия обращает на сообразительность, ловкость добровольцев. И никаких особых запоминающихся примет, никакой яркости — партизанский разведчик не должен выделяться среди толпы, среди жителей той местности, где ему придется работать в условиях оккупации и полицейской слежки.

— Когда фронт стал приближаться к Москве, — вспоминает Артур Карлович, — я просил у горкома комсомола для отбора две тысячи добровольцев. Но юноши и девушки буквально осаждали райкомы партии и комсомола, наркомат обороны, Ставку Верховного Главнокомандования. Выбирать пришлось из трех тысяч. А за ними стояли все новые и новые добровольцы, рвущиеся на фронт и в партизанские отряды.

Любопытная деталь. Зоя Космодемьянская оказалась среди тех, кого не взяли. Слишком хрупкой была эта смуглая стройная школьница. Девушка глубоко переживала неудачу, часами просиживала у сборного пункта — у кинотеатра «Колизей», дожидаясь выхода Артура Карловича. Не устоял суровый майор перед напором юности. Зоя стала разведчицей штаба Западного фронта.

«Мама! Я ухожу на фронт к партизанам. У меня нет сил стоять в стороне, когда фашисты топчут нашу землю и приближаются к Москве».

На обратных адресах писем-треугольников, переправляемых через связников из-за линии фронта, указывалось: «полевая почта № 736, почтовый ящик 14, майору Спрогису для Космодемьянской Зои Анатольевны».

Так начинался путь в бессмертие московской девчонки, остриженной под мальчишку…

Вспоминая о Спрогисе, первый секретарь ЦК ВЛКСМ в годы войны Николай Александрович Михайлов приводит малоизвестный эпизод: ЦК ВЛКСМ, собрав о подвиге Зои подробные материалы, представил в правительство ходатайство о присвоении ей звания Героя Советского Союза.

Не прошло и суток, как ночью в кабинете Н. А. Михайлова раздался телефонный звонок Александра Сергеевича Щербакова. Он занимал посты секретаря ЦК и МГК партии, начальника Главного Политического Управления Красной Армии, руководителя Совинформбюро.

— Вы прислали документы о присвоении Тане звания Героя Советского Союза, — сказал он. — Но откуда вам известно, что Таня — Зоя Космодемьянская?

— У меня лежит ее комсомольский билет с фотографией, — ответил Михайлов. — В Московском горкоме комсомола хранятся другие документы. Есть комсомольцы из части майора Спрогиса, которые признали в Тане Зою Космодемьянскую.

— После публикации в «Правде» и «Комсомольской правде» статей о Тане, — объяснил Щербаков, — к нам обращаются с письмами. Многие родители, потерявшие дочерей, считают, что Таня — их дочь. Если принимать Указ о награждении, то следует избежать ошибки.

«Ранним утром следующего дня, — писал в своих мемуарах Н. А. Михайлов, — мы с Артуром Спрогисом выехали в Петрищево..

…Мне пришлось видеть много тяжелых картин в годы войны, но та, которую я увидел здесь, потрясла особенно сильно. На деревьях вдоль дороги — казненные мужчины и женщины, жертвы гитлеровцев. Босыми ногами они почти касались ослепительно белых морозных сугробов. На груди каждого повешенного — фанерный щит с надписью на русском и немецком: «партизан».

Деревня встретила нас одноэтажными домиками. У въезда увидели укрепленную на шесте доску с надписью по-немецки: «Petrischevo». В течение дня мы с Артуром Карловичем обходили дома, расспрашивали про Зою. Особенно много рассказала Прасковья Кулик, в избу которой фашисты привели девушку после допроса. В Петрищеве остались переночевать…

Утром отправились к могиле Зои. Неподалеку от околицы возвышался холмик, занесенный снегом. Вскрыли могилу. Левая грудь девушки была исколота штыками. Голова запрокинута, темные волосы разметались. Мать Зои Любовь Тимофеевна — она тоже приехала в Петрищево — лишилась чувств…

Девушка, назвавшаяся Таней, была Зоя Космодемьянская»…

В подборе и подготовке молодых добровольцев для незримого фронта особая роль принадлежала ЦК ВЛКСМ. Имея опыт комплектования совместно с политуправлениями родов войск парашютно-десантных бригад, гвардейских минометных подразделений и лыжных батальонов, секретари ЦК, МГК и МК ВЛКСМ не жалели сил, чтобы отобрать и обучить для борьбы в тылу врага самоотверженных юношей и девушек, готовых победить или умереть за правое дело.

Бывший заведующий военным отделом ЦК ВЛКСМ Дмитрий Васильевич Постников вспоминает.

— По-командирски подтянутый, внешне суровый, но удивительно сердечный майор Спрогис произвел тогда на нас, комсомольских работников, самое благоприятное впечатление. Зная о его боевом прошлом, службе на границе и опыте профессионального разведчика, мы не сомневались, что подготовка молодежи для заброски в тыл врага в надежных руках.

Здесь уместно рассказать и о самом Дмитрии Постникове, близком друге и соратнике Артура Спрогиса. Д. В. Постников еще до войны прошел большую комсомольскую и партийную школу: первый секретарь столичного Краснопресненского райкома ВЛКСМ, первый секретарь Иркутского обкома комсомола, заведующий отделом ЦК ВЛКСМ.

А когда грянула война, военный отдел ЦК ВЛКСМ, возглавляемый Д. В. Постниковым, становится настоящим боевым штабом. «Наш комсомольский «маршал» — так уважительно в шутку называли Постникова товарищи по работе. Человек бесстрашный по натуре, он неоднократно выезжал на все фронты — от Баренцева до Черного моря. Самоотверженная работа комсомола для фронта была отмечена высокими правительственными наградами — ведь Ленинский комсомол дал фронту около десяти миллионов бойцов.

Отбор добровольцев проходил строго индивидуально, бескомпромиссно. Особая забота проявлялась об экипировке, вооружении и снаряжении бойцов незримого фронта, о их моральной и физической подготовке, подборе опытных командиров и наставников.

Смотрю труды Института военной истории Министерства обороны СССР. В главе X о партизанской войне читаю:

«Партийные органы создали в прифронтовых областях краткосрочные школы и курсы, где получили подготовку десятки тысяч будущих партизан и подпольщиков. Начальниками и первыми преподавателями созданных ими учебных центров были И. Г. Старинов, А. К. Спрогис, М. К. Кочегаров, Г. Л. Туманян… Только оперативно-учебным центром Западного фронта с 13 июля по сентябрь 1941 года было подготовлено 3600 специалистов для борьбы в тылу врага».

Такие ветераны, как А. К. Спрогис и другие наставники добровольцев, идущих в логово врага, делали все, чтобы выведать планы вражеского командования, помочь советским органам военной контрразведки и государственной безопасности обезвредить агентуру противника, нанести наибольший урон врагу в его тылах, приблизить нашу победу.

Известно, что лишь в 1940 и первой половине 1941 года чекистами были вскрыты десятки фашистских резидентур и обезврежено более полутора тысяч германских агентов. В первый год войны, например, на Западном фронте были разоблачены свыше 1000 фашистских лазутчиков, на Ленинградском и Южном фронтах — около 650, на Северо-Западном — свыше 300…

После разгрома фашистов под Москвой Артур Карлович опять за линией фронта, в далеких лесных чащобах Белоруссии. У него новое особое задание, еще один мандат, выданный разведотделом штаба Западного фронта.

«Предъявитель сего подполковник Спрогис А. К. является начальником оперативной группы, действующей в тылу врага… Всем начальникам партизанских отрядов оказывать полное содействие в его работе всеми средствами. Удостоверение действительно до полной победы над врагом. Начальник разведотдела штаба Западного фронта — полковник Ильницкий. Военный комиссар — старший батальонный комиссар Кузнецов. 30 августа 1942 года № 031842».

Каким оптимизмом, верой в партию, нерушимость нашего строя нужно было обладать, чтобы в дни, когда враг захватил Украину, Белоруссию, Прибалтику, Северный Кавказ, Курск, Орел, Смоленск, Брянск, рвался к Сталинграду и кавказской нефти, выдать офицеру штаба документ с припиской «Действителен до полной победы над врагом»!

Группа Спрогиса действует под Борисовом. Взлетают на воздух вражеские казармы, валятся под откосы эшелоны с живой силой и техникой противника, горят составы с цистернами авиабензина. Возмездие настигает гестаповцев, полицаев, провокаторов и изменников. За голову «Артура» назначена награда.

С разведывательными целями начальник группы отправляет в район Выдрицы (между Оршей и Борисовом) двух девушек для подтверждения имеющихся сведений. Там сильно укрепленный узел обороны с блиндажами, окопами, подземными ходами сообщения. Мост через реку охраняет гарнизон из 60 фашистов с приданной полицейской полуротой.

Юные разведчицы с задания не возвращаются. Опасаясь, что их схватили и могут отправить для допроса в гестапо в Борисов, Спрогис принимает решение немедленно атаковать гарнизон в Выдрице, спасти девушек-разведчиц и заодно обезопасить от провала всю оперативную группу и ее опорную партизанскую базу.

Выбрана темная ночь. Первый удар силами сводного отряда наносится по казарме. Впереди снайперы, ведущие прицельный огонь по смотровым щелям блиндажей, где укрыты пулеметные гнезда. Другая группа атакует помещение, занятое полицаями. Внезапность ошеломляет противника, он оставляет на поле боя десятки убитых и раненых. Сражение длится десять часов. Паника охватывает соседние мелкие гарнизоны. Уцелевшие фашисты устремляются в Борисов. Многие местные жители добровольно уходят к партизанам.

В этом бою тяжелые утраты понесли и народные мстители. Среди убитых — бесстрашная разведчица, Герой Советского Союза, москвичка Елена Колесова (Леля). Через несколько дней опасно ранен и контужен под Борисовом командир группы Артур Спрогис. Самолетом его переправляют в Москву, в военный госпиталь.

В ту пору подолгу в госпиталях и больницах не лежали. Едва встав на ноги, Спрогис возвращается на службу. В Центральном штабе партизанского движения сообщили: в Латвии население оказывает ожесточенное сопротивление оккупационным властям, уклоняется от мобилизации в армию фюрера и националистические формирования. Там назревает ситуация всенародного движения за освобождение от ига фашизма. Полковник Спрогис назначается начальником штаба партизанского движения Латвийской ССР, организует под руководством ЦК КП Латвии партийное подполье, готовит кадры для развертывания партизанской борьбы на всей территории республики.

Вместе со Спрогисом листаем документы партийного архива Латвийской ССР, читаем радиограммы тех незабываемых лет:

«21 февраля 1944 года. Спрогису. Множество людей скрывается от мобилизации. Просят, чтобы мы приняли их. В нашу группу, которая действует к югу от Абрене, хотят вступить 30 человек. Принять без оружия не можем, так оставить — тоже нельзя — их схватят… Если в ближайшее время не окажете помощь, мы не сможем развернуть деятельность и все сделанное до сих пор потеряет свое значение. Самсон, Янис»[10].

Ответ.

«Ждите десант шесть-семь ночей подряд, может, и дольше, поэтому, когда получите груз первый раз, продолжайте ждать и в последующие ночи, пока не сообщим, чтобы больше не встречали. Сообщите, что поняли. Спрогис».

Ответ.

«Поняли. Груз получен».

Еще донесение.

«28 февраля 1944 года. Среди мирного населения 60 антигитлеровских групп, всего около 200 человек. Действуют укомы партии и комсомола и обком… С 30 сентября до 31 января изданы листовки и областная газета «Мусу Земе» («Наша Земля»). В отряде 167 человек, у 30 нет оружия. Уничтожено 67 фашистов, 2 полицейских участка, 2 волостных правления, 6 паровозов и 60 вагонов с грузом. Пущены под откос 7 эшелонов, один — с живой силой. Взорван железнодорожный путь длиной в шесть километров… Шлите груз и политработников».

— Ранней весной 1944 года, — вспоминает Артур Карлович, — Латвию всколыхнула новая волна народного сопротивления гитлеровским оккупантам и их прихвостням. Этому способствовали победы Советских Вооруженных Сил на всех фронтах. Жители Латвии искали дорогу к партизанам, которые в сложнейших условиях преследований и окружений рейдировали по тылам врага в лесах и болотах. Требовались огромные усилия, чтобы вооружить их, организовать из разрозненных отрядов и групп полнокровные партизанские бригады во главе с опытными командирами и комиссарами.

Листаем еще несколько радиограмм.

«8 марта. Спрогису. 1 марта после перехода железнодорожного полотна в лесу юго-восточнее Рускулова нас окружили крупные силы немецких войск и полиции; маневрировали, однако вечером пришлось принять бой. Ночью выбрались из окружения. Противник потерял 8 человек убитыми, 3 ранеными, среди них один обер-лейтенант. Один из наших легко ранен… Наша группа уничтожила 3 полицейских, 2 взяты в плен: они были засланы, чтобы выведать местонахождение партизан. Самсон».

«9 марта. Самсону. Сообщите, возможно ли, по вашему мнению, организовать в Латвии партизанскую бригаду… Для организации бригады необходимо 600—700 человек. Материальная база у нас сейчас большая, организуйте людей… Спрогис».

За несколько дней до передачи этой радиограммы полковник Спрогис доложил по радио в ЦК Компартии Латвии тов. Я. Калнберзину о том, что штаб фронта ничего не жалеет для развертывания партизанской борьбы в Латвии и выделил для снабжения партизан десятки самолетов.

«3 марта вылетело 11 самолетов. 4 марта туда взлетели 16 самолетов средней величины и два «Дугласа». Кроме того, командование дает еще 10 легких самолетов, которые сядут 5 или 6 марта».

Еще одна лаконичная телеграмма.

«25 марта. Спрогису. Прошу наградить подрывников… Подрывник Кононов подорвал 11 ценных эшелонов и 4 автомашины, Паэглис — 9 и Кузьмин — 6 эшелонов… Самсон».

Волнующие документы далекого и близкого прошлого!

С глубокой скорбью узнал тогда Артур Карлович о гибели в неравной схватке с карателями в лесах Югоса в 130 километрах от Риги бесстрашного партизанского командира Ивана Ивановича Бажукова, своего ученика и соратника по незримым фронтам под Смоленском и в Белоруссии. Через много лет красные следопыты Стучкинского района перенесут прах героя из леса в центр села, где русскому воину воздвигнут памятник вечной славы.

В апреле — мае 1944 года в лесных массивах Латвии уже сражаются три полнокровные партизанские бригады и отдельные отряды с личным составом 10 тысяч человек. Латвийские патриоты наносят чувствительные удары по коммуникациям группировки германских армий «Норд», вступают в открытые схватки с карательными экспедициями, уничтожают гестаповские штабы и полицейские участки, а с наступлением советских войск громят тылы противника.

— Еще юношей, будучи курсантом Первых советских пулеметных курсов в Кремле, вы нередко стояли на посту № 27 у квартиры Владимира Ильича. Не припомните ли подробности? — спросил я однажды Артура Карловича.

— Эти эпизоды незабываемы, — ответил он. — Шестнадцатилетним мальчишкой, самым молодым из курсантов, стою на посту, полный достоинства. Вижу, выходит Ленин. Я подтянулся, строго выпрямился. Ильич поздоровался, спросил, откуда я, как попал на курсы, учился ли прежде. Потом прошел в квартиру, но вскоре вернулся и положил на подоконник сверток.

— Когда сменишься, съешь, — сказал он ласково.

В пакете были бутерброды с повидлом и вобла. Лакомство времен гражданской войны!

Курсанты-часовые очень трогательно рассказывали друг другу о манере Ильича — подавать при встрече руку. Об этом узнал комендант Кремля Петерсон. Вероятно, он деликатно объяснил Председателю Совнаркома, что устав караульной службы запрещает такое обращение с часовыми. С тех пор Владимир Ильич здоровался с нами кивком головы, улыбаясь глазами.

Несколько раз в те годы доводилось слушать В. И. Ленина — на конгрессе Коминтерна, различных конференциях в Большом театре и в здании Моссовета, где курсанты несли внутреннюю охрану. Страстная вера вождя в победу революции, в силы народа передавалась и нам, комсомольцам и молодым коммунистам, сплачивала нас в борьбе за правое дело.

Воспоминания, воспоминания… Много их у чекиста-ветерана. И много писем. Ему пишут бывшие сослуживцы по гражданской и Великой Отечественной войнам, пограничники, рабочие, колхозники, студенты, красные следопыты. Белые, розовые, синие конверты стопками лежат на его письменном столе.

«Пример жизненного пути таких беззаветных коммунистов, как вы, как Ян Берзин, Николай Кузнецов, Дмитрий Медведев, и ваших соратников, — пишет бывший полковой разведчик майор в отставке А. Петров из Одесской области, — настолько впечатляет и восхищает, что вряд ли найдется даже самый равнодушный человек, который невольно не задумался бы над тем, чем отмечена его жизнь, что сделал он для своей Родины?! Как мало мы еще знаем о бескорыстных рыцарях революции, о тех, кто устанавливал власть Советов и отстаивал ее в боях с врагами! Я рассказал о вашей жизни студентам и будущим воинам. Мы долго не могли разойтись. Вспоминая войну, я заметил в беседе, что нам, бывшим фронтовикам, было легче, мы постоянно чувствовали в бою локоть товарища. А разведчики, воины незримого фронта? Как часто они оставались один на один с врагом, опираясь лишь на свой разум и железную волю».

Строки из письма уральских рабочих И. Махонько и А. Ступницкого:

«Почти 60 лет в рядах большевистской партии, полвека в советской разведке. Баррикады Октября, схватки с белогвардейскими разведками и контрразведками, лазутчиками Антанты, разведслужбами Канариса и Гиммлера — это же подвиг, который не должен быть предан забвению!»

Они просят ветерана написать книгу воспоминаний, персонажи которой служили бы примером для молодежи, подобно героям книг «Как закалялась сталь», «Молодая гвардия», «Старая крепость»…

Письма эти не случайны. Это дань человеку, одному из когорты большевиков-ленинцев, составивших цвет и гордость российского пролетариата, посвятивших себя великому историческому делу, во имя которого боролась и борется Коммунистическая партия.

— Ушли безвозвратно годы, — говорил Артур Карлович, — но в моей памяти, словно на киноленте, проходит вся моя беспокойная жизнь. Мелькают села, города, страны, огненные фронты сражений, куда уносила меня боевая молодость. В моей памяти до конца дней сохранятся имена первых наставников — латвийских партизан и командиров Кремлевских курсов, тех, кто учил меня искусству классовой борьбы, дал винтовку, чтобы сражаться за власть Советов, привил любовь и преданность Советской отчизне.

Именно она, эта любовь, вдохновляла Артура Спрогиса, вселяла силы в самые критические минуты его жизни, как в открытом бою, так и в глухих вражеских тылах, в опаснейших и рискованных схватках незримого фронта, когда он видел над собой занесенный меч врага и располагал секундами для принятия решения.

Юноше,

обдумывающему житье,

решающему —

сделать бы жизнь с кого,

скажу

не задумываясь:

— Делай ее

с товарища

Дзержинского…

Да, он стремился делать жизнь с товарища Дзержинского, с его соратников — Яна Карловича Берзина, Якова Христофоровича Петерса, со своих учителей из Высшей пограничной школы и военной академии, которые воспитали из рабочего паренька борца революции, коммуниста-интернационалиста, образованного командира, выдающегося офицера советской разведки.

— Я свято храню в памяти имена тех, — продолжал он, — кто сражался рядом со мной на фронтах гражданской и Великой Отечественной войн, на рубежах Родины и под южным небом Испании, на незримых фронтах под Москвой, в Белоруссии, Прибалтике, и сложил головы на алтарь Отечества. Немного осталось моих боевых товарищей, которых сохранила изменчивая военная судьба.

Но по мере сил своих мы всегда среди молодежи, среди тех, кто, может быть, захочет посвятить себя тернистому, но благородному и бескорыстному пути военных разведчиков и чекистов, воинов молчаливого подвига.

После окончания Великой Отечественной войны Артур Карлович еще много лет оставался на ответственной военной, партийной и преподавательской работе. И никогда не оставался в одиночестве. Он часто бывал на предприятиях, стройках, в вузах и воинских частях, там, где мог рассказать слушателям о самых главных событиях века как их участник, творец и живой свидетель.

В последний раз мы свиделись с Артуром Карловичем Спрогисом в больничной палате. Он умер, когда ему исполнилось 75 лет.

ТОВАРИЩ Т.

Как-то летом я встретил товарища Т. — под таким именем его знали в партизанских отрядах. В тот день Москва прощалась с маршалом Георгием Константиновичем Жуковым. Похороны легендарного полководца собрали небывалое количество народа. По сединам и фронтовым наградам можно было узнать тех, кто прошел путь от стен Москвы до Берлина, сражался с врагом на суше, на море и в воздухе, в лесных партизанских чащобах и глубоком вражеском тылу.

Мы молча шли за траурным орудийным лафетом, за почетным воинским эскортом, мысленно переносясь к тем суровым и эпическим дням, когда страна наша, отражая вероломный удар, с болью теряла города и села, оставляла на поле брани миллионы своих сыновей, выстояла в смертельной схватке, перешла в контрнаступление и добила фашизм в его собственном логове. Все было, всего не перескажешь. И горечь неудач. И радость побед. И встречи. И расставания.

Я смотрел на своего старого боевого друга Анатолия Васильевича Торицина, шестидесятилетнего генерала, еще крепкого и по-молодецки подтянутого, человека удивительной судьбы, и перед моими глазами неотступно возникал образ другого Торицина — Толи. Синеглазого, светловолосого, веселого, отчаянно смелого комсомольского вожака, с которым свела нас судьба в суровую подмосковную осень сорок первого года.

Имя Толи Торицина было известно московской комсомолии еще в конце тридцатых годов. Сын путиловского рабочего, участника революции 1905 года, он был избран секретарем райкома комсомола в Кимрах. Это было время, когда страна, борясь за пятилетку в четыре года, остро нуждалась в топливе. И тогда ЦК ВЛКСМ направляет его своим уполномоченным на северо-западные лесозаготовки, где, подобно героям Николая Островского, трудились тысячи юных добровольцев. Там в двадцать лет его назначают управляющим леспромхозом. Зрелость приходила в те годы рано….

Потом Москва, педагогический институт, работа в школах. Многие бывшие питомцы 131-й и 114-й московских школ и поныне помнят своего комсорга ЦК ВЛКСМ, меткого стрелка и отважного парашютиста, неутомимого организатора военно-патриотической работы. Настала война. Комсорг становится офицером, политработником, одним из защитников столицы.

Встретившись много лет спустя с Анатолием Васильевичем Торициным, мы, конечно, вспомнили юность, годы войны, битву под Москвой, боевых товарищей.

— А помнишь первого фашиста, плененного нами в столице? — неожиданно спросил он.

Да, я помнил. Это был ас с бомбардировщика «юнкерс-88», сбитого нашими зенитчиками над Кунцевом. Высокий, откормленный, холеный, с приставкой «фон» к фамилии, с железными крестами за Дюнкерк и Крит, гитлеровец вел себя нагло, заносчиво, даже хвастался близостью к Герингу. На наши вопросы о дислокации немецких аэродромов, нацеленных на бомбардировку Москвы, отвечал заученными фразами, изворачивался. Мало того, он требовал особых удобств в плену и помещения в офицерский госпиталь, обещая нам взамен свое заступничество перед гитлеровским командованием при «взятии» русской столицы. Одним словом, то был фриц образца лета 1941 года.

Всякий раз, когда объявлялась воздушная тревога, он, задирая голову и выкидывая в фашистском приветствии руку, выкрикивал:

— Капут Москва! Хайль Гитлер!

Юные офицеры с возмущением говорили о беспримерной наглости воздушного пирата, с наивностью необстрелянной молодости поражались поведению первого фашиста — узника гауптвахты Московского гарнизона, требуя самого сурового с ним обращения.

— Ничего, пусть «пофонбаронится» пруссак, скоро он заговорит по-иному, — охлаждал их пыл помполит Толя.

Прошло дней десять. Однажды капитан Торицин приказал доставить пленного в штаб. Стояло предрассветное утро. Пахло гарью после вечернего налета. Вдали, где-то в районе Сокольников, догорали деревянные склады.

Неожиданно раздался сигнал воздушной тревоги, завыла сирена, послышались взрывы авиабомб, — то были яростные и безуспешные потуги гитлеровской авиации терроризировать советскую столицу с воздуха.

Мы вышли на балкон. Лучи мощных прожекторов, забегали по небу, взмыли аэростаты воздушного заграждения. Неистовая и дружная стрельба зениток, рев краснозвездных истребителей потрясли воздух. В оранжевых лучах сходились и расходились серебристые точки. Шел воздушный бой. И вдруг то в одном, то в другом месте задымились черные султаны — несколько объятых пламенем вражеских бомбардировщиков камнем рухнули вниз. По улицам промчались пожарные команды, грузовики с бойцами истребительных батальонов.

Мы посмотрели на пленного летчика. С его наглой арийской физиономии сполз румянец, лоб и шея покрылись испариной. Растерянный, трясущийся, словно в лихорадке, он тяжело опустился на скамью, глотнул воздух, печально выдавил из себя:

— Капут Гитлер!

Видимо, и этот заносчивый ас разуверился в обещанном Гитлером и Геббельсом блицкриге на Москву.

— Капут, капут! — подтвердил Торицин, усмехаясь. — Это лишь начало, герр обер-лейтенант. Начало конца.

Когда мы возвратились в штаб, летчик без понукания взял со стола указку и, проворно устремившись к карте на стене, с готовностью стал показывать и называть немецкие аэродромы и посадочные площадки, откуда совершались налеты на Москву, Тулу, Серпухов и другие промышленные центры близ столицы.

Вскоре из сообщений Совинформбюро стало известно об успешных налетах советской авиации на подмосковные аэродромы и базы противника. Их разгрому содействовали показания нашего пленного и других фашистских летчиков, сбитых на подступах к Москве.

Ценные сведения о дислокации вражеских аэродромов, штабов и складов доставляли в столицу и засланные в тыл врага специальные диверсионные отряды и группы москвичей — рабочих, служащих, студентов, сформированные Московским центром по руководству подпольем и партизанским движением в оккупированных районах Подмосковья.

Условия строгой конспирации не позволяли тогда обнародовать имена организаторов и исполнителей боевых операций за линией фронта, среди которых были опытные партийные, советские и комсомольские руководители Москвы и Московской области.

Одним из тех немногих, кто лично отбирал самых надежных и испытанных смельчаков для незримого фронта, для выполнения особых заданий в логове врага, был комсомольский работник Анатолий Торицин.

— В самые драматические дни обороны столицы, — вспоминает он, — эти отряды наносили гитлеровцам чувствительные удары, наводили ужас на их гарнизоны и комендатуры, уничтожали изменников и предателей. Пущенные под откос вражеские эшелоны, взорванные на аэродромах самолеты и нефтехранилища отдавались грозным эхом в колоннах сражавшихся под Москвой гитлеровских войск, вносили в их ряды смятение. Гитлер хотел истребительную войну, он ее получил.

В дни разгрома фашистской группы армий «Центр» в подмосковных городах Крюково, Яхрома, Истра, Красная Поляна, Клин мы видели тысячи «завоевателей» образца декабря 1941 года. Это была обалдевшая, завшивленная и голодная орда. Вояки в лаптях поверх ботинок, в женских платках и даже юбках поднимали руки, выкрикивая:

— Капут Гитлер!

Эта фраза стала как бы пропуском в русский плен под Москвой.

Тогда же по инициативе комсомольской организации Московского штаба решено было приобрести на средства молодежи танк, который действовал потом в составе 5-й армии в районе Звенигорода. Танк назвали «Дзержинец». Во главе экипажа поставили Героя Советского Союза, участника войны с белофиннами, старшего лейтенанта Андрея Серебрякова. Однажды в промозглую осеннюю ночь «Дзержинец» прорвался за линию фронта. Словно «летучий голландец», проносился он по улицам подмосковных деревень, сметая на своем пути мелкие гарнизоны противника, бургомистраты и полицейские участки. Военная хитрость удалась. Гитлеровцы решили, что в их тыл прорвалась крупная воинская часть. Позднее, в глубоком тылу на Смоленщине, «Дзержинец» был подбит. Объятая пламенем машина огненным тараном прошла по цепям противника. Дорого заплатили фашисты за смерть героев!

В память о них московские чекисты отдали свои личные средства на постройку танковой колонны, которой дали то же славное имя.

После поражения гитлеровских войск под Москвой капитан Торицин исчез из нашего поля зрения. Одни говорили, что он ушел с передовыми частями Западного фронта, другие — о выполнении им каких-то особых заданий на юге страны, где гитлеровский генштаб намеревался взять реванш за разгром его армий группы «Центр».

Каково же было мое удивление, когда в один из весенних дней 1942 года я встретил Толю в здании ЦК ВЛКСМ на Маросейке. На его уставшем от бессонницы лице засветилась знакомая улыбка. На нем были надеты защитная гимнастерка без знаков различия, синие брюки-галифе и тонкие хромовые сапоги.

— Удивлен?! — воскликнул Торицин. — В кабинетах воюем, на паркете?! Но кто-то и здесь нужен. Впрочем, — добавил он, — война только разгорается, еще подеремся с фашистом так, что он внукам и правнукам закажет не соваться в Россию!

Через некоторое время среди лиц, причастных к организации подполья и партизанского движения, прошел слух о некоем «товарище Т.», особом доверенном связнике между центром и партизанскими соединениями; о его фантастических перелетах на бомбардировщиках «ТБ», «Дугласах» и юрких У-2 через линии фронтов, о важных разведывательных сведениях, доставляемых в столицу.

И вот я листаю пожелтевшие страницы газет тех грозных лет, смотрю старые фотографии, удостоверения, пропуска, тайнописные заметки о явках в партизанских краях, паролях через участки фронтов, донесения о боевых действиях в тылу партизан и разведывательных групп, сводки Совинформбюро.

В одной из сводок с Ленинградского фронта читаю:

«Юго-западнее и южнее Струги Красные части Н-ского соединения заняли несколько стратегически важных населенных пунктов, уничтожив при этом более 400 солдат и офицеров противника». В боях, говорится далее, участвовали и местные партизаны. Их разведывательная группа напала с тыла на немецких лыжников, уничтожила их до роты и захватила тридцать пленных».

В корреспонденции, переданной с того же участка фронта, сообщается, что в молодежный партизанский отряд товарища О. прибыл из Ленинграда товарищ Т., который вручил народным мстителям боевое знамя ЦК ВЛКСМ, награды и подарки от Центрального штаба партизанского движения.

Еще сводка. Действующая в Львовской области молодежная диверсионно-подрывная группа атаковала вражеский гарнизон, разгромила его живую силу и технику, захватила секретные документы, увела с собой нескольких «языков» — гестаповского майора и трех офицеров связи.

— Зримо вижу эти эпизоды, особенно поездку в Струги Красные, — вспоминает Торицин. — Полет к ленинградским партизанам, действовавшим в указанном районе, четырежды откладывался. То мешали густые туманы над болотами, то фашисты засекали предполагаемые места высадки. Сели с пятой попытки. В этот день партизаны вели ожесточенные сражения с карателями и приданным им лыжным батальоном. В бой с ходу вступила и наша небольшая, но хорошо экипированная и вооруженная группа. После боя мы поздравили партизан с успехом, вручили им знамена ЦК ВЛКСМ и Ленинградского комсомола.

Глубокой скорбью в сердцах ленинградских партизан отозвалась смерть отважных сестер-подпольщиц комсомолок Зинаиды и Клавдии Михайловых из деревни Радоселье Лядского района. По доносу предателя их мать была расстреляна немцами за активную помощь партизанам. Через несколько дней были арестованы и дочери. На допросе они держались мужественно. Это были настоящие героини. Несмотря на жестокие пытки, истязания, которые сменялись всяческими посулами, фашистские палачи ничего не добились. Сестры Михайловы, как и их мать, не выдали тайны, не выдали своих товарищей по подполью и партизан, с которыми были связаны.

К месту казни они шли с высоко поднятой головой, пели «Интернационал». «Мы умираем за правое дело, за Родину. Смерть Гитлеру и его банде!» Таковы были последние слова юных патриоток, прерванные автоматной очередью.

Опасными были рейды в западные области Украины. Туда из центра приходилось добираться сквозь сплошной огонь зенитной артиллерии, через кордоны военно-полевой жандармерии, гестапо, засады националистических банд «лесовиков» Бандеры и Мельника. Можно лишь восхищаться отвагой и изобретательностью неуловимых партизан Дмитрия Медведева и группы легендарного разведчика Николая Кузнецова, против которых бессильны были местные гарнизоны и гестаповские гнезда.

В то время лишь немногие знали, что, выполняя ответственную работу в аппарате ЦК ВЛКСМ, Торицин одновременно был назначен помощником начальника Центрального штаба партизанского движения по работе среди молодежи в тылу врага при Ставке Верховного Главнокомандования. В сфере действия этого штаба теперь была вся воюющая в тылу врага партизанская армия — от Белого моря до Черного.

Почти два года носил Анатолий Васильевич конспиративную кличку «Товарищ Т.». Подмосковные, брянские, смоленские, орловские, белорусские леса; станицы, села и хутора Украины и Северного Кавказа; сталинградские и калмыцкие степи; болотные топи Прибалтики и Ленинградской области; катакомбы Крыма — такова география «визитов» товарища Т. на огненную землю народных мстителей. Незабываемые встречи с Медведевым, Сабуровым, Ковпаком, Федоровым, Коржом, Козловым, Дмитриевым, Лобанком, Емлютиным, Орловским, которые ждут еще описания. Восемь долгих месяцев пробыл в общей сложности Торицин в тылу врага, неся вместе с патриотами все тяготы и невзгоды партизанской жизни.

— Больше всего мне врезался в память сталинградский период, — говорит Анатолий Васильевич. — Здесь еще много не написанных историками страниц. Однажды, в сентябре 1942 года, я был срочно вызван к командующему всеми партизанскими соединениями страны Клименту Ефремовичу Ворошилову и начальнику его Центрального штаба Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко. Там же находились секретарь ЦК Коммунистической партии Белоруссии И. И. Рыжиков и заместитель начальника Центрального штаба по оперативным делам Д. П. Шестаков. К. Е. Ворошилов был, как всегда, немногословен.

— Под Сталинградом назревают важные события. Наша задача — помочь фронту. Вам, — сказал он, обращаясь к Рыжикову, Шестакову и ко мне, — предписывается организовать партизанское движение в районах Сталинградской, Ростовской областей, Ставропольского края и Калмыцкой АССР. Дело трудное, опасное, там нет лесов. Но все же используйте уже имеющийся опыт партизанской борьбы.

Тут же нам были выданы пропуска на Сталинградский фронт и мандаты — предписания Ставки Верховного Главнокомандующего ко всем советским, партийным и военным работникам об оказании нам всемерного содействия.

В сражавшемся городе на Волге их приняли командующий Сталинградским фронтом А. И. Еременко, первый секретарь обкома партии Б. А. Двинский, секретарь обкома комсомола В. И. Левкин. Решено было начать с организации партизанской специальной школы, где, пройдя необходимую подготовку, патриоты будут заброшены в тылы германской армии. Сотни сталинградцев, ростовчан, ставропольцев изъявили желание вступить в ряды народных мстителей. Отбирали самых решительных, выносливых, смелых, отдавая предпочтение имеющим военную подготовку и хорошо знающим местность.

Читаю лаконичные характеристики тех лет. В них начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко и один из тогдашних секретарей ЦК ВЛКСМ Н. Н. Романов свидетельствуют, что в спецшколе А. В. Торициным за четыре месяца подготовлено и заброшено в тыл врага девятнадцать молодежных партизанских отрядов: совместно с обкомами партии и комсомола организовано партийно-комсомольское подполье в Сталинградской, Ростовской областях, Ставропольском крае и Калмыцкой АССР.

Вместе с Торициным вновь листаем старые документы — бесчисленные реликвии далекого и близкого прошлого. И что удивительно, впервые узнаю, что только на территории безлесной Калмыкии в невероятно тяжких условиях дрались десятки отрядов и групп, подготовленных в спецшколе. Нередко такие небольшие отряды, как, например, в селе Видное на Ставропольщине, обрастали местными добровольцами и превращались в грозную для врага силу.

Одни из них, сражаясь и неся потери, выстояли в смертельной схватке и дождались прихода Советской Армии, другие сложили головы за наше правое дело. Одни погибли в открытом бою, другие пали жертвами предателей, изменников, трусов.

Нельзя без волнения читать донесения наших людей из занятых врагом районов. Вот одно из них, полученное тогда А. В. Торициным из гестаповского застенка в Элисте, за подписью инженера Л.

«12 августа 1942 года в город вступили фашисты. Впереди шли румынские легионеры-железногвардейцы, за ними разный наемный полицейский сброд, затем германская военная и гражданская администрация. Позднее прибыло гестапо и его шеф полковник Вольф, отлично говоривший по-русски. По доносу предателя я был брошен в тюрьму, но, к счастью, гестаповские следователи не дознались, кто я, поверили, что служил рядовым прорабом на стройке.

Глумление над населением и массовые казни начались в октябре. Только из нашей тюрьмы при мне было вывезено на расстрел более пятисот патриотов. Неописуемым зверствам подверглись партизаны из группы чекистов И. Гермашова, Б. Адучиева и бывшего начальника политотдела МТС А. Яковлева. Я хорошо знал троих юношей, школьных товарищей Ю. Клыкова, В. Косиева и П. Рыбалова. Эта тройка, имевшая на счету немало уничтоженных фашистов, проявила полное презрение к смерти, никакие пытки и унижения не заставили их выдать товарищей. На допросах Юра Клыков плевал в лица палачей. Когда ему приказали раздеться, чтобы вести на казнь (тюремщики торговали на рынке одеждой расстрелянных), он вцепился в горло коменданта и едва его не задушил. Это привело все тюремное начальство в замешательство. Юношу стали избивать плетьми и прикладами, топтать сапогами. Он вырвался и, воскликнув «Не возьмет меня фашистская пуля!», с разбегу ударился головой о косяк стены камеры. Удар был смертельным…»

Я прошу Анатолия Васильевича прокомментировать этот документ.

— В тот период назревали серьезные события под Сталинградом, поэтому подробности боевой деятельности элистинских патриотов мы узнали лишь в январе 1943 года.

Упомянутые в донесении Юрий Клыков и его юные соратники В. Косиев и П. Рыбалов были партизанскими разведчиками. В первых же боях, примерно в ста километрах от Элисты, Клыков уничтожил восемь фашистов, Косиев — пять, Рыбалов уложил гранатами троих. Их схватил конный фашистский разъезд, когда ребята, потеряв в бою много крови, укрылись в овраге.

Тогда же от рук фашистов пала в бою легендарная разведчица комсомолка Тамара Хахлынова. Прикрывая отход группы, девушка уложила из своего автомата шесть фашистов, в том числе офицера. И лишь когда у нее опустел диск, она была в упор застрелена. В тюрьму ее привезли мертвой, почти нагой. Трое суток гестаповцы не разрешали прикрыть ее тело и захоронить, устрашая узников тюрьмы при допросах.

Павших сменяли другие патриоты, готовые победить или умереть.

Да, бессмертный подвиг советских людей на фронте и в тылу — вечно неисчерпаемая тема. Даль времен воскрешает все новые и новые героические страницы.

В начале 1943 года в Центральный штаб партизанского движения от армейской и агентурной разведок в Донбассе стали поступать чрезвычайные донесения о патриотической деятельности подпольной организации «Молодая гвардия», а с приходом туда передовых частей Советской Армии выяснилась картина зверской расправы над молодогвардейцами в Краснодоне.

Как возникла эта героическая организация, каковы причины ее трагической гибели, кто предал ее, остался ли в живых кто-либо из «Молодой гвардии»?

Детальные ответы на все волнующие вопросы мог дать помполит Торицин, назначенный ЦК ВЛКСМ и Центральным штабом партизанского движения председателем Чрезвычайной государственной комиссии по выявлению боевой деятельности и причин гибели «Молодой гвардии».

Трудно передать чувства, которые испытала группа Торицина, прибыв на военном самолете в истерзанный фашистами Краснодон. Взорванные дома и шахты, исковерканные стальные конструкции, дымящиеся развалины, толпы обездоленных, замордованных людей.

Запустение и смерть. И над всем этим рыдания, рыдания сотен людей на месте ужасной казни — у шурфа шахты № 5, откуда горноспасательные отряды день за днем извлекали изуродованные и обезглавленные тела шахтерских детей, едва достигших совершеннолетия.

В этом очерке я не намереваюсь пересказывать историю подвига молодогвардейцев, — об этом уже давно и интересно рассказано в оперативных, по следам событий материалах писателей Михаила Котова и Владимира Лясковского в их первой документальной повести «Сердца смелых», вышедшей в том же 1943 году. Этой немеркнущей эпопее посвятил свой замечательный литературный памятник-роман А. Фадеев — «Молодая гвардия». Скажу лишь о малоизвестных фактах, о той титанической исследовательской работе, которую провел на месте действия незабываемой трагедии Анатолий Васильевич Торицин.

Шестьдесят дней и ночей провел Торицин в Краснодоне, не зная ни сна, ни отдыха. Осмотрены места боевых действий комсомольского подполья, конспиративные квартиры и явки, гестаповские застенки и места казни. Записаны рассказы родителей, родственников и друзей погибших, сотен очевидцев фашистских зверств. Выявлены предатели и палачи, которые позже будут судимы законным судом и понесут заслуженное возмездие.

Открывались день за днем новые страницы подвига молодогвардейцев из рассказов уцелевших от ареста сподвижников Олега Кошевого: Ольги и Нины Иванцовых, Вали Борц, Радика Юркина. Получены ответы из действующей армии о судьбе считавшихся без вести пропавшими Иване Туркениче, Георгии Арутюнянце, Василии Левашове, Анатолии Лопухове, Михаиле Шищенко. Живы, сражаются на разных фронтах за Родину! Встречи и беседы с каждым из них, живое слово участников и свидетелей краснодонской эпопеи.

Собрано десять томов документов — воззвания, листовки, временные комсомольские билеты, дневники, письма, шифры, фотографии. Наиболее важные из них будут потом опубликованы в центральной печати, и мир узнает о величии и бессмертии подвига советской молодежи, воспитанной партией коммунистов.

Все материалы расследования, выводы и предложения комиссии были доложены Бюро ЦК ВЛКСМ, Центральному штабу партизанского движения, а затем ЦК ВКП(б), Совету Министров СССР и Верховному Главнокомандующему и одобрены ими. Ни в чем не погрешил против исторической правды Торицин. Как было, так было. Это подтвердит потом время.

Листаю докладную записку А. В. Торицина, датированную 20 июля 1943 года «О возникновении, боевой деятельности и гибели «Молодой гвардии».

Автор дает не только хронологию драматических событий, приведших к возникновению подпольной комсомольской организации в Краснодоне, точные и меткие характеристики каждому из ее участников. Он глубоко раскрывает «секрет» их мужества, объясняет, во имя чего эти юноши и девушки, в большинстве школьники, ринулись в неравную схватку с фашистскими оккупантами, с их карательной машиной и службой доносов, шли на казнь с гордо поднятой головой и песней на устах.

Страницы официального документа читаются порой как страстные публицистические заметки:

«…Шахтерский поселок Сорокино, преобразованный в город Краснодон, — читаем в записке, — в годы гражданской войны стал ареной ожесточенных сражений с бандами белого атамана Краснова. Сорокинские горняки были среди тех, кто по зову партии встал на защиту завоеваний революции, добровольно вступил под командование Клима Ворошилова и Александра Пархоменко, истребляя в смертельных схватках отборные корпуса Деникина и его генералов на земле донецкой. Пять высоких холмов — братских могил у Краснодона хранят память о тех, кто сложил головы за власть Советов, память о шахтерской удали.

Ненависть к врагам, любовь к родному краю горняки привили своим детям и внукам. Характерно, что самой любимой и увлекательной темой в школах Краснодона для ученических сочинений была тема «Героическое прошлое нашего города». В выходные и праздничные дни школьники классами уходили в степь к боевым курганам, разыскивая старые истлевшие буденовки, ржавые снаряды и патроны, слушая рассказы старших о днях давно минувших, о воинской доблести отцов и дедов»…

Как современны эти строки, написанные более четырех десятилетий назад, как перекликается пример краснодонцев с делами красных следопытов, идущих сегодня по местам боевой славы воинов Великой Отечественной войны!

В том же документе А. В. Торицин впервые приводит обнаруженные им тексты знаменитой клятвы молодогвардейцев и ученического, но искреннего и полного эмоциональных чувств стихотворения Олега Кошевого.

Мне тяжело!.. Куда только ни глянь,

Везде я вижу гитлеровскую дрянь…

…Надо скорей, пока еще не поздно,

В тылу врага врага уничтожать!

Эти, как и многие другие, документы и реликвии «Молодой гвардии» станут потом достоянием миллионов советских читателей, вызовут огромный отклик во всей воюющей державе и за рубежами Родины, вдохновят на новые подвиги тружеников войны, партизан, героев подполья и незримого фронта.

Прибыв в Краснодон, помполит Центрального штаба партизанского движения понимал, что его долг не только зафиксировать чрезвычайные события, происшедшие там с июля 1942 по июль 1943 года, собрать документы и свидетельские показания о молодогвардейцах, но и помочь их родным и близким превозмочь тяжкое горе, оказать им всю возможную моральную и материальную поддержку, опираясь на содействие Ворошиловградского обкома партии, местных партийных, советских и комсомольских органов.

Город лежал в развалинах. Население ограблено дочиста. Голодали дети, старики, шахтерские жены. Многие их мужья сложили головы на фронтах или погибли в концлагерях и гестаповских застенках.

В шахтерский город, несмотря на трудности военного времени, были завезены продовольствие, одежда, предметы домашнего обихода. А едва Торицин и его группа возвратились в Москву, в центральных газетах появилось сообщение о подвиге молодогвардейцев. В Краснодон в адрес их родителей потоком хлынули письма, посылки, подарки. Их слали ЦК ВЛКСМ, Центральный штаб партизанского движения, заводы и фабрики, личный состав кораблей и воинских частей, отдельные лица. Страна делала все, чтобы облегчить жизнь осиротевших, смягчить боль невозвратимой утраты.

Подводя итоги боевой деятельности «Молодой гвардии», партизанский помполит входит с предложением об увековечении памяти подпольной комсомольской организации, присвоении пяти ее руководителям посмертно звания Героя Советского Союза, награждении боевыми орденами павших и живых молодогвардейцев. Одновременно ставится вопрос о назначении родителям погибших героев государственных пособий и персональных пенсий.

Забегая вперед, скажу, что все эти предложения, согласованные с ЦК ВЛКСМ и Центральным штабом партизанского движения, встретили полное понимание в руководящих инстанциях. Они были воплощены в Указах Президиума Верховного Совета СССР от 13 сентября 1943 года и дальнейших правительственных постановлениях, связанных с увековечением памяти «Молодой гвардии».

Нельзя и сейчас, спустя 40 лет, без волнения читать письма, полученные Анатолием Васильевичем Торициным в те памятные дни из Краснодона. Их сотни, поэтому приведу лишь строки некоторых из них.

«…Мы, родители Ульяны Громовой, хотим выразить Вам свою признательность. Советское правительство, наградив нашу дочь орденом Ленина и присвоив ей звание Героя, не оставило без внимания и нас, ее родителей, воспитавших своих детей патриотами. Наши дети погибли за Родину, и Родина не оставила нас одинокими и беспомощными стариками, какими мы были в тяжкие времена оккупации. Передайте руководителям Советского государства наше огромное рабочее спасибо. Матвей и Матрена Громовы. 18 декабря 1943 года».

«Дорогой Анатолий Васильевич! — писала Елена Николаевна Кошевая. — После Вашего отъезда из Краснодона все семьи молодогвардейцев получают сотни писем, посылки и подарки со всех концов страны, особенно из действующих армий и флота. Фронтовики просят подробнее рассказать о «Молодой гвардии», о моем Олеге. Целыми днями пишу ответы. Стараюсь отвечать глубоко, серьезно, — ведь их будут читать коллективно, на комсомольских собраниях перед боевой атакой»…

Мать и сестра Вани Земнухова сообщили Торицину, что моряки-балтийцы и защитники Ленинграда клянутся беспощадно мстить за смерть героев Краснодона.

«Все, что говорится и пишется о молодогвардейцах в газетах и стихах, воспринимается их родителями, — отмечает в своем письме мать Володи Осьмухина, — как частица их сыновей и дочерей. Все мы с нетерпением ждем выхода в свет книги А. Фадеева».

К Анатолию Васильевичу обращаются, как к родному человеку, многие краснодонцы. Так, Лидия Даниловна Левашова, мать двух молодогвардейцев, просит А. В. Торицина срочно переслать на фронт, где сражается ее уцелевший от расправы в Краснодоне сын Василий, его комсомольский билет (временное удостоверение, «действительное в тылу врага»).

«Сейчас он комсорг роты, — пишет она, — как же ему воевать без комсомольского билета?»

Родители Жоры Арутюнянца неожиданно получили печальное известие от командира части, в составе которой сражался сын. Командир написал, что Георгий пал смертью храбрых и захоронен в братской могиле в Ореховском районе близ Запорожья.

«…Мы уже лишились погибшего в боях старшего сына Владимира, и нам хочется верить, что «похоронка» ошибочна».

Анатолию Торицину тоже хотелось верить, что один из горстки оставшихся в живых молодогвардейцев не должен погибнуть. Запросы идут по всем каналам связи. И вот результат: второе письмо родителей Арутюнянца.

«Многоуважаемый Анатолий Васильевич! Жора жив! Он находится на излечении в госпитале. С почтением к Вам родители Арутюнянца».

Вскоре от «воскресшего» молодогвардейца приходит треугольник с фронта.

«Сегодня ровно два года, как фашистские изверги столкнули нашу страну с мирной жизни и ввергли в жестокую пучину разорений и смерти… Час расплаты близок! Кровь за кровь, муки за муки! Сегодня снова идем в бой. Наши воины будут драться самозабвенно, мстя за поругание Родины, за смерть однополчан и моих товарищей — молодогвардейцев».

Треугольники с фронта приходят и от Ивана Туркенича, старшего лейтенанта, сражавшегося на земле братской Польши (где он и погиб геройски в боях за город Глогув); от Василия Левашова, Михаила Шищенко и других краснодонцев. Письма написаны с разных фронтов и разными почерками, но все полны испепеляющей ненависти к фашистам, страстным желанием своим личным участием в борьбе приблизить День Победы.

Читая эти документы, уже принадлежащие истории, думаешь, сколько мужества, самоотверженности, физического напряжения и нравственных сил потребовалось от каждого советского человека, чтобы выстоять в этой безжалостной войне, сокрушить вероломного и сильного врага, освободить Родину и мир от коричневой чумы.

…Секретарей ЦК ВЛКСМ, Торицина и оставшихся в живых молодогвардейцев приглашает всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин.

— Запомните, — сказал он, — пройдет десять, двадцать, сто лет, но слава о юных героях никогда не померкнет. На их примере надо воспитывать всю нашу молодежь, о их преданности народу, партии, Родине должны быть созданы достойные произведения литературы и искусства. Надо низко поклониться их родителям, сказать спасибо школе, учителям, комсомолу.

Кстати, предложение о создании романа «Молодая гвардия» и пожелание о том, чтобы его автором был Александр Фадеев, исходили от М. И. Калинина.

Я держу в руках сигнальный экземпляр первого издания романа. На нем автограф:

«Дорогому Анатолию Васильевичу Торицину, чья самоотверженная и честная работа по выявлению деятельности «Молодой гвардии» послужила главным источником к написанию этой книги. А. Фадеев, 14 сентября 1947 года».

Еще один уникальный автограф, начертанный Александром Фадеевым на фотоснимке участников встречи писателя и помполита с редколлегией «Комсомольской правды»:

«Дорогому А. В. Торицину на память о совместной работе над «Молодой гвардией».

После войны Анатолий Васильевич окончил Военно-юридическую академию, стал генералом, еще двадцать с лишним лет служил в Советской Армии. Он и после отставки в строю — начальник отдела одного из союзных министерств, видный общественный деятель, кавалер двадцати боевых правительственных наград.

Немногим более сорока лет отделяют нас от подвига молодогвардейцев, но бывший партизанский помполит страны А. В. Торицин бережно хранит у себя все, что имеет к ним отношение, встречается с теми из них, кого сохранила судьба, продолжает переписку с родителями павших, собирает новые материалы о подполье и партизанском движении на Украине, выступает с рассказами и воспоминаниями перед воинами, рабочими, студентами.

Все это припомнилось мне в тот незабываемый летний день, когда я встретил «товарища Т.», однополчанина, комсомольского вожака, партизана, солдата партии Ленина.

Москва — Ленинград — Краснодон.

ОТРЯД ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ

Недавно литературные пути-дороги привели меня на Херсонщину, в места, где некогда проходила далекая юность. Отсюда я уходил юнгой в плавание по черноморским портам, служил за Днепром в политотделе МТС… Таврические привольные степи, широкие лиманы, шелестящие на ветру камыши… Каховка, Аскания Нова, Голая Пристань, Михайловка, Скадовск… И поныне хранят они в памяти, песнях и бронзе конармейскую тачанку, матроса-партизана Железняка, «девушку нашу» в походной шинели и наш бронепоезд, что стоит «на запасном пути».

В августе сорок первого тучные пшеничные поля, бахчи и сады Северной Таврии вновь стали ареной ожесточенных сражений. Ушли с запасных путей на огненные рубежи бронепоезда, резвые степные табуны пополнили кавэскадроны. В боевой поход двинулись не только новобранцы и резервисты, но и бородатые дядьки-ополченцы, кто, говоря словами поэта, помнил «грохот двадцатого года» и чуял «запах военной погоды». Взялись за оружие и совсем юные, не достигшие призывных лет наследники девушки из «горящей Каховки». Одни из них влились во фронтовые эшелоны, других укрыли партизанские плавни и тайные городские убежища патриотов, откуда совершались дерзкие рейды против врага.

Проходя по старым знакомым улицам центра Херсона, я случайно наткнулся на мемориальную доску на фасаде древнего жилого особняка по улице Декабристов, 1. Надпись вначале удивила меня одним словом, взятым в кавычки: «Журналист». Полный текст гласит:

«В этом доме с 1934 по 1940 год жил командир разведывательно-диверсионного отряда «Журналист», который действовал в период Великой Отечественной войны, в прошлом корреспондент «Наддніпрянської правди», Мусий Васильевич Смилевский».

Партизанский разведчик Смилевский?! Кажется, это имя я уже слышал. Но от кого? Память возвратила меня к суровым годам войны. Однажды мой однополчанин, назначенный помполитом Центрального штаба партизанского движения по работе среди молодежи в тылу врага, Анатолий Васильевич Торицин в доверительном разговоре упомянул, что где-то в Донбассе и степной Украине отважно сражается, выполняя специальные задания, молодежный отряд некоего Смилевского, бывшего армейского политрука на Южном фронте. Я знал, что Торицин до сих пор хранит в памяти и личном архиве десятки имен тогдашних партизанских командиров и руководителей подпольных молодежных организаций и групп за линией фронта. О нем я уже подробно рассказал выше.

Звоню А. В. Торицину в Москву.

— Смилевский Мусий Васильевич, из Херсона? Вероятно, однофамилец. По донесениям Украинского штаба партизанского движения нам был известен тогда Жорж Смилевский, украинский парень из Николаева. Название отряда не помню. Но вряд ли, — добавил Торицин, — диверсионно-подрывной отряд носил такое мирное имя. Дальнейшая судьба Смилевского мне неизвестна.

Поскольку надпись на мемориальной доске прямо указывала, что партизанский разведчик — бывший сотрудник «Наддніпрянської правди», я отправился в редакцию областной газеты.

— Да, Смилевский наш довоенный сотрудник партотдела, — подтвердили херсонские товарищи и указали на редакционный стенд с именами павших в боях фронтовиков — журналистов редакции. — А Жорой, Жоржем называли его домашние, а также близкие друзья и коллеги по работе. Видимо, это имя привилось ему с детства. Впрочем, обо всем, что касается его жизни, журналистской и боевой деятельности, вам лучше расскажет его личный друг, проживающий в нашем городе. У него, кстати, собраны многие материалы о подвигах этого патриота в тылу врага.

Так я познакомился с херсонским журналистом Давидом Ильичом Файнштейном, неутомимым искателем неизвестных или забытых земляков — героев минувшей войны, бывшим десантником, коммунистом. Он сражался пером и с автоматом на Западном фронте, был тяжело ранен. По возвращении в строй принимал участие в освобождении Австрии и Чехословакии, взятии Будапешта и Вены. Его фронтовой путь отмечен рядом боевых правительственных наград.

— С Жоржем Смилевским мы были знакомы с юности, встретились еще до войны, — сказал мой собеседник. — В редакции херсонской городской газеты наши столы стояли рядом. Потом его, молодого коммуниста с острым пером, назначили заместителем редактора новой областной молодежной газеты «Більшовицьке плем’я» в городе Николаеве. Перевели туда и меня. Огонь войны уже полыхал в Европе, приближался к границам СССР. В конце июня сорок первого Жора, отказавшись от брони, добровольно ушел в действующую армию младшим политруком. Война разбросала всех нас, молодых газетчиков, по разным фронтам. Редакция опустела. Однако из отрывочных писем, случайных фронтовых встреч с бывшими сотрудниками до меня изредка доходили сведения, что Смилевского видели то в Луганске, то в Ростове, в районе Запорожья и даже под Херсоном. Ходили слухи, что наш друг находится в тылу врага на нелегальном положении и под другой фамилией. Убедительней всего о боевых делах Смилевского, — добавил он, — расскажут архивные документы, — и снял с полки пухлую папку — досье. Так я узнал о подвигах в тылу врага отряда «Журналист».

Жора Смилевский был журналистом до мозга костей, фанатично влюбленным в газетные полосы, бесконечно верил в силу печатного слова. Его корреспонденции всегда ставили актуальные проблемы, отличались конкретностью и новизной, получали широкий отклик. Уже много позже со слов его товарищей по борьбе в тылу врага стало известно, что на вопрос представителя Украинского штаба партизанского движения, как именовать новый отряд, ею командир лаконично и твердо произнес:

— «Журналист».

Строгий майор, начальник спецгруппы штаба, недоуменно повел бровью:

— Сейчас война, товарищ Смилевский, не до шуток и экспромтов.

— Согласен. Но не сомневаюсь, что и вам знакомы крылатые слова поэта: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо…»

Странным и уж очень гражданским казалось это название и участникам боевого диверсионно-подрывного отряда: комиссару, бывшему летчику из Сталинграда Федору Исайкину, начальнику разведки офицеру Григорию Романовскому, отважным партизанам Анатолию Коваленко, Илье Михайличенко, Олегу Ненахову, Василию Хорольскому, бесстрашной ростовской разведчице-минеру Клаве Крикуненко, радистке из Бийска Вале Максимовой… Из всего личного состава журналистом по профессии был только один человек — его командир.

О том, что отрядом «Журналист» командует Жорж Смилевский, знали лишь самые близкие его соратники и Центр. Для всех других он был Василием Кирилловичем Дмитренко. Документы на это имя, искусно изготовленные в Украинском партизанском штабе генерала Т. А. Строкача, утверждали, что их владелец имеет какие-то особые счеты с Советской властью. Правда, и это не всегда гарантировало «Дмитренко» от любопытства ищеек гитлеровской военной контрразведки, агентов гестапо и полицаев. Дважды его задерживали в Амвросиевке и под Бердянском, сажали под замок, посылали на принудительные работы, проверяя тем временем его личность. Однако всякий раз самообладание и «безукоризненность» документов Василия Кирилловича сбивали карателей с толку. Невысокий, коренастый, с далеко не эффектной внешностью простоватого с хитринкой крестьянина, он отличался огромной моральной выдержкой и физической выносливостью.

Нередко, заметая следы, ему удавалось связываться в горняцких поселках с надежными людьми, сколачивать подпольные шахтерские группы сопротивления, находить каналы связи с партизанским штабом. Природный ум, смелость и талант конспиратора оберегали его от провалов. В глазах оккупационных властей Дмитренко был лоялен к «новому порядку», старательно трудился на Амвросиевском цементном заводе, честно служил рейху.

Вместе с херсонским журналистом вглядываемся в выцветшие от времени донесения из-за линии фронта, характеристики, письма, фотографии.

Краткие сведения из автобиографии:

«Родился в 1913 году в Запорожской области в крестьянской семье. Украинец. Образование — среднее. Кандидат в члены КП(б)У. Семейное положение: жена, сын. Профессия: газетный работник».

Донесение от связного партизанского отряда Ильи Михайличенко:

«За период пребывания в Амвросиевке Смилевский организовал партизанскую группу. Установил связь с группой Забары (Терентьевич) и развернул боевую деятельность. В пяти местах партизаны порвали телефонную связь, идущую вдоль железнодорожного полотна. Во второй половине февраля 1942 года подожгли немецкую казарму (бывшее общежитие стахановцев цементного завода). Сгорело оружие, боеприпасы и личные вещи солдат. Немцам пожар потушить не удалось. 29 ноября на перегоне Квашино — Амвросиевка пущен под откос немецкий воинский эшелон в составе паровоза и двадцати вагонов. Уничтожено девять вагонов и солдаты охраны. Путь выведен на двое суток».

Далее исписанные мелким почерком весточки, посланные оказией из оккупированного Донбасса жене Василисе Ильиничне. Разумеется, без обратного адреса. Вот несколько выдержек из разных писем:

«…Милый Василек! Податель сего мой лучший друг, действовавший со мной в Донбассе и до последнего дня находившийся со мной в одной части… Передаю сыну Адику маленький подарочек. Жаль, что мои возможности ограничены этим. Будьте здоровы. Целую. Жорж».

Еще строки жене Василисе:

«…Посылаю тебе на память платочек, сшитый из парашюта, с которым прыгал. Вышей на нем «Васильку — от Жоржа». Пейте чай с сахаром. И хотя его мало, но это все, чем я располагаю. Ваш Жорж».

После освобождения Донбасса отряд «Журналист» осенью 1943 года отзывается в Ростов-на-Дону. Оттуда небольшую мобильную группу, в составе которой несколько парашютистов, в том числе две девушки — Валя Максимова и Клава Крикуненко, забрасывают в знакомые Смилевскому с юности места — на Херсонщину. К удару по противнику в Северной Таврии уже нацеливались гвардейская конно-механизированная группа генерала И. А. Плиева и другие армии фронта. Нужны разведданные о дислокации гарнизонов, активизация подполья и партизанских вылазок в тылу врага.

У участников диверсионно-подрывной группы «надежные» документы авторитетных германских властей, с большим мастерством изготовленные специалистами генерала-чекиста Т. А. Строкача. Коменданты, старосты, полицейские чины встречают незнакомцев как своих, порой даже угодливо, с подобострастием. Местное население — с подозрением и плохо скрываемой враждебностью. Нужно время, чтобы осесть, присмотреться, нащупать надежные связи, заручиться доверием и врагов, и друзей, лавировать между молотом и наковальней.

Но опыт уже приобретен в Донбассе и Запорожской области. Избрав своим опорным пунктом большое село Казачьи Лагери Цюрупинского района, «журналисты» ведут разведку, неторопливо выясняют, «кто есть кто», постепенно сближаются с людьми, жаждущими избавления от фашистского ига, организуют отряды самообороны. Еще до этих событий Смилевский, заросший бородой и неузнаваемый в потертой робе, пробирался на шаланде через Днепр в Херсон. Там он добывал ценные сведения об обстановке в городе, дислокации армейских подразделений, о местных прислужниках Гитлера.

Справка из архива Института истории партии ЦК КП Украины (дело № 62, 62-22).

«…Разв.-орг. группой «Журналист» с 29.X.43 г. организован партизанский отряд из местных жителей численностью 20 чел. …Отряд совершил несколько мелких диверсий по уничтожению средств связи противника. Предотвращен угон скота. Командир отряда Цибон с партизаном Мурзенко с приближением частей Красной Армии через линию фронта доставили ценные разведданные, а затем явились проводниками дивизии на переправу в районе Цюрупинска… В селе Казачьи Лагери партизанами в период, когда находились еще немцы, был вывешен красный флаг и расклеивались листовки.

3.XI.43 г. с. Казачьи Лагери было занято частями Красной Армии, а группа «Журналист» оказалась на освобожденной территории. В дальнейшем через органы контрразведки 2 гв. армии прибыла в штаб партизанского движения. Нач. штаба ПД на 4-м Украинском фронте подполковник Перекальский».

И сейчас, спустя сорок лет, нелегко представить себе, как в то тяжкое, омытое кровью время горстка храбрецов, действуя на оккупированной территории, ежеминутно шла на смертельный риск, не зная страха, не думая о самой жизни. Такими их воспитала Родина, партия, комсомол.

…Наконец, кратковременный отдых в Мелитополе, долгожданная встреча и новое расставание с женой и сыном. Переэкипировка — и снова в бой, туда, где развертывается крупная Ясско-Кишиневская операция, битва за освобождение Молдавии, вывод из войны Румынии и избавление ее народа от гитлеровских мародеров и фашиствующих железногвардейцев генерала Антонеску.

Выписка из архива Украинского штаба партизанского движения:

«…17.3.1944 года Смилевский на самолете выброшен в район леса западнее г. Оргеева Молдавской ССР в должности командира партизанского отряда, После приземления вел бой с отрядом полиции в течение шести часов, уничтожив до 20 солдат и полицейских. Воспользовавшись темнотой, прорвал кольцо окружения и без потерь ушел от преследования. Поддерживает регулярную радиосвязь со штабом ПД, сообщая ценные разведывательные данные о концентрации войск противника, строительстве оборонительных рубежей и переправ на реках в районе действия отряда.

Проведением боевых операций руководит лично. 27.3.1944 года в районе села Бравичи в результате налета на колонну разгромлено имение местного помещика, имущество роздано населению. С 18 по 28 марта отряд вырос с 11 до 88 человек».

Всего за десять дней отряд вырос с 11 до 88 подрывников! За счет кого? Как сложилась дальнейшая судьба «Журналиста» и его командира? Эти вопросы еще ждали ответа.

Известно лишь было, что связь с ними неожиданно прекратилась в середине апреля 1944 года и что в этом районе наступательные бои с противником вела 80-я Краснознаменная ордена Суворова стрелковая дивизия генерала Василия Ивановича Чижова. Его передовые части разделяла с отрядом Смилевского небольшая речушка Кула. Почему же они не соединились?

С завидной энергией херсонский журналист продолжает поиск, вновь запрашивает архивы Украины и Молдавии, разыскивает в разных городах соратников своего без вести пропавшего друга. Не утешил и ответ, полученный из Кишинева.

«В документах партархива Института истории партии при ЦК КП Молдавии, — говорилось в нем, — имеется список партизанского отряда во главе с тов. Смилевским, действовавшего в Молдавии с марта 1944 года. Подробными материалами о деятельности отряда не располагаем».

Но вот терпение и настойчивость вознаграждены. Из Ростова одно за другим идут в Херсон письма от чудом уцелевшей партизанской разведчицы Клавы — Клавдии Романовны Крикуненко-Овчаренко, а затем и личная встреча с неизменной спутницей Смилевского от таврических приднепровских степей до молдавских кодр. Вслед приходит известие из Москвы. Центральный архив Министерства обороны СССР сообщил, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 марта 1945 года среди награжденных орденом Красной Звезды «за доблесть и мужество, проявленные в борьбе против немецко-фашистских захватчиков, имеется Смилевский. Орден ему значится неврученным».

Итак, архивные документы и свидетельства очевидцев приоткрыли завесу над еще одной тайной минувшей войны, а поездка херсонского следопыта на места сражений «Журналиста» в Молдавию позволила полностью восстановить картину его последнего бессмертного подвига. Апрельские события 1944 года надолго запали и в память местных жителей: многие из них вступили тогда в отряд «Журналист».

Приземлившись в предгорных сесенских лесах близ станции Калараш, группа Смилевского с ходу вступила в бой с полицейской засадой. В схватке погиб комиссар Федор Исайкин, которого сменил его родной брат, начпрод отряда Ефим Исайкин. Своего переводчика-молдаванина отряд потерял при выброске — у него не раскрылся парашют. Переводчиком и проводником добровольно вызвался служить здешний лесник дед Кирикэ. Вместе с сыном они привели к Смилевскому группу односельчан из деревни Сесены. Отряд пополнился и несколькими румынами, решившими повернуть оружие против фашистов. Бойцы «Журналиста» вели разведку, нападали на мелкие гарнизоны и вражеские конвои, отбивая советских военнопленных, минировали дороги, держали устойчивую связь с Большой землей, откуда им в помощь была выброшена новая группа парашютистов.

Стремительное наступление войск 2-го и 3-го Украинских фронтов вынудило гитлеровское командование обезопасить свои тылы. Против небольшого диверсионно-подрывного отряда была выдвинута специальная карательная экспедиция — более 500 головорезов во главе с офицерами абвера и СС. Кольцо окружения сжималось. Именно поэтому отряду не удалось соединиться с войсками 80-й дивизии.

Четыре часа длилась ожесточенная схватка. На небольшом пятачке осталось до ста трупов карателей. Но силы были неравны. Пал изрешеченный пулями подрывник Анатолий Коваленко. Сгорела вместе с рацией в минометном огне Валя Максимова. Потрясая последним пулеметным диском, стоя, умер командир. Отряд был рассеян и группами выходил из боя. Тот же лесник-патриот дед Кирикэ глухими тропами помог им выйти из окружения. Это произошло 16 апреля 1944 года, а три дня спустя они с почестями похоронили четырнадцать своих соратников в молдавских Кодрах.

— Нужны были десятилетия, — сказал на прощание Давид Ильич, — чтобы там, в далеком молдавском селе, я вновь встретился с товарищем далекой комсомольской юности. Но, увы, не с живым Жорой Смилевским, а с белокаменным обелиском, воздвигнутым там, где сложил свою голову воин-журналист, где смертью храбрых пали его верные соратники. Советую побывать на месте их героической гибели…

И вот вместе с группой московских писателей и воинами крупной пограничной станции Унгены мы приехали в райцентр Калараш, в знаменитый садоводческий совхоз-завод «Кодры». Близ Калараша и был высажен с парашютистами диверсионно-подрывной десантной группы Жорж Смилевский. Отсюда рукой подать до села Бравичи, в окрестностях которого принял свой последний бой отряд «Журналист».

В Бравичах нас порадовала встреча с местными крестьянами Петром Харей, Павлом Бежаном и Ионом Ролейном. Они, тогда молодые парни, добровольно присоединились к отряду и в его составе приняли на себя удар карателей. Патриоты-ветераны подробно рассказали о том кровопролитном бое, когда горстка храбрецов во главе со Смилевским прикрывала отход отряда. Они видели, как радистка Валя Максимова принесла командиру последний пулеметный диск и пала в минометном огне. Горели деревья и кустарники, виноградные лозы и посевы. Дым пожарищ застилал горизонт.

Сразу после изгнания из молдавских кодр фашистов прах Смилевского и его тринадцати соратников был с почестями перенесен в большое село Сесены. На памятнике-обелиске вычеканены их имена. Среди них надпись: «Валентина Максимова из Алтая». Захотелось подробнее узнать, что привело эту юную сибирскую девчонку в далекую Молдавию. У меня в руках письмо из Бийска от местного тележурналиста Александра Кавердяева. Перед войной Валя Максимова работала в конторе «Заготзерно». В первые дни нападения фашистской Германии на СССР пришла в военкомат и попросилась на фронт. Девушку направили в школу радистов. Судьба сложилась так, что из действующей армии ее определили во вновь сформированный отряд особого назначения, действовавший в тылу врага. Вместе со Смилевским и девушкой-минером Клавдией Крикуненко из села Куйбышево Ростовской области она прошла по тылам противника путь от запорожских и таврических степей до Донбасса и молдавских кодр. Ее именем в Бийске назван бывший Вокзальный проспект, где некогда находилась контора «Заготзерно», лучшая школа города. За право называться именем Валентины Максимовой соревнуются спортивные коллективы, пионерские дружины.

Когда мы приехали в Сесены, стоял цветущий май. В бело-розовый наряд оделись яблони и вишни. Шумела зеленой листвой молодая роща, высаженная на месте военного пожарища. У белокаменного обелиска собрались сотни жителей Калараша, Бравичей, Сесен и других окрестных деревень, чтобы почтить память героев. На их могиле цветут пунцовые розы, напоминая новым поколениям о мужестве и бесстрашии тех, кто, презрев смерть, вошел в бессмертие.

Херсон — Донецк — Кишинев.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕСАНТ

В ночь на 23 июня 1941 года средний морской буксир «Геленджик», приписанный к порту Туапсе, стал военным тральщиком № 67 действующего Черноморского флота. Так значилось в приказе, который получил капитан второго ранга Петр Федорович Лысенко. В тот же день ему, командиру, в Новороссийске был представлен только что сформированный личный состав корабля: комиссар — капитан-лейтенант Куцо, старший помощник — лейтенант береговой службы Свалов, механик — капитан третьего ранга Гаврилов, боцман Тарасевич, военврач Резников, старшины-зенитчики Бажан, Дадиани, Слемзин, комендор орудийного расчета Дацько и другие члены этой многонациональной команды.

Экипажу предписывалось своими силами в наикратчайший срок переоборудовать и вооружить корабль, пройти ходовые испытания и занять место в боевом строю. Всех этих людей, в большинстве черноморцев, призванных из запаса, объединяло страстное желание проучить наглого врага, бомбившего родные города и порты, биться с фашистами насмерть. Уже позднее, в ходе боев, из оккупированного Житомира до Туапсе неведомыми путями дошла трагическая весть: там учинена зверская расправа над семьей командира Лысенко — женой и двумя детьми, не успевшими эвакуироваться. Моряки торжественно поклялись беспощадно уничтожать врага на суше, на море и в воздухе, мстить за разрушенные города и села, смерть родных и близких. Тогда-то в дивизионе тральщик получил название «Мститель», тем более, что в ходе боевых операций нумерация судна менялась.

О подвигах экипажа тральщика, его удивительной везучести и «непотопляемости» уже в первые месяцы войны среди моряков ходили легенды. Рассказывали, как ловко выходил он из-под бомбежек и артобстрела, буксировал под огнем тяжелые транспорты, вывозил из угрожаемых районов мирное население, ходил с десантниками на занятые врагом берега, тралил мины — и ни единой царапины.

Почти два года провел в ожесточенных сражениях с врагом отважный корабль. В феврале 1943 года, принимая участие в одной из ночных операций под Новороссийском, тральщик высадил десант и готов был к отходу на базу. Неожиданно погода резко испортилась. Неистовый норд-ост сносил судно к берегу. При развороте корабль сел на мель.

Приближался рассвет. Судно становилось хорошей мишенью для береговой артиллерии и вражеской авиации. За борт полетели цистерны с горючим, бочки с питьевой водой, ящики с продовольствием. Напряженно работали двигатели, лихорадочно вертелся винт, судно дрожало, но выйти из мелководного плена не удавалось.

Разбив экипаж на боевые расчеты, командир приказал садиться в шлюпки и идти к берегу, чтобы сражаться с врагом на «Малой земле». Пять минут потребовалось морякам, чтобы, опоясавшись патронами и гранатами, вооружившись винтовками и пистолетами, покинуть корабль. Начальником первого отряда был назначен комиссар Куцо, второго — механик Гаврилов. С капитанского мостика командир видел в бинокль, как обе шлюпки одна за другой, скрылись в прибрежном тумане.

На корабле остались четверо коммунистов и один комсомолец: командир Петр Лысенко, зенитчики Александр Бажан и Николай Слемзин, пулеметчик Константин Булгаков, комендор Григорий Дацько. Не теряя надежды снять корабль с мели, они зорко всматривались в небо и темную полосу занятого врагом берега.

Артобстрел и удары с воздуха начались с рассветом. С первых же минут на тральщик спикировали два «юнкерса». Один самолет сбили сразу, второй сбросил бомбовый груз рядом. Взрывной волной был выведен из строя зенитный расчет Николая Слемзина. С берега по тральщику уже били войсковая артиллерия и минометы. Комендор Григорий Дацько, перебегая от одной корабельной пушки к другой, отвечал метким огнем. Но дуэль была неравной.

К утру все было кончено. Подняв сигнал флагами «Погибаю, но не сдаюсь!», последним упал, обливаясь кровью, командир Петр Федорович Лысенко.

Такова вкратце история гибели тральщика, о которой я узнал по крупицам из разных источников.

— Буксир «Геленджик», ставший боевым тральщиком, был в числе тех, кого моряки-черноморцы шутливо-ласково называли «тюлькин флот», — сказал мне вице-адмирал Георгий Никитович Холостяков, бывший в 1941—1944 годах командиром Новороссийской военно-морской базы. — Эти юркие, маневренные и отчаянно смелые суда в сложнейших боевых условиях действовали в лучших традициях русского флота: самоотверженно дрались, беспощадно уничтожали врага. И если умирали, то гордо. Они видели перед собой доблестный революционный пример эскадры Черноморского флота, потопленной ее экипажами в Цемесской бухте Новороссийска по приказу В. И. Ленина в 1918 году, чтобы не стать добычей кайзеровской Германии. «Погибаю, но не сдаюсь!» — под таким девизом шли ко дну корабли легендарной эскадры.

Все мои попытки найти кого-нибудь из экипажа погибшего корабля длительное время оставались тщетными. Пятеро героев погибли вместе с судном. Судьба моряков, высадившихся на двух шлюпках на «Малой земле», оставалась неизвестной.

Несколько лет назад на пирсе в Судаке я познакомился с рыбаком Иваном Христовым. Он много лет рыбачил в Крыму, а в послевоенные годы ездил по стране, навещал своих сыновей и дочерей. И вот на склоне лет приехал погостить в родные места. Память его сохранила события более чем полувековой давности. Он помнил Крым накануне революции и Крым врангелевский, бесчинства остатков белой армии и ее паническое бегство в Турцию.

В беседах за рыбной ловлей и чашкой кофе я старался возвратить старика к более близким событиям Великой Отечественной войны. Оказалось, что в период обороны Севастополя он служил санитаром на госпитальном судне. С осени 1942 года и до освобождения Крыма плавал между портами Крыма и Кавказа. Много смертей повидал санитар, но одна запала в памяти особо.

4 февраля 1943 года в районе Озерейка близ Новороссийска их судно подобрало в море тяжело раненного, полузамерзшего моряка. Умирая, он передал Ивану Христову сверток. В нем в непромокаемой бумаге была завернута фотография группы матросов.

— Передай, браток, что все они умерли геройски; погибли, но не сдались врагу.

— Прошло много лет, — продолжал старик, — но я так и не выполнил завещание черноморца, не знал, где и как искать его родных и близких, да и своих забот в эти годы хватало по горло. Возьмите эту карточку, поищите, доброе дело сделаете…

Так в моих руках оказался фотоснимок, на обороте которого синими, расплывшимися чернилами с трудом можно было прочесть:

«Бажан Александр, Дадиани Петр, Слемзин Николай, Епихин Александр, Дацько Григорий. Тральщик № 67. Туапсе, июль 1941 г.».

Фотография жгла меня своей неразгаданностью. Бывший санитар не знал ни имени умершего моряка, ни откуда он родом, предполагая лишь, что он один из пятерки, изображенной на фотоснимке. Из архивных материалов, опросов, газетных вырезок военных лет мне удалось установить, что экипаж тральщика № 67 из тридцати с лишним моряков комплектовался из числа резервистов, призванных в первый день войны из городов и сел Крыма, Краснодарского края и Грузинской ССР. Разыскивал тех, кто мог знать их, в Севастополе, Керчи, Новороссийске, Туапсе, Сухуми и Поти.

И вот неожиданная удача! Как-то я показал фотографию группы краснофлотцев с этого тральщика бывшему военному моряку-черноморцу, участнику битвы за Москву, а ныне видному абхазскому ученому-растениеводу Михаилу Тимуровичу Бгажба. Он воевал на море, потом командовал особой группой морской пехоты, одной из первых ворвавшихся в Клин и спасшей от уничтожения усадьбу-музей Петра Ильича Чайковского.

— Всех не знаю, но один из них, крайний слева — наш! — воскликнул он. — Это Петр Дадиани, я служил с ним в Севастополе еще до войны. Он живет в Сухуми, кажется на улице Дмитрия Гулиа.

Так я познакомился с боевым черноморским матросом, старым коммунистом Петром Виссарионовичем Дадиани, пулеметчиком с тральщика № 67. Проста и обычна для поколения тридцатых годов биография этого человека. Портовый рабочий, комсомольский активист и спортсмен, фанатично влюбленный в море, он по призыву ЦК ВЛКСМ в 1931 году поступил на флот, служил четыре года на пограничных судах ОГПУ. Там же вступил в партию. По окончании комвуза в Краснодаре по партийному набору был послан на предприятия общественного питания. А когда грянула война, пошел сражаться на Черное море.

После демобилизации Петр Виссарионович вернулся к прежней мирной профессии, а сейчас — на заслуженном отдыхе. Помимо боевых наград, он отмечен многими почетными грамотами и знаками трудовой славы.

Петр Виссарионович не только подтвердил версию гибели корабля, но и показал мне удивительный документ. Достал из старого и, видимо, бережно хранимого матросского сундучка дневник, куда он, как политагитатор команды, заносил наиболее важные события из боевых будней тральщика. Приведу в хроникерской записи некоторые из них.

4 сентября 1941 года. Получен приказ выйти на дозорную службу и траление мин. Вышли из бухты, не зажигая огней. Море крепко штормило, волны перехлестывали через палубу, зло стучали об иллюминаторы. В открытом море радист Александр Епихин принял сообщение от терпящего бедствие буксира «Крым», ведущего баржу с ценным грузом. Из-за непогоды трос оборвало, баржу сносило, она дрейфовала в трех милях от берега, занятого противником. «Крым» не мог ей помочь. Небольшой буксир сам едва справлялся со штормом. Тральщик полным ходом устремился туда. Незадолго до рассвета обнаружили сигнальные огни с баржи.

— Готовить тросы, идти на сближение! — приказал командир.

Судно швыряло на волнах, как скорлупу, штормовой накат грозил разбить его о железный корпус баржи. Два часа продолжалась борьба моряков со стихией, прежде чем удалось закинуть стальной трос на чугунные кнехты. Баржа была спасена.

7 января 1942 года. Тральщик в паре с морским охотником конвоировал в Керченском проливе транспорт «Эмба» с десантом и техникой для высадки в районе Камыш-Буруна. Едва начали выгрузку, как воздушная разведка противника обнаружила караван. Через несколько минут прямым попаданием бомбы в машинном отделении на «Эмбе» возник пожар. Экипаж тральщика бросился в огонь, спасая горящее судно. Входы в машинное отделение заклинило, пришлось пробиваться туда через иллюминаторы. Мощные струи из брандспойтов сбили пламя. В дымящихся бушлатах моряки выносили из огня обожженных и раненых.

22 января 1942 года. Новый приказ. Идти впереди торгово-пассажирского теплохода «Жан Жорес», на борту которого войска, танки, орудия, зенитные установки. Переход рассчитан на двое суток. При подходе к порту назначения теплоход застопорил ход, а тральщик вышел далеко вперед на разведку фарватера и бухты. В случае появления подводной лодки и самолетов неприятеля он и два других конвойных судна должны были отвлечь противника на себя.

— Воздух! — раздался голос старшины сигнальной вахты.

Один за другим из облаков вынырнули фашистские самолеты.

— Самолеты пикируют, бомбы ложатся по носу!

Тральщик резко убавил ход, замер в нескольких саженях от падающих бомб и изготовился к бою. Ловко маневрируя, ложась с борта на борт, открыл огонь из всех видов боевого оружия. Два черных султана падающих в море самолетов были встречены моряками с ликованием.

Эвакуация сотен женщин, детей, стариков из осажденной Феодосии, буксировка под огнем противника терпящего бедствие судна «Спартак», участие в отражении фашистских воздушных налетов на Туапсе, доставка раненых в тыловые госпитали Сочи и Гагры, спасение военных грузов и продовольствия с подорванного транспорта «Ташкент» — таков далеко не полный перечень боевых операций «Мстителя».

С осени 1942 и до февраля 1943 года экипаж тральщика, как и экипажи сотен других вспомогательных судов «малого флота», неутомимых тружеников войны, сражались за Кавказ у стен города-героя Новороссийска, а когда корабли гибли, моряки уходили на опаленный пятачок легендарной «Малой земли» и вместе с десантниками расширяли плацдарм для подготовки полного разгрома врага.

— Как вы узнали о судьбе «Мстителя»? — спросил я Петра Виссарионовича.

— В этом последнем походе я не участвовал. В самом начале 1943 года меня серьезно ранило, и я был отправлен на лечение в Тбилиси. Перед отъездом договорились, что по выздоровлении я найду свой корабль в Поти, где он должен был стать на ремонт и размагничивание корпуса. В Поти я обошел все суда, но своего не нашел. Знакомый моряк с буксира «Кубань», к которому я обратился с вопросом, давно ли ушел тральщик № 67, с сочувствием ответил:

— Это «Мститель»? Так он потоплен фрицами под Новороссийском.

Меня будто оглушило. Присел на пирсе, там и замер до глубокой ночи. Утром отправился на вокзал, чтобы ехать в Туапсе, — война была еще в разгаре, не утихали кровопролитные бои за Кавказ. И вдруг в вокзальной толпе узнаю знакомую фигуру — нашего старпома Алексея Мироновича Свалова. Зимой 1943 года он был на второй шлюпке, которая отошла от нашего тральщика к «Малой земле». Из его рассказа узнал, что десантники, маскируясь в скалах, благополучно высадились на берег и двинулись вперед. Алексей Свалов и главстаршина Иван Сочинский немного задержались: нужно было укрыть или уничтожить шлюпку. В это время где-то рядом разорвался снаряд. Очнулся Алексей Миронович в одном из полевых лазаретов 18-й десантной армии генерала К. Н. Леселидзе, затем был эвакуирован в тыловой госпиталь. И вот сейчас направляется для продолжения службы на море. О судьбе высадившихся на «Малой земле» моряков «Мстителя» он ничего рассказать не мог.

Петр Виссарионович умолк. Мы еще долго сидели с ним на веранде у моря. Зимние буруны волн с ревом накатывались на берег и, зло шипя, убегали в море. О чем думал он, ветеран-черноморец? Может быть, о боевых друзьях, погибших в этих волнах? О том, чтобы память о них сохранилась навечно, навсегда. Старый моряк пишет запросы в разные города, не теряя надежды узнать о судьбе тех, с кем свела его ратная служба на буксире «Геленджик», ставшем в годы войны грозным «Мстителем»…

Рассказ о судьбе моряков с тральщика «Мститель», опубликованный в газете, вызвал поток взволнованных писем и телеграмм.

Родные и близкие членов экипажа, погибшего со славой у «Малой земли» и не сдавшегося врагу, более трех десятилетий ничего не знали о своих сыновьях, мужьях, отцах и братьях. «Пропал без вести» — таков был неизменный ответ на все их запросы.

Газетный поиск, опубликование фотографий и энтузиазм оставшегося в живых зенитчика корабля Петра Виссарионовича Дадиани дали возможность родным узнать некоторые подробности героической гибели отважных черноморцев.

Письмо из станицы Степная Приморско-Ахтарского района Краснодарского края:

«Уважаемый тов. Осипов!

Я была пятилетней девочкой, но помню тот день, когда в наш дом принесли страшную бумажку: «Пропал без вести». Это о моем отце комсомольце Григории Кузьмиче Данько, комендоре с тральщика № 67. Среди реликвий нашей семьи хранится точно такой же фотоснимок пяти краснофлотцев, какой опубликован в вашей газете.

Многое передумано за эти годы. Как и где погиб отец? Не дрогнуло ли его сердце в жестоком бою? Не в плену ли он? А может быть, судьба забросила его куда-нибудь на задворки Европы или еще дальше? И вот через тридцать два года узнаем из газетного очерка о нашем дорогом человеке, погибшем со славой за Родину. Спасибо вам за открытие, за правду! Любовь Григорьевна Сухенко, дочь комендора».

Почти то же автор этого очерка услышал из уст дочери черноморца-пулеметчика, коммуниста Александра Бажана, которая, узнав из публикации о судьбе отца, сразу же приехала в редакцию из Подмосковья, где она живет со своей семьей.

Письмо из Ровно:

«Среди моряков «Мстителя», изображенных на фотоснимке, я узнала родного дядю Епихина Александра Семеновича, радиста, ушедшего с тральщика на последней шлюпке, чтобы сражаться у стен Новороссийска. Ваш очерк разбередил старые раны. В городе Лабинске на Кубани живет с младшим сыном старая мать Саши Епихина, моя бабушка, ей сейчас восемьдесят лет. В 1943 году мы получили «похоронку», но до сих пор не можем поверить, что нет нашего Саши. Море — не суша, но если он ушел на шлюпке на «Малую землю», значит, где-то есть и могила! Как хотелось бы навестить ее и возложить живые цветы к изголовью героя… Тамара Михайловна Бахмутская».

Взволнованная телеграмма пришла из Оренбурга.

«Сегодня прочла ваш очерк о «Мстителе», комиссаром которого был мой отец — Куцо Евгений Васильевич. Я старшая его дочь, не раз бывала на его корабле. Отец — военный моряк из Одессы. Рада быть вам полезной своими воспоминаниями, приезжайте к нам в Оренбург. Свиридова-Куцо Лариса Евгеньевна».

Из разговора и переписки с дочерью Евгения Васильевича Куцо я узнал подробности его гибели. Комиссар «Мстителя», который возглавил десант на первой шлюпке, удачно высадился на берег и героически сражался на огненном пятачке «Малой земли», ведя в атаку горстку краснофлотцев. В одном из боев, будучи сражен пулеметной очередью, он еще с десяток шагов двигался впереди отряда со знаменем и гранатой в руках.

Так сражались черноморцы.

Новороссийск — Феодосия — Туапсе.

ПАРОЛЬ «ЛАСТОЧКА»

Имя этого высокого, подтянутого человека с преждевременно поредевшими и поседевшими волосами, с багровыми шрамами на мужественном лице не прогремело в истории минувшей войны. Но и его подвиг, яркий, как вспышка молнии, влился в ратный военный труд миллионов и привел к нашей победе.

Советским воинам не занимать храбрости у других. И если бы не был одним из таких храбрецов бывший фронтовой летчик Аббас Рзаев, не быть бы сейчас этой встрече и этому разговору.

Мы сидим с Аббасом Рзаевым в его садике на берегу моря в бакинском пригороде Мардакяны. Здесь, у ворот Востока, Сергей Есенин некогда писал свои знаменитые «Персидские мотивы» (помните «Шаганэ ты моя, Шаганэ…»?) Над беседкой повисли тяжелые гроздья винограда, черно-янтарные плоды инжира, кругом алел гранатник, и кажется, все селение было объято пламенем.

Мы говорим о войне, и цвет граната напоминает кровь бойцов, отдавших жизнь за Родину. Южный ветер «моряна» гонит к берегу зеленые волны Каспия, и они, сердито ударяясь о могучие скалы, тоже напоминают залпы великой битвы с фашизмом.

Уже много лет прошло со дня окончания второй мировой войны и Аббасу Рзаеву сегодня за шестьдесят. Нелегкая судьба выпала тогда на долю двадцатилетних. На многих фронтах дрался с врагом молодой летчик-истребитель, сбивая со своими боевыми соратниками вражеские самолеты. Но и их сбивали — война не щадит никого.

Его последний и роковой воздушный бой произошел под небом Румынии почти за год до конца войны. Он был подбит в дерзкой схватке с тремя вражескими истребителями. Но он выжил. Выжил благодаря одной романтической встрече, благодаря добрым людям, с которыми свела его военная судьба. Старые фронтовики знают: чего только не случается на войне!

— Если вы помните «Повесть о настоящем человеке», — не спеша говорит Аббас Рзаев, закуривая, — то судьбу летчика Алексея Маресьева предопределила его случайная встреча в госпитале с несгибаемым большевиком комиссаром Воробьевым. Человека, который в моем отчаянном положении вдохнул в меня веру и заставил жить, звали… Нелли, грузинская девушка Нелли. Были и другие встречи. Впрочем, расскажу все по порядку…

Еще со школьной скамьи я думал о профессии востоковеда, с увлечением изучал жизнь народов Афганистана, Ирана, Турции, Кипра, арабских стран, следил за их борьбой. А когда закончил среднюю школу и подал заявление в Азербайджанский государственный университет, немецкие фашисты уже топтали Европу, нависли над границами СССР.

Выбор был один.

Весной 1941 года я поступил добровольцем в Московскую школу пилотов, а затем был направлен в истребительное училище. Первое боевое крещение получил над Мелитополем. Потом были бои за Южную Украину, Крым, Кавказ. Сражался на Первом, Третьем, Четвертом Украинских фронтах, знал радость побед и горечь неудач. Все было, всего не перескажешь… Война принесла много смертей, разрушила города и села, разметала семьи, внесла жестокие коррективы в планы и мечты людей.

22 августа 1944 года наша эскадрилья получила приказ сопровождать штурмовики, идущие на разгром танковых скоплений фашистов под румынским городом Яссы. Утром я написал заявление в партийное бюро. «Прошу принять меня в Коммунистическую партию, если считаете достойным…» Товарищи сказали, что достоин, так я стал коммунистом.

Вскоре мы поднялись в воздух. Над танковыми колоннами врага стояли столбы черною дыма — там уже поработали наши бомбардировщики. Жаркие схватки на земле и в небе Румынии не прекращались. Едва мне удалось поджечь в поединке один самолет, как на меня ринулись еще два истребителя. Атаковали сверху и снизу. Вдребезги разлетались стекла кабины, пули изрешетили руку, дико заныло все тело.

Я пытался маневрировать, уйти в облака, радируя: «Помогите, ранен!» На помощь пришли мой друг летчик Юрий Аллахвердиев и наш командир эскадрильи Роман Волков. Еще один вражеский самолет был сбит, второй ретировался. Я уже шел на посадку, как вдруг слышу свои позывные:

— «Ласточка!», «Ласточка!» Идешь в тыл противника! Немедленно разворачивай на сто восемьдесят! Повторяю: на сто восемьдесят!

Напрягая последние силы, я стал набирать высоту, резко меняя курс. Через некоторое время вновь слышу свой пароль, а в наушниках отчетливо раздается властный голос капитана Волкова:

— «Ласточка!» Не дури, идешь в сторону фашистов, тебя обманывают!

Мысли мои заработали лихорадочно. Я вспомнил случаи, когда фашисты узнавали позывные наших пилотов и дезориентировали их в воздухе. Раздался залп, пламенем заполыхал мой мотор. Последнее напряжение воли — и я, снижаясь, ухожу в полусознательном состоянии к линии фронта, где и посадил без шасси свой горящий самолет. При посадке сломал ноги, а в бою навсегда потерял левую руку. На помощь пришли жители прифронтового села Мария и Петру, румынские крестьяне. Эти добрые люди обмыли мои раны и доставили в полевой лазарет.

Село, близ которого меня подобрали, находилось километрах в двадцати от города Яссы. Но что мог я запомнить в моем бедственном положении. Помню только, что в центре села у церкви сходилось несколько улиц, обсаженных акацией и ореховыми деревьями. На холме стояли низкие корпуса винокурни, а далее тянулись одноэтажные кирпичные склады. Людей в селе было мало. Гражданское население ушло подальше от места жарких танковых боев. Фамилию моих спасителей Марии и Петру я нацарапал карандашом на планшете, но надпись потом стерлась. Знаю только, что у них был сын, который учился в фельдшерском училище в Яссах, а потом был мобилизован в румынскую армию. В тот момент о его судьбе они ничего не знали и поэтому, наверное, так сердечно отнеслись к моему горю. Если когда-нибудь судьба приведет меня в Яссы, я постараюсь восстановить в памяти события многолетней давности и разыскать эту семью.

Из лазарета меня вскоре эвакуировали в далекий тыл. Когда впервые после мучительных операций пришел в сознание в госпитале в Тбилиси, надо мною склонилось лицо хрупкой девушки-грузинки в белом халате. Оно показалось мне до боли знакомым. Я напряг память — и вспомнил! Это лицо я видел на фотографии в портсигаре летчика нашей эскадрильи Юрия Аллахвердиева, который спас меня в бою. С ним мы учились в Москве в школе пилотов, вместе сражались над Украиной и Крымом, в Кишиневе и Яссах… Медицинская сестра была невестой Юрия, они дружили еще в сельской школе, встречались в Тбилиси и были помолвлены.

— Нелли!

Девушка встрепенулась, посмотрела на меня широко открытыми темными глазами:

— Кто ты?

Я горько усмехнулся. Даже родная мать не могла бы тогда узнать меня, обезображенного ранами и огнем.

— Я — Аббас, товарищ Юрия. Он писал вам…

— Да, да…

Нелли заплакала. Лицо мое было ужасным. Она силилась узнать меня по групповым фотографиям, присланным Юрием, но тщетно.

С тех пор мы стали братом и сестрой. Нелли выхаживала меня как маленького. Я и впрямь был беспомощен: руки нет, ноги в гипсовых лубках. Бог знает, где и как доставала она в то суровое время молоко, фрукты, вино, поддерживала во мне силы. Я втайне думал, что она продает свои личные вещи. Время от времени ей помогали родители, они жили в деревне близ Гори. Нелли читала мне вслух книги о Спартаке, Оводе, Корчагине, Маресьеве, писала за меня письма родным в Баку. Через три месяца я уже передвигался по палате, выходил с ее помощью в сад…

Аббас вновь зажег сигарету, глубоко затянулся.

Вечерело. Над морем садился огненный шар. Южный ветер неожиданно сменился норд-остом. Стало прохладно. Пошел дождь. Мы вошли в дом.

— Но война есть война, — продолжал он. — Ее гримасы безжалостны. За два дня до победы Юрий Аллахвердиев трагически погиб в небе над поверженным Берлином. Трудно описать наше горе. Я понял, что отныне мы обменялись с Нелли ролями, если эта фраза вообще подходит к такому случаю. Я делал все, чтобы помочь ей излечить душевные раны, восстановить надломленные горем силы и, подавив боль, продолжать работу в госпитале. Вести с фронтов были радостными, наши войска подходили к Эльбе. Воздух победы витал всюду, помогая заглушить боль утраты.

Вскоре Нелли первая узнала и сообщила всему госпиталю о том, что я награжден за мой последний воздушный бой над Румынией орденом Красной Звезды. Наша палата ликовала…

Мой собеседник мягко улыбнулся своими добрыми карими глазами.

— За радостную весть и теплоту души я тогда же назвал сестричку «Ласточкой», передал ей свой последний фронтовой пароль. С тех пор в нашей палате со всех сторон только и слышно было:

— Ласточка!

— Ласточка!

Наша черноглазая «Ласточка» успевала всюду, для всех находила слова привета и утешения. И не мудрено, что многие из нас выходили из стен госпиталя солдатами, готовыми к новым боям и новым испытаниям.

Неожиданно мне стало хуже — сказались тяжелые контузии. Меня отправили в Баку для продолжения лечения. Тем временем война окончилась, госпитали постепенно свертывались, солдаты возвращались домой. Так я навсегда потерял из виду нашу родную Ласточку.

Ушли безвозвратно годы, но я никогда не забуду тех, кто вырвал меня из смерти: летчиков Романа и Юрия, румынских крестьян Марию и Петру, грузинку Нелли. Вскоре после победы я женился. У нас в семье семеро детей, одни взрослые, другие учатся. В память о моей спасительнице они высадили в нашем садике виноградную лозу, дав ей ласковое имя «Ласточка»…

Я посмотрел на золотистые гроздья винограда, украшавшие стол, на кувшин с янтарным вином и вопросительно посмотрел на Аббаса.

— Да, да, это от «Ласточки», — сказал он, мягко улыбаясь.

Ночной телефонный звонок из Баку. Снимаю трубку. Слышу знакомый взволнованный голос Аббаса.

— Утром срочно вылетаю в Москву. Встреча в двенадцать дня в сквере у Большого театра. Обязательно приходите!

…Более трех десятилетий прошло с того рокового дня, как в дерзкой схватке с фашистскими стервятниками был подожжен и подбит самолет Рзаева. Горящим факелом пронесся он в небе и на глазах товарищей рухнул где-то за линией фронта.

И все эти годы однополчане 611-го Перемышльского Краснознаменного ордена Суворова истребительного авиаполка 17-й воздушной армии считали Рзаева павшим смертью храбрых. Собираясь ежегодно в День Победы, они добрым словом вспоминали своего азербайджанского друга, коммуниста, человека личной отваги и щедрого сердца.

И вот встреча — объятия, возгласы радости и изумления. Аббас Рзаев жив, «воскрес» из павших. На встречу к Большому театру пришли его самые близкие фронтовые товарищи, те, кто были свидетелями его «смерти» и сейчас первыми узнали, что он жив. Среди них Герой Советского Союза генерал-майор авиации Михаил Батаров, бывший командир полка, полковник Николай Исаенко, летчик подполковник Роман Волков и их однополчане. Тогда в годы войны, все они были юными офицерами, но за их плечами уже был немалый фронтовой опыт, завоеванный в жарких воздушных сражениях за нашу Родину.

О необычной судьбе Аббаса Рзаева я рассказал в «Известиях» и в газете «Красная звезда». Там же была опубликована его фотография. Так однополчане спустя много лет разыскали своего товарища и пригласили в Москву.

С того дня ежегодно в День Победы мы встречаемся в сквере на площади Свердлова, где бойцы вспоминают минувшие дни…

Тбилиси — Баку.

ПО СЛЕДАМ ГЕРОЕВ

Даль времен все больше отодвигает нас от событий первого периода войны. От тех суровых и эпических дней, когда огромная страна, отражая вероломный удар, встала на смертный бой с гитлеровскими захватчиками, обезумевшими от своих блицкригов в Европе и одержимых гегемонистской манией поставить на колени весь мир.

Но годы не властны над памятью людей. Встречи с ветеранами, книги, кинофильмы и песни о войне, архивные документы возвращают в прошлое, воскрешают позабытые эпизоды и образы. Далекое становится близким, будто не стоят за ним четыре десятилетия, заполненные послевоенными заботами и свершениями.

…Из Тбилиси я поехал на побережье, чтобы встретиться с Чантурия — он жил в Гудауте. Впервые я познакомился с ним на Северо-Кавказском фронте. Учитель-математик, директор средней школы, актер-любитель, он с первых дней войны стал старшим сержантом стрелкового полка. Воевал на Украине, на Дону, Кубани. На фронте сколотил из земляков агитбригаду. В редкие часы между боями выступали на привалах под открытым небом. Воинственные песни горцев и лихие кавказские пляски под аккомпанемент русского баяна поднимали самых уставших, придавали им силу и ярость в боях. Однополчане относились к Чантурия уважительно, называя его «товарищ актер». Это была солдатская дань таланту, искусству.

Однажды, незадолго до изгнания оккупантов с родной земли, в жарких боях у Туапсинского перевала Чантурия был ранен и засыпан взрывной волной в окопе. Войска ушли дальше. И лишь спустя несколько дней, находясь в тыловом госпитале, он узнал, что пролежал под землей трое суток. Об этом свидетельствовала записка, приколотая к его гимнастерке.

«Товарищ Чантурия! Откопал Вас 2 февраля 1943 года. Ну и живуч старший сержант-актер! Желаю скорого выздоровления. Тороплюсь на врага! Старшина Николай Машков».

Потом Чантурия долго искал своего спасителя — русского воина. А когда, наконец, нашел и они сговорились о встрече, старшина Машков пал в этот день от вражеской пули под Орджоникидзе.

Лишь в конце пятидесятых годов я встретился с Ипполитом Чантурия на его родине в Гудауте. Говорили о друзьях-товарищах, вспоминали войну. Чантурия рассказал, что по возвращении с фронта райком партии поручил ему поднимать культурно-просветительную работу в деревне. Но с кем «поднимать», если в селах осталось менее половины мужского населения.

Ипполит пошел к немногим уцелевшим демобилизованным воинам, к своим бывшим ученикам и коллегам по школе. Они, тогда еще молодые, стали первыми послевоенными массовиками, режиссерами, дирижерами, хористами. Центром стал районный Дом культуры — название слишком громкое для одноэтажного ветхого особняка с ржавой крышей, покрытой зеленоватым мхом — следами зимних неистовых штормов и седых туманов.

И вот вновь приехав в Гудауту, я по старой кипарисовой аллее узнал сквер на берегу моря, где некогда стоял покосившийся и обросший мхом особняк. Его снесли. Рядом выстроено высокое кирпичное здание нового Дома культуры, с ярусами, просторным фойе, библиотекой, десятками комнат для занятий кружков. А напротив высится еще одно здание из стекла и бетона на 1200 зрителей — новый театр, где выступают не только самодеятельные артисты, но и большие профессиональные театральные коллективы. Неузнаваемо вырос за послевоенные годы культурный уровень всего народа, а его материальное благосостояние и рост государственных ассигнований позволяют сооружать современные храмы искусства в самых отдаленных уголках страны, приобщая массы к лучшим достижениям отечественной и мировой культуры.

Не застал я в новом Доме культуры Ипполита Арчиловича Чантурия. Встретился с ним дома. «Постарел, поотстал, не справляюсь в новых условиях, — сказал он без обиды. — Перевели на другую работу». Да и боль в старых ранах заставляет его все чаще обращаться к медицине, лечиться в санаториях и больницах.

Немного грустновато стало оттого, что уходят ветераны, не выдерживают ритм времени. Требования к работникам культуры уже не те, что прежде. На село пришли сотни специалистов с высшим и средним специальным образованием. Глядишь, простая доярка или чаесборщица, а у нее за спиной десять классов, учится в заочном вузе. В каждом колхозном доме телевизор, личная библиотека, музыкальные инструменты. И духовные запросы у крестьянина не те, что были, и интеллект не тот.

Вспомнил я и другого ветерана, тоже Ипполита. Общительного, веселого, талантливого организатора первого народного хора в селе Беслахуба Очамчирского района — Нинуа. Хоровой коллектив Ипполита Нинуа был известен до войны не только в своей округе. Его восторженно принимали в Сухуми, Сочи, Тбилиси. Где он сейчас? Эти воспоминания привели меня в Беслахуба, большое село, раскинувшееся у подножия синих гор, вершины которых сверкают серебром вечного снега. Под этими горами вырос и Мелитон Кантария, воин, один из героев, водрузивших Знамя Победы над поверженным рейхстагом.

Еще в райцентре первый секретарь райкома партии Борис Викторович Адлейба[11] посоветовал:

— Если хотите увидеть настоящих энтузиастов культуры на селе и патриотов-следопытов, идущих по следам боевой и трудовой славы отцов и дедов, поезжайте в колхоз, носящий имя революционера Филиппа Махарадзе.

Богат и знатен беслахубский колхоз имени Махарадзе. Чай, табак, коконы, плоды, виноград, овощи, шерсть, животноводство, но основное его богатство — изумрудные чайные плантации. За выдающиеся достижения в развитии сельского хозяйства колхоз имени Махарадзе награжден Памятным знаменем ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР и ВЦСПС. Памятное знамя, как указано на мемориальной доске, оставлено на вечное хранение как символ трудовой доблести коллектива.

Вечером я пошел в клуб на концерт самодеятельности. Звуки темпераментного грузинского «Картули» чередовались с задорным абхазским шуточным танцем «Гайдана», русские песни и пляски — с украинскими, белорусскими, осетинскими. Эстрадный коллектив с современным репертуаром и новейшими ударными инструментами сменили мастера игры на древних абхазских струнных айюмаа, ахмаа, апхиарца, которыми пользовались на народных торжествах и свадьбах их деды и прадеды. По тому, как принимали выступления зрители, я понял, что сочетание нового и модного со старинным и кое-где позабытым радует и молодых и тех, кто прожил долгие годы.

Я старался смотреть и слушать без скидки на искусство самодеятельное, народное. Меня радовали профессионализм исполнения, четкость режиссуры, отсутствие какого бы то ни было провинциализма в костюмах и реквизите, умение исполнителей держаться на сцене свободно, с артистическим достоинством.

И вдруг голос со сцены.

— Выступает хор ветеранов войны имени Ипполита Нинуа.

«А где же сам он, один из пионеров художественной самодеятельности в Закавказье, труженик, воин и музыкант?» — подумал я. И как бы в ответ на свои мысли слышу объяснение соседа по партеру.

— Ипполит погиб в боях с фашистскими горными стрелками — «эдельвейсами». В память о нем бывшие фронтовики создали хор имени героя. Среди солистов хора его родной сын Бичико Нинуа.

Да, сыновья идут дальше, принимают эстафету отцов и дедов, достойно сменяют ветеранов культурного фронта. В этом я еще раз убедился, когда познакомился поближе с деятельностью сельского клуба, с его большим комсомольским активом.

Клуб в Беслахуба — не дворец. Но это добротное каменное здание, сооруженное на неделимые средства колхоза имени Махарадзе, настоящий центр политико-воспитательной и эстетической работы на селе. Есть у него и филиал — бригадный клуб на 250 мест для колхозников, работающих вдали от центральной усадьбы.

— Если возникнет нужда, построим и третий клуб, — говорит председатель колхоза Борис Кириллович Берулава. — Как закончим механизированные фермы, колхозную АТС и новую школу, так подумаем еще об одном очаге культуры. Проектировщики и строители свои, за материалами и деньгами тоже дело не станет. Чем лучше колхозник отдохнет, ближе приобщится к литературе, музыке, театру, тем производительнее и осмысленнее его труд.

Это говорит председатель колхоза новой формации, человек с высшими агрономическими знаниями, всесторонне образованный, театрал и любитель народной музыки. Таких в селе сейчас немало.

Беслахуба — село давних революционных и боевых традиций. Организованный активом клуба романтический поиск безвестных могил воинов, оборонявших кавказские перевалы, героев-земляков, сражавшихся под Москвой, Сталинградом, Новороссийском, Кенигсбергом, Берлином, а также сбор материалов о павших в борьбе с царизмом, контрреволюцией и кулацкими бандами дали мощный толчок в патриотическом воспитании молодежи, в подготовке призывников, обострении чувства любви к Родине.

Сенсацией для всего района послужила находка документов и фотографий о судьбе революционера-подпольщика из Беслахуба, секретаря первого в Абхазии обкома комсомола Амброза Кобахия, подло убитого из-за угла кулацким наймитом в ноябре 1922 года. Амброз был подлинным вожаком горской молодежи, участвовал в подавлении банд, создании первых коммун и комсомольских ячеек, был другом народного героя Абхазии Нестора Лакоба.

…Стоял жаркий август 1942 года. На многих перевалах Главного Кавказского хребта развернулись ожесточенные сражения. Действовавшим на этом фронте немецко-фашистским войскам, усиленным отозванной из Италии горнолыжной дивизией «Эдельвейс», авиацией и дальнобойной артиллерией, удалось проникнуть в горные проходы и обосноваться в теснинах и в глухих лесах.

Советские воины, отстаивая каждую пядь земли, самоотверженно дрались на ледниках и пиках гор, переходили стремительные реки, взрывали тропы, по которым мог пройти враг. Мрачные горы и ущелья были усеяны трупами отборных вояк, которые прошли по Греции, Албании и Франции.

В боях за Эльбрус, абхазские и сванские перевалы полегло немало и советских воинов. Комсомольцы Беслахуба и школьники-следопыты, преодолевая снежные лавины, ледяные завалы, пургу и метели, разыскали останки многих советских воинов. Их затем доставили из труднодоступных мест на вертолетах и торжественно захоронили в братской могиле.

Привели к успеху и настойчивые поиски считавшихся пропавшими без вести бывших колхозников этого села старших лейтенантов Георгия Берулава и Терентия Богучава. Как выяснилось, первый из них сражен в боях за Прагу и погребен в чешском селе Болотице.

О героической смерти другого стало известно от его жены, разысканной «группой поиска» в Арзамасе с помощью грузинского телевидения.

Находки бережно хранятся, систематизируются, выставлены на обозрение в специальном стенде «Ради жизни на земле».

Вот последнее письмо Георгия Берулава сестре Зое с фронта:

«Дорогая сестричка! Я тебя вспоминаю всегда, даже в тяжелые минуты. Я много писать не буду, потому что через пятнадцать минут иду в бой. Привет всем дорогим товарищам и подругам по учебе, а также всем, знающим меня. Дорогая Зоечка! Сообщаю, что получил четвертый орден. Других новостей особых нет. Сама знаешь, что наши войска находятся недалеко от Берлина. Мы же движемся на юг. По-моему, скоро встретимся, если жив буду… Твой брат Георгий».

Гудаута — Очамчира.

ФОТОГРАФИИ

Руководитель Комаричского подполья на Брянщине, главный врач больницы Незымаев Павел Гаврилович. 1941 г. («У самого логова»).

Комиссар Комаричского подполья Енюков Александр Ильич. 1938 г.

Руководитель военной секции подполья Фандющенков Павел Васильевич. 1941 г.

Участник подполья, работник советской милиции Стефановский Иван Иванович. 1941 г.

Член военной секции подполья Никишин Константин Петрович. 1939 г.

Участники подполья Арсенов Степан Трофимович и Драгунов Степан Михайлович. 1941 г.

Члены военной секции подполья Семенцов Михаил Матвеевич. 1937 г. и Егоров Семен Егорович. 1940 г.

Савин Василий Карпович, содержатель явочной квартиры Комаричского подполья в селе Бочарово, партизанский разведчик. 1981 г.

Связная Комаричского подполья, студентка Валентина Сергеевна Маржукова-Севастьянова. 1941 г.

Связная подполья, медсестра Комаричской больницы Анна Алексеевна Борисова. 1941 г.

Незымаева Анна Ивановна, мать Павла Незымаева. 1970 г.

Незымаев Гавриил Иванович, отец Павла Незымаева. 1970 г.

Матвеев Александр Павлович, в годы войны первый секретарь Орловского, а затем Брянского обкомов партии, член Военных советов Брянского и Центрального фронтов. 1945 г.

Васильев Семен Дмитриевич, бывший секретарь Комаричского подпольного райкома ВКП(б). 1945 г.

Засухин Василий Алексеевич, начальник особого отдела партизанской бригады. 1944 г.

Братская могила героев в райцентре Комаричи.

Андриевский Роман Антонович. 1940 г. («У самого логова»).

Тикунов Петр Васильевич. 1957 г.

Старостин Виктор Иванович. 1945 г.

Масагутов Файзи Мухаметович. 1980 г.

Семерка неустрашимых партизанских разведчиц. 1942 г. («Навстречу неизвестности»).

Встреча неустрашимых разведчиц в Москве. 1975 г.

Командир танковой колонны «Дзержинец» Герой Советского Союза Андрей Серебряков. 1941 г. («Крах «Тайфуна»).

Один из видных организаторов партизанского движения и партийного подполья в Подмосковье Пушкарев Игорь Васильевич. 1980 г. («Крах «Тайфуна»).

Никулочкин Яков Николаевич, бывший начальник спецшколы Центрального штаба партизанского движения. 1945 г. («Навстречу неизвестности»).

Встреча на Аллее партизан Подмосковья 9 мая 1980 г. («Крах Тайфуна»).

Комсомольский билет кремлевского курсанта Артура Спрогиса. 1919 г.

Артур Карлович Спрогис, начальник спецгруппы пограничного отряда. Западная граница. 1927 г. («В схватках с абвером»).

Артур Карлович Спрогис в интернациональной бригаде. Мадрид. 1936 г.

Подполковник А. К. Спрогис. Западный фронт. 1942 г.

Удостоверение особоуполномоченного представителя Военного совета Западного фронта А. К. Спрогиса. 1941 г.

Письмо Зои Космодемьянской из-за линии фронта. 1941 г.

Полковник А. К. Спрогис. Юбилейный снимок в связи с 60-летием вступления в КПСС. 1980 г.

Торицин Анатолий Васильевич, помполит Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования по работе среди молодежи в тылу врага. 1942 г. («Товарищ Т.»).

Автограф А. А. Фадеева на сигнальном экземпляре романа «Молодая гвардия». 1947 г. («Товарищ Т.»).

Жорж Смилевский, командир диверсионно-подрывного партизанского отряда «Журналист», радистка отряда Валя Максимова (слева), разведчица-минер Клавдия Крикуненко-Овчаренко. 1944 г. («Отряд особого назначения»).

Группа моряков тральщика «Мститель». Туапсе. 1941 г. («Последний десант»).

Участник битвы за Москву, бывший севастопольский моряк Бгажба Михаил Тимурович, ученый-растениевод, публицист и переводчик. 1979 г. («Последний десант»).

Семья старшего лесного ревизора Батумской области Сухумского и Озургетского лесничеств А. А. Вермишева. Третий слева Александр. Батуми. 1910 г. («Партбилет № 2037»).

А. Вермишев, гимназист 1-й Тифлисской гимназии. 1897 г.

Сын легендарного комиссара, участник Великой Отечественной войны А. Вермишев. 1962 г.

Вермишев Александр Александрович, комиссар особого пехотного батальона XIII Красной Армии, поэт, публицист, первый советский драматург. Фронт-Дон. 1919 г.

Слева направо: заведующий военным отделом ЦК ВЛКСМ в годы войны Дмитрий Постников, помощник начальника Главного Политического Управления Наркомата Военно-Морского Флота по комсомолу Михаил Головлев и помощник начальника по комсомолу Главного Политического Управления Красной Армии Иван Видюков. 1942 г. («В схватках с абвером»).

Командир диверсионного партизанского отряда Юрий Дмитриевич Миловзоров. 1942 г. («Крах «Тайфуна»).

Известный украинский поэт Максим Рыльский, писатель-публицист Борис Галин и академик П. С. Погребняк на даче А. К. Симонова. 1960 г. («Дар большой души»).

Симонов Александр Корнильевич, профессор, художник. Гагра. 1959 г.

Валерий Щекин с матерью Елизаветой Ивановной. 1968 г. («Телеграмма»).

Бывший летчик-истребитель Аббас Рзаев. 1980 г. («Пароль «Ласточка»).

Харитон Гвинджия, пилот Сухумского авиаотряда. 1974 г. («Секунды на размышление»).

Пугач Исай Маркович. 1930 г. («Шахтерский генерал»).

Мухтар — боец Красного Гиляна. Иран, 1921 г. («Через девять границ»).

Мария Адлейба. Герой Социалистического Труда, участница обороны Кавказа, знаменитая чаесборщица Абхазской АССР. 1941 г. («Тревожная молодость»).

БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА

ПАРТБИЛЕТ № 2037

Осенним вечером 1903 года из ворот небольшого кирпичного дома в Петербурге вышел молодой человек. Неторопливо прошел он несколько темных переулков и остановился на ярко освещенной улице. На нем были надеты потертая кожаная куртка, рабочие брюки, заправленные в сапоги, и высокий картуз. На вид мастеровому можно было дать лет двадцать с небольшим. С минуту он постоял на перекрестке, затем поспешно вошел в подъезд богатого барского дома.

Через четверть часа к дому подкатил экипаж. Элегантно одетый молодой господин кавказского типа, в шляпе и с тростью вышел из подъезда.

— На Невский! — приказал он кучеру. Кони зацокали по мокрому булыжнику. У модного кафе возница попридержал лошадей, и пассажир, легко спрыгнув с подножки, вошел в распахнутую дверь. Швейцар низко склонил голову.

В зале было накурено, шумно и весело. За сдвинутыми столиками тесно сидели студенты и курсистки, разная литературная и актерская братия. Едва новый гость переступил порог, как со всех сторон послышались возгласы:

— Браво, Вермишев пришел! Саша, к нам!

Несколько кавалеров и барышень, повскакав с мест, схватили его за руки и потащили к своему столу. Лицо Вермишева расплылось в улыбке, он тщетно пытался сопротивляться, но, поняв, что это безнадежно, опустился на стул.

— Итак, господа, новый кавказский анекдот… К тифлисскому генерал-губернатору пришел кинто…

За столом ежеминутно раздавались взрывы хохота. Потом он взял гитару и стал петь куплеты. Компания обрастала, как снежный ком.

Никому и в голову не приходило, что этот весельчак и балагур, любимец товарищей и профессуры, час назад проводил занятия марксистского кружка у рабочих Путиловского завода, что этот блестящий студент Санкт-Петербургского университета тайно состоит в организации РСДРП и в боевой дружине.

…Впервые я услышал имя Вермишева несколько лет назад. «Комсомольская правда» переслала мне письмо его сына Александра из Башкирской АССР. Автор письма спрашивал, не возьмусь ли я за написание киносценария о его отце — старом партийном подпольщике, участнике трех революций и гражданской войны. К письму были приложены пьеса А. Вермишева «Красная правда», несколько памфлетов, рисунков, а также стихотворение «В кузнице» за странной подписью Sa-Ve.

Что это? Литературный псевдоним, партийная кличка? И вдруг мне вспомнилось, что подобную подпись я уже где-то встречал. Однажды, просматривая в библиотеках Закавказья архивы дореволюционных газет с откликами на смерть Льва Николаевича Толстого, я наткнулся в газете «Баку» на стихотворение «Толстой не умрет» за той же подписью.

…Кто сказал вам, что умер Толстой?

Разве он не со мной?

Разве он не во мне песню жизни поет?

Нет, Толстой не умрет!..

Под стихотворением стояла дата: 14 ноября 1910 года.

И вот я снова в Баку. С интересом листаю старые архивы газет «Баку», «Кавказский телеграф», «Кавказская копейка». И почти в каждом номере нахожу злободневные обзоры, фельетоны, стихотворения, подписанные Sa-Ve.

Достаю с книжной полки «Словарь псевдонимов» Масанова. В нем на странице 334-й написано: «Sa-Ve — Вермишев Александр Александрович». Изучаю биографический материал, роюсь в музейных фондах Баку, Ленинграда, Саратова, Москвы. Смотрю жандармские архивы и узнаю: Sa-Ve — партийная кличка коммуниста-подпольщика; А. Савицкий — второй псевдоним Вермишева, под которым он скрывался от любопытных читателей из… охранки.

Многообразен круг вопросов, о которых писал автор. Он обращает внимание общественности на бедственное положение рабочих-нефтяников Баилова, защищает от реакционных нападок произведения Л. Н. Толстого и А. М. Горького, обличает капиталистические монополии и политику иностранных концессий в России, пишет гневные статьи о жизни политических каторжников, о положении угнетенных царизмом народов Украины, Белоруссии, Финляндии.

В статье «Современная статистика 1910 г.» автор, перечисляя безобидные сведения о вновь открытых предприятиях, об импорте и экспорте, количестве крестьянских хозяйств и поголовья скота, вдруг как бы невзначай выстреливает фразу:

«За год в России вынесено 447 смертных приговоров, закрыто свыше 200 организаций и учреждений профессиональных и просветительных союзов, наложено 232 штрафа на издания, а многие из них «задавлены вовсе…»

Там же, в Баку, Александром Вермишевым в разное время были написаны пятиактная пьеса «Гонцы» (она шла на подмостках ряда провинциальных театров), социальная драма «Чад жизни», несколько комедий и водевилей, едко изобличавших нравы тогдашнего общества.

Необыкновенна биография этого человека. Перед ним, сыном состоятельных родителей, открывалась заманчивая юридическая карьера. Он променял ее на бурные волны трех революций, на полную невзгод и опасностей жизнь профессионального революционера. Время и события стерли его имя в памяти людей. Даже в те далекие годы мало кто знал, что человек с загадочным псевдонимом Sa-Ve, литератор А. Савицкий и легендарный комиссар Красной Армии, первый советский драматург А. Вермишев — одно и то же лицо.

Он родился в 1879 году в Санкт-Петербурге. Юность его прошла в Закавказье, на берегах Ингури и Куры, где отец — коллежский советник — служил ревизором Батумского, Сванского и Озургетского лесничеств. Семья Вермишевых была близка Маяковским, они дружили, вместе путешествовали, встречали праздники. На фотоснимках, которые я храню, запечатлены обе семьи. Саша учился сперва в Тифлисе, потом в Баку. По окончании бакинской гимназии поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Со второго курса перешел на юридический факультет. Отличался прилежанием и эрудицией, ставился в пример другим студентам.

И вдруг разразился скандал. Любимец профессуры оказался среди тех, кто возглавлял студенческие волнения. Тогда еще никто не знал, что с первых курсов он увлекался марксистской литературой и состоял в РСДРП. Дисциплинарный профессорский суд изгоняет его из университета. Юридическое образование ему удалось завершить лишь несколько лет спустя, уже в зрелом возрасте, в Юрьевском университете, куда он поступил при содействии влиятельных родственников, доставших для него подложные документы о благонадежности.

Целый год охранка разыскивала одного из возмутителей спокойствия на Петроградской стороне, таинственного партийного агитатора со странной кличкой Sa-Ve. Одни агенты утверждали, что под этим именем скрывается рабочий с Путиловского, другие доносили, что Sa-Ve — телеграфист с Николаевской дороги, третьи — что он беглый политический каторжник.

Способный и озорной конспиратор умело обводил вокруг пальца опытных столичных детективов. Однажды, когда полиция задержала его, он ловко сунул пачку с прокламациями в карман городового. Тот обнаружил «находку» лишь после того, как молодой человек после обыска был отпущен жандармским офицером. В другом случае он наклеил филеру на пиджак записку со словами:

«Человек, которого вы ищете, служит в жандармском управлении».

И все же его выследили. Выследили спустя год, как участника студенческих волнений, не ведая, что студент Вермишев и Sa-Ve — одно и то же лицо. Это обстоятельство позволило ему в 1904 году отделаться лишь высылкой под надзор полиции по месту жительства родителей — в Тифлис. Но в Грузии изгнанный студент пробыл недолго. Он тайно вернулся в столицу и жил на нелегальном положении. И пока отделение по охране общественной безопасности в Петербурге запрашивало о нем жандармское управление Тифлиса, а тифлисские охранники интересовались его местонахождением в Петербурге, группа Вермишева издавала и распространяла среди рабочих марксистскую литературу и прокламации: «К солдатам Петербургского гарнизона» и «Товарищи солдаты»…

В дни первой русской революции 1905 года Александра Вермишева видят на баррикадах Выборгской стороны. За участие в вооруженном восстании его заточают в «Кресты» — петербургскую политическую тюрьму. Там, в одиночной тюремной камере (№ 525), он пишет свою первую пьесу «За правдой», посвященную кровавым событиям 9 января.

По выходе из тюрьмы автор на собственные средства издает пьесу отдельной брошюрой и рассылает во многие книжные магазины и частным лицам в разных городах России. Но в продаже брошюра была недолго.

Я смотрю «Справочную книгу о печати в России» за 1911 год. В разделе «Запрещенные издания» среди произведений Маркса, Энгельса, Лафарга, Кропоткина, Ленина, Плеханова, Луначарского, Льва Толстого, Степняка-Кравчинского значится: «Вермишев Александр: «За правдой». Драматический этюд в шести картинах. Книгоиздательство «Новый мир», СПБ, 1908 г.».

О том, что представлял собой этот «драматический этюд», свидетельствует рецензия в газете «Столичная почта» от 15 февраля 1908 года.

«Настоящим героем пьесы, — указывал рецензент, — является рабочий класс. В ней со знанием дела живо встают перед глазами многие перипетии великой исторической драмы 9 января 1905 года».

Далее рецензент пишет, что автор дал в своих «драматических этюдах» ряд подлинных сцен, разыгравшихся в одном из рабочих районов Петербурга, что его «этюды» составлены по типу «Ткачей» драматурга Гауптмана, пьесы без заглавных героев, что у Вермишева даже поп Гапон фигурирует за кулисами.

Вслед за этим кадетская газета «Речь» со злорадством сообщает в хронике, что студент А. Вермишев снова приговорен судебной палатой к заключению в крепости за то, что

«вложил в уста некоторых действующих лиц написанного и изданного им драматического этюда «За правдой» суждения, призывающие к учинению бунтовщических деяний и к ниспровержению существующего государственного строя»…

О своем заточении в «Крестах» Вермишев впоследствии вспоминал в стихотворении «В сочельник».

Город далекий огнями сверкает,

Золотом звездное небо играет.

Где-то внизу, за стеной,

Ходит с ружьем часовой…

Судьба не баловала молодого революционера. В дальнейшем он еще трижды отсиживал сроки в тюрьмах — в «Крестах», Шлиссельбургской крепости, московской пересыльной тюрьме. Ни строгий режим, ни карцеры и одиночки не сломили его волю. В тюрьмах он ухитрялся продолжать образование, пересылать на волю письма, полные гнева против разгула реакции и удивительно оптимистические в отношении собственной судьбы. Некоторые из них стоит привести. Они помогают постичь характер и душевное состояние заключенного революционера.

«Дорогой мой батько! Досадно за мое письмо, что вызвало у тебя «щекотанье в горле» и… слезы. Правда, слезы, как и кровь, роднят людей, но… одним словом, оскандалился я своим нытьем. Забудем, не было того письма… Держу себя здесь непреклонно и непокаянно, таким, как выставил меня, на суде г-н прокурор. Если взглянуть на беды времени, то железные засовы моей камеры — смешны, а личное горе — ничтожная песчинка в море. Нет в моем сердце ни сомнений, ни сожалений. Дорога выбрана, возврата нет.

Здесь, в «Крестах», в одиночке, есть время для размышлений. Я думаю о том, что происходит там, за крепостными стенами. Дорогие с детства книга заменены сыщиком Пинкертоном, он раскупается нарасхват, его читают все — от профессора до проститутки. Общество отвлекают порнографией журналов, книгами, воспевающими однополую любовь, иллюзионами об удачливых модистках в горничных, которых хватают в жены миллионеры в принцы. Противно, тошно…

«Не было 1905 года, не было «красного воскресенья»! — орут присяжные писаки. — Россия благоденствует, порядок восстановлен». Да, хорош мир калек, оставшихся от Цусимы; хорошо вдовам и сиротам, чьи близкие застыли на снегу 9 января: «благоденствуют» те, чьи колодки гремят по сибирским трактам…

Не будь у меня в руках критического скальпеля, я, пожалуй, давно задохнулся бы от бессилия и мук: порой кажется, что сердце упало на наковальню в его бьют пудовыми молотами. Но я держусь, терплю, жду. В общем, я положительно отдыхаю в тюрьме, она действует на меня, подобно брому. А за слезы спасибо, родные… Ничего определенного в моей судьбе пока нет. Из Думы ответ не получен. Полнейший штиль… Уж лучше сидеть здесь, чем видеть, как у граждан на воле вытянуты лица, а головы втянуты в плечи.

27 мая 1907 г. «Кресты»

«Дорогая Леля![12] На девятом месяце своего заключения в чреве «Крестов» я разрешился страшнейшим приступам старой малярии. Меня трясло, как овечий хвост, как сатану, увидевшего распятие, как висельника перед перекладиной. Словом, трепало, било, ломало. Уже неделя как встал, но чихаю и в носу моем еще продолжают играть в прятки господа Пуришкевич и Бобринский. На то они и депутаты-клоуны, чтобы чихать на них. И пусть мой бедный нос раздует как солдатский сапог, если я угнетен судьбой, болезнью и одиночеством. Мой брат Лева спрашивает: «Как ты поживаешь в своей тюрьме?» Не правда ли, Леля, чудесная фраза в устах 11-летнего человека? Во всяком случае современная. Отвечаю. Очень хорошо, дорогой Левик! Я еще горячее люблю то, что любил, и ненавижу лютее то, что ненавидел…

P. S. Когда я пишу братишкам и сестренкам свои веселые письма, я вроде бы живу вместе с ними дома. Ошибочно было бы думать, что истинное мое настроение так бесшабашно весело. Ей-богу, здесь не так уютно жить…

6 декабря 1909 г. «Кресты»

«Дорогой мой батько! Время идет. Я сижу. Твои мечты об амнистии вызвали у меня горькую усмешку. Не о себе думаю, нет! О тех сотнях тысяч россиян, их матерях, отцах, женах, которые ждут ее месяцы и годы. Что мне амнистия, если бы даже она и свалилась на меня с неба?! Такая амнистия для узников с малыми сроками повредит лишь тем, кто сидит годы. Такая амнистия выгодна лишь реакции.

Конечно, выйти на два-три месяца раньше срока — заманчиво, но желчь с языка стаканом воды не смоешь. Тюрьмы у нас всегда будут полны. И раз это является аксиомой, не буду повторять истин. Я знаю, милый, ты хотел порадовать меня, но бог даст, твой арестант без милостей и подачек отсидит свой срок. Отчаиваться и заниматься сантиментами не буду. Работа отнимает все силы, и положительно нет времени грустить. Много двинул вперед по немецкому языку и юридическим наукам. В этом смысле одиночка — даже помогает. Конечно, не наверстать упущенного за девять месяцев, но, выйдя в январе, поеду в Юрьевский университет продолжать экзамены. Если зачтут сданные ранее, то к маю получу аттестат. Кем быть — помощником присяжного поверенного или поступить чиновником на службу? Наверное, изберу первое.

Любящий тебя сын-арестант.

23 августа 1909 г.»

«Дорогой мой батько! Еще одна страница книги судеб для меня перевернута, еще одна глава закончена, много ли ах осталось?

Я думаю о том, что стало бы с мечтами, планами людей, как неинтересно было бы жить, если бы не сверкала впереди звездочка, увяли цветы фантазии и отступили все желания, исчезли страсти и порывы? Мертво и скучно было бы на земле и 99 процентов людей запустили бы пулю в лоб… В день моего ареста хоронили студента Гукасова, моего товарища по гимназии (старшего сына Павла Осиповича Гукасова, нефтепромышленника). Миллионер, вся жизнь, кажется, была в его руках, а он — за револьвер. Мысли о нем витали в моей голове, и многие вопросы давили неразрешимостью.

Вспомнил «Жерминаль» Эмиля Золя. Фабрикант стоит у окна, смотрит на бунтующих рабочих, а сам думает о жене, изменившей ему с управляющим, и рассуждает: «Безумные, вы хотите хлеба?! Я же имею все, но счастлив ли я?!» Да, отец, не хлебом единым жив человек. Равновесие души часто зависит от хлеба, но истинное наслаждение человек получает, когда связан с жизнью, когда отдает себя всецело многосложной работе человечества и оставляет потомству самое лучшее, что есть в нем самом.

Я благодарю тебя за то, что ты передал мне жажду жизни, жажду любить, чувствовать, думать, мыслить и никогда не сидеть сложа руки… А за решеткой уже начались белые ночи, как я их люблю! Жизнь идет, чередуясь радостью и горем. Заключение мое не вечное, с книгами и мыслями можно просидеть долго, лишь бы держать себя в руках. Все вынесу бодро и мужественно, как учил меня ты, единственный мой, родной отец. Я не сдам кораблей и маяков своих, куда бы меня ни законопатили. И одиночеством меня не запугаешь…

Горячо целую и крепко обнимаю всех вас, таких дорогих.

1909 г., май.

СПБ, политическая тюрьма, камера 300 (одиночная)».

Ровно через год в другом конце России — в Баку, Тифлисе, Батуме в различных изданиях появляются острые публицистические статьи, памфлеты и фельетоны, разоблачающие прогнивший царский режим, зовущие к борьбе. Наряду с партийной кличкой Sa-Ve некоторые из этих трудов подписываются и другими именами — А. Савицкий, «Н. Р.» («Народ рабочий»). Газеты «Баку» и «Кавказская копейка», в которых печатался Sa-Ve, неоднократно подвергались штрафам или вовсе запрещались властями.

Часто выручал Вермишева из беды издатель и редактор газеты «Баку» Христофор Аввакумович Вермишев, родной дядя, человек очень образованный, известный своими либеральными взглядами.

Имея репортерский билет, Александр мог довольно свободно посещать нефтепромыслы и заводы, бывать на театральных премьерах и на приемах у бакинской знати. Его, как и прежде Максима Горького, поражали бакинские контрасты, мир роскоши и нищеты. Своими впечатлениями он нередко делился с читателями, а позднее использовал их в театрализованном многоактном памфлете «Пир сатаны» и пьесе «Банкроты». В них с гневом обличается российская и западная буржуазия, создавшая мир господ и рабов, а также те русские интеллигенты, которые, устрашась событий 1905 года, перешли на сторону реакции.

В Баку питерский подпольщик связывается с известными ленинцами Шаумяном, Азизбековым, Джапаридзе, Спандаряном. По заданию бакинского партийного центра ведет политическую работу на промыслах бакинских предместий Биби-Эйбат, Балаханы и Сураханы. В то время в Баку существовал книжный магазин «Сотрудник», распространявший нелегально марксистскую литературу. Совместно с Марией Сундукян (сестра известного драматурга Габриэля Сундукяна) Вермишев организует перевод полученных из-за границы ленинских документов и большевистских листовок на азербайджанский и армянский языки.

Политическая активность «Сотрудника» не остается не замеченной для властей. С помощью провокатора Марию Сундукян изобличают в связях с партийным центром и отправляют на каторгу. Ведутся поиски и других активистов партии.

Скрываясь от полиции, Александр выдает себя то за секретаря родовитого финского барона, то за сиятельного грузинского князя, армянского книготорговца, коммивояжера варшавской торговой фирмы. Этому способствует отличное знание иностранных языков, а также грузинского, армянского, азербайджанского. Как и в Питере, он часто меняет места службы и адреса, гримируется, заметает следы.

В 1912 году Александр Вермишев навсегда исчезает из Закавказья — в жандармерии Тифлиса на него заведено новое (в который раз!) уголовное дело, ведется дознание о его «антигосударственных деяниях», выписан ордер на арест.

Тем временем в Петербурге на Большом проспекте в доме № 69/а появляется скромная табличка: «Частный присяжный поверенный А. А. Вермишев». У присяжного поверенного документы о благонадежности. Ему покровительствуют княгиня Долгорукая, жена дяди; князь Е. Н. Абамелик с семьей, с которыми он часто появляется в одной ложе Мариинского театра, и другие знатные особы, родственники его отца Александра Аввакумовича и отчима — тифлисского городского головы В. Н. Черкезова. Конечно, это не всегда оберегает его от надзора полиции, но он умудряется разными путями выступать на процессах в защиту уголовных и политических заключенных, ведет в Государственной думе юридическую консультацию по искам рабочих к предпринимателям.

О своей адвокатской практике он пишет сестре:

«Родная Женечка! Очень грущу, что не успел побыть с вами, дорогие. Не могу выехать из Питера, а то последние клиенты мои разбегутся и к зиме я сяду в лужу.

Здесь очень трудно жить, и, когда накоплю немного денег, займусь другими делами, а адвокатуру — по шапке… Правда, в адвокатуре переживаешь порой красивые минуты. Недавно я защищал одного юношу, его обвиняли в убийстве. Я был убежден, что это ошибка. Доказывал это. Присяжные потом говорили, что его оправдали лишь потому, что я очень горячо верил в его невиновность. Прокурор обжаловал решение суда в Сенате, но ничего не вышло. Эти переживания возвышенны, приятны, но после них чувствуешь себя изломанным, разбитым. Я очень сильно все переживаю, за это меня любят, но обходится это недешево. Уголовные дела мне нравятся больше, чем гражданские, хотя зарабатываешь на них мало, «Уголовные» клиенты, как правило, рабочие, бедняки, нужда порой гонит их на отчаянные поступки, и совестно брать с них деньги.

Моя мечта — Кавказ. Если бы там вели большие работы, скажем, прокладывали дорогу в Сванетию, я с головой ушел бы в это дело, строил бы там курорты наподобие швейцарских. Давать радость людям — вот мой идеал! А пока сам дышу прокисшим воздухом судебных камер и жду лучших времен.

Твой брат Саня».

В 1912—1913 годах видные революционеры В. Ольминский и А. Бадаев привлекают его к работе в большевистской «Правде». На ее страницах появляются статьи, стихи и басни, подписанные все теми же псевдонимами Sa-Ve, А. Савицкий и «Н. Р.».

…Партии нужны надежные конспиративные квартиры и явки. И вот под носом у охранки, в центре города, появляется «Общество квартиронанимателей» во главе с подставными лицами. Его фактические хозяева А. Вермишев и С. Лукашин[13] (впоследствии глава правительства Советской Армении) используют общество для издания и распространения нелегальной литературы.

Вскоре в другом конце города при армянской церкви создается новое общество. И тоже с невинным названием — «Кавказское землячество». Здесь Вермишев и Лукашин состоят вполне легально. Один из них — церковный староста, второй входит в церковный совет. Эти «божьи люди» оказывают помощь политическим узникам, организуют их побеги из тюрем, переправляют в Финляндию и Турцию, поддерживают связь с эмигрантскими партийными центрами в европейских странах. Позже они создают еще одно подставное общество — «Общество трезвости». Здесь типография и тайный склад оружия для революционеров.

Февраль 1917 года… По бурлящим улицам Петрограда мчится грузовик. На нем группа вооруженных дружинников. Впереди Sa-Ve. С винтовкой наперевес он ведет свой отряд к полицейскому управлению, надеясь уничтожить следственные материалы, заведенные на большевиков. Отряд Вермишева освобождает из тюрем политических заключенных, вступает в бой с эскадроном юнкеров императорского кавалерийского училища.

В грозные Октябрьские дни Вермишев в цепи солдат и рабочих штурмует Зимний дворец. По поручению Николая Подвойского и Владимира Невского его отряд уничтожает заслоны юнкеров со стороны Эрмитажа и одним из первых врывается в Зимний.

Покоя нет ни днем, ни ночью. Вермишев организует запись добровольцев в Красную гвардию, национализирует банки, ликвидирует бандитов и анархистов. Потом ведет в атаку красных курсантов под Петергофом и Стрельной, защищая Питер от Юденича и белофиннов, обороняет станцию Чертково на Дону от казаков-карателей, назначается первым советским комендантом станции Миллерово.

После окончательной победы революции партия посылает Александра Вермишева на ответственную работу в Комиссариат труда и продовольствия, назначает членом Центральной уголовной следственной комиссии. Затем он становится начальником транспортного отдела Петрокоммуны, секретарем Совета рабочих и солдатских депутатов Петроградского района.

В этом круговороте событий, урывая от сна часы, Вермишев пишет новую пьесу на самую злободневную в то время тему — о гражданской войне.

Драму «Красная правда» («Белые и красные») он решается послать на отзыв В. И. Ленину, сопроводив ее следующим письмом:

«Дорогой вождь и товарищ Владимир Ильич!

Очень прошу уделить время и просмотреть прилагаемый труд. В дни, когда наши коммунальные театры сидят без пьес по злободневным вопросам по той причине, что «присяжные» писатели земли русской, очевидно, все еще продолжают дуться на Октябрьскую революцию, будучи оскорблены в лучших своих чувствах «свободных» жрецов литературы, или же не решаются скомпрометировать свои высокие имена, выжидая окончательного итога всемирной борьбы классов, а может, просто вследствие понятного отсутствия вдохновения по причинам своей межклассовой недоразвитости, что мешает им быть охваченными восторгом перед величием картин происходящего и т. д., нам, рядовым партийно-советским работникам, неизвестным и малоопытным в литературе, очевидно, приходится и в этой области нашего строительства проявить свои силы и энергию.

Подумать, чем только не должен быть теперь коммунист, чтобы умело справиться с грудами задач, поставленными перед пролетариатом историей, в попытках утолить голод, существующий в достаточном количестве во многих областях бытия нашего!

Производя работы по транспорту, я отнял у себя семь ночей и написал эту пьесу для пролетарского театра.

Для оценки посылаю Вам мой маленький труд.

Очень прошу на этом опыте творчества на современную тему в разгаре боя положить свою резолюцию и, какова бы она ни была, возвратить мне рукопись, дабы я мог иметь руководящее начало для продолжения работы в этой области, по моему мнению, весьма важной в настоящее время.

С товарищеским приветом Александр Вермишев.

По силе возможности прошу исполнить».

По свидетельству одного из первых советских режиссеров Александра Мгберова, близкого друга Вермишева, Ленин, прочитав драму, надписал на обложке: «Нужна для народной гущи, как агитационная вещь». Ильич не только сам ознакомился с пьесой, но и дал ее на отзыв другим товарищам, о чем А. Вермишеву было сообщено письмом через девять дней.

«Москва. Кремль. 16 апреля 1919 г.

По поручению Владимира Ильича сообщаю, что Ваша пьеса «Красная правда» была послана на отзыв трем литературным редакторам. Отзыв их следующий:

«Наше согласное мнение (всех троих) таково:

I. Как агитационное орудие пьеса должна действовать сильно, особенно там, где переживали гражданскую войну.

II. В художественном отношении страдает длиннотами, искусственностью речи, местами книжностью языка, подлежит некоторой чистке стиля, сокращениям.

III. Для столичных балованных сцен не очень подходит, но в гущу народную — хорошо».

Секретарь Совета Народных Комиссаров

Л. Фотяева».

Первым рецензентом «Красной правды» был Максим Горький, который, защищая ее на конкурсе революционных пьес, написал на рукописи:

«Автор — не без таланта. Пьеса — если ее ставить — требует значительных сокращений, исправлений. Есть характеры — например, Ипат, Катя, Ганя…»

Тепло отозвались о «Красной правде» первый нарком просвещения А. В. Луначарский, поэт Демьян Бедный, драматург Всеволод Вишневский.

Сюжет пьесы прост и бесхитростен. Крестьянин-бедняк Ипат, дослужившись в царской армии до унтер-офицерского чина, возвращается в родную деревню, — от постылой войны его освободила революция. Но пока Ипат пробирается домой, в его краях вспыхивает новая война — гражданская. В деревне заправляют местные богатеи. Дочь Ипата, красавица Ганя, просватана за нелюбимого кулацкого сына. Под влиянием кулаков Ипат принимает их сторону. Ганя тяжело переживает свое горе, она любит большевика Андрея. К ее несчастью, деревню занимают белые. Они бесчинствуют, терроризируют крестьян. Ипат видит все это и постепенно начинает понимать, кто враг, кто друг. Решительно порывая с кулаками, он уходит в партизанский отряд Андрея. Ганя остается в селе партизанской разведчицей. Ей удается заманить верхушку белых в один из домов и споить их. Парни Андрея поджигают кулацкий дом, где резвятся пьяные бандиты…

Судьба этой народной драмы сложилась так, что она увидела свет рампы только после гибели автора. Впервые она была поставлена в одном из залов Смольного в ноябре 1919 года Александром Мгберовым силами Первого Петроградского революционного героического театра. В январе 1920 года она шла в Асмоловском театре Ростова-на-Дону под грохот канонады, когда красные войска только что ворвались в город на плечах противника. «Красную правду» видели также бойцы московских Спасских казарм, рабочие и солдаты Тулы, Перми, Харькова…

В 1920 году журнал «Пролетарская культура» писал:

«..Несомненно, что если бы даже самый бессознательный и пьяный белогвардеец попал на эту пьесу, то он невольно понял бы всю мерзость и несостоятельность буржуазного строя…»

Такова была впечатляющая сила произведений певца революции. Но это было потом… А в дни, когда молодая Советская республика оказалась во вражеском кольце блокады, Александр Вермишев обращается с письмом в ЦК РКП(б) и просит немедленно послать его на фронт. Он отправляется на юг прямо с митинга у здания Моссовета, где перед добровольцами с напутственной речью выступал В. И. Ленин.

В кармане коммуниста мандат «организатора Советской власти на Дону» и уполномоченного ЦК РКП(б) при Донкоме РКП(б). Пока он добирался к месту назначения, в Ростове уже хозяйничали белые. Вермишев становится в красноармейскую цепь и сражается в арьергардных боях, как простой солдат. Командарм Ян Фабрициус назначает Вермишева, которого он знал еще по Питеру, комендантом станции Миллерово, а затем комиссаром батальона.

Сражаясь против белогвардейских войск на Южном фронте, комиссар Вермишев одновременно был штатным корреспондентом и художником РОСТА — Российского телеграфного агентства. Помимо оперативных корреспонденции и заметок, он каждую свободную минуту посвящал сочинению стихотворных сатирических текстов для агитплакатов РОСТА, пользующихся большой популярностью у солдатских и крестьянских масс.

Осуждая братоубийственную гражданскую войну и интервенцию, затеянные бывшими царскими генералами и Антантой, Вермишев к одному из ярких агитплакатов, обращенных к солдатам белой армии и сброшенных в стан врага с самолетов, сочинил такой текст:

В кого ты целишься, солдат?

Взгляни, ведь это же твой брат.

Такой же, как и ты, батрак.

Какой же для тебя он враг?

Твой враг — заводчик, фабрикант,

Землевладелец, спекулянт,

Прожженный плут, кулак и поп,

Вот им и целься прямо в лоб.

Еще один агитплакат, распространенный среди солдат Южного фронта под Орлом.

Генерал казачий — Шкуро

Заурядная фигура.

Он с тебя спускает шкуру,

Потому, что шкура — дура,

Шкуру нужно защищать,

А со Шкуро шкуру драть.

Листовка Вермишева, обращенная к Красной гвардии, защищавшей Петроград от немецких оккупантов в 1918 году:

Кайзер прет на Петроград,

Гад.

Красной Гвардии солдат,

Брат.

Стой! Последний твой редут

Тут!

Немцы в Питер не пройдут!

Гут.

Подпись Вермишева под карикатурой на дипломатию британских интервентов:

У Британского льва

Опухает голова.

Он доверился Локкарту

И поставил все на карту.

Думал, выйдет шито-крыто.

Оказалась карта бита.

Еще раньше, в начальный период первой мировой войны, когда бездарное российское командование, купечество и часть интеллигенции были охвачены шовинистическим угаром и шапкозакидательством, Александр Вермишев поместил в одном из нелегальных изданий за подписью Sa-Ve такие иронические строки, посвятив их «страдающим манией грандиоза».

«…Замечено, что наши орудия при выстрелах отдают назад. Предписать всем артиллерийским начальникам, чтобы впредь все орудия отдавали вперед. У нас все должно быть вперед».

Вермишев ненавидел мещан, обывателей, трусов, карьеристов, подхалимов, угодников, подвергая их едкому сатирическому осмеянию в своих многочисленных эпиграммах, фельетонах, памфлетах, стихах. Вот одно из таких ранних его стихотворений под необычным заголовком «Гимн хвосту».

Всему, что изгибается,

Что сзади помещается,

Что позади мотается,

Виляет, увивается,

Мешает, зря болтается,

Что лихом поминается,

Что редко обрубается,

За, что держась, взбираются,

С чем часто примиряются,

Что всеми презирается,

. . . . . . . . . . . . . .

Чему названье — хвост,

Я гимн пою хвосту.

Сатирические мотивы в произведениях Александра Вермишева особенно проявились в его драматургических произведениях бакинского периода — пьесах «Чад жизни», «Мания пангерманизма», серии одноактных комедий, водевилей и гротесков.

Стоял конец лета 1919 года. Деникин наступал на Москву. Под властью белых уже стонали Курск, Орел, Воронеж. Враг подходил к Туле… Притих, притаился и прифронтовой городок Елец. Ни днем, ни ночью не открывались ставни в домах. Елецкий житель, просыпаясь по утрам, с надеждой взирал на красное знамя с серпом и молотом на фронтоне здания местного Совета. Слухи о зверствах белых перестали быть слухами, — город наводнили обезумевшие от страха беженцы из соседних уездов.

Орудийная канонада сотрясала землю. Суховей печально кружил в воздухе листья тополей и акаций. По засыпанным битым кирпичом и штукатуркой улицам понуро шагали раненые. На городской площади торопливо проходили обучение красные добровольцы.

Все на борьбу с Деникиным!

Эта борьба велась винтовкой и пером, продразверсткой и словом агитатора. Партия послала на фронт тридцать тысяч коммунистов. Объявленная ЦК партийная неделя дала фронту еще 200 тысяч молодых коммунистов из рабочих и крестьян.

Среди коммунистов-питерцев, сражавшихся против Деникина, был и комиссар особого запасного батальона XIII армии Александр Александрович Вермишев. За спиной 39-летнего комиссара уже был опыт баррикадных боев 1905 и 1917 годов, штурм Зимнего, оборона Питера от войск Юденича, поднятых Антантой на цитадель революции.

В редкие перерывы между боями в передвижном красноармейском агиттеатре Елецкого гарнизона шли репетиции нового спектакля. Режиссировал политком Вермишев. И только очень близкие ему люди знали, что их комиссар был не только режиссером, но и автором «Красной правды».

В разгар генеральной репетиции — это было 31 августа 1919 года — к комиссару подошел вестовой.

— Мамонтов в тылу! Казаки!

Эта тревожная весть передавалась из уст в уста. Белая конница деникинского генерала Мамонтова неожиданным рейдом пронеслась по тылам Южного фронта, оставляя развалины и пожарища.

— Репетиция отменяется. В ружье! Батальону занять оборону у здания вокзала. За мной!

Неравный бой длился несколько часов. Белая артиллерия била по вокзалу прямой наводкой. В этом бою сложили головы почти все бойцы батальона Вермишева, а их израненный, истекавший кровью комиссар был пленен озверевшими мамонтовцами. Пьяные казаки уже ставили виселицы на станции Елец…

Находившийся в эти трагические дни на Елецком участке фронта корреспондент газеты «Красный воин» писал:

«Пьеса политкома тов. Вермишева «Красная правда» должна была пойти в Ельце 1 сентября в день Советской пропаганды. Сам он руководил репетициями. Помню его радость и удовольствие видеть свою пьесу на сцене впервые. Не пришлось тебе, дорогой товарищ, дождаться минуты счастья. Палачи зверски замучили тебя. Клянемся на твоей могиле отомстить за геройскую смерть. Мир праху твоему!..»

Однако подробности смерти комиссара Вермишева стали известны позже, осенью, когда Красная Армия массированным контрударом отбросила войска Деникина в районе Кромы — Орел, а конница Буденного наголову разгромила под Воронежем отборные части корпусов Шкуро — Мамонтова. О том, что Вермишев — комиссар, Мамонтов узнал от агентов деникинской разведки — актера красноармейского театра в Ельце, бывшего штабс-капитана Воронова-Вронского и есаула Калмыкова.

С содроганием читаются скупые строки «Орловских известий» от 20 сентября 1919 года.

«…Тут же, на поле битвы, казаки избили т. Вермишева до потери сознания, привязали к седлу и притащили в город, к дому, где находился генерал Мамонтов. Перед домом они подвергли т. Вермишева жестокой казни: отрезали пальцы, нос, уши и другие чисти тела. Потом повесили за ноги на заборе и после трехчасовой пытки изрубили шашками. На все вопросы, задаваемые бандитами, т. Вермишев ничего не отвечал и, когда увидел, что ему приходит конец, громко крикнул: «Да здравствует Красная Армия и ее завоевания! Да здравствует власть Советов! Да здравствует товарищ Ленин! Будьте прокляты, палачи!» В это время т. Вермишеву был нанесен шашкой смертельный удар в голову».

Так умер член РСДРП с 1903 года, бесстрашный комиссар, первый советский драматург и автор первой стихотворной «Присяги красноармейца».

Не случайно в одном из отчетов ЦК РКП(б) в период гражданской войны указывалось, что членский билет нашей партии означал до известной степени «кандидатуру на деникинскую виселицу».

Эти суровые слова оказались для Александра Вермишева пророческими.

Несколько лет назад я познакомился с сыном Sa-Ve Александром, участником Великой Отечественной войны, бывшим сержантом, а затем директором Дома техники нефтяников в Башкирии, часто переписывался с вдовой легендарного комиссара Валентиной Петровной Вермишевой-Савицкой, которая недавно умерла в Саратове. Кстати, партийная кличка Sa-Ve происходит от слияния двух первых букв фамилии матери и отца: Савицкая-Вермишев, то есть Sa-Ve.

С их помощью удалось раздобыть много новых документов, рассказывающих о жизни и борьбе одного из активных участников трех революций и гражданской войны.

Его знал В. И. Ленин. Впервые Sa-Ve увидел Ильича в Финляндии, куда он посылался связным партии. Позже он находился в отряде, охранявшем Ленина в момент его встречи на Финляндском вокзале. Некролог о смерти комиссара, опубликованный в «Еженедельнике «Правды» № 13 за 1919 год, долго лежал раскрытым на столе Ильича. Своей рукой он написал: «В особую папку и переплести».

Характерно, что одно из первых советских стихотворений, связанных с именем Ленина, принадлежит перу А. Вермишева. Оно найдено недавно в архиве его друга по питерскому подполью Саркиса Лукашина.

Звонок…

Снимаю трубку…

Говорят…

Откуда?

В голосе волненье…

Всего лишь три часа

назад

Предательской рукой

ранен

Ленин…

Кто подлость совершил?!

Чья гнусная рука

Посмела посягнуть

На жизнь вождя?!

Сгораю жаждою

мщенья я,

Негодованье давит

грудь,

И кисть дрожащая

Сжимается в кулак.

Держись, коварный

враг!

Довольно!

Хватит мямлить

и сюсюкать,

Себя надеждами

баюкать.

Врага нельзя прощать!

За око — око,

Зуб — за зуб…

Пусть метод груб,

Но мы должны понять:

Прощенный враг

Нам никогда не будет

другом.

В Петрограде и на Кавказе А. Вермишев работал с такими выдающимися революционерами, как М. Урицкий, А. Бадаев, И. Сталин, Н. Нариманов, А. Бубнов, А. Луначарский, А. Енукидзе, Н. Семашко, М. Калинин, С. Шаумян, М. Азизбеков, А. Джапаридзе, А. Мясников, Н. Крыленко. Он был в большой дружбе с советскими военачальниками Н. Подвойским, Я. Фабрициусом, П. Дыбенко.

Sa-Ve был человеком разносторонних знаний. В его архиве найдены до двадцати пьес, стихи и песни, обширная публицистика, а также патенты на различные технические изобретения, в том числе на бесшумный пистолет и электрический звонок. Он хорошо пел, играл на гитаре и фортепьяно, рисовал плакаты РОСТА, писал музыку к собственным стихам, играл на сцене и блестяще владел искусством грима. То и другое помогало ему в свое время скрываться от преследования охранки.

Александр Александрович Вермишев имел партбилет члена РСДРП за № 2037, который был впоследствии обменен на билет члена РКП(б) № 141.

Незадолго до трагической гибели он был послан командованием с разведывательными целями в занятый белыми Воронеж, где жил его двоюродный брат и ближайший друг молодости Александр Патавканов. На прощанье они сфотографировались. Возвратясь через линию фронта к красным, Вермишев оставил на память брату автограф:

«Если мне не суждено увидеть Кавказ, передай нашим, что до последних минут я не изменил идеалам далекой юности.

Фронт — Дон, 1919 г.»

Коммунист остался верен своему слову, не изменил идеалам далекой юности, всю жизнь без остатка отдал делу Ленина, революции.

Подвиг пламенного революционера не забыт. Его имя носят океанский лайнер «Александр Вермишев», гигантский теплоход, бороздящий волны Тихого океана, и речной сухогруз Балтийско-Онежского пароходства, клуб в Ленинграде, библиотеки в Баку и Ростове-на-Дону, улица в Ельце. Там, на привокзальной площади, где сложил голову комиссар Вермишев, ему поставлен памятник. В Музее Советской Армии в Москве легендарному герою отведен специальный стенд.

Ленинград — Тбилиси — Баку.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

О, память грозная моя!

О, двадцать шесть! О, двадцать шесть!

Самед Вургун.

В центре Баку на площади Свободы, в буйной зелени парка высится величественный мемориал. У его подножия живые цветы, огонь вечной славы. Гордые, устремленные вперед скульптурные фигуры изображают последний час двадцати шести бакинских комиссаров, бесстрашно отдавших жизнь за революцию.

20 сентября 1918 года английские интервенты и их белоэсеровские наемники вероломно схватили и тайно вывезли на пароходе «Туркмен» пламенных революционеров и расстреляли их в глухих песках Закаспия на 207-й версте от Красноводска. Это была одна из гнуснейших акций века в цепи преступлений британских колонизаторов против народов Востока. Это было время, когда, пользуясь, с одной стороны, развалом Оттоманской (Турецкой) империи, англичане при участии итальянцев и французов оккупировали бывшие турецкие провинции на Арабском Востоке, а с другой стороны, нацелились на Закавказье, намереваясь захватить бакинскую нефть и заодно отторгнуть от России некоторые южные районы.

Тогда Черчилль и Ллойд-Джордж еще рассчитывали на века продлить эру колониализма. И не случайно в метрополии распевалась модная песенка:

— Куда ни бросишь взор —

Повсюду Англия,

Куда бы глобус ты ни повернул…

Колонизаторам и их воспевателям хотелось верить, что народы Закавказья без вооруженной борьбы отдадут себя в руки чужеземных захватчиков. Их аппетиты особенно разгорелись во времена, когда склонили свои головы перед британским львом египетские пирамиды, а тень полковника Лоуренса легла на нефтеносные арабские пустыни, когда германский орел впился своими когтями в некоторые африканские и азиатские владения, а галльский петух французов, словно коршун, растерзал Алжир, Тунис и Марокко. Не дремали после победы Великого Октября и заправилы Соединенных Штатов, и японские милитаристы, высадившие свои интервенционистские десанты на Севере и на Дальнем Востоке нашей страны. Американский империализм, по словам Джавахарлала Неру, «не имел колоний, но был всегда идеологом колониализма, колониализма нового — неоколониализма. Он пытался занять кресло, которое опустело, заштопать мундир, который уже лопнул». После окончания первой мировой войны началась борьба империалистических держав за передел колоний, за захват наиболее богатых областей России, ослабленной гражданской войной и интервенцией Антанты.

Однако трудящиеся Азербайджана не намеревались надевать на себя ярмо колониализма и неоколониализма и вслед за Петроградом провозгласили в Баку власть Советов. 2 ноября 1917 года Бакинский Совет принял решение о практическом взятии в свои руки всей полноты власти.

Но стать полновластным хозяином в городе ему удалось не сразу. В Баку еще сохранились буржуазная городская дума, мусульманский и армянский «национальные советы». В ряде районов Азербайджана, а также в Армении и Грузии хозяйничали буржуазные националисты-мусаватисты и дашнаки заодно с меньшевиками. Общими усилиями они создали в ноябре 1917 года в Тифлисе так называемый закавказский комиссариат. Контрреволюционные партии поспешно вооружили фанатичные националистические банды для нападения на советский Баку.

30 марта 1918 года партия мусаватистов спровоцировала столкновение с частями вооруженных сил Бакинского Совета. Для борьбы с контрреволюцией в тот же день был создан Комитет революционной обороны города Баку и его районов. В его состав вошли Степан Шаумян, Нариман Нариманов, Алеша Джапаридзе, Мешади Азизбеков и другие комиссары. Военачальниками стали опытные командиры Григорий Корганов и Георгий Петров. На следующий день советские части перешли в решительное контрнаступление. На улицах города развернулись бои, в которых с обеих сторон участвовало свыше двадцати тысяч вооруженных людей.

Красные части разгромили мусаватистов, ликвидировали буржуазные органы власти. Тогда же был создан Бакинский Совнарком. Председателем Совнаркома, комиссаром по внешним делам и чрезвычайным комиссаром по делам Кавказа стал Степан Георгиевич Шаумян, высокообразованный марксист-ленинец, прекрасный организатор и оратор. Другие важные посты в правительстве заняли молодые народные комиссары, боровшиеся против царского режима: Н. Нариманов, М. Азизбеков, А. Джапаридзе, И. Фиолетов, Г. Корганов и их соратники, представляющие многонациональное население азербайджанской столицы.

Правительство РСФСР, обеспокоенное положением на юге, оказывало всестороннюю материальную и моральную поддержку бакинскому пролетариату, направляя в Баку продовольствие и денежные средства. Еще 14 февраля 1918 года В. И. Ленин телеграфировал С. Г. Шаумяну:

«Мы в восторге от вашей твердой и решительной политики».

За четыре месяца своего существования Бакинский Совнарком национализировал нефтяную промышленность, банки, флот, ввел 8-часовой рабочий день, конфисковал бекско-ханскне земли, открыл новые школы и культурно-просветительные заведения для рабочих и крестьян, начал создавать регулярные части Красной Армии.

Большую роль в укреплении рабоче-крестьянской власти сыграли роспуск старой и формирование новой милиции, ликвидация старых органов юстиции, создание уездных и окружных судов. Для наказания контрреволюционеров и их агентов при Комиссариате внутренних дел был учрежден военный трибунал, а при Совнаркоме создана Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией — ЧК.

Однако после разгрома в мартовских боях бежавшие в Гянджу (ныне Кировабад) мусаватисты с помощью меньшевиков и дашнаков усиленно готовились к нападению на Баку. В апреле 1918 года началось комбинированное наступление контрреволюционных сил на столицу Азербайджана с трех сторон. Объединенные отряды контрреволюции, нацелившись на Баку, захватили на подступах к городу станцию Аджикабул. Мусаватистские вешатели заняли Шемаху. С севера, со стороны Дагестана, наступали банды главаря горской контрреволюции имама Гоцинского. Таким образом, пролетарский Баку, отрезанный от Советской России цепью блокады, оказался в железном кольце контрреволюции.

Бакинский пролетариат и его молодые вооруженные силы под руководством народных комиссаров дали решительный отпор объединенным вражеским полчищам. Советские отряды, не щадя своей жизни и крови, ценой больших жертв отразили натиск контрреволюционных сил.

26 мая 1918 года открылся I съезд Советов крестьянских депутатов Бакинского уезда, который вылился в мощное братание двух революционных сил — пролетариата и крестьянской бедноты.

Разоблачая контрреволюционеров-мусаватистов, которые в союзе с дашнаками и меньшевиками ради сохранения своего господства готовы были пригласить на Кавказ иностранных интервентов, первый нарком земледелия Азербайджана М. Везиров заявил на съезде:

«Вам теперь предоставляется выбор: рабство снова навеки, рабство под владычеством турок, под владычеством бывших ваших поработителей — беков и богачей, снова слезы, бесправие, бесчестие и кошмар, или свободная жизнь, власть новая, власть самого народа, воля и земля! Но, чтобы укрепить власть, прекратить войну и анархию, получить землю и волю, вы должны быть готовы к жертвам и бороться за свое право»…[14]

В резолюции, принятой по докладу председателя съезда Наримана Нариманова[15], отмечалось, что только Великая Октябрьская социалистическая революция могла разрешить в числе других социальных реформ и вопрос о земле. Делегаты съезда послали В. И. Ленину приветственную телеграмму.

Тем временем контрреволюция готовила новый заговор. Она не оставляла надежды при поддержке иностранных штыков взять реванш, лишить Россию нефти, использовать Азербайджан и все Закавказье как плацдарм для развертывания крупных военных операций против молодой Советской России и отторгнуть их.

На борьбу против объединенных контрреволюционных сил поднялись азербайджанцы, русские, армяне, лезгины и другие народности Азербайджана. Всюду в городе формировались боевые рабочие дружины. Бакинские комиссары шли во главе масс, сражались в первых рядах, показывая образцы отваги и самоотверженности.

Однако силы были неравны. Под натиском превосходящих сил противника в июле 1918 года Советская власть в Баку временно пала. Наймиты империализма образовали контрреволюционное правительство, так называемую «Диктатуру Центрокаспия». Они сразу же призвали на подмогу английских интервентов — 4 августа британские колонизаторы оккупировали азербайджанскую столицу в ожидании подхода турецких войск.

Одновременно усилился натиск турок. 14 сентября 1918 года, оставив Баку на растерзание турецким янычарам, которые устроили в нем кровавый погром, англичане эвакуировались. Вместе со своими турецкими хозяевами в Баку прибыло возникшее в июне 1918 года в городе Гяндже марионеточное исламское мусаватистское правительство. Перед эвакуацией английские интервенты произвели аресты выдающихся советских и партийных работников, в том числе 26 бакинских комиссаров. Их тайком, по-воровски перевезли через Каспий и заточили в тюрьму города Красноводска.

Советское правительство в Москве принимало все возможные меры для освобождения бакинских комиссаров. Но спасти героев не удалось. В памятный день 20 сентября 1918 года их отправили под конвоем на 207-ю версту между станциями Ахча-Куйма и Перевал. Здесь под покровом ночи, в глухих песках англо-эсеровские палачи зверски терзали свои жертвы, глумились над ними и затем казнили. От подлых рук убийц пали С. Шаумян, М. Азизбеков, А. Джапаридзе, И. Фиолетов, И. Малыгин, Г. Корганов, Я. Зевин, М. Везиров, С. Осипян, В. Полухин, Г. Петров, М. Басин, Ф. Солнцев, А. Констандян, И. Габышев, Б. Авакян, А. Берг, А. Амирян, Т. Амирян, А. Борян, М. Коганов, А. Богданов, С. Богданов, И. Мишне, И. Метакса, Ф. Николаишвили.

Однако торжество палачей было недолгим. 28 апреля 1920 года на помощь восставшим бакинским пролетариям пришла XI Красная Армия под водительством С. М. Кирова и Г. К. Орджоникидзе. Буржуазно-помещичье правительство в Баку было свергнуто, иностранные интервенты изгнаны, и Азербайджан провозглашен Советской Социалистической Республикой.

Так восторжествовало дело, во имя которого отдали свою жизнь бесстрашные бакинские комиссары.

Злодейское убийство бакинских борцов за свободу уже тогда сорвало маску с империалистов и их военщины, стремящихся протянуть свои обагренные кровью руки к кавказской нефти, закабалить народы Советского Востока.

Трагедия в песках Закаспия показала звериный оскал империалистов и их пособников. И сегодня эти силы вдохновляют и вооружают тех, кто нагнетает напряженность в районе Персидского залива, убивает патриотов в Чили и Доминиканской Республике, засылает наемников в Афганистан и Никарагуа, поддерживает расистов Южно-Африканской республики.

Тема борьбы и гибели 26 бакинских комиссаров многие годы волнует историков, писателей, художников, кинематографистов. Героям Бакинской коммуны посвятили свои поэмы и стихи Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Самед Вургун. Их последний час изобразил в своей знаменитой картине художник Исаак Бродский. Скульптор Сергей Меркуров двадцать лет работал над памятником-мемориалом славным комиссарам на площади Свободы в Баку. Их подвиг бессмертен.

РЕЧЬ ПЕРЕД КАЗНЬЮ

Откуда бы вы ни ехали в Ереван, всюду дорога вьется вдоль мутных горных рек Аракс и Арпачай, мимо черно-белых полосатых столбов, разделяющих два мира. Вот поезд вынырнул из последнего тоннеля и, замедляя ход, остановился у перрона.

— Станция Арарат! — объявляет проводник.

Внезапно сверкнувший сквозь утренний туман луч солнца засеребрил снежную голову величавого Арарата. Кажется, отсюда рукой подать до легендарной горы. Она перед вами в Ереване, во всей Араратской долине. Двуглавый Арарат сверкает на государственном гербе республики.

Человека, впервые вступившего на землю Еревана, поражает прежде всего огромный размах строительства. Сейчас наивно было бы искать здесь следы старой уездной Эривани с узкими пыльными улицами, глинобитными домами, грязными духанами. Перед вами новый город с фасадами стройных домов, сооруженных из туфа. Есть туф розовый, кремовый, серый, красный, черный, фиолетовый. Этот замечательный камень не нуждается в облицовке. Поэтому дома носят яркий, праздничный вид.

Простором, стройностью архитектурных форм, шелестом зеленых крон встречают приезжего человека прямые, как стрела, проспекты Ленина, Орджоникидзе, Саят-Нова, Туманяна… Каждый из них имеет свой стиль, свою национальную архитектуру, свой неповторимый облик. Над ущельем Раздан, в глубине которого ревет студеная река, перекинут грандиозный мост Победы, символ братства советских народов.

Армению не случайно называют страной контрастов. Путешествуя, вы в течение одного дня попадаете в различные климатические зоны и природные условия. Знойная долина Арарата внезапно сменяется горными альпийскими лугами. Только что вы любовались бирюзовыми водами озера Севан — и вот уже показались лесные чащи Дилижана. Покрытые скупым мхом скалистые склоны и цветущее Лорийское ущелье. Некогда здесь у селения Гергер великий Пушкин с глубокой скорбью встретил останки Грибоедова, тело которого увозили на родину. Сейчас на этом месте у хрустального родника установлен памятник.

Проезжая по цветущей долине Арарата, вы можете наблюдать, как там с одинаковым успехом произрастают различные злаки, бобовые культуры, хлопок, виноград, цитрусы, инжир, маслины, табак. Долина покрыта фруктовыми садами. В ней широко развито животноводство, огородничество. В какое бы селение вы ни поехали, всюду идет созидательная мирная стройка.

…Лет восемьдесят назад по тропинке, бегущей по склонам гор, в глубокой задумчивости шел поэт Ованес Туманян. Перед его взором возникали нищие, разоренные селения. Грустны были мысли поэта. На бумагу ложились строки измученной души:

О, мой родной край,

Судьбой гонимый край,

О, ты рыданий край.

О, ты страданий край!

Много невзгод и страданий перенес древний армянский народ, защищая родную землю от набегов янычар и персов. Не раз враги топтали плодородную долину Арарата, безжалостно выжигая города и селения, уводя в неволю женщин и девушек, истребляя стариков и детей. Только в период первой мировой войны и последующие за ней годы турецкие оккупанты вырезали свыше миллиона армян. Армянскому народу грозило полное уничтожение, но на пути врагов встали полки Красной Армии. Русский народ и его вооруженные силы на протяжении всей истории выручали из беды братьев-армян.

Великая Октябрьская революция в России всколыхнула самые широкие слои трудящихся Армении. Однако различные внешние и внутренние контрреволюционные силы мешали тогда по-новому решить судьбу армянского народа. Турецко-американо-английская интервенция и предательство лидеров националистической партии «Дашнакцютун» задержали советизацию Армении на три с лишним года.

В центре Еревана на месте бывшего Английского сада раскинулся парк Коммунаров. На его клумбах цветут багряные розы. Говорят, они не вянут до самого снега, ибо взращены на крови борцов, отдавших жизнь за свободу Армении. Они алеют у могильных плит павших героев.

— Разреши на прощанье, дорогой товарищ, войти мне в хижину твоих старых родителей и передать им алое знамя, символ торжества коммунизма, за которое ты доблестно погиб в неравной борьбе. Ты не дождался, но близок тот час, когда красная звезда яркими, радостными лучами засветится над миром, и тогда на могилах наших народных страдальцев зацветут багряные розы.

Эти проникновенные слова были произнесены на похоронах предательски убитого выдающегося борца за власть Советов в Закавказье Петра Арвеладзе. Их с полным правом можно отнести и к тем его соратникам в Армении, которые покоятся сейчас в окружении огненных роз и багряной листвы в парке Коммунаров.

Над братской могилой надпись: «Степан Аллавердян, Баграт Гарибджанян, Саркис Мусаэлян». Каждый из них погиб в 30-летнем возрасте, имея за плечами пятнадцатилетний опыт борьбы. Они отдали свои молодые жизни за три с половиной месяца до победы Советов в Армении. Дашнаки убили их подло и тайно на глухом Канакирском шоссе, трепеща не только перед живыми, но и перед мертвыми революционерами.

В моих руках шелестят архивные документы жандармских донесений, большевистские листовки, тексты защитительных речей на дашнакском суде, семейные фотографии. За скупыми архивными строками возникают образы борцов, не щадивших ни жизни, ни крови ради победы над врагами народов Закавказья.

Кто же они?

Старший из них Степан Аллавердян — участник революционного подполья еще со школьной скамьи. Нелегальный большевистский работник в Тифлисе и Сарикамыше, пламенный агитатор в войсках царского правительства, а после Февральской революции руководитель уездной большевистской организации. Будучи выслан меньшевистским правительством Грузии в Армению, он становится одним из основателей Коммунистической партии Армении. Выдающийся оратор и организатор, один из руководителей майского восстания против дашнакского режима, он бросил в лицо палачам:

— Помните, дело революции не умрет! Рабочие и крестьяне Армении станут у власти и отомстят!

Вместе с Аллавердяном был расстрелян Саркис Мусаэлян. Командуя ранее броневиком в войсках дашнаков, он не мог примириться с жестокостью и предательством их режима. Он проникается жгучей ненавистью к прислужникам империализма и безоговорочно отдается служению своему народу. На увещевания дашнакского генерала Гамазова Саркис Мусаэлян с гневом отвечает:

— Не пытайтесь повернуть вспять колесо истории, ваша песенка спета. Лишь русский революционный пролетариат может спасти армянский трудовой народ. А этот народ — против вас!

И третий… Баграт Гарибджанян… Это ему принадлежат слова перед казнью, ставшие символическими:

— Сейчас вы нас расстреляете. Земля Армении обагрится нашей кровью и станет красной. Не забудьте этих моих слов: Армения станет красной, советской. Да здравствует Советская Армения!

Я сижу в квартире ныне здравствующей семьи Баграта Гарибджаняна на одной из оживленных улиц Еревана и слушаю рассказ о жизни и смерти человека, над могилой которого цветут пунцовые розы. За столом сидят его жена и подруга Арменуи, помогавшая ему в далеком подполье; его сестра, старая большевичка Сирануш; дочь Офелия, научный работник; сын Геворг, родившийся в год смерти отца, писатель, академик, депутат Верховного Совета республики, директор одного из крупных институтов в Ереване. Рядом — внуки. Двое из них носят славное имя деда, жизнь которого оборвалась в тридцать лет.

…Если видишь человека с поблекшим лицом, в старой одежде, со свертком книг в худой руке, со склоненной на грудь головой, знай, что это бедный учитель..

Так писалось о жизни армянского учительства в учебнике «Грамота и жизнь», вышедшем в 1912 году в Ереване. Таким учителем был и Баграт Гарибджанян, выходец из бедной крестьянской семьи селения Бажарлу близ Александрополя, ныне Ленинакана. Но Баграт и его друзья не хотели ходить по родной земле со склоненной перед власть имущими головой, — в семнадцать лет он вступил в революционную борьбу, а до этого в 1905 году был снят с педагогического поприща, как «неблагонадежный». В 1919—1920 годах Баграт Гарибджанян — член Александропольского нелегального комитета большевистской партии, боевой соратник крупных партийных организаторов в Закавказье Степана Шаумяна, Петра Арвеладзе, Георгия Атарбекова, Степана Аллавердяна.

В мае 1920 года в городах и селениях Армении разразилось грозное восстание против дашнакского режима. Разъяренная армянская буржуазия и ее партия «Дашнакцютун» поклялись потопить героев мая в крови.

Баграт Гарибджанян был схвачен ночью и посажен в Александропольскую крепость. В этом городе стояла тогда постоянная этапная команда, которая охраняла тюрьму и водила людей по этапу на суды, каторгу, расстрелы. Вскоре Баграта Гарибджаняна переводят в ереванскую тюрьму. Перед этапом он с иронией пишет на стене своей александропольской камеры символическую фразу:

«Здесь — будущий кабинет дашнакских министров».

Любопытно, что даже тюремщики знали о том, что дни контрреволюции сочтены. Один старый надзиратель обратился к коммунистам-узникам с просьбой.

— Хотя вы и заключенные, — оказал он, — но осмелюсь просить вас об одной милости, только, прошу, никому не говорите.

— В чем дело?

— Я — старый человек, провел здесь многие годы. И, кроме тюремной службы, ничего другого не знаю. Я еще, может быть, пригожусь. Мы тоже люди…

— Что вы хотите этим сказать?

— Не скрою мысль свою, скажу. Сегодня или завтра, не сомневаюсь, власть будет в ваших руках. Будьте же добры и меня иметь в виду, не лишать должности…

31 мая 1920 года дашнакские власти, чуя скорую гибель, назначают громкий судебный процесс над участниками майского восстания. И вот в зале чрезвычайного суда Баграт Гарибджанян, отказавшись от защиты, выступает с собственной защитительной речью, написанной по-русски в тюремном каземате. Его слова звучат как набат, вселяя страх в судей-палачей, в министров-предателей.

— Как видно из обвинительного акта, вы приговариваете меня к смертной казни… Я стою перед вами не как судимый на законном основании, а как революционер, политический противник, являющийся могильщиком господ дашнаков. Я не ищу у вас пощады и смягчения участи… Я непременно должен быть осужден этим судом, состав которого — от прокурора до секретаря, от председателя суда и его коллег до стоящих за нами конвойных — дашнаки. Поэтому ясно, что судьба моя предрешена. Запишите эти слова в протокол…

И он продолжал:

— Я глубоко убежден, что, ориентируясь на империалистические государства, правительство Армении в лице господствующей партии дашнаков погубит последние остатки многострадальной трудовой массы Армении. Низы — армянская трудовая масса — могут спасти умирающую от голода и страдающую от насилия и произвола Армению только решительным толчком, протянув руки к советской матери — России. Повторяю, многострадальная Армения погибнет в безбрежном море, если ее корабль не причалит к пристани социалистической России…

Оставались последние дни и часы жизни горстки пламенных революционеров. Строжайший тюремный режим не допускал никаких связей с внешним миром. Но Баграт и его друзья находили эти связи. Его жена Арменуи, приходя к мужу на свидания, передавала ему месячного сына Геворга. В пеленках ребенка были письма с воли, партийные документы. Таким же путем она получала и передавала подпольщикам письма из тюрьмы.

Сведения о кровавом терроре дашнаков волновали правительство РСФСР, боровшееся с остатками контрреволюционных формирований на многих фронтах. По поручению В. И. Ленина дипломатическая миссия РСФСР в Грузии шлет правительству Армении телеграмму за телеграммой, ультиматум за ультиматумом с требованием прекратить кровавые расправы над армянскими патриотами.

Страшась возмездия, дашнаки подло, по-воровски вывезли Аллавердяна, Мусаэляна и Гарибджаняна из тюрьмы и расстреляли их на одной из глухих окраин Еревана. Это произошло 14 августа 1920 года. Позже победившие пролетарии Советской Армении нашли останки героев и с почестями похоронили их в саду Коммунаров.

Сбылись пророческие слова борцов революции. Победа народа привела Армению к экономическому и культурному расцвету. В республике сооружены новые города, каскады уникальных наземных и подземных электростанций, курорты. Количество средних школ выросло в сто раз. Теперь в Армении есть своя Академия наук, двенадцать вузов, десятки техникумов, научно-исследовательских институтов, оперный, драматические и музыкальные театры, консерватория, известные всему миру ученые, писатели, художники, актеры.

В послевоенные годы в Ереване, Ленинакане, Кировакане и других городах республики широко развились металлургическая, химическая, станкостроительная и электропромышленность. Здесь вырабатываются генераторы, трансформаторы, кабель, гидротурбины, компрессоры, металлорежущие станки, запасные части к тракторам и автомобилям, часы, автомобильные шины, передвижные электростанции по заказу целинников, обувь, ткани. Республика покрыта сетью гидростанций, ее сельское хозяйство полностью механизировано.

В Советской Армении свято чтут память Гарибджаняна, Аллавердяна, Мусаэляна и других борцов революции, у их могил пылают багряные розы.

Ереван.

ШАХТЕРСКИЙ ГЕНЕРАЛ

«Вздувайте горн и куйте смело!»

Эту надпись я прочитал на полотнище Красного Трудового знамени, которым был награжден 19 апреля 1922 года Донецкий техникум имени Артема в Юзовке. Тогда в стране еще не было орденов и других знаков трудового отличия. Такое знамя было высшей наградой производственным коллективам, а передовики награждались за выдающиеся достижения и трудовой подвиг благодарственной грамотой.

В постановлении Всеукраинского ЦИКа от 19 апреля 1922 года говорилось, что, награждая техникум Красным Трудовым знаменем, а его директора инженера И. М. Пугача благодарственной грамотой, ЦИК отмечает, что менее чем за год своего существования техникум вырос в самое крупное в Донбассе высшее пролетарское учебное заведение, которое полнотой и качеством оборудования превосходит многие высшие учебные заведения России, создававшиеся десятилетиями, и что для этого «подняты из развалин и заново отстроены здания бывших казачьих казарм, конюшен и тюрем, в чем безусловная заслуга И. М. Пугача».

Инженер Пугач? Перелистывая свои старые журналистские записи о встречах с Алексеем Стахановым, Никитой Изотовым, Петром Кривоносом, Пашей Ангелиной и другими знаменитыми людьми Донбасса, я наткнулся и на фамилию Пугач. Именно с ним, основателем горного техникума в Юзовке, а затем первым директором Донецкого индустриального института и членом коллегии Наркомата тяжелой промышленности СССР, я консультировался, когда писал о шахтерах Донбасса, строительстве первой очереди Московского метрополитена, прокладке в стране новых шахт и тоннелей.

Как же сложилась необыкновенная судьба инженера Пугача? Я поехал в Донецк и Киев, чтобы, встретившись там с людьми, хорошо его знавшими в годы первых пятилеток, составить себе полное представление о человеке, создавшем в условиях разрухи в «поднятых из развалин и заново отстроенных зданиях бывших казачьих казарм, конюшен и тюрем» первое в Донбассе высшее техническое учебное заведение, о котором сейчас знает весь мир.

Исай Маркович Пугач родился в конце прошлого века в Чернигове, в семье маляра и белошвейки, которые воспитывали семерых малолетних детей. Стоит ли говорить о том, в каких условиях жили тогда трудовые семьи?! В тринадцатилетнем возрасте он потерял отца и уехал в Горловку, чтобы облегчить бремя матери, оставшейся с сиротами без средств. Юноша поступил на шахту, был коногоном, саночником, крепильщиком. Жил в шахтерских ночлежках, голодал, экономил копейки, чтобы раз в месяц посылать матери пятерку. Единственной радостью было чтение. Беря потрепанные книги в библиотеке благотворительного общества, читал все подряд.

Вскоре любознательный паренек знакомится в нелегальных рабочих кружках с марксизмом, читает произведения Ленина, узнает о борьбе донецких пролетариев с царизмом, встречается с революционером Артемом и руководителем луганских большевиков Климентом Ефремовичем Ворошиловым, выполняет их поручения. С тех пор он посвящает всю свою жизнь служению рабочему классу.

В 1913 году Пугачу удалось закончить горное училище со званием штейгера, а в 1917—1918 годах — высшие инженерные курсы. Так горнорудное дело стало его пожизненной профессией. Он был вместе с теми, кто, покончив в рядах Красной Армии с интервентами и Деникиным, вернулся домой, чтобы возродить из руин донецкие заводы и шахты, бороться с голодом и нищетой.

«…Но, чтобы спасти Советскую власть сейчас, — говорил В. И. Ленин на Первом Всероссийском съезде горнорабочих в 1920 году, — необходимо дать хлеб для промышленности, т. е. уголь».

И. М. Пугач, работавший заместителем главного инженера Юзовско-Макеевского угольного района, предложил смелый план: создать в Юзовке (Донецке) необычное учебное заведение: горный техникум и рабфак для подготовки в кратчайшие сроки из рабочих инженеров узкого профиля. Именно такие люди, по его мнению, могли бы возглавить восстановление рудников и шахт и двинуть вперед добычу донецкого угля, дать жизнь заводам, фабрикам, паровозам, тепло и свет городам России.

Идея инженера Пугача нашла горячий отклик у местных властей. Но как ее осуществить? В старой Юзовке было всего две школы — частное коммерческое училище и женская гимназия. Здания их находились в запущенном, полуразрушенном состоянии. Одни учителя из старой интеллигенции бежали, другие относились к плану малоизвестного штейгера с презрением и недоверием — они привыкли к тому, что инженеров для Донбасса поставляли крупные учебные заведения Петербурга, Москвы, Брюсселя, Берлина, Лондона… Это были, как правило, выходцы из богатых и знатных семей. А тут вдруг готовить их на месте из малограмотных рабочих, да еще в заштатной Юзовке!

Инженер Пугач был фанатично предан своей идее и заражал неистовой энергией всех окружающих. Тогдашние руководители Донбасса Артем (Ф. А. Сергеев), Влас Яковлевич Чубарь (впоследствии Председатель Совнаркома Украины и заместитель Председателя Совнаркома СССР), старый большевик, председатель профсоюза горнорабочих Донбасса Поликарп Ананьевич Егоров и группа шахтеров-фронтовиков видели в плане Пугача отличную и, пожалуй, единственную возможность для срочной подготовки пролетарских специалистов, готовых самоотверженно наступать на разруху.

Организация учебного заведения начиналась буквально на пустом месте. Невысокий, худощавый Пугач и его ученики обшаривали шахты и заводы, отыскивая и откапывая из-под шлака и снега пригодные станки и машины, котлы и трубы, инструмент. Все это грузили на телеги, впрягались в них сами — транспорт в то время был полностью мобилизован для действующей еще в ряде районов Красной Армии. Под учебные классы, мастерские и общежития наскоро приспосабливали полуразрушенные здания казачьих казарм, кавалерийских конюшен и старой тюрьмы.

Кузница горняцких кадров рождалась в отблесках пожарищ гражданской войны. Это было время, когда вокруг шахтерских поселков еще бродили мелкие банды махновцев и прочих «батек», уголовники-анархисты и недобитые белогвардейцы. Студентам приходилось не только строить учебные здания и мастерские, но и нести у них по ночам караульную службу, участвовать в общегородской охране, захвате бандитов и мародеров.

Вскоре Пугач, поддержанный городской партийной организацией, предложил еще один смелый план: силами учащейся рабочей молодежи соорудить в Юзовке, страдающей от грязи и эпидемий, водопровод и трамвайную линию. Позднее началась и газификация. Помимо пользы от этого дела городу, Пугач имел в виду заработанные студентами деньги обратить на покупку литературы, наглядных пособий и оборудование общежитий. И вот 203 первых слушателя горного техникума (из них четыре женщины), разбившись на бригады, вышли на улицы: рыли траншеи для прокладки труб, тянули линию для первого трамвая, ремонтировали вагоны. Эти работы, охватившие затем всю общественность города, велись под руководством и по проектам И. М. Пугача, профессоров А. М. Первушина, А. И. Тулпарова, И. Е. Коробчанского и студента коммуниста С. И. Евстратова.

Исай Маркович Пугач был очень скромным, удивительно бескорыстным человеком. Бывший председатель губернского отдела профсоюза горнорабочих Донбасса П. А. Егоров рассказывал мне в Киеве, как в 1922 году, проверяя работу техникума, он поинтересовался бытом директора. Приехав к нему на квартиру, он был поражен. В небольшой комнатке, где не было никакой обстановки, кроме старой тахты, плакала девочка — дочь директора. Она была голодна, и родителям не на что было купить молока. Тогда же по ходатайству Егорова Влас Яковлевич Чубарь распорядился выдать Пугачу, а также всем преподавателям и студентам красноармейский паек. В те годы многие из них, отдавая весь день учебе и общественному труду, на ночь спускались в шахты, чтобы поддержать дополнительным заработком голодающие семьи.

Нелегко давалась инженерная учеба людям, умеющим лишь читать, писать и считать в пределах низшей школы. Поэтому система Пугача предусматривала подготовку студентов сначала на подготовительном отделении в рабфаке, затем уже на специальном. Он впервые в стране привлек к преподаванию мастеров и инженеров-практиков с заводов, шахт и рудников. Многие из них стали впоследствии известными учеными, докторами наук: В. И. Белов, В. Г. Гейер, Л. Т. Левин, Н. Н. Рождественский и ряд других замечательных педагогов, воспитавших несколько поколений мастеров горнорудного дела.

Интересны и в наши дни высказывания и практические меры И. М. Пугача по организации учебного процесса будущих инженеров из рабочих в первые годы Советской власти.

«Весь процесс обучения, — писал он, — проходит в мастерских, на шахте, в лабораториях, технических кабинетах, музеях. Здесь на живых примерах студент постигает специальные предметы: математику, химию, физику, естествознание и пр. и пр. Ни одного слова без иллюстрации, ни одного слова без опыта… Студенты постоянно учатся в рабочей обстановке, поэтому их рабочая психология не меняется и они не рискуют превратиться в белоручек».

Инженер из рабочих, он понимал, как важно овладение передовыми методами труда, смотрел далеко вперед, опережая время, «вздувал горн» и смело ковал кадры.

«Наш завод и шахта (имелись в виду предприятия при техникуме. — Г. О.), — писал он далее, — должны представлять опытное поле, где бы постоянно будировалась мысль учащихся в области новейших достижений. Поэтому ни одна новинка, ни одно достижение в области техники, в каком бы уголке мира они ни появлялись, не должны проходить мимо наших предприятий и не быть применимы к ним…»

Наконец настал торжественный день выпуска первых пролетарских специалистов. Можно представить себе радость организаторов первого рабочего вуза страны.

— Нужно дать дорогу красному инженеру, чтобы он верной и крепкой рукой смог наносить удар за ударом разрухе, — говорил на вечере директор, — чтобы с непоколебимой волей он постоянно трудился над поднятием республики на недосягаемые высоты культуры и прогресса, чтобы он, наконец, избавил нас от необходимости прибегать за помощью к варягам…

Человек большого государственного ума, И. М. Пугач с помощью донецкой парторганизации создал на базе этого техникума два института — горный и металлургический с многочисленными факультетами и курсами. Впоследствии они объединились в Индустриальный институт. Пугач добился сооружения новых учебных корпусов, лабораторий и жилых зданий. Сейчас это известный далеко за пределами СССР Донецкий политехнический институт, который в 1981 году отметил свое 60-летие. На его инженерных факультетах обучаются свыше 15 тысяч студентов, могущих избрать любую из горно-металлургических специальностей. Из его стен вышли многие выдающиеся командиры производства, занимающие ныне высокие государственные посты в СССР. В стране нет шахты, рудника или коксохимического завода, где бы не трудились выпускники института.

В разные годы этот вуз закончили такие известные государственные деятели, как Председатель Совета Министров УССР А. П. Ляшко, бывшие министры угольной промышленности СССР А. Ф. Засядько и А. Н. Задемидко, крупные партийные и советские работники: А. Ф. Ештокин, Л. Г. Мельников, П. А. Розенко, Н. М. Худосовцев, профессор А. Л. Симонов, конструктор М. С. Архангельский и многие другие.

Исай Маркович руководил техникумом и институтом в Донецке десять лет, но был связан с ними всю жизнь. В начале тридцатых годов он был назначен заместителем начальника Метростроя. Здесь им был предложен смелый проект строительства первой линии Московского метрополитена, где особое внимание уделялось осушению плывунов. Этот метод действен и сегодня.

Развитие и размах подземных работ потребовали создания специальных служб по обеспечению безопасности горняков и проходчиков подземных трасс. Это дело Серго Орджоникидзе поручил Пугачу, который затем ряд лет работал начальником военизированных горноспасательных частей, предотвративших немало шахтных аварий и несчастных случаев. В военные и послевоенные годы он был руководителем главных управлений кадров и учебных заведений министерств угольной и тяжелой промышленности СССР, председателем их технических советов.

Широкую известность получили научные труды и учебники И. М. Пугача, особенно его капитальные труды «Горное дело» и «Горноспасательное дело». Он был также талантливым изобретателем и конструктором, участвовал в конструкции первых в стране угольных комбайнов. Уже будучи тяжело больным и прикованным к постели, Исай Маркович работал над новыми трудами, редактировал книги своих товарищей и бывших питомцев, писал на них отзывы.

Советское правительство всегда ценило и поддерживало этого целеустремленного, страстного человека, коммуниста-ленинца, прошедшего тернистый путь от чернорабочего шахты до крупного командира горнорудной промышленности СССР со званием горный директор. «Шахтерский генерал» И. М. Пугач был награжден двумя орденами Ленина и многими другими правительственными наградами. Его имя присвоено кафедре охраны труда и горноспасательного дела донецкого политехнического института.

В Москве живет семья Пугача: жена, дочь, внуки. Обе дочери пошли по стопам отца — горные инженеры в научно-исследовательских проектных институтах.

Такова преемственность советских поколений, таков жизненный путь замечательного человека из Юзовки.

Донецк — Киев — Москва.

ТРЕВОЖНАЯ МОЛОДОСТЬ

О знаменитой сборщице чайного листа Марии Коциевне Адлейба я слышал и раньше; говорили, что она может напоить собранным ею чаем в течение года город с 125-тысячным населением, что в республике нет женщины популярнее ее.

И вот журналистская тропа привела меня в горы Абхазии, и я вспомнил, что Гвада находится где-то поблизости.

— Чай будем пить у Марии, — сказал шофер, как бы угадывая мои мысли.

В стороне от больших дорог, у подножия высоких заснеженных гор приютилось селение Гвада — центр колхоза имени Суворова. 160 дворов, школа, клуб, фермы, лесопилка, контора, а вокруг необозримые зеленые ковры чайных плантаций. Они дают стране ежегодно сотни тонн сортового чайного листа. Из них почти десять тонн собрала Мария. Может быть, эта цифра для непосвященных весьма абстрактна. Но если иметь в виду, что один килограмм чая складывается из двух тысяч лепестков, можно представить титанический труд сборщиц.

— Вероятно, она очень молода, полна сил и энергии? — спросил я председателя колхоза, когда мы шли к ее дому.

— Конечно же, — лукаво усмехнулся он. — Сейчас познакомитесь. И муж у нее под стать.

У порога нас встретили хозяева. Маленькая седая женщина с озорными молодыми глазами дружески протянула руку.

— Заходите, заходите! Гость для абхазца — праздник, — сказал муж Марии, прочный коренастый горец, один из организаторов колхоза в Гваде и его первый председатель.

Мы долго сидели в их уютном небольшом доме, пили душистый чай, смотрели семейные альбомы, газетные вырезки, пожелтевшие документы. И перед нами предстала жизнь двух колхозных ветеранов — Марии и Такуя Адлейба, жизнь удивительно простая и в то же время на редкость яркая.

…Стоял трудный 1929 год. Только семь лет прошло со дня установления Советской власти в Абхазии. В деревне шла ломка вековых традиций. Беднота Гвады — абхазцы, грузины, армяне объединялись в колхоз. Богатые горцы сопротивлялись. В окрестных лесах разгуливали лихие вооруженные всадники — их оплот и надежда. В селении два-три коммуниста и двенадцать комсомольцев. Из двенадцати — одиннадцать парней и одна девушка — Мария. Ни вражеская агитация, ни угрозы, ни бедность не сломили их боевого духа — колхоз был создан. Выращивали табак, кукурузу, овощи.

Восемь лет Мария Адлейба была секретарем комсомольской ячейки Гвады. «Не девчонка — джигит», — говорили сельчане, поражаясь, как же это горская женщина, покорная и домашняя, командует парнями? И они следуют за нею всюду: в поле, на пастбище, организуют ликбез, читальню, драматический кружок.

Однажды они узнали, что в соседней Аджарии выращивают чай и что это доходно. Значит, есть возможность экономически укрепить колхоз. Но чайным плантациям нужен простор, а где взять его в Гваде, если кругом лесная чаща, а на склонах гор колючий кустарник? Мария и ее парни повели за собой все селение. Одни корчевали пни, другие вырубали кустарник, третьи плантажировали почву.

…Пришла война. Все годные носить оружие ушли на фронт. Опустела Гвада. Но война войной, а жить надо. Чайные лепестки — флеши собирают в год по многу раз, а рабочих рук, конечно, мало. И тогда Мария, ставшая к тому времени парторгом колхоза, создала женские и подростковые бригады. Фашисты уже были на перевалах этих синих гор, которые видны из окон ее дома. Их егеря и снайперы вели прицельный огонь по абхазским селениям. Орудийные залпы поднимали облака пыли, сбивали листья в садах. Но работа продолжалась. Всюду на дорогах патрулировали старики и подростки, они охраняли труд колхозниц, следили, чтобы фашистские лазутчики не проникли в тыл. Чайный лист нередко собирали ночью. Его везли для переработки на фабрики, а оттуда в армейские склады фронтовой полосы, а порой и прямо в окопы.

Первый орден — Трудового Красного Знамени — Мария получила в 1941 году из рук Михаила Ивановича Калинина. Потом ей торжественно вручили медали «За трудовую доблесть», «За оборону Кавказа».

С войны не вернулись многие. Сложили головы за Родину и товарищи комсомольской юности Марии — Джавдет Ашуба, Леван Гопия, умер от ран и болезней Григорий Квадзба. А где же остальные — Шалва Ашуба, Михаил Багдасаров, Гидж Ашуба, Вартан Матуа и другие из славной дюжины, те, кто создавал колхоз в горах? Одни из них уже на пенсии, другим — тоже за восемьдесят. Но все при деле — на плантации, в садах, огородах, на лесопилке, ферме.

Растет, богатеет колхоз имени Суворова. Сейчас чайные плантации раскинулись на склонах Гвады на площади семьдесят пять гектаров. Доход от них составляет миллионы рублей. В предгорное селение давно пришел электрический свет, в домах — телевизоры, холодильники, автомобили. За время, прошедшее после создания артели, выросли новые поколения жителей Гвады, но комсомольцы двадцатых и тридцатых годов, зрелые и мудрые, по-прежнему составляют золотой фонд колхоза.

В 1966 году Мария стала Героем Социалистического Труда, а в 1969-м — делегатом Третьего Всесоюзного съезда колхозников. Еще бы, это ее руками собрано более 250 тонн чайного листа! Это тот чай, которым в течение года можно поить большие промышленные города.

Мария Коциевна Адлейба могла стать председателем колхоза или райисполкома, уехать на работу в республиканский центр, поступить в сельскохозяйственную академию — ее всюду приняли бы с распростертыми объятиями, об этом известно в республике. Но нет. Никакие соблазны не могли оторвать ее от родного селения, от этих пышных изумрудных ковров чая — основы общественного богатства Гвады. Дети выросли, разбрелись кто куда. В Сухуми живет с семьей сын Шали Тимофеевич Адлейба, полковник милиции, заслуженный ветеран ГАИ, предотвративший немало преступлений, дорожных катастроф и аварий… В промышленный город Ткварчели уехала с мужем-горняком дочь Валентина.

Есть у Марии Коциевны еще одна дочь, Валя, — приемная. Интересна ее судьба. Однажды колхозная девчонка из села Баловнево Липецкой области прочитала в журнале «Крестьянка» мой очерк о Марии из Гвады. И вот в далекое горное абхазское селение пришло письмо.

«Дорогая Мария Коциевна, здравствуйте! Пишет Вам русская девушка Валя Паршина. У меня есть мама и младшая сестра, а отца нет. С детства я мечтала увидеть, как выращивают чай, знать, почему он такой душистый, нежный. А еще больше хочется самой вырастить пару кустиков. Напишите, можно ли приехать к Вам?»

Абхазская колхозница была очень растрогана и незамедлительно пригласила Валю к себе. Девушке полюбились изумрудные чайные плантации, синие горы, сердечные добрые горцы, особенно Мария Коциевна и ее муж. Так и осталась в Абхазии… Прошли годы, вышла замуж, переехала к мужу.

Колхозные заботы, хлопоты по дому не дают скучать Марии. Но порой, особенно длинными зимними вечерами, ей бывает немного грустно. Тогда она шлет телеграммы сыну и дочери, просит прислать в Гваду внуков.

Жарко топится печь, весело трещат в ней поленья, и дети слушают неторопливые рассказы бабушки Марии о днях давно минувших, о юности комсомольцев двадцатых годов.

Торжественно земляки Марии Адлейба отметили две памятные даты: шестьдесят лет с того времени, когда, не страшась угроз, молодая горянка с горсткой односельчан организовала первое коллективное хозяйство в Гваде; и вторая дата — 80-летие со дня ее рождения. Знаменитая чаесборщица была еще раз отмечена высокой правительственной наградой — вторым орденом Трудового Красного Знамени.

Славному ветерану коллективизации, бесстрашной горянке посвятил эти строки молодой московский поэт Виталий Славутинский.

…Страна встает и просит чаю, —

я полушарий обе чаши

с каемкой строк

у ваших ног,

склонясь, кладу —

и как звезду

вам розу чайную вручаю,

целуя руки — руки ваши!

А поздним вечером, венчая

труды дневные, — вас, Мария, —

в садах станиц

и хуторов,

в домах столиц

и у костров

за непременной чашкой чая

помянет щедрая Россия…

Гвада — Очамчира.

ТЕЛЕГРАММА

«Дорогая Елизавета Ивановна!

Мы глубоко разделяем Ваше материнское горе. Мы не забыли Валерия, бесстрашного, мужественного парня, замечательного товарища. Вы можете по праву гордиться своим сыном…

Мы, сверстники Валерия, всегда вместе с Вами и считаем Вас своей матерью. Комсомольцы и молодежь завода и города сделают все, чтобы память о Вашем сыне не пригасило время…»

Такое письмо получила Елизавета Ивановна Щекина, медицинская сестра санатория имени XXII съезда КПСС в Ялте, от Херсонского обкома ЛКСМУ.

…Строчки телеграфной ленты били зло, резко, как автоматная очередь. В глазах Елизаветы Ивановны замелькали оранжевые круги, и она почувствовала острый ожог, словно от пули, поразившей ее первым ранением в боях под Вязьмой.

«Немедленно выезжайте. В семье трагедия».

Телеграмма от отца Светы, жены Валеры, единственного сына Елизаветы Ивановны. В семье трагедия? Как поверить этому? Нелепость! Валера женился год назад, обожает Светлану, молодые ждут ребенка, живут в хорошей рабочей семье, ни в чем не знают нужды. Что же произошло?

Еще вчера Елизавета Ивановна получила из Херсона другую телеграмму, радужную, как первомайский салют.

«Мамуля, родная! Поздравляем Первомаем! В этот весенний день дарим тебе и свое тепло. Прими его с добрыми пожеланиями здоровья и счастья. Дети».

Откуда же пришла беда? Мысли, мрачные и тяжелые, словно зимний штормовой накат моря, давили грудь, застилали май… Дорога от Ялты до Симферополя — часа полтора. Оттуда самолетом до Херсона — и того меньше. «Скорее бы, скорее!» — щемило сердце матери.

Херсон встретил Елизавету Ивановну заходящими лучами майского солнца. Они играли на лицах горожан, переливались в кумаче улиц, сверкали в зеленеющей листве садов и парков. Ничего этого не видела Елизавета Ивановна. Она понуро сидела в автомашине, которая медленно пробиралась через праздничный город к улице ее сына.

…Валерий лежал в гробу, обвитом красно-черным крепом. У его изголовья рыдали Света и заводские девчонки. В суровом карауле стояли товарищи и друзья. Безмолвно, нескончаемым потоком шли те, с кем еще накануне он шагал в первомайской колонне прославленного завода. Они отдавали последние почести Валерию Ивановичу Щекину, молодому инженеру, мастеру цеха, комсомольскому активисту, человеку, принявшему на себя смертельный удар, предназначенный другому, незнакомому…

Утро первомайского дня не было омрачено ни одним облачком. Комсомольцы ордена Ленина Херсонского судостроительного завода пришли на праздник первыми: подготовили транспаранты, лозунги, цветы. Валерий и другие члены комсомольского комитета в последний раз инструктировали дружинников, расставляли по колонне запевал и баянистов. Судостроители вышли на демонстрацию, как всегда, дружно, с оркестром, с боевой задорной песней.

Демонстрация закончилась вскоре после полудня.

Валерий Щекин, свободный в этот день от патрулирования в дружине, возвращался домой с женой и ее подругами. Шли по любимой херсонцами Суворовской улице. На перекрестке их обогнали двое. Пьяные, отвратительные физиономии, непристойная брань. Пройдя мимо Валерия, они привязались к впереди идущим прохожим и затеяли драку. Внезапно один из них выхватил нож и бросился на оторопевших людей. Валерий ринулся вперед и цепко схватил его за запястье. Озверев, хулиган вырвался и бросился на жену Валерия. Тот резко отстранил его, пытаясь отнять нож. Хулиган вновь вырвался, уверенным и точным ударом вонзил нож в сердце комсомольца. Смерть наступила мгновенно.

Херсон — не миллионный город. Трагедия в первомайский день на Суворовской улице взбудоражила всех. На родном заводе Валерия и на других предприятиях города прошли гневные митинги и собрания с требованием сурово покарать бандита.

Его схватили позже — он трусливо прятался в амбарах и на чердаках.

Звали его Виктор Кичка, двадцати двух лет, бывший столяр стройучастка морского порта.

Его судили показательным процессом, приговорили к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение.

В своем кратком рассказе я не хотел бы останавливаться на причинах, которые подвели Кичку на край пропасти и столкнули в бездну. О них подробно говорилось на суде. Скажу лишь, что главные из причин — водка, атмосфера всепрощения в семье, на работе, на улице.

На своем нелегком жизненном пути мать Валерия Щекина повстречала немало смертей. Девчонкой хоронила она в деревне под Тюменью отца и мать, умерших от тифа. Сибирь еще не оправилась тогда от гражданской войны, люди умирали от ран, голода и болезней. В годы Великой Отечественной войны она, юная медсестра, вынесла с поля боя на своих хрупких плечах десятки раненых. Их выхаживали в госпиталях, они вновь становились в строй и умирали за Родину. Видела она на дорогах войны и другое — презренную смерть изменников и трусов; их косила и своя праведная пуля, и пуля тех, у кого они были в услужении: враг терпит предателей до тех пор, пока они ему нужны.

Но как трудно понять матери, что сын ее погиб не на ратном поле, не в годину тяжких испытаний народа, а в мирный майский полдень на центральной улице областного города. И только сознание того, что Валера сложил голову, спасая жизнь других, что он сражен предательским ударом злейшего врага мирного времени — пьяного хулигана с ножом и кастетом, позволяет Елизавете Ивановне сохранить самообладание и работоспособность, жить для тех, кому посвятила себя с юности.

Вне ухода за больными в санатории и общественной работы, она вся в воспоминаниях о сыне, в его письмах.

«Здравствуй, мамуля! Вот и выбрал момент черкнуть пару слов, — дел невпроворот. Ухожу на завод в семь утра, возвращаюсь в восемь вечера. План все крепче, приходится крутиться. Кто же вместо нас, молодых, будет строить материальную базу коммунизма?! А теперь о заветном: я подал заявление о вступлении в партию. На днях собрание, принимать будут строго. Если примут — экзамен на зрелость выдержан.

Пишу, родная, а глаза слипаются. Встать надо чуть свет. После работы буду читать лекцию слесарям-сборщикам, потом совещание у начальника цеха, — продлится часа два. Надо успеть еще на репетицию художественной самодеятельности, — праздник близок. С семи вечера до полуночи дежурство по народной дружине. Вот и выбирай свободное время! Света ревнует, говорит, ее на работу променял. Это шутка, она у меня умная, да и здоровьем мы не обделены. Выдержим! Обнимаю. Сын».

И еще:

«Мамочка, что случилось, почему замолчала, не хвораешь ли? Приезжай погостить, если здоровье и работа позволяют. Ты у нас самая желанная, очень по тебе соскучился. А время бежит стремительно. Скоро ты станешь бабушкой. Светлана — мамой, я — папой. Чудно даже, я — папа! Я готовлю себя к отцовству морально, часто думаю об этом… На работе полный порядок. Устаю, конечно, но не ухожу, пока все не доделаю — это от тебя перенял… Есть новость: три номера для праздничного концерта самодеятельности — две песни и шуточный танец — приняты на «бис». И это от тебя, родная. Ты еще староста художественного коллектива в своем санатории или ушла? Увидимся — поговорим. Ох, как много мне надо сказать тебе, мамуля…»

И каждая строка проникнута сыновней нежностью, чувством долга перед семьей и Родиной.

Каждая строка свидетельствует о том, какое огромное влияние на формирование личности и характера сына оказывала мать, вся ее безмерно трудная, но удивительно чистая, яркая жизнь.

С шести лет Лиза Щекина, потеряв родителей, ткала рогожи, служила нянькой в домах. В годы первых пятилеток училась, работала в сельсовете, сельпо, вступила в комсомол. В конце тридцатых годов закончила без отрыва от работы курсы медсестер, — в Европе уже полыхала война. Переехала в Тюмень, чтобы поступить в институт, но июнь 1941 года взорвал все мечты и планы. Вместе с другими сибирскими девчатами осаждала военкомат, добилась отправки на фронт.

Так Лиза Щекина стала медсестрой и секретарем комитета ВЛКСМ армейского полевого передвижного госпиталя Западного фронта. Фронтовые медики не только лечили раненых, но и делили с ними последний кусок хлеба, писали по их поручению письма родным и близким, поддерживали упавших духом, отдавали почти весь заработок в фонд победы над врагом. Среди реликвий военных лет у Елизаветы Ивановны хранится и такая телеграмма:

«Из Москвы. Высшая правительственная. Полевая почта… Полевой госпиталь… Секретарю бюро ВЛКСМ Елизавете Щекиной. Передайте комсомольцам 469-го передвижного полевого госпиталя, собравшим 15.000 рублей на строительство самолета «Советский медик», мой братский привет и благодарность Красной Армии. Верховный Главнокомандующий И. Сталин».

В битве под Москвой из всего личного состава госпиталя в живых осталось семнадцать человек. Их определили во вновь формируемые части, и они снова шли туда, где днем и ночью не утихали смертельные схватки с сильным и жестоким врагом. Четыре раза умирала от ран Лиза Щекина, но всякий раз искусство врачей, железная воля и неугасимая ненависть к фашизму возвращали ее в строй. За годы войны она удостоена девяти боевых правительственных наград. Еще три награды вручены ей за доблестный труд в наши дни.

В предпоследний военный год Елизавету Ивановну постиг непоправимый удар — пропал без вести муж, старший лейтенант, так и не увидевший сына. Как только выходила ребенка, возвратилась на фронт, чтобы закончить войну в логове фашистов. Потом служила в госпиталях, больницах, санаториях. Весь пыл своей души, всю теплоту материнских заботливых рук отдала воспитанию сына, чтобы рос он сильным и отважным, искренним и добрым.

Валерий с отличием закончил школу, выучившись одновременно на токаря и каменщика четвертого разряда. Был пионервожатым, комсоргом, работал на стройках. В Алупке и Ялте его знали как отличного пловца — мастера спорта по подводному плаванию. Увлекался шахматами, теннисом, играл на кларнете.

Настал день, который с надеждой и волнением ждала пять лет, день, к которому Елизавета Ивановна, часто недосыпая, недоедая и забывая о старых ранах, готовила Валерия всю жизнь. Он окончил приборостроительный институт, получил назначение на ордена Ленина Херсонский судостроительный завод. Как проявил себя там, как органически вошел в коллектив, как стал одним из вожаков заводской молодежи, мы уже знаем.

— Мама, дорогая, уходи на отдых, береги себя, — упрашивал сын. — Скоро в нашей семье будет прибавление, заживем на славу. Сил-то у меня — сколько!

Увы, не суждено было сбыться планам и мечтам Валерия Щекина. Его дочь родилась уже после смерти отца, так же, как и он когда-то.

Не забывают Елизавету Ивановну друзья, коллеги по работе, товарищи Валерия, руководители завода, Пишут, справляются о здоровье.

Недавно Елизавета Ивановна перевезла прах сына из Херсона в Алупку. Он покоится на тихом кладбище под вершиной Ай-Петри, его охраняют гордые строгие часовые — вечнозеленые кипарисы, а внизу плещутся волны и рокочет морской прибой.

Он погиб на боевом посту. Пал, заступив дорогу хулигану, заслонив своим сердцем жизнь и покой других людей. Это — подвиг мужества и самопожертвования, который служит образцом для тысяч дружинников, членов комсомольских оперативных отрядов.

Рассказ о подвиге Валерия Щекина, павшего в неравной схватке с бандитом, был опубликован в «Комсомольской правде», взволновал многих читателей. Только беспощадная борьба с пьяным разгулом и хулиганством, решительное обезвреживание негодяев с ножом и кастетом помогут искоренить это зло из нашей жизни — таково единодушное мнение авторов писем, прочитавших в газете очерк «Нож и меч».

«Хулиганы берут верх там, — пишет Вера Шелгунова из Вольска Саратовской области, — где царствует равнодушие тех, кто проходит мимо, когда оскорбляют женщин, кто снисходителен к пьяницам, труслив при встрече с наглецом. Я хочу, чтобы таких ребят, как Валерий Щекин, было побольше, чтобы молодежь других городов дала жаркий бой всем тем, кто осмеливается отравлять жизнь советских людей».

«Меч применен правильно! — восклицает москвич М. Пинчук. — Кто посягает на жизнь и здоровье граждан, не может рассчитывать на милосердие!»

С неподдельной теплотой обращаются к Елизавете Ивановне Щекиной молодые супруги Ганна и Борис Смирновы из поселка Красильниково Костромской области.

«Смерть Вашего сына в схватке с бандитом потрясла нас. Мы просим Вас погостить в нашей дружной рабочей семье, чтобы своим участием и заботой хоть немного сгладить боль Вашей утраты».

Таких писем много. Советские люди, воспитанные на принципе «человек человеку друг, товарищ и брат», принимают близко к сердцу чужое горе и стремятся своим посильным вкладом облегчить его.

Одобряя справедливый приговор убийце, читатели отмечают, что немалая доля вины за случившееся падает на тех, кто работал и жил рядом с ним. Было известно, что еще до того, как напиться и напасть на дружинника, преступник вложил в карман нож. Следовательно, он был «профессиональным» хулиганом, носил нож «на всякий случай».

Майор милиции И. Аронов из Москвы также указывает на опасность холодного оружия в руках злоумышленника.

«Почему в отдельных случаях, — пишет он, — дружинник и даже милиционер оказывается побежденным в борьбе с преступником, вооруженным, как правило, лишь ножом? Нередко в дружины набираются физически немощные ребята и девушки, а также пенсионеры, «вооруженные» лишь нарукавной повязкой. Само слово «дружинник» подразумевает человека крепкого, спортивно закаленного. При встрече с таким дружинником хулиган всегда пасует».

О необходимости поднять боеспособность народных дружин, обучать их участников навыкам обороны, оперативным действиям и спортивной сноровке пишут многие читатели. Их беспокоит также, что на экранах кино и в театрах нередко появляются эпизоды, смакующие коллективные выпивки и загулы.

Читательские отклики на документальный рассказ «Нож и меч» свидетельствуют о том, что подвиг Валерия Щекина служит образцом для наших комсомольцев, дружинников, для всех тех, кто преисполнен решимости положить конец позорным пережиткам прошлого — пьянству и хулиганству.

Херсон — Алупка.

ДАР БОЛЬШОЙ ДУШИ

Еще с ранних юношеских лет я был наслышан о меценатах, которые на собственные средства сооружали храмы, театры, школы, больницы, отдавая их в пользование населению. Некоторые из них, особенно купцы и биржевые воротилы, делали это в надежде искупить грехи, из соображения престижа или просто ради рекламы.

Но и среди состоятельных людей были такие, кто бескорыстно и самозабвенно вкладывал все свои средства, энергию и ум, чтобы служить просвещению России, ее науке, культуре и искусству. Среди них особенно запомнились Третьяков, Мамонтов, Сытин, Репин, Айвазовский, Шервашидзе. Передовые русские интеллигенты.

…Темное южное небо, синие горы, рокот морского прибоя. Живописно спускающиеся террасами к морю улицы, где круглый год в пышной зелени садов и парков утопают дворцы прославленного курорта. Это — Гагра.

На невысокой горе, под сенью пальм, магнолий и цитрусовой рощи, едва приметны белые строения старой усадьбы. Над воротами надпись «Картинная галерея имени А. К. Симонова». Тишина и покой окутывают усадьбу в зимние дни. Тяжелые дождевые капли причудливо повисают на гладких, словно отполированных, листьях магнолий, снежинки-звездочки осторожно садятся на кусты благородного лавра, таинственно шелестят на ветру пальмовые кроны.

Всякий раз, приезжая сюда, я думаю о человеке, чьим именем назван белостенный особняк, из окон которого видны сейчас седые буруны, вздыбившиеся над штормовым морем.

Симонов А. К. …Кто он? Прославленный летчик или бесстрашный капитан, знаменитый медик или полководец? Что сделал для людей этот человек, чем обессмертил доброе имя свое?

«Если бы каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша!» — мечтал некогда Антон Павлович Чехов.

Вся жизнь Александра Корнильевича Симонова была посвящена тому, чтобы прекрасна была земля наша, чтобы счастливо жилось на ней людям.

Я надеюсь, что, прочтя эти строки, многие из его питомцев вспомнят высокого, чуть сгорбленного человека с пышной седоватой шевелюрой, с добрыми близорукими глазами, над прахом которого вырос недавно могильный холм у синего моря.

Но вряд ли кто знает, что, переезжая лет двадцать назад из родного Харькова в Закавказье, известный украинский живописец профессор Симонов оставил в дар Харьковской школе глухонемых детей все свое имущество, нажитое честнейшим трудом в течение полувека.

«Я не имею своих детей, — писал он в дарственном акте, — но я и моя покойная жена очень любили детей, и если у нас не было своих, то мы воспитывали чужих детей, которые сейчас уже выросли и работают на благо Родины… Будучи преисполнен большого чувства к детям, а к глухонемым особенно, я решил сделать им подарок, которым они смогут пользоваться долгие годы: принадлежащий мне двухэтажный дом общей площадью 480 квадратных метров со всеми надворными постройками и большой фруктовый сад, собственноручно посаженный моей супругой, я дарю школе. В этом доме они смогут учиться, заниматься пионерской работой, в этом саду они смогут получить знания на основе мичуринской науки, пользоваться плодами и, ухаживая за ними, трудиться…»

Я роюсь в архиве художника Симонова в его гагрском доме и среди многих бумаг нахожу пачку писем великого русского художника Ильи Ефимовича Репина, адресованных из Куоккала в Чугуев художнику Д. М. Левашову. В них речь идет о создании на репинские средства так называемого «Делового двора» — художественно-ремесленной школы для детей — и сооружении в безводном Чугуеве артезианского колодца, идеи, которая всю жизнь не оставляла художника, но так и не была осуществлена в условиях царизма.

Эти письма, как указывает в своих заметках Симонов, были переданы ему вдовой Левашова, бывшего ученика и ближайшего доверенного И. Е. Репина, Ольгой Александровной Левашовой. И все они до единого аккуратно переписаны с оригиналов рукой профессора Александра Корнильевича Симонова и сопровождены его комментариями.

«Десятки раз, — пишет он, — я перечитывал эти послания великого художника и чем больше вдумывался в содержание этих писем, тем ближе и понятнее становился наш Илья Ефимович, художник и гражданин, художник — патриот Родины, своего города Чугуева».

С какой же целью Александр Корнильевич, уже старый и больной человек, переписывал, перечитывал и вдумывался в содержание широко известных писем Репина? Об этом я расскажу ниже.

Нелегко прошли детство и юность Симонова. Потеряв в раннем возрасте родителей, он воспитывался на средства тетки-швеи, проживавшей в Гадячском уезде на Полтавщине. Почувствовав призвание к живописи, юноша укатил на свой страх и риск в Москву, где ему посчастливилось поступить в художественное училище. Не имея ни родственников, ни знакомых в Москве, он ютился в нищих кварталах «Драчевки», в знаменитых ляпинских общежитиях для бедных студентов. Его учителями были Коровин, Врубель, Сергеев-Иванов, Жолтовский. Закончив с отличием училище, Симонов стал учителем живописи в художественной школе, а затем на собственные сбережения отправился в Париж, в Академию художеств Франции. После Парижа — Москва, Петроград, Симбирск, Харьков. И всюду самоотверженная преподавательская работа, и всюду разделенный пополам со своими студентами кусок нелегко заработанного хлеба.

С первых же дней установления Советской власти на Украине Александр Корнильевич, забросив на время палитру, ездит по поручению украинского правительства из города в город, из поместья в поместье, настойчиво разыскивая и собирая бесценные сокровища культуры: картины, гравюры, скульптуры великих мастеров, становится государственным хранителем знаменитой Харьковской картинной галереи.

Страна строит Днепрогэс, и уже немолодой Александр Корнильевич Симонов отправляется туда, чтобы запечатлеть в портретах первых строителей, обуздавших днепровские пороги. На его полотнах возникают донецкие шахты, новостройки Харькова и Запорожья, он пишет панно и панорамы светлых городов будущего. Его жанр — пейзаж, но пейзаж тематический, с участием человека.

«Всюду человек, — пишет он в одной из своих заметок, — человек хозяин природы».

Свыше пятидесяти лет родоначальник советского индустриального пейзажа профессор Симонов отдал воспитанию молодежи в художественных и архитектурных вузах страны. И всюду сеял доброе, вечное, мудрое…

Не успев эвакуироваться во время войны из Харькова, художник, оставаясь в оккупированном городе, становится незаметным, но грозным обвинителем и обличителем фашистского режима. И только самые близкие ему люди знали, что в дни гитлеровского разбоя на Украине, в тихом холодном особняке на окраине города, скрытно от врага, создаются полотна, одно название которых свидетельствует об отношении автора к войне и фашизму: «Воздушная тревога», «Старик в убежище», «Развалины», «После бомбежки», «Оккупанты», «Фашисты ушли», «Голова партизана»… Я смотрю сейчас на одну из картин Симонова из серии «То, что не должно повториться», и передо мной возникает опаленное войной небо Харькова, небо 1942 года. Обугленные руины, зияющие воронки, распростертые тела убитых. И на переднем плане, в отблесках пожарищ, одинокая фигура удивленного мальчика, чудом уцелевшего после варварской бомбардировки. Его полные немого укора глаза устремлены в небо. Прислушиваясь к нарастающему гулу вражеских самолетов, он судорожно прижимает к груди лохматого щенка, своего единственного оставшегося в живых друга…

Сколько чувства и мысли, экспрессии и таланта, любви к человеку, ненависти к войне и фашизму вложено в этот небольшой холст!

Годы и тревоги, потеря любимого человека — жены, недуги заставили старого художника удалиться на покой, навсегда поселиться в тени кипарисов и магнолий, в благодатной Абхазии.

— Сидеть у моря сложа руки, в ожидании погоды и… спокойной смерти. Нет, пока во мне теплится хоть немного жизни и глаза не потеряли ощущения мира, я хочу быть полезен людям, не томить их своей старостью, а доставлять радость, — говорил восьмидесятилетний Александр Корнильевич.

В одном из своих этюдных альбомов старый художник сделал следующую запись:

«Я все так же, как в самой ранней юности, люблю свет, люблю истину, люблю добро и красоту, как самые лучшие дары нашей жизни. И особенно искусство…»

Чьи эти слова? Знаменитые репинские строки из его переписки со Стасовым!

С появлением Симонова в Гагре его тихий особняк над морем превратился в шумный и оживленный художественный салон. Кто только не побывал здесь! Москвичи, ленинградцы, харьковчане, тбилисцы, сибиряки, одесситы. Его настежь раскрытые двери охотно принимали здешних учителей, врачей, рабочих, колхозников. Но чаще всего на даче престарелого профессора собирались начинающие художники. Безвозмездно и бескорыстно, вкладывая всю душу, Александр Корнильевич передавал свои знания и опыт молодежи. Спартанская жизнь, неимоверное трудолюбие, строжайшая экономия во всем, что касалось его лично, но необыкновенная щедрость к другим.

Сколько раз местные жители видели: едва забрезжит рассвет над морем, художник с неизменной палитрой появляется на берегу. Может быть, в эти тихие предутренние часы, наполненные прохладой гор и морской негой, и зародилась у него мысль основать в городе картинную галерею.

И вот в местной газете появляется следующее письмо Александра Корнильевича:

«Я — старый художник, профессор, выйдя на пенсию, обосновался на постоянное жительство в Гагре. Руководимый искренним желанием быть общественно полезным, я, в порядке личной инициативы, задумал основать здесь уголок по изобразительному искусству. У меня создались условия и материальная возможность собственными силами, на базе моих работ, осуществить это начинание. Наряду с творческой стороной я подготовил для экспозиции помещение, сделав пристройку в моем доме. В настоящее время у меня имеется около ста моих работ по живописи, картины старых русских мастеров, уникальная библиотека по искусству и некоторое количество предметов индустриального искусства — фарфор, бронза, мебель. Я мыслю и верю, мое скромное начинание, мое творчество, став общественным достоянием, послужит зерном, из которого коллектив вырастит плодоносящее дерево культуры, имя которому будет картинная галерея в Гагре. Это — моя мечта».

Инициатива Симонова встретила самую горячую поддержку общественности. Абхазские художники предложили передать в дар вновь создаваемой галерее по одной своей работе. В редакцию посыпались письма с такого же рода предложениями из других городов страны. Ученики Симонова и местные жители взялись безвозмездно благоустроить территорию, подремонтировать усадьбу.

Нотариальным актом он немедленно передал в дар Союзу художников Грузии не только свои художественные работы, коллекцию ценных картин и старинных икон, но и дом с садом, уникальную библиотеку, редкие художественные костюмы, мебель, а также фамильное серебро и личные денежные сбережения.

— Пусть в этой усадьбе разместятся Дом творчества и картинная галерея. Пусть дар мой послужит упрочению традиционной дружбы между украинским, грузинским и абхазским народами, — сказал Александр Корнильевич, вручая свой дарственный акт.

Но как часто в жизни нам еще приходится встречаться с парадоксами, когда рядом с бескорыстием соседствует корысть, а порыв доброй души одних натыкается на душевную скаредность других. Так случилось и здесь. Некоторые местные владельцы безразмерных курортных особняков и садов восприняли благородный поступок Симонова как вызов, как опасный прецедент, покушение на их личное благополучие, мещанскую сытость от сдачи внаем хором и сараев, реализации даров мандариновых деревьев и виноградных лоз.

Их прямо-таки коробило от того, что «плодоносящим деревом культуры» Симонов считал не мандариновые и косточковые, имеющие цену на рынке, а картинную галерею безвозмездного посещения. Еще раньше один из таких «хозяйчиков» приобрел в аренду смежную с дачей профессора мандариновую рощицу, которую предполагалось присоединить к усадьбе Симонова, передаваемой в дар городу. И, разумеется, у него нашлись влиятельные покровители, которых больше устраивала мандариновая безмятежность, чем новый очаг культуры для народа. Однако вмешательство общественности и депутатов помогло преодолеть препоны и баррикады, искусственно сооружаемые местными владельцами особняков и их покровителями.

Неожиданно о благородном поступке Симонова узнает Александр Фадеев. Одно за другим приходят в старую усадьбу письма из Москвы.

«Дорогой Александр Корнильевич!

Пишет Вам писатель Фадеев, Александр Александрович, и вот по какому поводу.

Одна любительница живописи из Ростова-на-Дону, Ефросинья Николаевна Янчевская, прислала мне вырезки из районной газеты «Гамарджобис дроша», из которых я узнал о Вашем добром намерении передать весь Ваш фонд картин городу и создать на базе этого фонда картинную галерею.

По словам Янчевской, это Ваше предложение не реализуется, несмотря на поддержку общественности.

Мне кажется, дело могло бы сдвинуться с места, если бы органы Министерства культуры дали общественно-художественную оценку картинам и помогли бы осуществить Ваши намерения.

С этой целью я направил весь материал, присланный мне Янчевской, Министру культуры СССР с просьбой, чтобы он поручил позаботиться в этом вопросе компетентным людям.

Желаю Вам доброго здоровья, успешной работы и крепко жму руку.

А. Фадеев.

25.IV.55 г.».

И второе письмо, датированное 27 июля 1955 года.

«Дорогой товарищ Симонов!

Простите, что я запамятовал Ваше имя и отчество и не мог восстановить их в памяти, так как письмо Ефросинии Николаевны, по которому я познакомился с Вами, было направлено мною вместе с другими материалами Министру культуры СССР.

Я чувствую себя виновным в том, что не смог лично проследить, какие меры были приняты Министром культуры по поводу моего письма: в начале мая я заболел обострением полиневрита, пролежал в постели почти полтора месяца и, едва поправившись, уехал в Хельсинки на Всемирную ассамблей мира.

В настоящее время я проверяю, какие меры были приняты Министром культуры по моему письму, и надеюсь через некоторое время сообщить Вам о результатах. С сердечным приветом

А. Фадеев».

Трудно передать радость старого художника. Он написал Фадееву ответное взволнованное письмо, указывая, что хлопоты любимого народом писателя, депутата и видного общественного деятеля несомненно помогут осуществить его заветное желание — создать картинную галерею.

…Возвратившись в Москву, я стал просматривать старые каталоги художественных выставок начиная с 1923 года. И почти в каждом из них упоминаются работы Александра Корнильевича Симонова. Наибольший расцвет его творчество приобрело в тридцатые годы, когда в родном Харькове и других городах устраивались персональные выставки художника, отличавшиеся многообразием тем и реалистическим стилем. В те годы художественная общественность страны особо отмечала замечательные полотна индустриального пейзажа, посвященные Днепрогэсу, а также картины «Утро в Донбассе», «Плоты», «У пруда», панно для харьковского Дворца пионеров.

В архиве «Известий» я обнаружил сообщение об организации в Москве в декабре 1923 года нового общества художников — «Жар-Цвет», объединяющего также мастеров кисти на Украине и в Крыму, которым «одинаково тесен и душен как формализм, так и натурализм».

На выставке «Жар-Цвет» А. К. Симонов принял участие пятью пейзажами, о которых рецензент «Известий» писал:

«Пожалуй, один только Симонов (Харьков) дает крепкие и стройно-организационные полотна, где равнинная и мягкая Украина замыкается в почти торжественные формы».

Прошло несколько лет. И мне довелось вновь быть в Гагре, и я побрел к старой усадьбе. Стояла глубокая осень. Ветер с моря гудел в листве сада, по крыше барабанили тяжелые дождевые капли. В середине сада на невысоком постаменте стоит бронзовый бюст человека с высоким лбом и откинутой назад шевелюрой. Этот памятник бессмертия поставлен профессору А. К. Симонову его благодарными учениками — скульпторами и художниками Грузии.

Харьков — Тбилиси — Гагра.

ПОЕДИНОК В ПУТИ

Донесение с южной границы было кратким:

«17 мая в девятнадцать тридцать на участке «К» задержан вооруженный нарушитель, оказавший сопротивление. Личность нарушителя выясняется»…

Механик пограничного совхоза Степан Миронов, недавний старшина-танкист, возвращался домой из республиканского центра. Стоял яркий весенний день. Поезд шел вдоль границы. В окнах мелькали нарядные кирпичные домики, изумрудные поля, виноградные плантации, а на пригорках вдоль насыпи алым пламенем цвели маки.

На повороте локомотив дал резкий гудок, и взору Миронова открылась знакомая река, взбухшая, помутневшая от дождей. Пассажиры с любопытством прильнули к окнам. Там, на правом берегу, — чужая земля.

Каким контрастом выглядели два берега! На той стороне отчетливо были видны глинобитные убогие хижины, голая, какая-то выжженная земля, а кругом ни деревца, ни кустика…

В вагоне началась оживленная беседа. Близость границы дала повод для возобновления умолкших было разговоров. Одни заговорили о международных событиях, другие предались воспоминаниям юности и детства, когда в этих местах проходила гражданская война, жестокие бои с наемными бандами, в изобилии снабжаемыми из-за рубежа и оружием, и деньгами.

Степан продолжал смотреть в распахнутое окно, с удовольствием вдыхая весенний воздух. Ему, жителю Подмосковья, оставшемуся здесь после демобилизации, полюбился этот солнечный край фруктовых садов и белоснежного хлопка, полюбились товарищи с пограничной заставы — сильные, мужественные люди, охраняющие родную землю. «Если бы и Вера согласилась переехать сюда, — подумал он, — тогда, пожалуй, остался бы здесь навсегда».

И Степан вдруг увидел продолговатые, словно миндалины, глаза Веры, лаборантки учительского института. Она долго стояла на перроне, махая вслед отходящему поезду цветастой косынкой. Не скоро Степан снова будет в городе. Дождется ли его Вера?

— О чем это загрустил сосед? — И Степан услышал за спиной знакомый голос одного из пассажиров. — Никак, любимую вспомнил? Ох, женщины! Когда же вы дадите покой нашему брату?! — С этими словами он дружелюбно похлопал Миронова по плечу.

Степан покраснел. Он почувствовал какую-то неловкость от того, что посторонний человек разгадал его сокровенные мысли.

Это был спутник по купе инженер-мелиоратор Николай Филиппович. В первые часы пути он больше молчал, сосредоточенно думая о чем-то своем. Две соседки, уже немолодые женщины, своим искусным разговором растопили лед молчания. Молодой человек разговорился, с печалью в голосе рассказал, что у него произошла некая драматическая история. Подруга, которую он любил, изменила ему и внезапно вышла замуж за другого. Он был так огорчен, что заболел, не смог уехать со своей группой и сейчас догоняет экспедицию, находящуюся где-то в этих местах.

Врожденный такт, да и свои мысли помешали Степану принять участие в разговорах, тем более, что ахи и вздохи сердобольных дам совсем расстроили спутника. Однако к вечеру сосед повеселел, охотно угощал соседей, балагурил и, казалось, печаль навеки исчезла с его утомленного лица.

Потом спутник много и интересно рассказывал о работе геологов и мелиораторов, о разных дальних краях и странах, куда забрасывала его профессия, о городах, в которых Степан никогда не был. Постепенно разговор перешел на здешние темы. Миронову приятно было услышать о том, что ученые, друзья инженера, о которых он так тепло отзывался, много сделали для изменения природы этих мест, что скоро и эта часть советской земли покроется новыми водоемами, лесами, стройками.

«Умный, знающий человек, — подумал Степан о своем спутнике, — только вот нервишки, видимо, подкачали. Наверное, никогда не служил в армии».

Еще тогда, в первый раз, Николай Филиппович сказал:

— Гляжу я на вас, товарищ Миронов, и любуюсь вашим уравновешенным характером, вроде живете вы не по соседству с иностранным государством, на беспокойной границе, а где-то далеко в глубине России.

— Граница как граница, обыкновенная, — уклончиво ответил Миронов.

Поняв, что собеседник не склонен к разговору на эту тему, Николай Филиппович стал подробно расспрашивать его о совхозе, о жизни и настроениях земляков в поселке, где они живут. Тут уж Степан дал волю своему красноречию, посвятив соседа во все совхозные новости. На вопрос о родителях Степан с грустью рассказал, что они умерли давно, он их не помнит, воспитывался в детском доме в Можайске. Поговорили и о делах семейных, о планах на будущее. Признался, что не уверен, согласится ли его Вера расстаться с родителями и переехать в совхоз. За время пути Миронов привык к соседу, и неприязнь, вначале появившаяся у него к спутнику, улетучилась. Последний был очень мил и охотно слушал Степана.

Ночью Степан долго не мог уснуть, вспоминал свое детство, сиротскую жизнь в прошлом, думал о Вере, оставшейся в городе… Под утро сон взял свое, и он, наконец, забылся.

Вечером следующего дня сосед вновь обратился к Степану:

— Не желаете ли освежиться пивом? Только по одной! И расстанемся друзьями. Я, правда, человек не пьющий, но знаю, что распить в дороге бокал с товарищем — одно удовольствие.

— И то правда, — ответил Миронов, пропустив соседа вперед и придерживая его на прыгающей площадке тамбура. — Зачем же отказываться от компании?

Дальний путь близился к концу, поэтому в вагоне-ресторане было пустовато. Николай Филиппович быстро хмелел, но потребовал еще бутылку коньяку. Он вспомнил свою бывшую подругу, осуждал ее, говорил, что и другие женщины, вероятно, такие же неверные и вряд ли Вера будет ждать своего совхозного механика.

— Разве в городе мало парней, да еще каких! Ей-ей, не устоит твоя синеглазая, — переходя на «ты», говорил он заплетающимся языком.

Степан встал.

— Не торопитесь, дорогой мой, — спохватился сосед, придерживая его за рукав. Он вновь перешел на «вы». — До вашей остановки ровно час, — и он показал на часы. — Жаль мне вас, дорогой Степан! Молодость ваша проходит где-то в забытом богом поселке, вдали от города, в дальней глухой стороне. Право, жаль…

Степан внимательно посмотрел на собеседника. Его пьяное лицо вдруг приобрело осмысленное выражение, а подернутые только что хмельной пеленой глаза смотрели пристально и ясно.

— Думали ли вы когда-нибудь, друг мой, — продолжал собеседник, наполняя его стакан, — что есть на свете города побольше и повеселее тех, которые вы знаете, что есть и девушки поинтереснее вашей лаборантки, что хорошо прожить красиво и беззаботно? Тем более холостому человеку, — добавил он, — не обремененному ни семьей, ни стариками-родителями.

Степан снова промолчал, думая о чем-то своем, но вскоре ответил:

— Человеку холостому, как говорится, море по колено. Но на такую жизнь, уважаемый Николай Филиппович, может пойти человек бездельный, да к тому еще и сверхденежный.

— Что правда, то правда. Но деньги — дело наживное, было бы желание! — И спутник испытующе посмотрел прямо в глаза Степану.

— Это только в сказке все делается «по щучьему веленью, по моему хотенью», — неохотно ответил тот.

— А что, если не в сказке? — И Николай Филиппович ближе придвинулся к Миронову. — Если не в сказке, Степан Петрович, а?

Не дожидаясь ответа, сосед, понизив голос, заговорил шепотом:

— Одно ваше слово, и вы имеете деньги, большие деньги. Бросьте свой тяжкий труд механика, уезжайте из деревни. Вы же еще ничего не видели в жизни… На свете есть большие города, курорты, красивые женщины… Ну хотя бы город… Совсем рядом. — И собеседник назвал город, хорошо известный Степану, но город… чужой, находящийся на той стороне.

«Любопытно, куда это ты гнешь, обманутый жених? — мелькнуло в голове Степана. — Говори, говори!..»

Не давая Миронову опомниться, сосед с жаром продолжал:

— Будем откровенны. Человек, который должен был встретить меня два часа назад на станции К., не явился. Мне нужна помощь. Не доезжая до вашей остановки, мы сходим на разъезде, я остаюсь временно в вашем доме. Я — ваш гость, родственник, наконец. А там я беру все на себя. Вы из крестьян и поэтому должны подходить к делу практически. Две тысячи сейчас, остальные в инвалюте на месте. По рукам!

Гнев подступил к горлу Миронова. Он готов был тотчас же броситься на спутника, схватить его, задержать. Но он сдержал себя, продолжая внимательно слушать «инженера-мелиоратора». Осмотревшись, Степан увидел, что в вагоне-ресторане никого уже не было и только буфетчик, опустив голову, мирно похрапывал у своей стойки.

Заметив необычное движение механика, он придвинулся к нему еще ближе и решительно, словно отдавая приказ, произнес:

— Выбирайте! Или согласие, или… — И он достал из своего кармана какие-то документы.

Степан посмотрел и ахнул: паспорт пограничной зоны, удостоверение личности, командировка…

— Да это же мои документы! — с волнением воскликнул он и почувствовал, как что-то скользкое, холодное пробежало по его спине.

— Да, вы, Миронов Степан Петрович, продали мне эти документы, чтобы добраться до границы, — хладнокровно сказал сосед. — Вы — соучастник преступления. Попадусь я, попадетесь и вы. Вы получили за эти документы деньги. Можете сосчитать их в левом кармане своего пиджака…

Степан машинально потянулся рукой к карману и в том месте, где еще вчера хранились документы, нащупал пачку хрустящих денег. «Значит, сегодня на рассвете руки этого подлеца шарили у меня в кармане, — подумал Степан. — Ну и влип, ротозей, болтун проклятый! Однако спокойствие, только спокойствие!»

Паровоз дал протяжный гудок, и в окнах вагона совсем близко замелькали огни приближающегося полустанка.

— Давайте обсудим все спокойно, — твердо сказал Миронов. — И не повышайте голоса. Сюда могут войти, и нам с вами несдобровать.

— Значит, я не ошибся в вас, друг мой. Отлично! Люблю деловой разговор.

— Пять тысяч! — вдруг озорно выпалил Миронов. — И ни копейки меньше. Пять тысяч сейчас, а там сторгуемся. Пограничников перехитрить — не пиво пить! Деньги — наличными…

«Инженер-мелиоратор» растерялся от неожиданности, не скрывая в то же время радости. Это не ускользнуло от Степана. Приблизившись к нему вплотную, уже на правах соучастника, Миронов незаметно запустил руку в чужой карман и, нащупав там пистолет, осторожно выдавил из него обойму.

— Согласен, — сказал спутник. — Только помните: в случае обмана — пуля на месте… А мне говорили, что русские равнодушны к деньгам, — тихо добавил он.

— А вы разве не русский? — безразлично спросил Степан, еще раз всматриваясь в лицо собеседника.

По лицу Николая Филипповича пробежала тень досады.

Было уже темно, когда два человека, никем не замеченные, сошли с поезда на полустанке и зашагали по направлению к реке.

— С таким, как вы, не пропадешь, — с подобострастием сказал Николай Филиппович, беспокойно оглядываясь по сторонам и не вынимая руки из кармана.

— Еще бы! — весело ответил Миронов. — Чуточку потерпите. Уже совсем близко…

Пройдя еще несколько шагов, Степан неожиданно развернулся и размашистым ударом свалил «инженера-мелиоратора». Тот вскочил, изогнулся, как кошка, и, отбежав несколько шагов, выхватил пистолет. Куда девался его хилый, болезненный вид! Прицеливаясь, он нажал гашетку, но выстрела не последовало. Механик устремился вперед и вновь свалил Николая Филипповича на землю, нанося ему удар за ударом. Тот вновь вскочил и искусным приемом сбил Миронова с ног. В это мгновение невесть откуда появившаяся огромная овчарка с громким лаем вцепилась клыками в спину «инженера-мелиоратора». Тотчас же со стороны реки показался разъезд вооруженных всадников в зеленых фуражках.

«Осечка, — сквозь зубы процедил диверсант, доставленный на заставу пограничниками, и с ненавистью посмотрел на Степана. — Кто бы мог подумать, что этот крестьянский парень так ловко обведет меня вокруг пальца».

— Осечка произошла еще раньше, при встрече с настоящим советским человеком, — строго сказал начальник заставы. — А теперь, господин липовый Николай Филиппович, давайте приступим к делу и начнем давать показания. Мы давно ждем вас к себе в гости…

За активное участие в задержании опасного нарушителя Миронов Степан Петрович награжден медалью «За отличие в охране государственной границы СССР».

Южная граница.

ПОДВИГ НА КАСПИИ

Нефтяной Баку шагнул далеко в море. Сегодня помимо знаменитых Нефтяных Камней открыты и дают промысловую нефть со дна моря новые районы: Банка Дарвина, Грязевая солка, острова Песчаный и Жилой, Сангачалы-Дуванный. Кара-су… Новые промыслы на море и на суше окончательно развеяли миф о «затухании» нефтяного Азербайджана.

Тридцать пять лет назад седой Каспий открыл людям свои богатства, скрытые под его пучинами. За прошедшие годы в ряде районов страны, особенно в Тюменской области, найдены и эксплуатируются мощные нефтяные и газовые месторождения. За короткий срок они многократно перекрыли добычу на старых промыслах Баку, Грозного, Майкопа, Башкирии и Татарии.

Кто не знает сегодня о Самотлоре и Уренгое, откуда через тайгу, реки, болота и горные кряжи протянулись гигантские трубопроводы, перекачивающие горючее не только в советские города и села, но и в страны Европы?! Среди тех, кто открывал и открывает подземные сокровища Западной Сибири, немало геологов и буровых мастеров Апшерона и Нефтяных Камней, ветеранов — первопроходцев морской нефти на Каспии.

Теперь это уже история. Но она не должна быть забыта. Я горжусь тем, что многие годы назад рассказал о первопроходцах.

…Среди стальных островков буровых, протянувшихся до самого горизонта в открытом море, приютился на одинокой черной скале маленький свайный домик, избушка на курьих ножках — первое жилище морских разведчиков. Именно отсюда, с этих угрюмых скал, в жестоких схватках со стихией начинался героический штурм самого капризного на свете моря…

ЧЕРНЫЕ СКАЛЫ

Много городов на свете, но такого, как этот, нет нигде. Город — в открытом море, среди бушующей стихии.

…Осторожно обходя мели и прибрежные скалы, судно ложится на курс. Кругом море катит свои зеленые волны. И вдруг среди морского простора возникают… крыши домов, трубы электростанции, буровые вышки, серебристые резервуары, причалы города.

Издали кажется, что висит город в воздухе, точно мираж. Под ним пенятся растревоженные ураганными ветрами волны, а там, наверху, бегут по стальным эстакадам машины и поездные составы, вокруг снуют по морю катера, буксиры, плавучие краны. Куда ни глянь — со всех сторон пенящиеся буруны. Кое-где из воды выступают угрюмые черные скалы, обросшие ракушками и морской тиной, — это и есть легендарные Нефтяные Камни.

Теперь весь мир знает о них, но еще сравнительно недавно этот район в ста километрах от суши пользовался у моряков худой славой. Горе мореплавателю, который в штормовую погоду собьется с курса и напорется на рифы, чернеющие над волнами! Каспийские морские волки могли бы вспомнить немало трагических случаев: не один корабль нашел себе там могилу. В дореволюционное время мало кто интересовался, почему эти мрачные скалы, единственными обитателями которых были тюлени и бакланы, назвали «нефтяными». Едва ли в истории морской разведки сохранилось имя человека, который окрестил так это опасное для мореходов место. Бывало, рыбаки и охотники, подъезжая на лодках к Нефтяным Камням, замечали, что из расщелин просачиваются наружу струйки буро-зеленоватой жидкости. Стоило поднести спичку, и она вспыхивала, а затем горела ровным пламенем.

Энтузиасты не раз пытались разгадать тайну Нефтяных Камней. Предположения о газонефтеносности морского дна волновали многих бакинских геологов. Естественно, что в дореволюционные годы не могло быть и речи о серьезных геологических изысканиях на морских глубинах, о геофизических исследованиях и бурении морского дна. То было время, когда землю не бурили, а долбили при помощи долота, подвешенного на канате, когда на вышках стояли примитивные паровые установки, прозванные «калошами», а нефть черпали из скважин допотопной желонкой, когда измученного и измазанного мазутом рабочего поднимали из колодца после того, как он своим телом прочищал засоренную скважину.

В первые годы Советской власти необходимо было прежде всего решительно реконструировать, поставить на ноги нефтяную промышленность на Апшероне, а уж потом приступать к исследованию моря. Все это требовало много энергии, времени, средств. Разведку дна Каспия удалось развернуть по-настоящему только после Великой Отечественной войны.

Едва отгремели последние фронтовые залпы, как специальная экспедиция под руководством знатока морских недр Ага Курбана Алиева приступила к исследованию района Нефтяных Камней. На море пришли лучшие апшеронские мастера, бывалые фронтовики и комсомольцы. В невероятно сложных условиях работали люди. Они мужественно переносили штормы и бури, ежеминутно рискуя жизнью. Не раз шальные волны смывали их с палуб разведочных судов или с угрюмых черных скал, над которыми и сейчас торчат мачты затонувших кораблей.

Дно моря тщательно исследовалось. Необходимо было выяснить характер скопления нефти, установить, не размыты ли залежи, выдать «точку», то есть определить место для закладки разведочной буровой.

Несколько лет геологи, буровые мастера, строители, моряки штурмовали Каспий. Наконец, в ста километрах от берега меж подводных скал пробурили разведочную скважину.

Это уже была победа.

В праздничный день 7 ноября 1949 года скважина выдала первую нефть, спрятанную в далеко залегающих горизонтах. «Чистый бензин!» — радовались пионеры морской разведки геолог Ага Курбан Алиев, буровой мастер Михаил Каверочкин, его помощник Курбан Аббасов, инженеры Виктор Ногаев, Фауд Самедов, Василий Рощин, Сабит Оруджев, Бахман Гаджиев, Бахтияр Мамедов, Соломон Гробштейн…

Десятки сложнейших проблем поставила перед нефтяниками первая дальняя морская скважина. Как строить в открытом море основания для новых вышек? Как разместить людей среди голых скал, захлестываемых волнами? Можно ли организовать регулярное сообщение с материком? Как доставлять сюда строительные материалы и оборудование, если здесь нет не только бухты, но и обыкновенного причала? Можно ли хранить нефть в открытом море, строить для нее резервуары? Без разрешения этих и многих других задач нечего было и думать об эксплуатации морских нефтерождений вдали от берегов Апшеронского полуострова.

На помощь пришли научно-исследовательские институты Баку, Москвы, Ленинграда, Киева. Много трудностей выпало на долю бакинских инженеров-конструкторов, прежде чем им удалось создать специальную конструкцию стального каркаса — основания для морских вышек. Основание, внешне напоминающее табуретку высотой в пять-шесть этажей, строилось и собиралось на берегу, в обычных заводских условиях, а затем в готовом виде перевозилось в море на крановом судне.

Дальняя разведка немедленно потребовала создания в районе Нефтяных Камней искусственной бухты, строительства помещений для жилья. Сразу же возникла необходимость в энергетической базе, службе связи, транспортировке людей и материалов.

Морским нефтяникам пришла в голову оригинальная мысль: прибуксировать на Камни старые, вышедшие из эксплуатации суда, покоящиеся на приколе в бакинской бухте. Эти суда при помощи балласта и якорей наполовину погрузили в воду и так пристроили к скалам, что их корпуса стали волнорезами, прикрывающими искусственный остров от натиска стихии моря. А корабельные палубные надстройки и каюты служили временным жильем для морских разведчиков, обосновавшихся на Нефтяных Камнях. Сперва один, потом семь, двенадцать и, наконец, двадцать один корабль были отбуксированы на Камни. Они образовали тот плацдарм, откуда началось широкое наступление на дальние участки моря. «Остров потопленных кораблей» — так вначале назван был новый промысел.

С тех пор не угасает нефтяной фонтан первой морской буровой, поставленной Героем Социалистического Труда Михаилом Павловичем Каверочкиным. Сегодня его нет среди нас — его имя носит первая вышка на скале Одинокая, танкер, бороздящий волны Каспия. Ему и его товарищам поставлен мраморный монумент над покоренным морем.

Добрую сотню лет славится Азербайджан своими нефтяными промыслами. Еще в древние времена о странной горючей жидкости на Апшероне упоминали в своих исследованиях древнегреческий историк Геродот и путешественник Марко Поло, но первая промышленная нефть была получена здесь из скважины, пробуренной в 1871 году. Сейчас весь Апшеронский полуостров опоясан ажурными плетениями стальных вышек. На выжженной знойным южным солнцем земле они растут, как стремительно поднимающиеся ввысь эвкалипты. Им нет числа, и с каждым днем их становится все больше. Но со временем энергия пластов иссякает. Поэтому и возникла необходимость поставить на службу народному хозяйству нефтеносные пласты под дном Каспийского моря.

Морская нефть славится своим высоким качеством, она малосернистая, и в ней в незначительных дозах содержатся примеси парафина, смолы, кокса. Эта ее особенность способствует облегчению и удешевлению процессов нефтепереработки. А ведь из этой нефти вырабатывается более 80 наименований нефтепродуктов. Октановые числа автобензинов, получаемых здесь, более чем в полтора раза выше, чем из нефти в других районах. Известны своим высоким качеством и бакинские смазочные масла.

В последние годы нефтяная и газовая промышленность Советского Союза переживает пору бурного развития. В разных районах страны, особенно на просторах Приуралья и Сибири, обнаружены и дают промышленную нефть перспективные месторождения. Но и при таком постоянном росте нефтедобычи в целом по Советскому Союзу азербайджанским промыслам на суше и на море по-прежнему отводится немаловажное место в топливном балансе страны.

Открытие и эксплуатация новых месторождений на море стали возможными благодаря прогрессивным геофизическим методам разведки, успешному развитию сверхглубокого бурения и самой передовой технологии.

На Нефтяных Камнях нет ни одной бригады, которая не имела бы в своем распоряжении мощных электрических турбобуров, алмазных долот ступенчатой конструкции, смело вгрызающихся под дном моря в грунты и скалы на несколько километров. Могучие самоходные краны, снабженные ударными дизель-молотами, забивают сваи эстакад на любую проектную глубину, прокладывая новые улицы и площади над открытым морем. Сейчас стальные улицы города протянулись на 350 километров.

В море для людей созданы условия, приближающиеся к суше. В удобных двух- и пятиэтажных домах-общежитиях есть свет, газ, водопровод. В городе построены столовые, кафе, промтоварные, продовольственные и книжные магазины. На высоких сваях-трубах, под которыми шумит прибой, сооружен клуб. Находясь на значительном расстоянии от материка, нефтяники смотрят новые фильмы, слушают концерты, ставят самодеятельные спектакли. Особенно радуют в открытом море олеандр, сирень, роза, теплицы, где выращиваются лимоны, апельсины… Земля для растений доставляется с берега.

Рабочий день на морских промыслах установлен в шесть часов. Это объясняется сложными условиями труда в открытом море. На искусственном острове люди живут только в период сменной вахты. Потом они возвращаются в свои постоянные квартиры на берегу, а их сменяют другие.

Со свайным городком имеется постоянная радио- и телефонная связь. Сюда из Баку можно добраться за два часа на скоростных теплоходах или за пятнадцать минут — вертолетом.

Так обживается один из дальних участков капризного моря, где мрачные черные скалы и трубы погибших кораблей еще предупреждают о суровой опасности.

СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

Море есть море. Одно дело работать в условиях базы на Нефтяных Камнях, где о стихии напоминают лишь волны, бьющиеся под массивной эстакадой, да жестокие ветры; другое — в дальней морской разведке, на отдельных стальных основаниях, подвергающихся ураганным нападкам стихии. Прежде чем покориться и отдать свои подводные сокровища, Каспий поглотил огромный человеческий труд, не щадя иной раз и жизни людей.

Я никогда не забуду трагической ночи 21 ноября 1957 года, когда невесть откуда налетевший ураган поднимал на гребень волны наполненные нефтью танкеры, ломал стальные переплетения вышек, валил с ног людей на эстакаде. В эту ночь на дальних островах у так называемой Грязевой сопки бурили последние метры новых скважин сменные вахты Михаила Каверочкина и Сулеймана Багирова. Небывалой силы шторм не мог остановить разведчиков, они знали: остановишь бурение — запорешь скважины. И тогда начинай все сначала…

Накануне и Каверочкин, и Багиров должны были смениться, но, узнав от метеорологов о приближении шторма, они, как капитаны терпящих бедствие кораблей, не раздумывая, остались на вахте.

Грязевая сопка — малоизведанный район. Сильные подводные течения, пересеченный рельеф дна и нередкие вулканические выбросы создали ему печальную известность. Сколько раз мужество и опыт разведчиков побеждали здесь ураганные ветры и беснующееся море, но в ту промозглую ночь ветер достигал опустошительной силы — 44 метра в секунду, поднимая невиданные на Каспии волны, высотой в четыре-пять этажей.

Отрывочные сведения с аварийных буровых свидетельствовали о сверхчеловеческой борьбе смельчаков с ураганом. Вынужденные прекратить бурение, они пытались спасти хотя бы ценное оборудование, запас пресной воды и продовольствия, сохранить жизнь друг друга, удержаться на островках, не поддаваясь унынию и панике.

Волнение на базе достигло высшего накала, когда Каверочкин и Багиров сообщили по радио, что людей смывает волной, а вышечные основания раскачиваются. Глубокой скорбью отозвались в сердцах нефтяников последние слова прославленного бурового мастера, пионера морской разведки Михаила Павловича Каверочкина:

— Мы будем стоять на вахте до конца. Все будем стоять: коммунисты, комсомольцы, беспартийные. Берегите Нефтяные Камни. Опасность велика!

Самые отчаянные попытки послать на выручку спасательные суда, вертолеты успехом не увенчались. Ни одно судно не смогло подойти близко к островкам, а неистовый ветер сбивал вертолеты с курса, прижимал их к морю. Ничто уже не могло спасти смельчаков — море ревело и бесновалось, обрушивая на аварийные островки неукротимую силу. В последний раз мелькнули и погасли сигнальные огоньки на буровых, поглощенных пучиной…

Трагедия на Грязевой сопке не смогла остановить трудового порыва разведчиков моря — ведь на дальнем промысле остались ученики и последователи героев: Курбан Аббасов, Юнус Кадыров, Аяз Якубов, Богдан Акопов, Владимир Маркин, Ахмед Таджединов, мастера-скоростники, закаленные в боях с ураганами, штормами и пожарами, бойцы переднего края сражения за морскую нефть.

Люди стали суровее, сдержаннее, бдительнее к капризам моря, строже в дисциплине, технике безопасности. Весь коллектив встал на памятную вахту, заменив погибших на трудовом посту, как солдаты на фронте.

Бесстрашие, выдержка помогли в ту памятную ночь спасти сотни людей, отстоять от разрушения эстакаду, нефтесборные пункты, жилые дома…

Нефтяные Камни победили стихию. Но это было не первое и не последнее испытание.

ЛЕДОВОЕ НАШЕСТВИЕ

Глухой февральской ночью на квартире управляющего трестом «Артемнефть» Ибрагима Рустамова раздался пронзительный телефонный звонок. Дежурный просил его немедленно приехать на четвертый морской промысел.

— На четвертой буровой, — встревоженно сказал он, — происходят какие-то странные явления. Оператор утверждает, что стальной островок засыпан снегом, а кругом движутся льды.

Через четверть часа Рустамов, наклонившись над рацией, силился осмыслить сообщения, поступающие с морской буровой. Он знал, что уже два дня там находятся оператор Али Мамедов, слесарь Аскер Алиев и тракторист Иван Гусев. Они производили ремонтные работы.

— Говорит четвертая, говорит четвертая! — услышал он знакомый голос Мамедова. — Снег сыплется, словно крупа, огромные льдины бьются об основание буровой, вышку раскачивает. Кругом белым-бело. Моря не видео. Такого никогда не было.

— Какие льды? С вечера термометр показывал плюс восемь. Опомнитесь!

— Температура упала до минус десяти, — ответил Мамедов. — Норд-ост дует беспрерывно. Сваи и настил обледенели, еле передвигаемся по площадке.

— Не отчаивайтесь, товарищи! Сейчас что-нибудь придумаем. Берегите рацию, связывайтесь с нами каждый час.

Несмотря на полночь, во всех окнах здания треста ярко горели огни. В двери входили и выходили начальники участков, мастера, партийные работники. Управляющий беспрерывно говорил по рации, выслушивая сообщения с промыслов, и по телефону докладывал о происшедшем в Баку.

— Льды идут столь стремительно, — говорил он, — что даже метеорологическая служба не успела предупредить об опасности. На нескольких промыслах оборвались силовые электролинии — остановилась работа тридцати скважин. Льды напирают на восточную и южную эстакады.

Весть о ледовом нашествии с быстротой молнии облетела квартиры и общежития рабочих и служащих. Никто в эту ночь не вспоминал, в какую смену ему положено дежурить, никто никого не уговаривал и не просил о помощи. Ясно было одно: промыслам угрожает стихия, и каждый считал долгом быть в этот ответственный час на своем посту.

— Нужно, не теряя ни минуты, — сказал собравшимся управляющий, — снять людей с отдельных аварийных буровых, обезопасить от льдов надводные сооружения, сохранить трубопроводы, исправить поврежденные электролинии. Выкачку нефти будем продолжать в любых условиях. Скоро на помощь придет город.

Сотни людей ринулись к одному из самых крупных промыслов — шестому, чтобы помочь людям мастера Якуба Алиева обезопасить буровые вышки и резервуары. Вооружившись баграми, лопатами, ломами, нефтяники взобрались на фермы эстакады, отталкивая от нее ледяные глыбы. Отступая на несколько метров в море, льдины ползли одна на другую, соединялись и, как бы собравшись с новыми силами, атаковали стальные сооружения. Кое-где под их напором начала проваливаться эстакада. На одном из участков впереди идущей автомашины обрушился настил — льдом расшатало сваи и фермы. Машина повисла над бездной.

Чувство трудового долга и высокой ответственности звало людей, имевших за своей спиной немало суровых дней борьбы со штормовыми волнами, опаленных ветрами и «просоленных» морем. Десятки водолазов, впервые работая под водой в условиях обледеневшего Каспия, проверяли трубопроводы, устраняя обнаруженные повреждения, латали пробоины. Не щадя сил, штурмовали льды нефтяники, отстаивая морские промыслы от разрушения.

Странное зрелище представляло собой побережье Апшерона в те памятные дни. Огромные льдины и целые ледяные поля, пригнанные штормами и ветрами с устья Волги и северной части моря, подходили к стальным островкам, угрожая смести все на своем пути. Мощные прожекторы освещали заснеженное море. Взрывы толовых зарядов, бомбовые удары, залпы гвардейских минометов, гул снарядов, при помощи которых разрушали льды, доносились тревожным эхом до центра Баку.

Идти на выручку бесстрашных разведчиков нефти вызвались воины Бакинского гарнизона, моряки торгового флота и Каспийской военной флотилии, летчики, комсомольцы. Весь город поднялся на помощь каспийским промысловикам. На Нефтяные Камни и соседние острова двинулась мощная техника. Узнав о нашествии льдов в южном Каспии, туда прилетели из Москвы и Ленинграда крупнейшие специалисты по надводным сооружениям и специальная арктическая экспедиция.

Пилот гидросамолета, вылетевший раньше всех на ледовую разведку, сообщил по радио:

«Вижу сплошные ледяные поля, идущие с севера. Ширина ледяной кромки у берегов приблизительно десять километров. На льду много тюленей и бакланов».

Через два дня авиаразведка донесла:

«Ширина ледяной кромки местами достигла 25 километров. Отдельные льдины имеют высоту три-четыре метра. Под напором льда в нескольких местах заметен крен нефтяных вышек».

Утром над морем разразилась снежная буря. Сильный норд сменился юго-западным ветром, он гнал впереди себя ледяные глыбы к берегу. В пятистах метрах от эстакады опрокинуло крановое судно и группу стальных вышек. Летчики доложили, что видят огромное ледяное поле, идущее на Баку.

Стихия беспощадно наступала на морские промыслы. Ее темные силы могли разрушить несколько вышек, причинить ущерб эстакаде, сковать танкеры и рабочие суда, но сломить мужество и волю каспийских промысловиков было не так-то просто. И чем больше неистовствовала стихия, тем сильнее становилось упорство людей, стремящихся укротить ее.

— Опыление буроугольной пылью способствует таянию льдов, — сказали специалисты арктической экспедиции. — Этот способ широко применяется в районе северных морей. Испробуем его на Каспии.

И вот рабочие, позабыв на время о своей «земной» профессии, усаживаются в транспортные самолеты и сбрасывают на лед мешки с буроугольной пылью. Сугубо гражданские лица становятся саперами-подрывниками, взрывая лед толовыми зарядами у прибрежных стальных оснований вышек.

Тем временем на острове Артем снаряжалась бригада для снятия с аварийной буровой Мамедова, Алиева и Гусева, первых пленников «белого противника». Волнение на берегу усилилось, когда с ними прекратилась радиосвязь. Трижды на помощь им направлялись катера, однако ни один из них не смог пробиться сквозь ледовый заслон.

— Самый выносливый катер нашей флотилии «Енисей». У него крепко сколоченный корпус, новые моторы, хорошая команда, — доложил капитан Павел Лазаренко. — Беремся за сутки своими силами смонтировать на нем ледорезную установку. Конечно, он потеряет от этого в скорости, но зато пройдет наверняка.

И вот «Енисей», взяв на борт управляющего трестом Рустамова, погрузив продукты, медикаменты и теплую одежду, отвалил от пирса. Сталь врезалась в прозрачные льдины, разламывая их на части. От грохота шарахались по сторонам тюлени, взлетали испуганно бакланы. «Енисей» приближался к аварийной буровой, но подойти к швартовой площадке не смог — у ее основания выросла ледяная гора.

— Выходите на лед! — крикнул Рустамов в мегафон. — Выбрасываем деревянный настил.

С «Енисея» на лед спустили заранее подготовленные дощатые мостки. Один за другим спускались обитатели стального островка на деревянный настил и торопливо шагали к катеру. Впервые за четверо суток они почувствовали под собой «твердую» почву. Штормовой ветер буйно врывался сквозь стальные переплетения вышки, она кренилась все больше и больше…

Замерзшие, голодные, томимые неизвестностью, они стойко держались на трудовой вахте, не теряя веры в свои силы и не поддаваясь панике. Смастерили печку из железных отходов, поочередно дежурили, берегли до последней возможности рацию и керосин для сигнального фонаря.

НА ДРЕЙФУЮЩЕМ СУДНЕ

Невозможно, конечно, охватить все события, связанные с ледовой эпопеей на Каспии. Однако нельзя не рассказать об одном совершенно поразительном случае во всей многовековой истории незамерзающего южного моря, когда в его льдах в течение 25 дней дрейфовало судно. Речь идет о крановом судне «Мингечаур», о его молодежном экипаже из семнадцати человек, под командой капитана Анатолия Аржанова.

Выйдя накануне ледового нашествия в очередной рейс на Нефтяные Камни, «Мингечаур» выполнил задание и возвращался на свою базу на остров Артем. Свежий ветер гнал серые барашки волн. Из машинного отделения доносилось мерное дыхание котла. Свободные от вахты члены экипажа собрались в кают-компании, играли в шахматы, нарды, готовили очередной номер стенной газеты, посвященной годовщине Советской Армии и Военно-Морского Флота.

— Свистать всех наверх!

И сразу же моряки услышали глухие удары, скрежет железа.

— Напоролись на рифы! Пробоина! — закричал кто-то из членов экипажа.

— Никакой паники! — властно остановил его капитан. — Посмотрите!

И там, где еще минут десять назад перекатывались свинцовые волны, сейчас мчались льдины. Ударяясь о борта, они расходились по сторонам, но потом вновь упрямо лезли на корабль.

— Полный вперед! — скомандовал капитан. — Двум матросам отправиться в кочегарку для усиления машинной команды. Радист — к аппарату!

От перехода на максимальную скорость корабль вздрогнул и, переваливаясь с борта на борт, пошел курсом на Артем. Однако часам к двум ночи ход судна заметно замедлился. Уже не мелкие льдины, а целые глыбы все плотнее охватывали борта, преграждая путь. Пришлось на время застопорить машину. Решено было спустить матросов на подвесном трапе у носовой части, чтобы отгонять льдины длинными шестами. Важно было продержаться час-два, впереди уже вырисовывались очертания берега. До базы оставались считанные мили.

Но случилось непредвиденное. При запуске двигателя отломился котловой кран. В машинном отделении наступила мертвая тишина. Все знали, что второго крана в запасе нет. Как бы догадавшись о постигшей судно беде, льдины все теснее сжимались у бортов, окружив «Мингечаур» плотным белым кольцом.

Судно замерло во льдах. На виду у берега начался небывалый многодневный дрейф корабля на юге Каспия, где обычно в это время года температура моря достигает пятнадцати градусов тепла.

На вопрос по радио Апшерон ответил, что ледоколы еще не подошли, но запасные части и продовольствие будут сброшены с самолета при первой возможности. «Порядок на корабле, сохранение здоровья и жизни членов экипажа — под вашу личную ответственность», — передали Анатолию Аржанову с берега.

«Под личную ответственность», — думал молодой капитан, впервые в жизни оказавшись в столь сложной обстановке. Конечно, человеку в двадцать четыре года, моряку «малого флота», нелегко было сразу решить все вопросы, связанные с неожиданным дрейфом. Он знал, что хлеб, консервы, крупа, сахар, соль на исходе: больше трехдневного запаса они никогда не брали, да и в этом не было нужды. Никакой зимней одеждой, за исключением ватных телогреек, команда не располагала. Единственный на судне коммунист — помощник капитана Виктор Новожилов, опытный моряк, остался в этот рейс на берегу, у него там были служебные дела. «Как пригодился бы сейчас его опыт», — подумал капитан.

— Временно помполитом корабля назначаю комсорга Николая Растопчина, — приказал Аржанов. — Ответственным за экономию продуктов — повара Веру Щербакову. Вводится должность наблюдателя за продвижением льдов. Первая вахта поручается старшему матросу Давуду Керимханову.

— Закончатся продукты, начну приготовлять жаркое из тюленьего мяса, — сказала Вера. — Этой морской «баранины» на льду сколько угодно.

К огорчению всего экипажа, к отвратительной на вкус морской «баранине» пришлось обратиться уже на третьи сутки: продуктовые запасы были исчерпаны. Туман и густой снег не давали возможности летчикам сбросить «зимовщикам» продовольствие. Несмотря на это, жизнь на судне шла своим чередом. По утрам члены экипажа по очереди сходили на лед, добывая рыбу, тюленей, бакланов. Машинная команда ремонтировала котел. Пользуясь избытком свободного времени, моряки много читали, совершенствовали свои познания в радиотехнике и мореходном деле.

Так продолжалось недели две. Корабль, прочно зажатый льдами, неожиданно стало относить на восток, — ветер и сильное подводное течение способствовали дрейфу.

— Необходимо связаться с берегом, добыть продукты и кран для котла, — сказал капитан. — Положение осложняется. Баку никогда не имел своих ледоколов, в этом не было нужды. Пока судоверфи сумеют оборудовать ледорезными установками обычные суда, пройдет немало времени. Дрейф, может вынести нас к чужим берегам.

— А что, если мы попробуем добраться на Апшерон на лыжах? — предложил второй помощник капитана Евгений Анфиногенов. — Лед жесткий, выдержит. Вспомните лыжные вылазки челюскинцев…

Совещание в капитанской каюте затянулось за полночь. Накануне радио принесло печальную весть: в северной части моря у Махачкалы льдами опрокинуло теплоход «Капитан Воронов». Погибло одиннадцать моряков. Остальные члены экипажа сошли на лед и были подобраны военными катерами. Это происшествие заставило людей серьезно задуматься над своей судьбой. Предложение Анфиногенова после долгого обсуждения было принято.

Почти весь следующий день Евгений не выходил из своего кубрика. К вечеру вся команда с любопытством рассматривала лыжи, которые моряк выстругал из дубовых досок палубного настила. Сначала они были испробованы вблизи судна, потом Евгений отважился уходить на них все дальше и дальше. Передвигаться на самодельных лыжах было довольно трудно, но все же сносно.

И вот настал день, когда весь экипаж вышел на палубу, чтобы проводить своего товарища в дальний путь.

Энергично размахивая палками, он быстро скользил по заснеженному морю и вскоре исчез за белым горизонтом. Он шел на Большую землю.

Мокрый снег слепил глаза. Прощупывая палками твердость льда, Анфиногенов осторожно прокладывал лыжню. Несколько раз пришлось отклоняться в сторону на километр-два: ближе к берегу появились разводья. Отяжелели ноги, порывы ветра затрудняли дыхание. В одном месте он едва не провалился в полынью, запорошенную снегом. Промокший, усталый, он продолжал идти, видя перед собой только одну цель: Артемовский маяк.

— Второй помощник капитана Евгений Анфиногенов вышел на лыжах на связь с Артемом, — сообщил по радио Растопчин. — Ждите его в районе островной дамбы.

Уже вечерело, когда Анфиногенов заметил впереди какие-то темные силуэты. Через несколько минут он обнимался с группой воинов Бакинского гарнизона. Они вышли на лыжах встречать отважного моряка, воспользовавшись его идеей о лыжном переходе.

Сотни жителей острова, среди которых были и члены семей «зимовщиков», вышли на берег, чтобы посмотреть на моряка с дрейфующего судна. Впервые в жизни они встречали человека, который шел пятнадцать километров на лыжах по… южному Каспию. Трудно описать радость артемовцев, когда они увидели своего земляка.

— Как «Мингечаур»? Как команда? — Анфиногенова окружила толпа. — Ты и назад пойдешь на лыжах?

— Обязательно пойду! Товарищи ждут.

Выполнив поручение капитана и сообщив штабу по борьбе со льдами подробности дрейфа, Евгений через день отправился в обратный путь. За спиной у него торчал рюкзак, в котором находились запасные части для ремонта котла, продукты. Товарищи встретили его с восторгом. И в тот самый час, когда загудел котел, вверх полетели фуражки и телогрейки.

Спустя несколько дней погода немного улучшилась. Однажды моряки заметили, что над судном кружит самолет. Все выбежали на палубу. Юркий «По-2», сделав несколько кругов, опустился совсем низко и приветливо покачал крыльями. Точным расчетом пилот ловко сбросил на палубу «Мингечаура» несколько тюков. В них были почта и продовольствие. С этого времени самолет стал постоянным гостем «зимовщиков».

Дрейф судна закончился так же неожиданно, как и начался.

Девятого марта моряки увидели на снежном поле большие разводья. Ледяные глыбы, подорванные бомбовыми ударами с воздуха и уносимые течением, медленно освобождали корабль из ледового плена.

— Курс на Артем! — скомандовал капитан. — Поздравляю с окончанием зимовки!

«Мингечаур» на всех парах устремился к родным берегам…

Нашествие льдов на Каспий, к счастью, не причинило вреда Нефтяным Камням. Сильное подводное течение в этом районе и бомбовые удары с воздуха помешали льдам подойти вплотную к свайному городу и разрушить его. Однако во избежание опасности Главный штаб по борьбе с «белым противником» распорядился вывезти оттуда людей, оставив лишь небольшой отряд добровольцев, связанных с разгрузкой резервуарных парков и транспортировкой горючего.

Радист Нефтяных Камней Павел Кнутов беспрерывно поддерживал связь с Большой землей и соседними островами.

— Апшерон, Апшерон! Где вы там провалились? Дайте остров Жилой! Это Жилой?.. Принимайте радиограмму: «Для разгрузки переполненных нефтяных резервуаров необходимы танкеры. Создалась опасность выпуска нефти в воду. Два танкера не смогли подойти к причалам Нефтяных Камней и вернулись на базу. Шлите танкер «Чимкент»!

— Эй, герои! — слышит радист голос диспетчера с Жилого. — Вы думаете, танкеры могут грузиться в эту сумасшедшую погоду? Танкер — не ледокол!

— Оставьте свои рассуждения для детского сада, — зло отвечает радист. — Попросите капитана «Чимкента» Алиева, он объяснит вам, что такое танкер.

Павел Кнутов был одним из первых смельчаков, которые высадились тридцать лет назад на безжизненные черные скалы. Его рация, установленная на скале Одинокая, была тогда единственным средством связи с берегом. Вскоре туда была доставлена смонтированная в Баку радиостанция. Теперь это центральный узел, связывающий морской городок с берегом, с дальними и ближними островками. Сколько раз радиостанция помогала нефтяникам в их борьбе с непогодой, сколько маленьких судов отправлялось по ее сигналам в море, чтобы доставить разведчикам, застрявшим в шторм, запас труб, инструменты, горючее, продукты питания!..

Но сегодня случай особенный. Если танкер капитана Алиева не сможет подойти, чтобы высвободить резервуарный парк, сколько нефти придется пустить в воду. Как обидно возвращать стихии богатства, добытые с таким трудом со дна капризного моря!

— «Камни», «Камни»! Говорит Алиев, говорит капитан «Чимкента» Алиев! Передайте, что выхожу в море. Пусть резервуарный парк подготовится к перекачке.

Сотни людей с волнением наблюдали, как капитан Алиев, ловко лавируя между льдинами, искусно подходил к причалу резервуарного парка. Шесть раз рвались концы танкера, но экипаж «Чимкента» вновь и вновь упрямо крепил их, не приостанавливая налив в трюм драгоценной жидкости.

Несколько рейсов туда и обратно сделал танкер Алиева. Подходя к бухте острова Жилой, он перекачивал нефть в другие танкеры и вновь возвращался на «Камни». Наполнив трюм последними сотнями тонн черного золота, «Чимкент» под громкие приветственные возгласы вышел на курс, гордо выбросив на мачте парадный флаг Каспийского нефтеналивного флота..

Злейшие враги каспийских промысловиков не только ураганы и ледовые нашествия — еще опаснее угроза пожаров. Однажды летом подводным вулканическим выбросом — грифоном на одной из буровых загорелась нефтяная струя. Огонь распространялся с невероятной быстротой. Зловещий факел из нефти и газа подступал к деревянным настилам эстакады. Ветер гнал горящую нефть к заполненным до краев нефтяным резервуарам и жилым поселкам на сваях. Над Нефтяными Камнями нависла смертельная угроза. Десять дней и ночей никто не смыкал глаз. Нефтяники вместе с экипажами пожарных судов и боевых кораблей Краснознаменной Каспийской флотилии самоотверженно боролись с пламенем и отстояли героический город от атак огненной стихии.

В схватках с ураганами, пожарами и ледовыми нашествиями на промыслах Каспия выросла и закалилась плеяда бесстрашных людей, имя которым — богатыри моря.

РАЗВЕДЧИКИ ШИРИНОВА

Зима на Каспии особенно капризна и изменчива. Постоит неделю-другую теплая солнечная погода, наступит штиль. И вдруг ни с того ни с сего налетит шквал, забурлит, запенится море и пойдет гулять по морским просторам жестокий норд. Яростные волны швыряют корабли, с ревом налетают на стальные островки буровых, поднимают над эстакадой седые буруны, затрудняя доставку на промыслы людей, материалов, оборудования.

В такие дни можно прекратить строительные работы на эстакаде, монтаж вышек. Но бурение и вывоз нефти не остановишь. Поэтому в любую погоду, днем и ночью стоит на своей суровой вахте пятитысячный коллектив, обосновавшийся в городе на сваях и на островках дальней морской разведки.

С момента основания города в море добыча горючего увеличилась на Нефтяных Камнях многократно и обходится она государству значительно дешевле, чем нефть на суше. Это объясняется тем, что морские скважины благодаря сильному давлению пластов фонтанируют и добыча горючего из-под морских недр не требует затрат на дорогостоящие насосные и компрессорные установки.

…Мы стоим с мастером промысла Исмаилом Шириновым на помосте, под которым бушуют волны, и слушаем его рассказ. Ветер рвет на нас плащи, и из-за шума приходится всякий раз наклоняться к уху собеседника.

— Скважина, где мы с вами находимся, — кричит он, — пущена досрочно. Ее пришлось осваивать трое суток. И лишь после этого она стала работать на отличном режиме. И все эти дни как назло бесчинствуют дождь и ветер. Сначала отказали штуцера, их забило песком. Пришлось заменить. Потом штормовой волной снесло железный стояк. Вызвали водолазов. Чтобы быстрее проложить новую линию, им на помощь под воду ушли слесари Дадашев и Пашаев, сварщик Хромов. Отчаянные ребята, золотой народ…

Исмаил Ширинов говорит о своих товарищах охотно, с любовью. Но, когда я пытаюсь спросить о нем самом, мастер умолкает. Вытягиваю слово за словом.

Этот высокий, богатырского сложения красивый человек с блестящими черными волосами и светло-голубыми глазами ровесник Октября, воспитанник детдома. До войны окончил ФЗУ, работал слесарем на старейших промыслах в Сабунчах. Потом попал в морской техникум. Грянула война. Со второго курса был взят на действующий флот. Участвовал в конвоировании из Владивостока и Архангельска английских, американских, канадских караванов. Не раз бывал в Рейкьявике, Ливерпуле, Бостоне, Нью-Йорке, Сан-Франциско. В трудные дни Сталинградской битвы сражался в отрядах морской пехоты, командуя взводом разведчиков. Потом его часть перебрасывали в Румынию, Венгрию, Австрию, Чехословакию. В составе роты разведчиков участвовал в освобождении Праги. На его груди боевые ордена Богдана Хмельницкого, Отечественной войны, Славы, десяток медалей. По возвращении в Баку узнал о дальней морской разведке в районе черных скал. Сразу же попросился туда. Исмаил Ширинов, как и многие его товарищи, не отрываясь от производства, закончил с отличием нефтяной институт, стал инженером.

Из таких прирожденных разведчиков, людей сильной воли, светлого разума, состоит славный коллектив нефтяников моря. Поэтому не случайно здесь впервые родились многие важные почины, технические новинки и прогрессивные методы труда; внедрены в производство вторичные методы нефтедобычи, система разработок залежей снизу вверх, одновременная эксплуатация нескольких горизонтов и многое другое.

Все, кто приезжает в город на сваях, всегда поражаются беспокойным, ищущим характером его обитателей. Инженерная сметка подсказала людям идею соорудить в открытом море паротурбинную электростанцию на строительной площадке, которая ничем не отличалась бы от сухопутной. Массивное каменное здание требовало надежного, прочного фундамента. Его и начали сооружать. Для этого выбрали мелководный район у черных скал. Метр за метром, путем засыпки, у моря был отвоеван кусок суши, пятачок площадью в пятьсот квадратных метров. Теперь здесь стоит мощная тепловая электростанция, дающая жизнь промыслам и рабочим поселкам. Символично, что большое каменное здание поставлено рядом с первым свайным домиком, избушкой на курьих ножках. Этот контраст как бы напоминает о нелегком пути, пройденном нефтяниками Каспия.

Наш век науки и техники потребовал максимальной автоматизации и механизации производственных процессов, заставил нефтяников моря искать новые резервы, добиться решительного технического прогресса в разведке и эксплуатации морских нефтерождений. Уже сейчас строятся морские основания вышек оригинальной конструкции, способных выдержать любой ураган и позволяющих добывать горючее на больших глубинах. Появились плавучие буровые на понтонах, специальные суда — катамараны. Морские нефтяники получили уникальные суда для прокладки по дну моря гигантских нефтепроводов, которые со временем заменят подвластные капризам моря танкеры.

Значительно усилены геологопоисковые работы и скорость разведочного бурения. Уже бурятся скважины, достигающие невиданной ранее глубины. Увеличивается закачка воды в пласты под дном моря, заставляя скважины фонтанировать. Все шире получает развитие и термическое воздействие на пласты — нагнетание туда газа под большим атмосферным давлением. Телеуправление имеют все промыслы. Словом, делается все, чтобы увеличить добычу нефти и газа со дна моря.

КОМАНДИР СТАЛЬНОГО ОСТРОВА

— Познакомьтесь — мой маленький завод! — говорит мне Юнус Кадыров, показывая на стройную вышку.

Еще вращается ротор, но рабочие уже приготовились снимать оборудование. Бурение заканчивается, и вышка скоро будет передвинута на новую морскую «точку», указанную геологами. А здесь установят постоянную промысловую вышку, только меньших размеров — для эксплуатации нефтяной скважины.

Морская буровая — действительно маленький завод, обслуживаемый бурильщиками, операторами, слесарями, мотористами. Чего только нет на стальном острове! Современные мощные дизели и огромные нагнетательные насосы, сложные контрольные приборы, всевозможные подъемные механизмы, чаны с глинистым раствором, турбобуры, долота, запас различных труб…

А сколько их, этих ажурных вышек, выстроилось в море у берегов старого Апшерона!

Юнус Кадыров говорит негромко, он скуп на слова. Это широкоплечий молодой человек. Лицо у него бронзовое от загара. Вряд ли земляки из далекого пограничного селения Бешталы узнали бы сейчас в нем того безусого тракториста, что когда-то уехал из совхоза. Очень изменился и возмужал за эти годы Юнус.

— Вы спрашиваете, как я стал мастером? — говорит он и пожимает плечом. — Так же, как и тысячи других буровиков, закончил ремесленное училище, поступил на промысел. Был верховым рабочим… на самой макушке вышки действовал. Потом — слесарем подземного ремонта, бурильщиком. Года через полтора послали на курсы мастеров бурения. Закончил их — поручили руководить комсомольской бригадой сначала на острове Артема, а сейчас на этом дальнем морском промысле…

Еще в первый день нашего приезда на Нефтяные Камни парторг конторы бурения Сумбат Николаевич Сарибеков сказал о Кадырове:

— Этот молодой человек — один из лучших мастеров. Обязательно побывайте на его морской буровой!

Нелегко начались для Юнуса работа и жизнь на новом месте. Одно дело — бурить скважины близ берега, где до дна не больше десяти метров, другое — на больших глубинах открытого моря, ничем не защищенного от ярости ветров и штормов. Опытный мастер, он знал, что от состава бригады и ее дружной работы зависит успех дела. Знали это и руководители промысла, пославшие в его бригаду опытных работников.

Приняв вызов своего учителя Михаила Каверочкина и других мастеров морского бурения на соревнование, Юнус с новой бригадой проложил первую скважину на большой глубине. Она была сдана раньше срока, обогатила промысел дополнительными тоннами черного золота.

Здесь, на больших глубинах моря, Юнус впервые решил использовать опыт бакинцев в наклонном бурении. На промыслах Баку он не раз наблюдал за работой знатных мастеров наклонно-направленного бурения. При таком способе прокладываются не вертикальные скважины, а искривленные, идущие вниз и затем в сторону. На суше бурение этим способом дает возможность добраться до «укромных» нефтяных пластов, находящихся под улицами и жилыми домами, не нарушая нормальной жизни города или поселка, не снося строений. А почему бы не испробовать этот выгодный способ проходки скважин в открытом море?

Если удается проводить наклонные скважины, то легко пробурить и «двустволку», то есть две направленные в разные стороны скважины. А бурит «двустволку» одна бригада, одним комплектом инструмента, с одной вышки. Подумать только, какая огромная экономия в материалах и деньгах! Ведь теперь с каждого стального основания, которое нередко обходится в миллионы рублей, будет прокладываться не одна, а две скважины. Значит, и добыча нефти и экономия двойная.

Мастера поддержали, и вот геологи намечают ему две «точки» бурения, расположенные друг от друга в сотнях метров. Обе «точки» Кадыров бурит с одной площадки. Он вспоминает времена, когда этим способом с суши добирались до морской нефти, расположенной в нескольких сотнях метров от берега. Тогда еще не было приспособленных эстакад, и поэтому с берега в море прокладывались наклонные скважины.

…Мастер наблюдает, как бурильщик опускает рукоятку тормозного рычага. Включены грязевые насосы. Турбина с неутомимым долотом все глубже уходит под дно Каспия. Заложенные далеко друг от друга, обе скважины выдали пульсирующую нефтяную струю.

Много нового произошло в бригаде Юнуса. Переход на новые, прогрессивные способы бурения позволили значительно увеличить скорость проходки, сэкономить большие средства.

— Каковы показатели? — спрашиваем молодого мастера.

— Пока еще средние, — уклончиво отвечает он.

— Почему же средние?

— Скажу так: скорости надо увеличивать постоянно.

…Перед сменой вахты, когда над морем загораются звезды, в маленький домик Юнуса на стальном островке приходят его помощники, чтобы рассказать о работе, получить наряд на завтрашний день.

— Как ведет себя семнадцатая? — спрашивает Юнус, имея в виду только что сданную промыслу скважину.

— Прилично, — отвечает бурильщик Энвер Мехти. — Дала за сутки хороший прирост.

— Нет ли перебоев в работе наклонно-направленной?

— На промысле не жаловались. Сменное задание перевыполнено.

Юнус Кадыров звонит на отдаленный островок, выясняет, спущена ли бурильная колонна, сообщает в контору бурения суточные показатели, делает записи в дневнике. Затем он детально разбирает со своим помощником замеченные за день неполадки, кого-то хвалит, кого-то бранит.

— В добрый час! Пора и на покой! — говорит Юнус, прощаясь с товарищами, и на его уставшем, но всегда улыбающемся лице отражаются заботы и радости прошедшего дня.

— Пора, — соглашаются нефтяники.

Они расходятся по общежитиям, чтобы рано утром вновь выйти на вахту того главного направления, где идут напряженные бои за морскую нефть.

МОРЕ ЗОВЕТ

Когда-то этот унылый клочок суши, вытянувшийся, наподобие рыбьего хвоста, как раз напротив Апшеронского полуострова, носил необычное название «Святой» — видимо, потому, что фанатики-мусульмане совершали здесь свои обряды. В более древние времена остров именовали «Пиратским». И, должно быть, не без причин: поговаривали, что здесь нередко находили убежище морские разбойники, промышлявшие набегами на мирные азербайджанские селения у побережья Каспия.

Примерно лет девяносто назад на песчаных отмелях Святого обнаружили нефть. Некий заезжий аптекарь — немец Витте организовал там кустарные предприятия по производству парафина и осветительных масел. А потом на остров хлынули промышленники, они соорудили здесь первые вышки.

На Святом тогда не было ни пресной воды, ни деревца. Люди жили в низеньких казармах, переправлялись на материк с помощью лодок. До сих пор на острове, которому в советские годы присвоили имя революционера Артема, словно музейная редкость, сохранился старинный резервуар, из которого нефть черпали деревянной бадьей. Рабочие на частных предприятиях получали за свой адский труд гроши.

Сейчас Артем преображен. Теперь это даже не остров, а полуостров, так как широкая дамба с автомобильной трассой и железной дорогой связывает его с Апшероном. Это современный городок с красивыми жилыми домами, школами, универмагом, Дворцом культуры — одним словом, со всем тем, что есть в любом новом советском городе.

Нефтеносный остров стал продолжением Баку, одним из его городских районов.

«Нефтяные пласты имеются не только в недрах острова, — сказали геологи. — Почему бы не организовать их разведку и дальше в море?»

Сначала разведочные буровые поставили вблизи берега, потом исследователи продвинулись далеко в море. Теперь стальные островки цепочкой протянулись от Артема почти до самых Нефтяных Камней.

Здесь, в районе острова Артема, пробурили свои первые морские скважины Михаил Каверочкин, Курбан Аббасов и десятки других пионеров дальней морской разведки.

Мы сидим на живописной веранде, обвитой зеленым вьюном, а кругом волнуется море. Это рабочий «кабинет» мастера одного из морских промыслов Якуба Алиева. Его участок расположен в нескольких километрах от острова. После того как над скважиной потрудились бурильщики, она передается в распоряжение эксплуатационников. Якуб Алиев — хозяин промыслового участка, который по добыче нефти равен иным трестам на Апшероне.

Начал он простым оператором, учился у опытных нефтяников. Потом стал мастером, руководителем бригады.

В углу «кабинета» — шкаф с книгами и журналами, радиоприемник. У стены — кровать, на окнах — занавески, герань. Так в море пришли не только могучая советская техника, но и живые цветы, культурный быт. На многих морских промыслах не редкость увидеть, как вместе с оборудованием выгружаются ящики с землей и саженцы сирени.

О Якубе Алиеве говорят как о передовом новаторе, учителе молодежи. Он считает, что еще не все резервы использованы и что морская нефть, найденная в этом районе, — только «окно», выход к богатейшим пластам, таящимся под дном Каспия. При умелой эксплуатации каждая скважина может давать значительно больше горючего.

— Еще не так давно, — говорит Алиев, — морские нефтяники мечтали погружать стальные основания вышек на десять метров. Ныне разработана конструкция новых глубоководных оснований. Сооружаются новые совершенные резервуарные парки и сборные пункты. С освоением глубоких акваториев Каспия потребуются новые типы металлических оснований, возникнет нужда в специальных приспособлениях для эстакадного строительства на больших глубинах, в защите стальных островов и свай от коррозии.

Многообразен и сложен труд мастера нефти. Скважины, из которых добрая половина — на отдельных, разбросанных в море стальных островках, требуют постоянного ухода. Десяткам людей — операторам по добыче нефти, работникам подземного ремонта, регулировщикам — всем им необходим мастер, его веское слово. Он должен постоянно бывать на островках, контролировать, как производятся замеры режима работы скважин, заглянуть в ВРП — воздухораспределительный пункт, где точные приборы фиксируют «поведение» скважин: расход сжатого воздуха, давление в забое. Мастер отвечает за работу насосов и сборных пунктов, за перекачку нефти по трубопроводам.

На Артеме расположился поселок морских нефтяников — Первомайский. Там, среди тенистых деревьев инжира и кустов сирени, стоит дом, где живет Якуб Алиев. Поутру жена и дочь провожают его до калитки: Якуб снова уходит в море, быть может, надолго. Мастер вскакивает в рабочий автобус и торопится на пристань.

— Бывает, задерживаемся на буровой по нескольку суток, — говорит Якуб Алиев. — Особенно во время осенних и зимних штормов. Море сурово. Его не интересуют наши семейные дела. Но… — он улыбается, разводит руками. — Но море зовет!

— Товарищ Алиев! — слышен с эстакады голос помощника мастера по подземному ремонту Булатова. — На двух буровых падает добыча. Что-то «хандрят» скважины.

— Ну вот и начался мой рабочий день, — говорит Алиев и просматривает какие-то записи в дневнике. Здесь зафиксированы капризы скважин, их «недуги» и «болезни».

— Возьмите с собой людей. Попробуйте поднять трубы второго ряда колонны и произвести промывку ствола. На забое, видимо, осела песчаная пробка. А на вторую скважину я сам поеду.

— Есть! — Булатов торопится выполнить распоряжение мастера.

Маленький бухтовый баркас везет мастера к стальному островку. На подходе к швартовой площадке Алиев ловко хватается за поручни, в одно мгновение взбирается на деревянный настил. Помощник мастера Али Джафаров докладывает о «поведении» скважины: после «прострела» она стала выбрасывать не нефть, а воду. Произвели заливку фильтра забоя цементом и вновь «простреляли» ствол, только несколько выше. После этого буровая начала «дышать» и зафонтанировала. Однако спустя несколько часов подача нефти прекратилась.

Сбросив куртку, мастер сам принялся за проверку скважины. Операторы помогали ему четко, без суеты. Все делалось неторопливо, основательно.

Вот перекрыты вентили патрубков. Алиев извлекает из них стальную трубку с узким сквозным отверстием. Это штуцер, через который из скважины проходит в трубы нефть. Штуцер забит песком.

— Перевести скважину на второй штуцер, — отдает распоряжение мастер.

Но ни второй, ни третий штуцер не помогли, песок вновь и вновь забивал отверстие. Члены бригады работали, не прерываясь, часов шесть. Они знали характер бригадира: Алиев спокоен только тогда, когда все тридцать скважин действуют на отличном режиме.

Наконец, когда сменили шестой штуцер и установили правильный режим эксплуатации, из скважины забила нефть.

Наблюдая за тем, как прекрасно изучил Алиев технологию производства, как умело ориентируется в обстановке, руководит десятками людей и целой системой агрегатов, радуешься за наших людей. Вчерашние простые рабочие, они овладели сложной техникой и стали квалифицированными мастерами черного золота.

…Поднялся ветер. Катер уже не мог вплотную приблизиться к швартовой площадке, чтобы снять мастера. Судно кружило неподалеку, и между ним и помостом была довольно широкая полоса воды.

— А нам обязательно надо побывать на сто четырнадцатой, — с досадой сказал Якуб Алиев Джафарову, наблюдая за разыгравшимися волнами.

— Попробуем, а?

Подойдя к краю площадки, нефтяники помедлили минуту, выжидая, когда катер приблизится к настилу. Улучив момент, Алиев ловко перескочил на судно. Там его подхватили моряки. Вскоре на борту был и Джафаров.

— Вперед! — скомандовал Якуб. — Давай на сто четырнадцатую!

…Свирепый шторм бушует над Артемом. Серое небо, серые волны — все серо в ненастную погоду… От пристани отваливают катера. Один, второй, третий… Ныряя в волнах, они устремляются в море и скоро исчезают из виду.

В центре острова стоит небольшой домик. К нему со всех концов тянутся провода телефонной сети, на крыше установлена радиомачта. Это главный пункт связи. Со всех стальных островков сюда поступают сведения о работе буровых и промысловых бригад, запросы сменных вахт, сводки погоды.

«На участке объявлен аврал, — сообщает диспетчер в трест, — восьмибалльным ветром сорвана воздушная электролиния, питавшая током несколько морских буровых. Работа на этих скважинах остановилась».

В море вышли добровольцы: бригада комсомольцев-ремонтников под руководством мастера Якуба Алиева.

Далеко от берега на высоких железных сваях подвешена линия электропередачи. Нет электроэнергии — нет жизни на буровых, гаснут огоньки на вышках. Останавливаются моторы, прекращается добыча нефти из скважин.

Катер бросает из стороны в сторону. Еще бы! Если и в обычные дни на Каспии неспокойно, то в этот промозглый штормовой день неистовый норд-ост сбивает людей с ног даже на берегу.

В высоких резиновых сапогах, в брезентовых плащах и капюшонах молодые нефтяники, стоя на мокрой палубе, пристально всматриваются вдаль.

Вот место аварии. Провод, сорванный ветром, беспомощно повис над пучиной. Пять — десять минут — и проворные руки накрепко сращивают концы провода. Но это только половина дела. Нужно еще водворить кабель на скользкую железную мачту, вокруг которой беснуются волны. Катер снова разворачивается. Надо так сманеврировать, чтобы не удариться корпусом о сваи. Несколько раз маленькое судно подходит с подветренной стороны, но вновь и вновь вынуждено лавировать, остерегаясь опасности. Наконец удачный маневр, и электромонтер Магерам Кадымов бросается с кормы на мачту, карабкается по ней, и, достигнув верхушки, подвешивает провод.

Вскоре десятки ярких огней осветили стальные островки. Сто минут продолжалась борьба смельчаков со стихией. Сто напряженных минут, каждая из которых казалась вечностью, потребовалось на то, чтобы опять заработали умолкнувшие моторы и мощные насосы возобновили добычу черного золота с морского дна.

Не часто балует Каспий морских нефтяников хорошей погодой. Вот и сегодня метеорологическая станция сообщила, что к ночи ветер усилится. А на одной из скважин в нескольких километрах от эстакады срочно потребовались для ремонта двухдюймовые трубы.

— Снарядить катер. Надо обязательно доставить трубы, — приказал Якуб Алиев Джафарову. — Захватите двух ремонтников.

Джафаров знает, что для ремонта нужно доставить 130 труб, каждая длиной в 6—7 метров. А сколько же труб может поднять на борт маленький катер? Пять рейсов от берега к скважине и обратно совершил он. И каждый раз ремонтники с риском для жизни подавали на швартовую площадку стального островка партии семиметровых труб.

При последнем заходе, когда при помощи труб скважина была отремонтирована, возникла новая трудность. Разбушевавшаяся морская стихия не позволила заменить на вышке людей, катер не смог подойти к ней и вынужден был вернуться на базу. И что же?

— Остаемся работать на ночь, — сообщил Али Джафаров по радио мастеру, — не беспокойтесь!

Так люди из бригады Алиева овладели второй профессией. Они стали заправскими моряками, и это помогло им заставить скважины давать нефть в любую погоду.

Вечером, отдав последние распоряжения своим помощникам, Якуб Алиев отправился в районный Дворец культуры. Там собрались юноши и девушки — выпускники десятых классов средней школы. Им надо увлекательно рассказать о морской нефти, о ее роли в народном хозяйстве, о романтике, которой наполнены будни нефтяников Каспия.

Ярко горят люстры. Сотни глаз с уважением смотрят на невысокого худощавого человека с тонкими чертами лица и большими рабочими руками.

— Уже сейчас, — говорит он, — геологи точно установили, что в Азербайджане перспективные нефтяные месторождения расположены под дном Каспия. Морская нефть — самая высокая по качеству. Она и самая дешевая.

— А почему самая дешевая? — спрашивает кто-то из зала.

Якуб, не медля ни минуты, объясняет:

— На суше недра эксплуатируются давно. Сила, иначе говоря, энергия нефтяных пластов в ряде районов истощилась, и теперь там нефть выкачивают насосами и компрессорами. На это требуется много электроэнергии, большое число дорогого оборудования, огромный штат работников. А нефти скважины дают мало. Другое дело на море. Здесь почти все скважины фонтанируют, бьют мощно и сильно.

— Ну и что ж? А если на море истощится энергия пластов? — спрашивает кто-то.

— Нет, — Якуб улыбается любознательному пареньку, отрицательно качает головой. — Этого не будет. Наука нам помогла. Сейчас разработаны специальные методы поддержания энергии пластов — той самой силы, которая гонит горючее к забоям скважины. И теперь совершенно ясно: еще довольно долгие годы будут фонтанировать и не снижать подачи нефти наши морские скважины. Поэтому каспийская нефть и впредь будет оставаться самой дешевой в Азербайджане.

Якуб Алиев продолжает свой рассказ о морских промыслах, их большом будущем, о специальностях нефтяников.

Молодые люди внимательно слушают опытного мастера, и перед ними возникают сказочные города в море, стальные островки, незыблемо стоящие среди штормовых волн Каспия, героические разведчики — покорители стихии, бесстрашные моряки, идущие на выручку товарищам; строители, которые прокладывают стальные трубопроводы по дну моря.

— Выход на морские просторы, — продолжает мастер, — открывает перед нами хорошие перспективы. Из-под дна Каспия будут добыты миллионы тонн горючего. В это важнейшее дело включаются люди разных профессий и специальностей. Развертывается широкое строительство портовых сооружений, судоверфей, жилых домов и культурно-бытовых объектов для морских нефтяников. Разве не благодарная профессия конструкторов и строителей? А как увлекателен труд буровых мастеров и геологов — разведчиков морских глубин!

Специальные флотилии судов: теплоходы, катера, самоходные плавучие краны, водолазные баркасы,, монтажные корабли обслуживают морские промыслы… Им нужны кадры бесстрашных моряков. Почему бы выпускникам десятых классов не пойти в мореходные школы и училища? Море зовет молодежь!

— У морской нефти, у морского газа хорошее будущее, — заканчивает Якуб Алиев. — Кто знает, какие бесценные сокровища таятся еще не тронутыми под дном морей и океанов, какие новые замечательные подарки готовят нашему народу морские нефтяники?!

ЧУДЕСНЫЕ ПРЕВРАЩЕНИЯ

Есть поэтическая восточная сказка о волшебной трости, владелец которой одним взмахом превращал воду в янтарное вино, а камни в золото. По его желанию убогие хижины становились дворцами, лягушки — красивыми царевнами…

Эта древняя сказка пришла мне на память, когда я впервые увидел, как чудодейственно обыкновенная вода как бы превращается в нефть.

Известно, что нефть не залегает в пластах подземными озерами, не течет наподобие рек. Она таится в пористой породе, пропитывая и заполняя ее. В пластах огромное давление, во много раз превышающее то, которое человек испытывает на земле. И вот стоит пробить скважину, как подземное давление выбрасывает нефть на поверхность. Однако проходит время, давление, или, как говорят нефтяники, энергия пласта, снижается. Скважина дает все меньше нефти. Затем она и вовсе замирает. Некоторое время удается выкачивать нефть специальными компрессорами или глубинными насосами, а потом и они оказываются бессильными. Большая половина горючего остается в недрах — его не возьмешь.

Так было раньше. Геологическая наука, однако, нашла способ восстанавливать энергию пластов, возвращать старым скважинам жизнь и извлекать дополнительно миллионы тонн нефти, еще недавно считавшейся недосягаемой. И делается это с помощью воды, которая прежде была самым страшным врагом нефтяников. Ведь если в пласте появляется вода, она оттесняет нефть, прорывается к забою, поступает на поверхность, и скважина, а то и целый участок загублены.

Специалисты-нефтяники, используя воду, сумели вдохнуть жизнь в, казалось бы, насовсем угасшие пласты. Разбуженные ими, они вновь дали черное золото.

Помню, как я познакомился с молодым инженером Фархадом Гамзаевым.

Пассажирский транспорт «Казах», срезая крутую волну, спешил на дальний промысел. Громкий говор и оживленные шутки то и дело вспыхивали на палубе и в кают-компании. Здесь все пассажиры знали друг друга, и даже сильная бортовая качка не могла испортить хорошего настроения разведчиков нефти, возвращавшихся на вахту после очередного отдыха на берегу.

Фархад, круглолицый, краснощекий, с густыми бровями, нависшими над глазами цвета морской воды, сидел поодаль на корме, задумчиво глядя на затянутое тучами небо и свинцовые волны, грозно набегавшие на корабль. Время от времени он доставал из папки какие-то чертежи и делал на них пометки карандашом.

— Пейзажи рисуете? — шутливо спросил кто-то из молодых бурильщиков, явно намереваясь вступить в разговор.

Фархад, сделав вид, будто шутка относится не к нему, продолжал заниматься своим делом.

Парень умолк и занялся игрой в нарды.

— Впервые на «камни»? — спросил я незнакомца.

— Впервые, — коротко ответил Фархад.

— Бакинец? По какой специальности работаете?

— И да, и нет. В Баку закончил индустриальный институт и получил направление на морские промыслы. А родом я из Казаха[16], мой отец — портной.

— Значит, прямо со студенческой скамьи на производство? — поинтересовался я.

— Нет, в годы учебы проходил практику на многих промыслах Апшерона, осваивал бурение, был помощником мастера. В последнее время изучал искусственное воздействие закачки воды на нефтяные пласты. Хочется применить эти методы и в море.

— Позвольте, но ведь для закачки требуется абсолютно чистая вода, — заговорил один из пассажиров, старый мастер. — Где же в открытом море вы достанете пресную воду? Ведь всякая иная не годится: можно засорить пласт, закупорить нефть.

— А мы будем закачивать в пласты воду Каспия, — уверенно продолжал молодой инженер. — Построим специальные установки с фильтрами, очистим, так сказать, осветлим морскую воду и пустим по трубам. Посмотрите, как это будет выглядеть практически.

Он развернул чертеж. На нем штрихами, кубиками, прямоугольничками обозначались насосные станции, водоочистительные установки, энергобаза — огромный механический агрегат, который, по словам Фархада, в ближайшее время будет создан на морских просторах.

Теплоход «Казах» дал гудок и пришвартовался у нового поселка на эстакаде. Нас определили в комнату для командированных в одном из новых двухэтажных домов.

В течение пяти-шести дней я почти не видел своего соседа Фархада. Он подымался чуть свет, наспех пил чай и куда-то исчезал. Возвращался поздно, тихонько разбирал постель и мгновенно засыпал.

Только в день отъезда мне снова удалось поговорить с Гамзаевым. Оказывается, за это время он обо всем договорился со специалистами-геологами и строителями, выбрал площадку для строительства. Теперь Фархад едет в Баку, чтобы проследить за отгрузкой оборудования. «Приезжайте осенью, — сказал он весело, — и вы увидите, как эти морские волны превратятся в высококачественную нефть!»

Весной и летом Фархад дни и ночи пропадал на строительной площадке. С берега сюда доставляли массивные круглые чаны, железные балки, дизель-моторы, поршневые насосы. Монтажники и электросварщики сооружали металлические переходы и заграждения. Подъемные краны поднимали в воздух многоемкие чаны и ставили их на стальные свайные фермы. Водолазы прокладывали по дну моря тысячи метров труб. По ним насосы будут гнать очищенную воду в нагнетательные скважины, а оттуда — в нефтяные пласты, скрытые под Каспием.

Часами можно говорить о новой технике, которой оснащены ныне промыслы в море. Но наиболее примечателен цех вторичных методов добычи нефти, созданный в морском городке близ покоренных скал.

Еще издали видны серебристые корпуса водоочистительных установок, ажурные переплетения заградительной сетки, здания электростанций и специальных лабораторий, вышки. За несколько километров слышно могучее дыхание насосов, при помощи которых в пласты закачивается вода.

Сквозь гул насосов и рычание моторов прислушиваюсь к объяснениям главного инженера цеха Фархада Гамзаева.

— После очистки морской воды от песка и водорослей в специальных фильтрах она поступает в эти приемные чаны, а отсюда к центральному насосу. Под большим давлением вода мчится к соседней группе насосов и далее в общий коллектор. Отсюда водораспределительный пункт направляет ее по специальным трубам в нагнетательные скважины, скрытые под водой. Эти скважины пробурены специально. Они цепочкой, как бы контуром, расположены вокруг нефтяного пласта. Для каждой скважины имеется специальный прибор, регулирующий давление.

Способ законтурного заводнения пластов, то есть искусственного воздействия на них при помощи закачки воды под давлением, известен на Апшероне давно. Теперь уже и закачка морской воды в нефтяные пласты, скрытые в глубоко залегающих горизонтах под дном Каспия, стала привычкой. Наука и техника на месте не стоят.

Трудно переоценить дальнейшие перспективы законтурного заводнения пластов. Этот метод, помимо значительного увеличения добычи, ведет к огромной экономии средств, затрачиваемых на бурение новых скважин, строительство эстакад, эксплуатацию промыслов.

— Сейчас, как видите, — говорит Гамзаев, — вода закачивается в пласт с поверхности, то есть через нагнетательные скважины. Мы хотим испытать новый способ — переток воды из водонапорного пласта в нефтяной под естественным давлением. Еще не все ясно… Но при новом способе, если наша мысль верна, отпадут большие капитальные затраты, связанные со строительством насосных станций, резервуаров, трубопроводов.

Я слушал инженера Фархада и думал: он, этот круглолицый, внешне ничем не примечательный человек, не довольствуется славой, он никогда не успокоится, ему не вскружат голову первые успехи. Влюбленность в свою профессию, подлинное творческое горение, умение работать в дружном коллективе приносят ему радость, сознание того, что он приносит пользу народу.

Если хорошенько разобраться, то такие беспокойные люди как раз и есть всемогущие волшебники, о которых говорится в мудрой восточной сказке.

КОСТЯ — «БИСКАЙСКИЙ ЗАЛИВ»

Костя Рыжков — радист и комсорг буксирного теплохода «Казах», того самого, что совершает регулярные рейсы между портами Апшерона и Нефтяными Камнями. «Казах» ничем особенно не примечателен; выкрашенное в серую краску судно в штормовую погоду сливается с цветом волн, и тогда над бушующим морем виден только легкий капитанский мостик с яркими красными полосами.

Костя долго не мог смириться с тем, что после окончания мореходной школы его направили не на океанский теплоход, а на обычный буксир, каких много на Каспии.

Еще у себя на родине, в Пятигорске, он мечтал о кругосветных плаваниях, о дальних морях, о «гнезде штормов» — Бискайском заливе. Вместо этого он оказался на Каспии, у пустынных берегов Апшеронского полуострова, нестерпимо знойных летом и неприветливо унылых зимой. Его постоянные мечты и рассказы о Бискайском заливе привели к тому, что на судне его так и прозвали — «Бискайский залив».

Нефтяники, которых Костя считал людьми прозаическими, окрестили буксир «извозчиком». Правда, при этом умалчивалось, что теплоход «Казах» выходит в море в любую погоду, доставляет на Нефтяные Камни сменные вахты и грузы в рекордно короткие сроки — за час пятьдесят минут, что вообще он один из лучших судов всей флотилии Каспнефтефлота.

Единственно, на что в душе Костя никогда не жаловался, — это на штормы. Их было хоть отбавляй!

Как-то после особо важного аварийного рейса, когда «Казах» выручил из беды терпящий бедствие грузовой пароход, Костя Рыжков, изнемогая от усталости, задремал у телеграфного аппарата, В это время вошел капитан. Помня о вчерашнем шторме, он отечески взглянул на Костю, тронул его за плечо.

— Простите, товарищ капитан, — вскочил Костя, — я, кажется, забылся… Рейс был нелегкий.

— Как в Бискайском заливе? — пошутил капитан.

— Точно, — засмеялся Костя.

Однажды, сидя в салоне — судовом красном уголке — и перелистывая газеты, Рыжков наткнулся на любопытную заметку. В ней сообщалось, что из старинного балтийского порта Вентспилс отправился на Каспий новый теплоход, который поступит в распоряжение морских нефтяников. Судно держит курс через восемь морей и Атлантический океан, его путь в Баку пройдет вдоль побережья Европы и Северной Африки — через Бискайский залив.

«Опять Бискайский залив», — завистливо подумал Рыжков. Правда, в последнее время он не представлялся ему уже столь заманчивым, как в первые месяцы службы. Теперь Костю, как и многих его товарищей, больше занимали мысли о водном пути, соединившем пять морей, — о Волго-Донском судоходном канале имени Ленина.

Углубившись в газету, он узнал, что на Каспий отправляются и другие суда. Теплоход «Большевик Каспия» из Ростова-на-Дону поднимется вверх по Дону, пройдет Цимлянское море, Волго-Дон, затем низовья Волги и достигнет Баку. Два других судна — танкер «Карадаг» и теплоход «Маныч» — тоже идут в Каспийское море.

…«Казах» по-прежнему выполнял свою повседневную работу, несмотря на ненастные дни. Помимо регулярных рейсов, он доставлял на «камни» грузы и материалы, ходил в аварийные рейсы на спасение рыбачьих и других мелких судов, буксировал многотонные баржи.

— Помощник капитана Мусаев, радист Рыжков, механик Саламатин! — раздался голос вахтенного матроса. — Срочно к капитану!

Капитана Ивана Михайловича Нестерова, неразговорчивого и внешне угрюмого человека, экипаж «Казаха» любил и уважал. Все знали, что много лет назад он начал свою службу на Каспии рядовым матросом. Знали и о том, что Нестеров дружит со многими мастерами-нефтяниками. А к дальнему морскому промыслу, раскинувшемуся в районе надводных скал, у него особое пристрастие. Объясняли это тем, что он десять лет плавал на танкерах и обслуживал первые морские буровые. Свой последний, устаревшего типа танкер «Имени 26-ти» Нестеров привел в район Нефтяных Камней и по указанию инженеров-строителей затопил среди скал. Это было одно из затопленных судов, которое служило базой для наступления на морские глубины.

Между капитаном и судовыми комсомольцами издавна установился самый тесный товарищеский контакт. Задумал однажды экипаж своими силами сделать на палубе скамейки и тенты: ведь рабочие-нефтяники во время рейса не должны испытывать неудобств. И капитан помог достать необходимые материалы. Кто-то из моряков предложил радиофицировать кубрики; Нестеров выделил средства из капитанского фонда. Ребята из машинного отделения прикинули, что на каждом рейсе при умелом обращении с дизелями можно экономить сотни литров горючего, и стали бережнее расходовать мазутное топливо. Капитан поддержал это начинание.

Через несколько месяцев экипаж был премирован Управлением пароходства.

Всякий раз во время коротких стоянок в порту капитан и комсорг вместе отправлялись в город. После этого на корабль приезжали лекторы, научные работники, для экипажа проводились интересные доклады, беседы.

Именно Нестеров посоветовал морякам организовать на судне художественную самодеятельность:

— Почему бы нам не создать свой оркестр народных инструментов?

Поговорили с членами экипажа, и выяснилось, что треть команды умеет играть на различных музыкальных инструментах.

…Однажды Нестеров вернулся с берега — его срочно вызывали в управление. По тому, как капитан в ночное время потребовал к себе людей, Рыжков понял, что предстоит серьезное дело.

И через несколько секунд после того, как прозвучала команда вахтенного, он вместе с другими моряками уже стучался в дверь капитанской каюты.

— Вот что, друзья, — сказал Иван Михайлович, подымаясь навстречу вошедшим. — Нашему судну приказано идти через Волго-Донской канал встречать караван из Черного моря — стотонный плавучий кран и группу самоходных крановых судов для строительства вышек в открытом море. Это подарок городу на Нефтяных Камнях. Скоро зима, навигация в районе канала и Волги заканчивается, поэтому задание сложное и ответственное. Экипажу «Казаха» будет нелегко. Надо подготовить людей, проверить машины, запастись провиантом и горючим.

— Когда последует приказ о выходе в море? — только и спросил Рыжков.

— Через сорок восемь часов, — кратко ответил Иван Михайлович.

В отличие от судового журнала, обычно отличающегося лаконичностью, Костя Рыжков решил завести в этот рейс личный дневничок.

«Легли на курс, подняв на мачте государственный флаг Союза ССР, — значилось в его первой записи. — Все металлические части корабля надраены до блеска, кубрики прибраны, палуба сияет чистотой. Люди трудятся как-то особенно, радуясь и гордясь предстоящим рейсом. Ведем на буксире баржу для переоборудования на Астраханском заводе. «Казах» забункерован топливом с расчетом на полтора месяца плавания. Погода холодная, штормит…»

«Сегодня, на седьмой день плавания, стали на якорь у входа в Волго-Донской канал. Всей командой отправились осматривать город-герой. Узнали много нового о замечательных защитниках сталинградской твердыни. Посетили дом Павлова, знаменитый Мамаев курган, а также место пленения фашистского фельдмаршала фон Паулюса… Увидели своими глазами то, о чем прежде знали лишь из газет и книг…»

«На пятнадцатые сутки плавания, точно по расписанию, встретились с караваном. По морской традиции была устроена небольшая церемония: экипаж черноморских буксиров передал всю технику нам, каспийцам. Во главе каравана мы двинулись в обратный путь.

При выходе из шлюза № 6 оборвалась брека — стальная буксирная трость. Объявлен аврал. Занесли второй буксирный канат, но и он лопнул. Повреждения устранены, но это стоило больших усилий…»

Волго-Донской канал «Казах» прошел, не встретив особенно серьезных препятствий. Однако на Волге появился лед. Обе машины остановились, льдом забило кингстоны. Всей команде пришлось продувать их сжатым воздухом. На подходе к Астрахани вновь встретились сильные ледяные заторы. «Казах» прорывался рывками. Из-за сильного снега и тумана вынуждены были временно оставить буксировку механизмов.

— Объявляю круглосуточную вахту, — приказал капитан. — Как только туман рассеется, полным ходом будем пробиваться в устье Волги.

Почти двое суток экипаж не смыкал глаз. С трудом удалось вновь вести за собой караван, разрезая килем еще не окрепший лед. У устья Волги буксиры вышли на чистую воду. В Астрахани «Казах» отшвартовался у причала завода «Красные баррикады» для подготовки каравана к переходу в Каспий.

В штормовую погоду — восемь баллов — буксирная трость вновь оборвалась. Матросов сбивало с ног ветром, волны доходили до палубы, но люди упрямо крепили буксирный канат, не жалуясь ни на усталость, ни на холод.

…Сотни нефтяников собрались в Бакинском порту, чтобы приветствовать неутомимых моряков, благополучно доставивших мощные механизмы для морских промыслов Каспия. Еще в пути экипаж «Казаха» получал десятки радиограмм. Нефтяники, моряки, студенты приветствовали и ободряли экипаж буксира. Караван, несмотря ни на что, продвигался к своей цели. Это было главное.

— Наша команда, — сказал на кратком митинге в порту капитан Нестеров, — молодежная. Она сумела с честью выйти из испытаний, преодолеть все трудности. Мы выполнили свой обычный долг.

В тот же день «Казах» снялся с якоря и ушел на Нефтяные Камни в качестве скромного «извозчика» каспийских промысловиков.

Отшумели зимние штормы и ветры. Теплоход «Казах» легко скользит по изумрудной глади Каспия. Пассажиры, которые еще недавно укрывались от ненастной погоды в просторной кают-компании, сейчас высыпали на палубу. Лучи солнца весело играют на загорелых лицах разведчиков нефти, поблескивают на металлических частях корабля. Если бы не брезентовые спецовки, можно было бы подумать, что они совершают увеселительную прогулку.

Теплый ветерок разносит далеко в море мелодии вальсов, слова песен. Команда «Казаха» стремится предоставить нефтяникам максимальные удобства. Радио, кино, настольные игры, лекции, фотовитрины, выступления самодеятельности — все как на суше.

Многие пассажиры вспоминают: когда все начиналось, рабочие добирались до Нефтяных Камней на катерах, где не было не только кают-компании, но и крыши, под которой можно было бы спрятаться от осенних скучных дождей и зимних неистовых штормов. Кто думал тогда о музыке, кинофильмах, лекциях? Впору бы добраться до места и заменить на отдельных островках усталых, охрипших от ветра людей. Не то сейчас время! Забота о быте нефтяников позволила в самое короткое время создать в открытом море условия, приближающиеся к условиям труда на земле.

ЧАСОВЫЕ МОРЯ

Стальные островки протянулись во все стороны от Нефтяных Камней. Теперь на них можно встретить не только нефтяников и моряков. На море пришли люди науки и техники: гидрологи и метеорологи, конструкторы и машиностроители, энергетики и физики.

В самом деле, как можно, например, возводить на море сооружения без учета высоты и силы удара волны, без учета скорости и направления ветра, атмосферных явлений? Как вести подводный нефтепровод, если неизвестны морские течения, рельеф дна? Ответ на эти и многие другие вопросы дают скромные труженики метеорологической и гидрометеорологической службы, инженеры-гидротехники.

— Без прогноза погоды в нефтяном деле не обойтись, — говорит начальник метеорологической станции, — особенно если речь идет о глубинной морской разведке.

Начальник приехал на Каспий сразу же после войны. Он пришел сюда, имея за плечами опыт зимовок на севере страны, закаленный в борьбе со снежными буранами Кольского полуострова, со льдами полярных островов.

В один из летних дней 1950 года на Нефтяные Камни была высажена группа техников гидрометеослужбы — москвичей, ленинградцев, минчан. На основании наблюдений за поведением моря, направлением ветра, влажностью воздуха они должны были давать нефтяникам «штормовые предупреждения» и «текущую погоду». Позднее в их распоряжение поступили новейшие приборы для точного измерения силы удара волны о сваи и другие плоскости, для изучения колебания уровня моря, самозаписывающие аппараты — волнографы.

Посты гидрометеорологов, как правило, расположены на отдельных стальных островках. Днем и ночью несут они нелегкую вахту, разделяя с нефтяниками все трудности жизни в открытом море.

— Метеоролог Владимир Зубарев, москвич, — представился молодой человек атлетического телосложения. — Воюем с ветрами, — добавил он, обнажая белоснежные зубы на загорелом до черноты лице.

Как-то в одной из московских газет Зубарев прочитал о том, что Научно-исследовательский институт океанографии производит набор на курсы техников гидрометеорологической службы. Бывшего фронтового разведчика охотно приняли на курсы, где он терпеливо изучал основы гидрометеорологической науки. Вскоре Министерство нефтяной промышленности СССР обратилось в институт с просьбой снарядить специальную экспедицию на Каспий. Требовалось изучить и дать научно обоснованные данные о строительстве в условиях моря дорог-эстакад и стальных оснований для вышек, исследовать дно моря на больших глубинах. Такой случай упускать нельзя было, и Зубарев с группой товарищей уехал на Каспий.

В течение суток гидрометеоролог наблюдает работу множества приборов, отмечающих влажность и давление воздуха, химический состав воды для определения коррозии на сваях и других металлических сооружениях, следит за «морскими вертушками», определяющими скорость и направление морских течений, заполняет многочисленные таблицы и схемы. Два-три раза в сутки сведения передаются в город, в бюро погоды, где их сравнивают, уточняют с другими данными и обобщают. Случается, что оперативные данные о погоде, о предполагаемом шторме или урагане передаются непосредственно промыслам, буровым конторам, диспетчерам морского транспорта для принятия срочных мер.

Сколько раз в городе на Нефтяных Камнях и на отдельных стальных островках в море мы слышали одну и ту же фразу: «Срочно запросите погоду!» Дозорные моря — гидрометеорологи постоянно предупреждают морских разведчиков о стихийных или катастрофических явлениях, предотвращая неосторожный выход в море, помогая планировать работу буровых, ремонтных, монтажных и водолазных бригад.

Гидрометеорологическая наука прочно вошла в жизнь нефтяников. Прежде, когда не было промыслов в море, многие считали, что волны на Каспии не достигают высоты свыше пяти метров. Подробное изучение района Нефтяных Камней показало, что волны здесь порой достигают высоты двенадцати метров, что крайне важно знать строителям эстакады и жилых помещений на море. Водолазы, прокладывая трубопровод, должны знать химический и механический составы грунта, цвет, прозрачность воды. На все эти вопросы они получают теперь точные, безошибочные ответы.

ПЕСНЯ В НОЧИ

Наш катер, оставляя после себя кипящий след, шел от островка к островку. После вчерашнего шторма, когда волны угрожающе били о сваи эстакады, а неистовый норд-ост потрясал основания буровых, вечер казался удивительно тихим. Море мирно плескалось за бортом, луна оставляла янтарные отблески на воде, и мы шли словно по залитому электрическим светом асфальту.

Наш спутник парторг промысловиков Мустафа Байрамов с гордостью говорил о том, что рабочий коллектив на Нефтяных Камнях, несмотря на сложные условия морской стихии, работает ритмично. Казалось, его практический ум не признает иных слов, кроме «нефть», «план», «обязательство».

Коренастый, бритоголовый, с энергичным волевым лицом, он говорил уверенно, как хозяин этого моря, как человек, отлично знающий производство и людей, с которыми разделяет трудности жизни в море.

Мы слушали парторга, любуясь сказочным видом необычного города среди волн, думая о богатствах этого капризного моря, о сюрпризах, которые ожидают пытливых разведчиков Каспия. Еще бы! Только час назад мы были на разведочных буровых, расположенных к востоку от Нефтяных Камней. Огни дальней разведки, установленные на высоких шестах-мачтах, задорно перемигивались, как бы поддразнивая друг друга и призывая сменные вахты скорее дать жизнь новым скважинам.

Молчал только капитан. Он твердо держал штурвал, осторожно обходя подводные камни, и дымил трубкой. Кто знает, о чем думал в этот тихий вечер бывалый моряк? Может быть, он думал о том, как эти скалы со странным названием «нефтяные», фантастически вздымаясь над волнами, еще недавно оберегали многовековую тайну моря? Может быть, он вспомнил о тех памятных днях осени 1949 года, когда с группой смельчаков они высадились с маленького судна на эти безжизненные камни и основали на них город.

Неожиданно наш слух поразила какая-то мелодий. Сначала голос казался тихим, но по мере приближения к одной из вышек он крепчал, разливаясь приятным тенором над сверкающей гладью моря.

— Кто это поет среди ночи? — поинтересовался один из пассажиров. — Может быть, это голос радио?

— Нет, — подумав, сказал Байрамов. — Поет кто-то из сменной вахты на буровой. Слова, если не ошибаюсь, грузинские.

Общими усилиями мы уловили текст. Это была песнь о том, как три фронтовых друга, встретившись в Баку после войны, отправились на морские промыслы, как они, борясь с непогодой, добывают со дна моря черное золото.

— Так это же чистая правда! — воскликнул Мустафа Байрамов. — Завтра же разыщу ночного певца. Нехорошо скрывать свой талант от коллектива. Не правда ли?

— Конечно же, нехорошо, — впервые откликнулся капитан. — Без песни скучно…

Разговаривая, мы незаметно приближались к ярко освещенному городу, раскинувшемуся среди безбрежного моря. Чем ближе становилось расстояние до причала Нефтяных Камней, тем явственнее доносились веселые голоса молодежи, собравшейся на площадке эстакады. Бело-фиолетовые огни электросварки причудливо отражались в окнах новых жилых домов, и от этого вид ночного города с его постройками, стрелами подъемных кранов, мачтами кораблей приобретал фантастические очертания.

Играла гармоника. Девушка в пестром платочке бойко распевала саратовские частушки. Трое юношей пустились в плясовую, лихо отстукивая каблуками по деревянному настилу эстакады. На другом конце площадки слышны были слова песни:

«Реве та стогне Дніпр широкий,

Сердитий вітер завива…»

Мы отправились на отдых в просторный дом, предназначенный для «командированных», но за окнами еще долго не умолкали голоса. Наконец заключительный аккорд гармоники — и все смолкло.

— Наверное, пошли спать, — решил Байрамов, — у завтра на работу. Подумайте, сколько энергии и неиссякаемого веселья у нашей молодежи! Мой отец рассказывал, что, когда он возвращался с работы, его преследовала только одна мысль: останется ли в тесном бараке место, чтобы поспать несколько часов, растянувшись на полу. Люди, словно обреченные, молча шли к своим нефтяным колодцам и так же молча возвращались обратно.

— На нашем дальнем морском промысле, — сказал Байрамов, — вы можете встретить народных и заслуженных артистов, концертные бригады из Москвы, у нас есть художественная самодеятельность. Но мне хочется сказать о другом, о большой внутренней культуре наших рабочих и инженеров, привитой им самим советским строем, проявляющейся в их отношении к труду, коллективу, друг к другу.

Погасив свет и оставив только настольную лампу, Байрамов продолжал развивать свою мысль.

— Может быть, вы помните инженера Бахмана Гаджиева, которого мы встретили сегодня в конторе второго промысла? Высокий такой, с черными усами. Этот человек с отличием окончил Азербайджанский индустриальный институт и был оставлен в аспирантуре. Профессора возлагали на него большие надежды.

Он сказал, что диссертацию намерен готовить не в кабинете, а в море.

Здесь он встретил своих товарищей по институту геолога Фуада Самедова и мастера-бригадира Гранта Багиряна, которым тоже предлагали остаться на научной работе в институте. И что вы думаете? Эта группа молодых инженеров решила, что, прежде чем защищать диссертации, нужно основательно вникнуть в производство, изучить опыт практиков. Прислушиваясь к советам таких мастеров, как Михаил Каверочкин, Курбан Аббасов, и других, не имеющих высшего образования, но блестящих многоопытных практиков, они в свою очередь старались передать им знания, полученные в институте. Возникло взаимное обогащение, основанное на творческой дружбе. Таких фактов много.

НА ДАЛЬНИХ МЕРИДИАНАХ

По вечерам, когда над притихшей эстакадой умолкал стук дизель-молотов и лязг якорных цепей танкеров, в маленькой дежурке на Нефтяных Камнях собирались командиры производства. Среди них я видел старых знакомых: начальника нефтепромыслового управления, лауреата Ленинской премии Бахмана Гаджиева, главного инженера Фархада Гамзаева, мастера Аслана Асланова… Одни пришли на промысел рабочими, другие — из стен вузов. Здесь они закалились, приобрели опыт, выдвинулись. Многие получили образование тут же на эстакаде, в филиале Бакинского нефтяного техникума. Оглядываясь по сторонам, я хочу увидеть и других старых знакомых, с которыми встречался на промыслах Каспия еще в далекие пятидесятые годы.

Я спрашиваю, где один из первооткрывателей морской нефти, бывший помощник бурового мастера Каверочкина Курбан Аббасов.

— Инженер Курбан Аббасов ныне начальник объединения Каспморнефтегазопром, Герой Социалистического Труда.

— А плотник эстакады комсомолец Ханоглан Байрамов?

— Коммунист Ханоглан Байрамов — Герой Социалистического Труда, начальник строительно-монтажного управления, сооружает эстакады и все промышленные объекты на море.

Я вспоминаю все больше знакомых имен и слышу в ответ названия зарубежных стран и городов СССР. Нефтяные и газовые промыслы Западной Сибири, Анголы, Индии, Сирии… Так маленький свайный городок на Каспии приобрел большие международные связи, стал центром, откуда черпаются самые квалифицированные кадры для передачи опыта друзьям и за рубежом и в других районах нашей страны. И это неудивительно. Только один Институт нефти и химии им. Азизбекова в Баку подготовил за годы Советской власти тысячи и тысячи инженеров. Среди его выпускников много академиков и членов-корреспондентов Академии наук Азербайджанской ССР, Героев Социалистического Труда, лауреатов Ленинской и Государственной премий. Многие из них выросли, закалились и приобрели опыт на промыслах дальней морской разведки. Их можно встретить теперь на всех континентах.

…Когда на штормовой Каспий спустились сумерки и рожденный в море город озарился мириадами огней, я подумал о тех недавних временах, когда на мрачной скале Одинокая высадился отважный десант и основал это инженерное чудо XX века.

Накануне первомайского праздника я вновь посетил Нефтяные Камни, чтобы встретиться со старыми друзьями. Прежде всего я устремился к первому свайному домику, избушке на курьих ножках у скалы Одинокая, откуда начинался штурм самого капризного на свете моря.

Там, в этой избушке, основатели искусственного острова создали своеобразный музей — историю покорения черных скал, загубивших не один корабль. Среди экспонатов я обратил внимание на две лоции Каспийского моря. В первой, изданной сто лет назад, в 1876 году, строго сказано:

«Капитан, если ты идешь из Баку на Астрахань и ощутишь запах нефти, остановись!»

Во второй лоции, современной, уже нет грозного предостережения мореходам.

«Остров Нефтяные Камни высотой три метра, — отмечается в ней, — расположен к OSO от юго-восточной оконечности острова Жилого. Остров Нефтяные Камни приметен по множеству нефтяных вышек, сооруженных в этом районе: ночью на вышках зажигают огни».

Раз огни, значит, жилье. Огни — это и маяки для проходящих судов.

Да, только смелым покоряются моря, только огромный человеческий труд дал возможность воплотить один из самых дерзновенных полетов человеческой мысли — создать среди бушующей стихии город, уникальнее которого нет на планете.

Баку — Нефтяные Камни.

ЧЕРЕЗ ДЕВЯТЬ ГРАНИЦ

За четверть века журналистских скитаний по свету мне не раз приходилось встречать людей удивительно ярких и необычных судеб. Но человека такой фантастической биографии трудно даже выдумать. И если бы на моем столе не лежали эти уникальные фотоснимки разных лет и сам герой не сидел бы рядом, я никогда не поверил бы в правдивость истории, о которой хочу рассказать.

Я смотрю на него, коренастого, седоволосого, с загорелым оливкового оттенка лицом и юношески живыми глазами, и передо мной, словно на киноленте, мелькают кадры и эпизоды еще не созданного романтического приключенческого фильма.

Арабчонок-невольник из Багдада, юнга на корабле ловцов жемчуга в Персидском заливе, паломник в Мекке, воспитанник сиротского дома Ватикана, чистильщик сапог в Стамбуле, приказчик в лавке Тавриза, слуга в доме тифлисского купца, Гаврош Бакинской Коммуны, участник Третьего съезда комсомола, боец Красного Гиляна, ташкентский агроном, русский журналист на Ближнем Востоке, московский писатель с берегов… Тигра и Евфрата.

И вдруг я вспомнил книгу, прочитанную много лет назад.

— Так, может быть, вы и есть тот самый темнокожий мальчик из одноименной повести? — нерешительно спросил я, протягивая руку к книжной полке.

— Тот самый, — улыбнулся мой собеседник. — Только в книжке, которую вы держите в руках, меня зовут Мухтаром. Да, это я бродил по горам и пустыням, скитался по морям, пробирался сквозь джунгли, пока не пришел в Россию и не увидел Ленина…

Повесть «Темнокожий мальчик в поисках счастья», изданную в Баку, я купил давно. Правдивый и печальный рассказ о безрадостной, полной горя и скитаний жизни бедного багдадского мальчика глубоко тронул меня. Потом эту книгу читали мои мальчишки, и, обсуждая ее, мы думали, что ее автор живет где-то за морями-океанами, на чужой далекой стороне. Но еще тогда меня поразило, как хорошо и достоверно он описывает не только города и страны Ближнего и Среднего Востока, но и Баку, Ташкент, Тбилиси, Москву.

Разве мог я подумать тогда, что сын багдадских улиц Мухтар и московский писатель Сахиб Джамал — одно и то же лицо, что я встречусь с живым героем увлекательной повести?!

Итак, я беседую с человеком из книги, который дважды был продан в рабство, прошел муки колониального ада, с оружием в руках сражался за свободу, на баррикадах российского пролетариата.

Сахиб Джамал родился в Багдаде во времена, когда его родная Месопотамия стонала под гнетом турецкого султана. Потом в Ирак пришли британские завоеватели. С ранних лет он не знал вкуса мяса и молока. Он помнит, как его отца, мать и старую бабушку заставляли заучивать иностранные имена, названия, понимать каждое мановение руки англичанина и даже его молчание.

Чтобы не умереть с голода, семья уехала на юг страны — в Басру — на финиковые плантации феодалов. Через полгода отец упал на землю, чтобы никогда больше не подняться. С восьми лет мальчик стал кормильцем больной матери. С рассвета до темноты работал в ткацкой мастерской на окраине Багдада. Ее владелец Джавад-бей, подгоняя мальчишек, хлестал их по спинам плеткой. Юный ткач бежал от него на север страны — в Мосул. И там было не легче: феллахи бросали свои селения и уходили в поисках работы в соседние страны. Они обнищали до того, что единственной одеждой им служили старые рваные мешки из-под муки, а взамен лепешек ели травы и корни.

В двенадцать лет, оставшись круглым сиротой, он стал слугой эмира, предводителя паломников, направлявшихся в Мекку. Путь в святой город был долог и тернист. На окраине, Багдада караван провожала огромная толпа верующих. Люди кричали, причитали, молились. Впереди на белом коне ехал эмир. Его служка следовал за ним на осле. Позади тянулись верблюды. На некоторых из них были навьючены плотно заколоченные промасленные гробы с покойниками — это правоверные, присоединившиеся к каравану, везли хоронить родственников к святым местам Кербелы, на пути между Багдадом и Басрой. Они фанатично верили, что их усопшие родные и близкие обретут счастливую загробную жизнь в кущах аллаха.

В Кербеле караван разделился: часть паломников вернулась домой, а группа эмира продолжала путь дальше. В Самаве, небольшом городке на берегу Евфрата, эмир оставил ослов, верблюдов, лошадей и погрузил паломников на поезд. В тесных, зловонных теплушках ехали двое суток, пока не достигли Басры.

Испытывая муки перехода через пустыню, скитания по железной дороге, холод и побои хозяина, юный паломник стойко переносил страдания. Он хотел во что бы то ни стало поклониться праху пророка Мухаммеда, выполнить последнее завещание отца. Да и куда было деваться ему, нищему и бездомному, без друзей и родителей?!

В Басре паломники отдыхали, ожидая, пока эмир закупит места на пароходе, чтобы плыть в Джидду — аравийский порт близ Мекки. Слоняясь в бухте, Сахиб видел, как стайки чумазых ребятишек, обгоняя друг друга, с визгом бросались в реку, схватывая на лету монеты, которые швыряли с берега праздные иностранцы-туристы.

Сбросив с себя рваный халат, он тоже с разбега нырнул на дно речки Шатт-эль-Араб и ловко подхватил серебряную денежку. Позже, во время стоянки в Адене, он наблюдал с палубы, как голые мальчишки доставали со дна залива жемчужные раковины. Он вспоминал об этом не раз, когда сам стал ныряльщиком — ловцом жемчуга на Бахрейнских островах. А сейчас, свернувшись калачиком на жесткой палубе или в мрачном трюме старого скрипучего парохода «Индустан», он плыл к берегам Аравии. В пути он терпел зной и холод, жестоко страдал от морской качки.

Высадившись в Джиде, городе беломраморных дворцов и жалких лачуг, ажурных минаретов и крикливых базарных торговцев, паломники направились пешком в Мекку. Мальчик понуро брел за своим хозяином, преодолевая последние мили обрывистых горных троп и зыбучих песков пустыни.

В Мекке его поразили не столько храм «дома аллаха» — Кааба, величественные мечети и помпезные религиозные шествия, сколько невольничий рынок.. Впервые он увидел, как продают и покупают людей — мужчин, женщин, детей. Как ощупывают их, смотрят в рот, проверяют зубы, словно это не люди, а бараны или лошади. Несчастный мальчишка тогда еще не знал, что и его ждет судьба раба, что жадный эмир вероломно продаст его за несколько золотых лир белой женщине — англичанке Мэри Шелтон, настоятельнице иезуитского сиротского дома Ватикана в Лахоре.

Я не буду рассказывать подробно о тех унизительных двенадцати месяцах, которые провел жестоко обманутый эмиром мальчишка в доме иезуитки в Лахоре. Сначала его держали на кухне в качестве боя, потом перевели в сиротский дом Ватикана, где из индийских, арабских, персидских детей, купленных на невольничьих рынках и насильственно обращенных в христианство, воспитывали верных слуг колонизаторов. Видимо, белые господа рассчитывали вечно оставаться на захваченных землях.

Об этом периоде своей жизни Сахиб Джамал много лет спустя напишет трогательную автобиографическую повесть. Скажу лишь, что в дни большого индийского религиозного торжества Дивали (праздник Огней), устраиваемого в честь богини Лакшми, он бежал из ханжеского гнезда Мэри Шелтон в Амритсар, священный центр сикхов. Там, скрываясь в толпе верующих у Золотого храма, юный беглец случайно подобрал удивительную листовку. В ней говорилось о незнакомой далекой стране на севере, где свершилась рабочая революция, где вождь народа Ленин отдал беднякам заводы и землю, где детей кормят, одевают и учат бесплатно.

Бережно сложив загадочный листок и упрятав его поглубже в складках одежды, мальчишка беззвучно повторял: «Ленин… Революция… Россия…». А спустя пару дней ему попала в руки газета индийских рабочих. В ней был напечатан портрет пожилого человека в кепке со смеющимися узкими глазами. Под ним стояло знакомое имя: Ленин. Ниже следовал текст:

«Обращение ко всем трудящимся мусульманам России и Востока. Товарищи! Братья!

Мусульмане Востока, персы, турки, арабы и индусы, все те, головами и имуществом, свободой и родиной которых сотни лет торговали алчные хищники Европы!

Падает господство хищников, поработивших народы мира. Трещит старое здание кабалы и рабства. Мир угнетения и произвола доживает последние дни. Рождается новый мир, мир трудящихся и освобождающихся…

…Трудовой народ России горит одним желанием помочь угнетенным народам завоевать себе свободу…

…Товарищи и братья!

На наших знаменах несем мы освобождение угнетенным народам мира.

На этом пути обновления мы ждем от вас сочувствия и поддержки!»

И снова подпись — Ленин.

И если Сахиб не понял тогда фраз Обращения, то такие слова, как «рабство» и «свобода», были ему близки и понятны. Именно в тот день у него созрела мысль бежать в неизвестную северную страну, найти Ленина и рассказать ему о своих невзгодах и скитаниях.

…Скрываясь от преследования иезуитов, он днем прятался в джунглях, а ночью шел. Так мальчик добрался до портового города Карачи. Он рассчитывал поступить на любую черную работу, чтобы скопить немного денег для дальней дороги. В Карачи Сахиб Джамал грузил баржи, спал на берегу моря и долго, мучительно голодал. Наконец владелец греческого судна «Меркурий» согласился взять его в рейс. Так мальчик вновь оказался недалеко от родины — сначала в Адене, затем в Александрии, Суэце, Бейруте, Дамаске, Алеппо.

После долгих скитаний по странам Ближнего и Среднего Востока, пересекая границы Египта, Ливана, Сирии, Турции, Ирана, юноша, наконец, попал в Тавриз, город, от которого до России рукой подать. Здесь его постигла новая беда: шайка торговцев, у которых он был в услужении, продала его в рабство богатому купцу из Тифлиса Саламову. Вот как это было.

— О, у тебя новый служка! Кто он? Не похож ни на перса, ни на тюрка, ни на армянина. Откуда ты выудил этого черномазого? — воскликнул толстый купец, увидев мальчишку в тавризской лавке. И он ударил его больно по носу янтарными четками.

— Это араб, наш единоверец и даже хаджи, он был в Мекке, — ответил старший торговец. — Мой тесть привез его из города Алеппо, из Сирии. Мальчишка неплохой, но мне он ни к чему. Сами знаете, какая сейчас торговля.

— А сколько ты за него просишь?

— Дорого не возьму: отдам за пятьдесят серебряных туманов.

Салам-бек щелкнул языком.

— За эти деньги можно хорошего хамаданского осла купить.

— Он мне тоже недешево обошелся… К тому же мальчишка честный, образованный: знает арабский, английский, фарси, турецкий…

— Это правда? — обратился к нему купец.

Юноша, проглотив слезу, молча кивнул. Рой мыслей пронесся в его голове. Быть проданным за пятьдесят туманов этому жирному купцу, быть снова проданным, как раб, сейчас, когда он так близко от России!.. Да, но ведь этот купец повезет его в Тифлис, а от Тифлиса до России еще ближе, чем от Тавриза. Значит, не так уж все плохо. В Грузии он найдет способ убежать от купца. Разве не бежал он от своего багдадского хозяина, свирепого Джавад-бея или от коварной иезуитки Мэри Шелтон?! — Можно забирать? — деловито спросил Салам-бек.

— Забирайте, — ответил тавризский торговец. — А деньги я запишу за вами…

Так Сахиб Джамал впервые пересек границу России. А через месяц он тайно покинул своего нового хозяина и скрылся с помощью грузинских друзей в эшелоне беженцев, отправляющихся в Баку.

Сахиб Джамал передохнул, отпил глоток кофе.

— Арабская пословица гласит: «Прежде чем отправиться в путь, найди себе спутника». В долгие месяцы скитаний и мытарств по странам Ближнего и Среднего Востока и Индии у меня был один спутник — Ленин. На всем пути от Лахора до Суэца и Баку я тысячи раз повторял это имя. В минуты отчаяния — голодный, замерзший, больной, я доставал из рваного халата сверток, в котором хранил портрет Ленина, бережно вырезанный из бомбейской газеты.

— Где ты, Ленин? Неужели путь еще так далек, что не добраться мне до тебя? Я раб, сын раба и бегу от рабства…

Кули Лахора, докеры Карачи, рабочие Абадана — все говорят, что ты заступник и других угнетенных и обездоленных. Так иди же вперед, сын Багдада, иди к Ленину!..

Баку, как и Каир, Стамбул, Тегеран, встретил юного беглеца удивительной пестротой. На улицах и базарах мелькали черные каракулевые купеческие шапки, белые чалмы духовенства, котелки и цилиндры чиновного люда. С рассветом город заполняли амбалы (грузчики), чернорабочие, нищие и бродяги. Вечерами центр города озарялся огнями ресторанов, кафе, духанов. По Приморскому бульвару катили нарядные фаэтоны. На них восседали нефтепромышленники, богатые торговцы, офицеры с дамами. Склады и магазины были забиты тюками мануфактуры, коврами, кожами, мешками риса, изюма, фиников.

Внешне город жил спокойно, но на рабочих окраинах — в Сабунчах, Биби-Эйбате, Черном городе, назревали события. Там ученики Ленина, славные бакинские коммунары, готовили рабочие отряды к решающим классовым битвам.

Еще в эшелоне по пути из Тифлиса в Баку Сахиб Джамал подружился с молодым азербайджанским наборщиком Сулейманом. Последний через своих друзей устроил юного араба курьером в типографию небольшой газетенки, принадлежащей партии мусаватистов. Вращаясь среди наборщиков и печатников, мальчик догадывался, что их хозяева тоже не дремлют — против бакинского пролетариата назревал опасный заговор. Но что мог понимать он тогда в политической борьбе классов?

Он понял это несколько позже, когда против рабочего класса поднялась вся контрреволюция Закавказья: мусаватисты и дашнаки, меньшевики и эсеры. На улицах города шли бои. Оказавшись среди баррикад, он знал, к кому примкнуть: пошел с теми, кто был близок ему с раннего детства: с рабочими и ремесленниками городских окраин. Не имея еще оружия, мальчишка подносил сражающимся патроны и воду, стал Гаврошем Бакинской Коммуны.

Над городом стояло знойное тревожное лето 1918 года. Буржуазные националисты, собирая силы в Гяндже, призвали на помощь германо-турецкие и английские войска. Началось комбинированное наступление контрреволюционных сил на столицу Азербайджана с трех сторон. Они захватили станцию Аджикабул и заняли город Шемаху. Одновременно с севера со стороны Дербента наступали банды главаря горской контрреволюции Н. Гоцинского, объявившего себя имамом Дагестана и Северного Кавказа. Таким образом, пролетарский Баку, отрезанный от Советской России блокадой, оказался в железном кольце контрреволюции.

Ни днем, ни ночью не утихали сражения. Едва был отражен бешеный натиск объединенных сил внутренней контрреволюции, как в Баку вступили британские оккупационные войска, а за ними турки, предавшие город огню и погромам. Бакинская Коммуна пала.

Сахиб Джамал, как и многие рабочие типографии, остался за воротами. Но теперь у него уже были друзья — азербайджанцы, русские, армяне, лезгины. Все тот же добрый парень Сулейман устроил его продавцом газет. У шумного кафе «Чанак-кала» мальчишка выкрикивал малопонятные ему русские названия — газетные заголовки. Перебивался грошами, ночевал у знакомого чайханщика. Не дожидаясь закрытия заведения, забирался под стол или лавку, за которым сидели игроки в нарды, и мгновенно засыпал.

Однажды Сулейман привел его в дом своего друга Сергея, жившего с матерью в тесной каморке на Биби-Эйбате.

— Что? Англичане привезли? — участливо спросила пожилая женщина, зная, что в Баку находились английские войска.

— Нет, ханум, — ответил за него Сулейман. — Он сам от них бежал. Парнишка из Багдада, сюда попал через Индию в Персию. Его история длинна, как сказка Шахразады. Этот юный искатель счастья пережил столько, что на тысячу взрослых хватит.

Мать Сергея тяжело вздохнула.

— О господи! Сколько несчастных бродит по свету. Надо же покинуть родину, отца и мать, чтобы искать счастья на краю России.

— У него нет ни отца, ни матери, — пояснил Сергей.

Сахиб Джамал молчал. Вступить в разговор со старшими, да еще с женщиной не мусульманкой, он считал дерзостью.

Мать ушла готовить чай. Через минуту раздался стук, и в комнату вошел незнакомый человек. Сулейман и Сергей очень обрадовались его приходу, дружески жали его большие рабочие руки.

— Клянусь головой, этот гость приезжий! — весело воскликнул незнакомец и просто обнял Сахиба за плечи.

— Анта араби? — Ты араб? — спросил он мальчика на, его родном языке.

Тот утвердительно кивнул головой, догадываясь, что Акпер (так звали незнакомца) уже знает его историю.

Вскоре всех пригласили к столу. После чая Сергей вынул из комода пачку открыток и положил их перед юным арабом.

— Смотри, не скучай.

Сахиб уткнулся в открытки. Неожиданно на одной из них он увидел знакомый портрет.

— Ленин!.. — вырвалось у него. — Где вы взяли?

Парни переглянулись.

— Сами напечатали, — сказал Акпер. — А что?

— У меня тоже есть Ленин, — и мальчишка с гордостью достал из глубины халата заветный сверток.

— Как же так, Ленина на груди носишь, а торгуешь газетами наших врагов, — вдруг серьезно сказал Акпер. — Газета эта чужая, ее выпускают предатели. Она защищает врагов Ленина.

Сахиб Джамал не знал, куда деваться от стыда.

— Не расстраивайся, — уже с лукавой усмешкой успокоил его новый знакомый. — Вместе с этой газетой ты будешь тайно совать публике и другую газету, нашу, рабочую. Ее редактирует друг и ученик Ленина Алигейдар Караев. Хочешь?

— Да, да! — радостно закричал Сахиб, начиная понимать смысл этой встречи.

Так Гаврош Бакинской Коммуны стал помощником комсомольцев-подпольщиков Баку.

Тем временем мусаватистское правительство Азербайджана, чувствуя неминуемую гибель, безумствовало. По городу прокатилась новая волна арестов, политических убийств. Печатные издания, не угодные режиму, закрывались одно за другим. Но газету большевиков убить нельзя было, патриоты выпускали ее в тайной типографии.

Отныне распространение подпольной рабочей газеты грозило суровой карой, но ловкий мальчишка умудрялся подсовывать ее в карманы и кошелки прохожих, в рундуки ремесленников и торговцев.

Однажды, выбрав бойкий перекресток, он занялся обычным делом. Неожиданно чья-то цепкая рука схватила его сзади за волосы. Обернувшись, он увидел злое лицо офицера. Отвесив по дороге несколько пинков, офицер приволок его в полицейское управление.

Начались допросы. Вызывали по ночам, жестоко били, требовали, чтобы он назвал человека, от которое го получал газеты.

— Я знаю его только в лицо, но не знаю, где он живет…

— Хорошо, мерзавец, завтра с утра до темноты будешь сидеть на месте вашей встречи. Укажешь его — спасешь свою жизнь, нет — утопим в море…

На следующий день, скрестив ноги, мальчишка уселся в центре города, у нарядного беломраморного здания «Исмаилия», и с тревогой поглядывал на угол, где укрылся полицейский филер.

— Двинешься с места, убью, — предупредил тот. — Как только нужный человек подойдет, громко кричи: «Аллах, помоги, аллах!» Понял?

— Понял, ага…

Невеселые думы одолевали Сахиба. Как предупредить товарищей и в то же время не выдать их врагу? Чтоб не вызвать подозрений агента, он положил на землю циновку и с песней, словно дервиш, стал просить милостыню.

Одни прохожие равнодушно проходили мимо, другие бросали медные монеты. Наступил вечер. Вдруг он увидел Сулеймана. Тот шел, неся большую корзину. Страшное волнение охватило юношу, он знал, что за «товар» в этой корзине. Еще минута, Сулейман остановится, и все будет кончено. Сердце бешено колотилось, руки похолодели от ужаса. Набрав в грудь побольше воздуха, мальчишка запел:

О, прохожий, не стой, не гляди!

Смерть грозит тебе. Рок жесток,

Если чувствуешь сердце в груди,

Положи мне хоть грош на платок!

И скорей уходи!..

Лицо Сулеймана вытянулось. Он бросил монету и, не оглядываясь, спокойно прошел мимо. Наступила ночь, и шпик поволок мальчишку обратно в тюрьму.

В мрачной Баиловской тюрьме томились тогда многие выдающиеся борцы за народное дело. Именно там прошел свою первую революционную школу юноша из Багдада. Там старшие товарищи стали обучать его русскому и азербайджанскому языкам.

Наконец настал долгожданный день освобождения. В ночь на 28 апреля 1920 года восставшие пролетарии Баку и части XI Красной Армии разгромили силы контрреволюции. В Баку окончательно была провозглашена власть Советов. У ворот Баиловской тюрьмы стояла большая толпа народа — женщины, мужчины, дети. Они пришли встречать своих родных и друзей.

На глазах у багдадского мальчишки Баку словно преобразился. По улицам шагали колонны людей со знаменами, плакатами и красными бантами, на круглых будках и стенах домов были наклеены листовки с декретами Советской власти, люди были радостны и возбужденны. Реже мелькали каракулевые папахи, цилиндры и белые чалмы, скрылись куда-то богачи-воротилы, спекулянты-меняли и офицеры-белопогонники. Баку оказался во власти своих подлинных хозяев — пролетариев.

В торжественный день 1 мая 1920 года вчерашний узник Баиловской тюрьмы стал бакинским комсомольцем. Позднее он, закончив политкурсы, стал агитатором среди эмигрантской мусульманской молодежи. А в октябре 1920 года его вместе с интернациональной группой молодежи Востока послали в Москву на Третий съезд РКСМ. Там он познакомился с наркомом просвещения Анатолием Васильевичем Луначарским, увидел и услышал Ленина, с именем которого на устах он шел в Россию.

В этот день Сахибу Джамалу исполнилось пятнадцать лет.

«…Человек в очках вошел в кабинет Председателя Совета Народных Комиссаров. Через несколько минут он вышел, оставив дверь распахнутой, и приветливо обратился к ожидавшим:

— Товарищ Ленин ждет вас!

Владимир Ильич Ленин и Анатолий Васильевич Луначарский стояли у стола. Ленин легко шагнул навстречу комсомольцам.

— Какие вы сильные, крепкие! Куда Антанте против таких молодцов!..

Члены делегации рассмеялись, и всем как-то стало легко и просто.

Подойдя к Мухтару, Ленин сразу узнал его по рассказу Луначарского.

— Ну, вот мы и встретились! — сказал он, так же ласково улыбаясь и протягивая руку. — Это хорошо. В Советской России навсегда покончено с угнетением слабых народов, у нас равноправие, мы и арабов в обиду не дадим!..

Мухтар, схватив руку Ленина, стоял безмолвно, не сводя с него глаз.

— Ну, что вы молчите, товарищ Мухтар! — весело спросил Владимир Ильич и, чтобы дать ему время прийти в себя, обернулся к остальным: — Садитесь, пожалуйста.

Комсомольцы сели.

Только один Мухтар не двинулся с места. Он как завороженный, не отрываясь, смотрел в лицо Ленину. Тот взглянул на Луначарского и снова посмотрел на Мухтара.

Мальчишка глубоко, всей грудью вздохнул и тихо что-то сказал по-арабски.

— Что? — спросил Ленин с улыбкой и наклонился к нему.

— Можно обнять вас? — так же тихо, но уже по-русски произнес Мухтар, глядя на Ленина широко открытыми блестящими глазами.

— А почему же нельзя? — раскатисто, на весь кабинет, рассмеялся Ленин и обнял Мухтара. — Ну вот, мы совсем сдружились! — весело сказал Ильич и похлопал Мухтара по плечу. — А теперь поговорим о деле.

Он быстро обошел стол и сел в кресло.

— …Прошу вас, товарищи, садитесь поближе.

…Комсомольцы рассказали Ильичу о своем участии в походах, сражениях, о погибших товарищах. Выслушав всех, Ленин обратился к ним со словами:

— Вы приобрели уже жизненный опыт, вы видели жизнь такой, какая она есть на самом деле. Ни революционная Россия, ни революционный пролетариат, ни наша партия не забудут подвига молодежи, ее геройства…

Ленин остановил взгляд на Мухтаре.

— А вас, милый юноша, — оживленно заговорил он, — сама жизнь направила на путь революционной борьбы против господ — любителей рабства. Вы на себе испытали волчьи законы колонизаторов, ростовщиков, буржуазии. Идите к нашей молодежи, рабочим, расскажите им о себе, пусть они видят бывшего раба, которого социалистическая революция навеки освободила от рабства. Расскажите им, что делается сегодня в Индии, Турции, Персии, расскажите о страданиях несчастных, порабощенных и угнетенных масс. Вы член Коммунистического Союза молодежи. Это очень хорошо! Мы намечаем в ближайшее время для трудящихся Востока открыть коммунистический университет. Я думаю, Анатолий Васильевич поможет вам поступить в этот университет. — Ильич взглянул на Луначарского и улыбнулся. — Вот и все, кажется.

В кабинете стало очень тихо. Мухтар слышал стук собственного сердца».

Такой описана в повести Сахиба Джамала его встреча с Лениным.

— Скажите, — опросил я Сахиба, — у вас сохранилась запись беседы с Ильичем или вы восстановили ее в повести по памяти?

— О такой встрече с Лениным я мечтал все годы скитаний. О таком разговоре я думал еще на Третьем съезде РКСМ. И мысли свои воплотил в художественном образе. А когда много лет спустя написал повесть, то и сам поверил в подлинность этой встречи, — ведь я шел к Ленину через границы девяти стран.

Как же сложилась дальнейшая судьба сына Багдада?

Многие делегаты сразу же после съезда возвращались на фронт, в разных концах страны еще полыхала гражданская война. Судьба нашего героя сложилась тоже по-фронтовому. Вернувшись в Баку, он узнал о волнующих событиях. Части Красной Армии и корабли Волжско-Каспийской военной флотилии, преследуя врага, угнавшего наш военный и торговый флот к берегам Ирана, высадились в Гилянской провинции в порту Энзели. Иранцы в эти дни вели борьбу против своих извечных угнетателей — английских колонизаторов и шахских сатрапов из каджарской династии. Наш флот удалось вернуть к советским берегам.

Выполняя свой интернациональный долг комсомольца, молодой араб добровольно вступил в ряды ополченцев Красного Гиляна, сражался бок о бок с братьями-иранцами против помещиков-ханов, британских оккупантов и остатков белогвардейцев и эсеров, бежавших из Советского Азербайджана в Иран.

Я смотрю на фотографию 1921 года. Шестнадцатилетний Сахиб Джамал в форме бойца Красного Гиляна. Опоясан пулеметными лентами. В руках — винтовка… Тогда же он стал членом ревкома Союза комсомольской молодежи Гилянской провинции.

1922—1925 гг. Сахиб Джамал снова в Москве. По совету А. В. Луначарского он поступил в Коммунистический университет трудящихся Востока, пробует свои силы в поэзии и публицистике.

Несколько лет Сахиб Джамал в качестве журналиста провел в Турции. Это были годы Кемаля Ататюрка, вождя турецкой революции, провозгласившего республику. Ататюрк верил Ленину, глубоко уважал его. У молодой Турецкой республики были самые добрые отношения с Советской Россией, которая оказывала бескорыстную помощь своему южному соседу. Сахиб Джамал наблюдал новую жизнь, много писал из Турции, печатая свои статьи и очерки в советских журналах и газетах.

Потом он жил и работал в Средней Азии. Выступал в местных газетах и журналах с очерками и статьями на партийные и международные темы. Там же он пополнил свои знания, закончил Среднеазиатский хлопковый институт, став агрономом-селекционером в одном из совхозов Таджикистана… В это же время вышел первый сборник его рассказов «Ду Дидор». Еще раньше он опубликовал в Москве стихи «Я — сын свободы» и «Смерть фашизму».

В годы Великой Отечественной войны страна вновь призвала Сахиба Джамала на ответственный журналистский пост за границей. Он поехал на Ближний и Средний Восток, чтобы нести слово правды о великих битвах с фашизмом на русской земле, содействовать антигитлеровской коалиции.

В наши дни Сахиб Джамал полностью посвятил себя литературной работе. Его творчество питает собственная полная скитаний, приключений и борьбы жизнь, прекрасное знание чаяний, быта и языков народов зарубежного Востока. Дружбе советских людей с добрыми соседями в Афганистане посвящен его роман «Черные розы», романы «Три гвоздики», «Президент», «Он вернулся» рассказывают о классовых схватках в нефтеносных княжествах Персидского залива, в последних британских колониальных «заповедниках» в Южной Аравии, о борьбе народных масс против западных империалистов и местной реакции.

События на Ближнем Востоке глубоко волнуют писателя. Выходец из трудовой семьи, борец-интернационалист, он отлично понимает, кто сеет семена войны, тревоги и смуты на Ближнем Востоке. Его художественные произведения, а также статьи и очерки в советской и зарубежной прессе гневно разоблачают происки врагов свободы и мира в этом районе земного шара.

Ташкент — Москва.

ШТУРМ БОЗ-ДАГА

Небольшое селение на берегу Куры. Ветвистые чинары и карагачи обрамляют узкие улицы, пряча за густой листвой саманные дома. Поспели тута и черешня. За естественными колючими оградами садов цветут маки — они рассыпаны алым ковром до самого горизонта.

Отсюда, из древнего селения Мингечаур, рукой подать до Боз-Дага — опаленного солнцем горного кряжа. По утрам горы кажутся голубоватыми, а при закате солнца — пурпурными, но народное название Боз-Даг (Серые горы) больше подходит к этим безжизненным, вздыбившимся друг на друга скалам. Ночью из пещер выходят шакалы. Это, пожалуй, единственные обитатели Боз-Дага. Они подбираются к самому селению, и до рассвета не умолкает их голодный вой…

Река Кура, которая сейчас лениво бежит около Мингечаура, не раз показывала свой изменчивый нрав. В дни весенних паводков и осенних дождей она превращалась в ревущий поток, снося все на своем стремительном пути к Каспию. Старики говорят, что когда-то, сотни лет назад, Кура подточила горный кряж Боз-Дага, рассекла его надвое, поэтому ее русло у Мингечаура проходит по глубокому ущелью. Не случайно азербайджанский народ дал Куре название Кюр — строптивая, капризная, бесноватая.

Бесноватый характер Куры дорого обошелся не одному поколению жителей Ширванской, Муганской и Карабахской степей. В дни весенних паводков она безжалостно затопляла села, размывала дамбы, сносила посевы, разрушала леса и сады…

Оставшиеся после разлива прибрежные болота — кара-су становились рассадниками малярийных комаров. Но чаще всего Кура лишь неширокая речка, которая не в состоянии утолить многовековую жажду окрестных земель, истосковавшихся по влаге, — кругом, насколько хватает глаз, видна треснувшая от палящих лучей земля, всюду сверкают пятна солончаков.

Много, очень много труда вкладывают здешние хлеборобы и хлопкоробы, чтобы получить на этой земле янтарные зерна пшеницы, вырастить белые коробочки хлопчатника. А сколько гектаров земель, которые при здешнем жарком климате могли бы давать сказочные урожаи, пустуют в ожидании живительной влаги?!

От селения Мингечаур автомашина, подпрыгивая на ухабах, идет по проселочной дороге и через несколько минут выскакивает на широкую ленту асфальта. Впереди показалась арка, расцвеченная кумачом. «Вот и Мингечаурские ворота!» — сказал шофер. Юркнув под арку, машина помчалась в город Мингечаур, появившийся на карте тридцать лет назад.

После выжженной солнцем степи город кажется оазисом. Зеленые бульвары, скверы, уютные жилые дома, обсаженные акациями и тутовником; прямые как стрелы улицы, светлые здания театра, поликлиники, гостиницы, универмага. Кто поверит, что эта акация высотой в четыре-пять метров посажена всего несколько лет назад, что эти кусты пышной сирени еще в прошлом году не достигали и тридцати сантиметров!

— Ткнешь вечером в землю палку — наутро вырастет дерево, — сказал полушутя шофер. Он был одним из первых строителей города, поднявшегося в пустынной равнине, где росли лишь верблюжатник да перекати-поле. Стоило пресной воде прийти из Куры в город, как опаленная земля превратилась в цветущий сад.

Здешние агрономы-опытники утверждают, что на мингечаурской земле при нормальном орошении можно с успехом выращивать все виды растений, плодов и цветов мира: египетский хлопок и сирийские розы, виноград и цитрусы, финиковые пальмы и даже ананасы.

В центре Мингечаура полукругом стоят два здания. На каждом из них одинаковые вывески «Управление Мингечаургэсстроя». Это первые большие дома, появившиеся в городе. Здесь расположились геологи, строители, гидромеханизаторы, связисты, транспортники. Многие прибыли сюда с Волго-Дона чтобы поделиться опытом, полученным на стройке знаменитого водного пути — судоходного канала имени В. И. Ленина.

Днем в кабинетах и лабораториях стоит мертвая тишина: их обитатели находятся у плотины, на песчаных карьерах, на стройке здания ГЭС, там, где решаются судьбы Мингечаурского гидроузла, создаваемого волей Коммунистической партии в горах Боз-Дага. Экскаваторщики, машинисты земснарядов и землесосов, мониторщики, шоферы, слесари, каменщики — огромная организованная армия, оснащенная первоклассными механизмами, стремится поставить воды Куры на службу предприятиям, колхозам и совхозам Азербайджана.

Свет пришел в дом колхозника Наджмеддина Джафарова неожиданно. Однажды его четырнадцатилетний сын Мустафа прибежал из школы и сообщил: какие-то люди в синих комбинезонах пришли в селение. Вслед за ними на автомашинах с прицепами привезли столбы, катушки с проводом, изоляторы. Скоро в селении зажглись огни. Учитель объяснил, что строители Мингечаурского гидроузла решили в первую очередь обеспечить электроэнергией дома своих ближайших соседей — колхозников артели селения Мингечаур. Керосиновые лампы были убраны в сарай, а большая нарядная «молния», которую зажигали в доме Джафаровых только по праздничным дням, осталась висеть над комодом, как воспоминание о рождении Мустафы, в честь которого отец привез лампу из Тбилиси.

С того момента, как в горах Боз-Дага развернулось большое строительство, не было дня, чтобы группы колхозников не побывали на строительной площадке. Особенно манили огни стройки молодежь. Инженеры едва успевали отвечать на вопросы о мощности гидроузла, об искусственном море, которое появится в горах, о перспективах развития этого края с появлением новой ГЭС.

И когда Мустафа по окончании семилетки ушел в Мингечаур, чтобы обучиться профессии и продолжить учебу в вечерней школе, он уже знал, какие задачи поставлены перед строителями гидроузла: намывной гравийно-песчаной плотиной преградить путь строптивой реке, построить мощную гидроэлектростанцию, оросить водами реки засушливые земли и осушить кара-су — рассадники малярии, уносившей прежде в могилу сотни людей.

— Мингечаурский гидроузел, — говорил на рабочем собрании начальник Мингечаургэсстроя, — даст промышленный ток нефтепромыслам Баку и предприятиям Кировабада, Евлаха, Шамхора, Степанакерта… Из огромного водохранилища живительная влага пойдет на поля, она даст возможность освоить десятки тысяч гектаров мертвых земель под зерновые и хлопок. Зацветут новые сады и виноградники, каучуковые плантации. Промышленный ток побежит по проводам электрифицированных железных дорог, даст жизнь моторам колхозных и совхозных электростанций, зажжет на огромной территории лампочки Ильича…

Мустафа Джафаров видел, что фронт работ простирается на сравнительно небольшом участке Мингечаурской горловины. В этом месте Кура заканчивала свой путь по ущельям и выходила на широкую равнину. Здесь обычно проявлялся ее буйный нрав.

Пронзительные гудки паровозов, звон ковшей экскаваторов, стук лебедок отдавались громким эхом в горах Боз-Дага. Шум стройки удивлял и пугал звериное царство соседнего Самухского леса. Медведи, дикие кабаны, волки, лисы, как бы чуя для себя недоброе, уходили все дальше и дальше в лесные дебри. И только шакалы не прекращали ночных «концертов».

Рабочий день Мустафы был заполнен до отказа. Днем он работал учеником в мастерской по ремонту экскаваторов, вечером учился на курсах помощников машинистов. Допоздна засиживался Мустафа в своей комнате, настойчиво преодолевая трудности русской грамматики, — ведь он не знал ни слова по-русски. В выходные дни отправлялся к экскаваторщикам, подготовлявшим котлован для водохранилища, и подолгу смотрел на эти удивительные машины, на многометровые стрелы, которые шутя поднимали огромные ковши…

— Что, малыш, любуешься гигантом? — шутливо сказал как-то знатный экскаваторщик Кафар Халилов. — Потерпи, будешь капитаном и на этом корабле! Только вот росточек твой может подвести. Побольше поливай себя водой из Куры, может, вырастешь! — закончил он под веселый смех строителей.

Так прозвище «малыш» укрепилось за ним надолго. Обнажая ослепительно белые зубы и сверкая большими карими глазами, Мустафа говорил:

— Представьте себе мое огорчение, когда после окончания курсов меня из-за возраста и роста не пустили на большой экскаватор. Пришлось работать на малых машинах, которые использовались на строительстве плотины в качестве подъемных механизмов на укладке цемента и железных ферм.

Наконец Мустафа пошел в управление строительства.

— Товарищ начальник! За три года другие машинисты самостоятельно водят экскаваторы, а меня в помощниках держат. Я хорошо изучил машину, — и Мустафа стал подробно излагать устройство разных экскаваторов.

Начальник удивленно посмотрел на комсомольца.

— Кто же виноват, малыш, что за три года ты вырос лишь на три сантиметра. Впрочем, сегодня же поручу опытным экскаваторщикам Халилову и Салманову подготовить тебя к самостоятельной работе. Халилов давно просит тебя на выучку. Кстати, у тебя есть уже паспорт или ты все еще вписан в отцовский?

— Да мне восемнадцать лет! — с обидой воскликнул Мустафа.

— Ну, если ты такой взрослый, — весело сказал начальник, — бери машину! Перенимай опыт Халилова. В народе говорят: мал золотник, да дорог.

Вскоре у Мустафы уже появились свои помощники — Вартанов и Новрузов. Днем все вместе рыли котлован, извлекая своей машиной в полтора-два раза больше грунта, чем требовалось по наряду. В свободное время Джафаров обучал помощников токарному, слесарному и электромеханическому делу — хороший экскаваторщик должен быть хорошим ремонтником! Работа в мастерской, учеба у Халилова не прошли для него даром.

Однажды Джафарова неожиданно вызвали к начальнику строительства. «Неужели опять начнется разговор о возрасте и росте?» — подумал он.

— Бери свою команду, Мустафа, и отправляйся на экипировку поездных составов, — оказал начальник. — Их много — тридцать! Произошла задержка с топливом, а без угля замрет электростанция, прекратится подача энергии на строительные участки.

— А котлован? — взволнованно спросил Мустафа. — Жаль уезжать, не закончив главное дело…

— Сейчас главное дело — подача топлива. От этого будут зависеть и котлован, и плотина, и жизнь города. Не подведи!

В первый день работы на новом месте Джафаров погрузил своим экскаватором десять вагонов угля. Вечером, усталый от непривычной работы, весь в угольной пыли, он решил собрать своих помощников и обсудить вопрос об ускорении погрузки. Решено было ввести техническое усовершенствование в подъемные механизмы, чтобы глубже погружать ковш — ведь уголь тверже грунта! Вскоре наловчились грузить составы на ходу, при подходе их к месту бункеровки. Доведя сменную норму до 250 процентов, Джафаров уже никогда не снижал ее.

С полной нагрузкой работала электростанция, весело стучал гравий в пульпопроводах, намывая плотину, сильнее били кинжальные струи мониторов, в городе появились новые фонари, яркой лентой уходящие от центральной площади к самым окраинным улицам у подножия сурового и равнодушного Боз-Дага.

Плотина поднималась все выше. Особенно торопились гидромеханизаторы. Руководитель треста «Гидромеханизация» москвич Николай Алексеевич Лопатин, еще недавно рядовой инженер на Мингечаургэсстрое, днем и ночью не покидал стройки.

Николай Лопатин, высокий, крепкий человек с русыми волосами, ставшими от немилосердного мингечаурского солнца совсем белесыми, вспоминает о временах, когда в Мингечаурской горловине появились первые строители. Вначале люди жили во временных бараках и палатках. Воду для питья брали прямо из Куры. Самыми страшными врагами были комары. Они тучами летали над поселком, проникая даже сквозь густые металлические сетки окон.

— Первое, что необходимо сегодня, — сказал он, — до весеннего паводка преградить путь Куре. Обузданная река, создав водохранилище, пройдет по донным трубам, а далее — в свое русло.

Строителям предстояла сложная работа: затопить Самухский лес. Густые заросли кустарника и карагача не представляли ценности как строительный материал. Жаль отдавать водам Куры зеленый заслон, но что поделаешь, если на сравнительно небольшой территории, зажатой в горах и единственно пригодной для затопления, возник дремучий Самух?! «Ничего, — решили строители, — будет вода, появятся молодые леса, новыми кронами зашелестят деревья». Так была решена судьба Самухского леса, выкорчевка которого обошлась бы слишком дорого.

…Состав за составом подходят к сбросному колодцу поезда с гравием, добытым у Боз-Дага. Производитель работ Ахмед Мамедов, пришедший на стройку после демобилизации из армии, внимательно следит за работой пульпопровода. Слышно, как гравийная масса, ударяясь о металл, стремительно мчится к плотине. Мониторщики ловко направляют рвущуюся с огромной силой струю воды, кубометр за кубометром сбрасывая грунт в фильтры. Сотни людей управляют экскаваторами, бульдозерами, заканчивая последние приготовления у котлована.

Мингечаур, как и многие наши важные стройки, привлек к себе энтузиастов со всех концов страны. Люди, обучаясь, строили, а строя, учились. Только одна Мингечаурская школа механизации выпустила тысячи специалистов для гидроузла. А сколько всевозможных курсов, технических и иных кружков появилось на всех участках строительства?!

Если Мустафа Джафаров пришел на строительство из соседнего селения, то юноша Григорий Кобзев прибыл сюда из соседней республики. До этого он работал трактористом в одном из совхозов в Армении. В Мингечауре поступил на электроэкскаваторные курсы, стал помощником машиниста, потом машинистом первого класса. Братья Василий и Михаил Макаровы тоже приобрели специальность и отлично работали на мощных шагающих экскаваторах. Здесь, как в свое время и на строительстве Комсомольска, можно было встретить свои «землячества» — сафаралиевцев, агдамцев, шамхорцев, нухинцев — по имени районов республики, пославших людей на стройку.

…Строители, монтажники, водолазы особенно энергично трудились в дни, когда весенний паводок уже шумел где-то близко от Мингечаура. На помощь строителям пришли учащиеся.

Рев разбушевавшейся Куры, шум камней, треск несущихся с большой скоростью вековых деревьев уже слышны были совсем рядом. Школа разделилась на группы, помогая строителям. Десять дней в три смены одни укладывали последние кубометры бетона, другие убирали из района затопления старые бараки, конторы, диспетчерские пункты. Не хватало бетона для закрытия донных труб — и тогда тридцать пять юношей отправились на бетонный завод. Ведра, корзины, бадьи передавались из рук в руки и по живому конвейеру направлялись к перемычке. Многие работали по колено в воде, не страшась ледяного стремительного потока, сбивавшего с ног.

…Тысячи строителей застыли в ожидании. Разгневанная Кура, встретив неожиданное препятствие, обдавала людей пеной и брызгами; стволы деревьев, вырванных с корнем, налетали друг на друга и, сталкиваясь, искали выхода из западни; валуны зло стучали о стенки могучей плотины и беспомощно опускались на дно. Все шире и шире становилось море, покрывая вековой Самухский лес.

Весельная шлюпка скользит по безбрежной голубой глади моря, протянувшегося в длину на десятки километров. Кое-где из воды на месте бывших лесных сопок торчат кроны деревьев. Птицы с хлопотливым гомоном садятся на ветви, отыскивая свои гнезда. Вдруг между ветвей мы видим любопытную картину: на верхушке притаилась белка, а рядом большая змея, с удивлением смотрит на лодку. На соседнем дереве, жалобно прижав ушки, устроилось семейство «косых». Трудно догадаться, как зайчата забрались на деревья, спасаясь от наводнения. Чуть подальше в воде проплыли две туши.

— Смотрите, смотрите! — воскликнул рулевой, — Медведь и дикий кабан приближаются к берегу, чтобы укрыться в пещерах Боз-Дага.

Был уже вечер, когда мы возвращались из поездки по Мингечаурскому морю. На новой пристани, несмотря на поздний час, стоял шум стройки, а вдали тысячами огней сверкал город Мингечаур. Прошло немного времени, и воды Куры дали жизнь турбинам, от которых по высоковольтным линиям во все концы республики потекла могучая электрическая энергия.

Стало прохладно. Вода уже принесла свежесть в этот жаркий, засушливый край. Пока мы шли в город, комсорг Аскер Садыхов говорил о том, что профсоюзная и комсомольская организации строительства решили создать на берегу моря большой яхт-клуб, соорудить купальни, лодочную пристань.

Мы пошли в летний кинотеатр, где на вечер дружбы собрались строители. Такие вечера стали традиционными. Шутка ли, представители пятнадцати национальностей создали Мингечаурский гидроузел!

— Я хочу, чтобы наши гости, — говорил на вечере наш знакомый Мустафа Джафаров, — студенты-практиканты столичных вузов — москвичи, киевляне, бакинцы, наши строители — русские, украинцы, грузины, армяне, лезгины, татары узнали о том, как я, сын крестьянина из горного селения, стал экскаваторщиком, как русские товарищи обучили меня механике, русскому языку, как мои друзья азербайджанец Новрузов, армянин Вартанов и грузин Кирмизашвили штурмовали Боз-Даг. Вся наша великая страна помогала строителям Мингечаура.

Много людей выступило на этом вечере, много песен было спето на разных языках у подножия сурового Боз-Дага, где разлилось Мингечаурское море, где засверкали огни Мингечаурской ГЭС.

Мингечаурская ГЭС сооружалась в пятидесятых годах. Автор этих строк был при ее закладке и пуске. В то время это была первая в Азербайджане мощная гидроэлектростанция. Прошли почти три десятилетия. В стране построены и строятся десятки новых ГЭС, тепловых и атомных станций, каждая из которых во много раз мощнее Мингечаурской. Да и техника строительства шагнула далеко вперед. Мирный атом смело вторгся в энергетику, позволяя новому поколению классных советских специалистов сооружать искусственные гиганты тепла и света не только в Советском Союзе, но и в ряде развивающихся стран. Но Мингечаур был одним из первых. И в этом его заслуга.

Мингечаур.

СЕКУНДЫ НА РАЗМЫШЛЕНИЕ

Выполнялся обычный рейс по маршруту Батуми — Сухуми — Симферополь — Одесса. Самолет АН-24 № 46586 имел на борту 45 пассажиров, пять членов экипажа и двух стажеров. Легко пробив нижнюю кромку облачности, машина вышла на курс, уверенно набирая высоту.

Внизу промелькнул Сочинский морской порт с пассажирскими лайнерами у причалов, рыбачьими сейнерами и парусами яхт. Тысячи часов налетал по этой трассе командир корабля Харитон Гвинджия, но ни разу не пришлось ему путешествовать морем. Неоднократно он давал себе слово провести отпуск в Ялте или Одессе, но всегда эти планы неожиданно рушились. Нелегко пилотам наших воздушных трасс в разгар летнего сезона. Плановые и внеплановые рейсы, командировки, спецзадания…

Вот и сейчас, пролетая над морем, он вспомнил, что однажды, когда он собрался наконец с семьей в Одессу, неожиданно был получен приказ слетать в турецкий город Трабзон. Ему, тогда второму пилоту, поручили совместно с командиром экипажа Владимиром Ельсуковым принять и доставить в Советский Союз угнанный бандитами в Турцию самолет АН-24, на борту которого была убита бортпроводница Надя Курченко и ранен в схватке командир корабля.

Это спецзадание, как и многие другие, Харитон Гвинджия выполнил образцово. Летая в гражданской авиации более десяти лет и придя сюда после шести лет службы в ВВС, он привык к дисциплине, беспрекословному выполнению приказов. После демобилизации из армии Гвинджия пилотировал самолеты АН-2, прокладывал трассы в высокогорные селения, ходил сквозь туманы Сванетии и снежные бураны Клухора, нередко с риском для жизни перевозил тяжело заболевших жителей гор, доставлял продовольствие и грузы в самые отдаленные районы.

Сын абхазских колхозников-чаеводов из селения Старые Киндги, он со школьной скамьи увлекся авиацией, закончил военно-авиационное училище и в двадцать лет был допущен к самостоятельным полетам. В гражданской авиации прошел переподготовку, после АН-2 летал вторым пилотом на АН-24, потом стал командиром корабля, сколотил дружный, крепко спаянный интернациональный экипаж.

В его составе старшими по возрасту и опыту были бортмеханик Григорий Левтеров, в прошлом солдат противотанковой роты, а в конце войны бесстрашный летчик, прошедший путь от Дона до Берлина, увенчанный многими боевыми наградами, и штурман Василий Бушумов, высокообразованный специалист, выпускник Ленинградской воздушной академии. На борту находились и молодые члены экипажа, но о них я скажу ниже.

И кто мог предвидеть, что через несколько минут все эти люди, объединенные железной волей командира, собрав воедино весь запас нравственных и физических сил, отстоят в чрезвычайных условиях жизнь полусотни пассажиров, уберегут от катастрофы многотонную машину с остановившимися двигателями.

Где-то на траверзе Сочи, в удалении примерно сорока километров от аэропорта, на высоте шести тысяч метров в пилотской кабине тревожно завыла пожарная сирена и налились светом все четыре сигнальные лампочки-кнопки, предупреждающие о загорании. И сразу же автоматически стали разряжаться баллоны с огнегасящей жидкостью.

Пожар! Пожар в обоих полукрыльях, где расположены топливные баки, и в двух мотогондолах, в которых находятся двигатели! Если бы на воздушный корабль обрушился удар молнии или произошло столкновение с другим кораблем в небе, это поразило бы командира меньше, чем внезапно загудевшая сирена и световой сигнал лампочек. Пожар сразу в обоих двигателях и мотогондолах?! Такого никогда не было. Пилот знал, что в случае пожара флюгируются (выключаются) винты одного из двигателей. А что делать, если загорелись оба двигателя? На этот вопрос должен ответить командир корабля. Только он. И никто другой. Только ему по инструкции предоставлено право «принимать решение и действовать в соответствии со сложившейся обстановкой»…

На какой-то миг в голове Харитона Гвинджия мелькнула мысль: нет ли ложной сигнализации о пожаре? Но густой дым, проникший в кабину, рассеял сомнения. Командир попытался обнаружить огонь визуально, но это ему не удалось. Самолет окутала густая облачность. Он знал также, что если экипаж допустит распространение огня до открыто полыхавшего пламени, погасить его будет трудно даже на земле. Пожар в полете надо локализовать немедленно.

Что же делать? Баллоны с огнегасящей жидкостью на исходе. Если не принять решение тотчас же, они разрядятся преждевременно. В этой трагической ситуации пилот имел три выбора. И пять секунд на размышление. Он мог отдать приказ бортмеханику зафлюгировать винты обоих двигателей и попытаться заставить машину спланировать и приводниться на акватории моря рядом с рыбачьим сейнером, который виден был на локаторе. Можно было попытаться дотянуть до аэропорта в Адлере с выключенными двигателями. Он мог идти на вынужденную посадку, не выключая двигатели, и продолжать борьбу с огнем в полете. Но в этом, последнем случае не исключены выброска масла в атмосферу и заклинение моторов, что сделает машину неуправляемой.

Пилот сознательно пошел на меньший риск — на борту люди, пятьдесят два человека, женщины, дети… Гася на большой высоте скорость, он приказал бортмеханику зафлюгировать оба двигателя, надеясь все же сесть на суше. Принимая это трудное решение, командир был уверен в летном мастерстве экипажа, уверен в конструкции корабля, который, несмотря на огромный вес, заставит спланировать, словно безмоторный летательный аппарат. Команда отдавалась четко, спокойно, безоговорочно. Это подтвердит потом магнитофонная запись.

Вираж за виражом, и машина, распластав могучие крылья, устремилась вниз. Пилот рассчитал, что с высоты шести тысяч метров планирование займет не менее 12—15 минут. Об этом он и доложил диспетчерам Сочинского аэропорта в Адлере. «Земля» не подвела отважного летчика. За несколько минут была подготовлена запасная грунтовая полоса, поднята в воздух вся дежурная вертолетная авиация. К месту посадки устремились пожарные и санитарные автомобили.

Аэропорт затаил дыхание…

После флюгирования винтов двигателей в салоне и кабине наступила леденящая тишина. И в этот момент перед пассажирами появились штурман-стажер Федор Хомутов, сотрудник авиаотряда Юрий Твилдиани, стюардесса Белла Благидзе. Молодые улыбающиеся лица, спокойный непринужденный разговор. Да, по техническим причинам самолет садится в Сочи, но впереди весь день, поэтому пассажиры еще сегодня будут отправлены в Симферополь и Одессу. Командир экипажа просит всех оставаться на своих местах, не суетиться и не нарушать центровки.

При снижении корабля отказали электроприборы, прекратилась радиосвязь, работал лишь авиагоризонт. На высоте 1200 метров АН-24 вышел из облачности в район четвертого разворота и пошел на посадочный курс. Пилот вздохнул.

Начали выпуск шасси, но автоматический выпуск отказал — самолет был обесточен. Это предвидел бортмеханик Григорий Левтеров. Он открыл люк в пассажирском салоне и за считанные секунды до посадки выпустил шасси аварийным способом.

Еще несколько напряженных мгновений — и машина коснулась земли. Гвинджия вдруг почувствовал страшную физическую слабость. Сели плавно, легко, словно на воду. Едва закончилась эвакуация пассажиров с аварийного самолета, как десятки рук подхватили командира корабля и стали подбрасывать в воздух. Возгласы «ура» потрясли летное поле. Членов экипажа обнимали, целовали, засыпали цветами. Тут же в аэропорту кто-то принес сувенирную пластинку с выгравированными золотом словами: «От благодарных пассажиров командиру корабля АН-24 Гвинджия Харитону Чхутовичу и всему экипажу за благополучную посадку в аэропорту Сочи». А через несколько дней нарочный доставил Харитону в Сухуми макет его самолета с надписью: «Командиру корабля Харитону Гвинджия за проявленные мужество и находчивость от Генерального конструктора О. К. Антонова».

Мужественный поступок Харитона Гвинджия воодушевил весь летный состав Сухумского объединенного авиаотряда Грузинского управления гражданской авиации. В адрес экипажа беспрерывно шли поздравительные письма и телеграммы пассажиров, авиаторов.

Но, как бывает в таких случаях, чрезвычайное происшествие в воздухе вызвало и различное толкование. Некоторые считали, что Харитон Гвинджия должен был избрать третий вариант, то есть посадить машину, не выключая двигателей. Высказывались и другие соображения. После благополучной посадки самолета провидцем мог стать каждый.

Конечно, легко рассуждать и примерять на земле разные варианты спасения аварийного самолета в воздухе. Но попробуй теоретизировать на высоте шести тысяч метров за штурвалом в окутанной едким дымом кабине, когда на твоей ответственности пятьдесят с лишним жизней, когда световая и звуковая сигнализация властно зовут тебя действовать немедленно и решительно, а на размышление отведены секунды?!

Автор этих строк решил обратиться к Генеральному конструктору и к опытным пилотам с просьбой прокомментировать этот удивительный случай в небе над Черным морем.

Родион Таркил, летчик, бывший командир Сухумского объединенного авиаотряда:

— Эпизод, о котором идет речь, уникальный, беспрецедентный в нашей практике. Срабатывания пожарной сигнализации сразу на две мотогондолы и обе плоскости никогда не было. Здесь все зависело от находчивости и мастерства командира. Менее опытный пилот упал бы в море.

Виктор Грошев, командир корабля АН-24:

— В подобной обстановке я поступил бы точно так, как Харитон Гвинджия. На высоте шести тысяч метров ждать появления открытого огня равносильно катастрофе. В сложных для данной ситуации метеорологических условиях при обесточенном самолете командир повел тяжелую машину, словно это был легкокрылый планер.

Владимир Ельсуков, пилот, заместитель командира эскадрильи:

— Я участвовал в работе комиссии по расследованию этого летного происшествия. Весь полет от старта до вынужденной посадки отличался поразительной четкостью. В аварийной обстановке Харитон Гвинджия проявил хладнокровие и мужество. В его приказаниях, записанных на пленку, нет и тени растерянности, паники. Он предусмотрел все — от проникновенных слов, обращенных экипажем к пассажирам салона и успокоивших их, до вызова аварийных служб к посадочной полосе. Сказалась военная выучка, он действовал, как в бою.

Дмитрий Осия, бывший заместитель командира объединенного авиаотряда по движению:

— Я старый военный летчик, летал и дрался с врагом на многих типах самолетов, бывал в разных ситуациях. Но одно дело — рисковать своей жизнью, другое — жизнью пассажиров и экипажа. Независимо от причин, из-за которых в пилотской кабине появился густой дым, командир принял верное решение, взял на себя всю полноту ответственности. Его подвиг видели сотни людей: работники служб аэропорта в Адлере, вертолетчики, пассажиры, находившиеся на летном поле в момент посадки. Он проявил твердость характера, летное мастерство, поднял репутацию самолета АН-24, еще раз доказал его замечательные планерные качества.

Резо Коява, пилот, командир летного отряда:

— Командир корабля действовал на свой страх и риск, но пошел на риск сознательно, со знанием дела, выбрав наиболее безопасный для пассажиров вариант. Не каждый из нас, опытных пилотов, смог бы так виртуозно спланировать, сохранить машину без единой царапины. Мягкая посадка и выпуск шасси в аварийной обстановке стоили экипажу огромного напряжения сил и воли.

Николай Антоников, пилот, командир корабля АН-24:

— Свыше десяти лет я знаю Харитона Гвинджия, учился с ним в летном военном училище. Скромный, принципиальный товарищ, надежный и добрый друг. Его отличают точность, обязательность, знание техники и умение работать с людьми. Он с честью вышел из Сурового испытания.

И, наконец, ответ на мой вопрос Генерального конструктора О. К. Антонова:

— Единственным правильным решением было то, которое принял Харитон Гвинджия, то есть зафлюгировать (выключить) винты двигателей и идти на посадку. Что это решение принято обоснованно, свидетельствует мастерски выполненная им посадка с применением всех мер предосторожности. Считал и считаю, что тов. Гвинджия и весь остальной экипаж заслуживают самой высокой похвалы. Народ должен знать своих героев…

Все, кто был знаком с Олегом Константиновичем Антоновым, знают, что он не был щедр на похвалы. Тем более ценно признание подвига скромного абхазского летчика в устах прославленного конструктора.

— В памяти многих жителей нашей республики, — сказали мне в Абхазском обкоме КП Грузии, — сохранились воспоминания о героическом поступке экипажа самолета АН-24 под командованием пилота Валерия Томашвили, обезоружившего в воздухе трех бандитов и благополучно совершившего вынужденную посадку в Поти, бессмертном подвиге сухумской бортпроводницы Нади Курченко. И вот теперь Харитон Гвинджия…

* * *

После опубликования этого очерка в «Известиях» в редакцию поступило много писем читателей с выражением признательности Харитону Гвинджия и его экипажу за проявленные хладнокровие и мужество в чрезвычайных обстоятельствах в воздухе.

Вот что написал старший диспетчер аэропорта города Кирова Борис Бачерников:

«Я, бывший летчик-истребитель, участник Великой Отечественной войны, а затем инструктор и пилот гражданской авиации, воспитавший многие десятки военных и гражданских летчиков, склоняю свою седую голову перед подвигом Харитона Гвинджия и его славного экипажа. Желаю им чистого неба и долгих лет жизни! Так держать, ребята!»

Письмо рабочих Кировоградского завода тракторных гидроагрегатов:

«Мы восхищены мужественными действиями экипажа АН-24. Считаем, что командир и экипаж заслуживают высокой награды…»

Из Казани:

«Передайте сердечное спасибо и наш низкий поклон отцу и матери Харитона Гвинджия, воспитавшим такого мужественного сына! На такие поступки способны только советские люди. Супруги Матвеевы».

От Харитона Гвинджия я получил радостную весть. За свой подвиг и трудовые успехи он награжден орденом Трудового Красного Знамени, летает пилотом на самолете ТУ-134.

Сухуми — Сочи.

ЕГО БЕССМЕРТИЕ

Большим людям всегда свойственны скромность и простота. Таким был и Самед Вургун. Помню, как-то в весенний день 1953 года — тогда страна готовилась к выборам в Верховный Совет СССР — я получил от своей редакции в Москве задание написать очерк о Самеде Вургуне, кандидате в депутаты от избирателей Кубинского округа Азербайджанской ССР.

Я позвонил поэту на квартиру — он жил тогда на улице Фиолетова в Баку — и спросил, когда могу увидеться с ним.

— Приходите хоть сейчас, — ответил он, — мы, азербайджанцы, всегда рады гостям.

Уже стемнело, когда я постучал в рабочий кабинет поэта. Он сидел у отрытого окна, подставляя свое лицо теплому ветру, дувшему с моря.

— Как красив Баку вечером, не правда ли? — сказал он, вставая. — Огни Баку всегда меня волнуют. Где бы я ни был — в Москве, Берлине или Лондоне, я всегда думаю о родном городе, всегда вижу перед собой мерцающие огоньки стальных буровых в море.

Мы пили крепкий чай, и Самед Вургун долго рассказывал об Азербайджане, о богатой и нелегкой истории своего народа, о прошлом Баку. Потом он вспомнил родной городок Казах, свою юность, первую любовь, первые стихи и первые студенческие годы, вспоминал встречи с Есениным, Маяковским, Горьким, Алексеем Толстым… Я беседовал с Самедом впервые, но мне казалось, что знаю его многие годы. Его мудрость, мягкость сразу завоевывали сердце собеседника.

Узнав о цели моего прихода, он вначале рассердился:

— Зачем писать обо мне очерк? Я сижу в кабинете, надо мною дождь не каплет, ничего героического я не сотворил. Вы бы лучше написали о наших морских нефтяниках, которые побеждают стихию, бурят сверхглубокие скважины. Или о колхозниках Касум-Исмайлова, выращивающих изумительный хлопок. А разве мало героев среди чабанов горных эйлагов, что в снежную бурю спасают от гибели колхозные отары овец? Если уж хотите написать о представителе интеллигенции, я назову вам замечательного ученого-химика профессора Мамедалиева.

— Народ избирает своими депутатами многих любимых писателей и поэтов, — ответил я. — И читателям интересно, как они связаны с жизнью народа.

— Хорошо. Тогда я расскажу о нуждах моих избирателей.

Самед Вургун до позднего вечера говорил мне о своих поездках в колхозы и селения Кубинского и Кусарского районов, о том, что за последние годы там много сделано в области благоустройства и культуры. «Однако, — сказал он, — я хочу видеть в Кусарах новый просторный клуб. Надо, чтобы в каждом райцентре были музыкальные и художественные школы. И я буду обязательно добиваться этого как депутат, как гражданин, как писатель».

— Вы переписываетесь со своими избирателями?

— Переписываюсь, и очень активно, — ответил Самед Вургун и указал рукой на большую пачку писем, сложенных стопками на столе.

Так я познакомился с почтой народного поэта. Среди писем и жалоб избирателей, к которым аккуратно были приколоты ответы и справки различных учреждений, я обнаружил и другие письма. Это не были ни заявления, ни жалобы. Их авторы — читатели и собратья по перу обращались к нему с вопросами литературного характера, просили совета, высказывали свое восхищение человеком яркого таланта и большого мужества.

…По воздуху и по земле, пересекая пространства и границы, шли эти пестрые конверты с теплыми строками привета и дружбы. На многих из них были краткие выразительные адреса: «Баку, Самеду Вургуну», «Москва, Союз писателей СССР, Самеду Вургуну»… Почтовые штемпеля указывали местонахождение корреспондентов. Их было много…

Самобытный поэт, талантливый драматург, видный деятель науки и культуры, Самед Вургун давно завоевал признание многочисленных советских читателей и наших друзей за рубежом. Созданные им поэмы «Мугань», «Комсомол», «Негр говорит», «Читая Ленина», «Знаменосец века» переведены на десятки языков, а народно-героические драмы в стихах «Фархад и Ширин», «Вагиф», «Ханлар», «Инсан» видели свет рампы на сценах театров Баку и Тбилиси, Москвы и Киева, Ленинграда, Праги, Софии.

За свою работу в области драматургии Самед Вургун дважды был удостоен звания лауреата Государственной премии. Он был вице-президентом Академии наук Азербайджанской ССР, членом президиума Союза писателей СССР. В 1956 году в связи с пятидесятилетием Самеду Вургуну было присвоено почетное звание народного поэта.

Самеду Вургуну писали рабочие Сумгаита и хлопкоробы Акстафы, нефтяники Лок-Батана и моряки Каспия, студенты Баку и пионеры Кировабада. Но вот и другие географические пункты: Москва, Ленинград, Киев, Львов, Саратов, Ташкент, Иваново, Мурманск, Орел… Десятки писем на имя поэта были помечены почтовыми агентствами Варшавы, Софии, Бухареста, Лондона, Парижа, Пхеньяна, Дели, Мадраса, Карачи, Каира.

«Дорогой Самед Вургун! — обращались к нему члены литературного кружка Азербайджанского государственного университета. — Читая Ваши произведения, мы чувствуем, что Вы много и упорно изучали труды классиков мировой поэзии — Пушкина и Байрона, Лермонтова и Гейне, Низами и Физули, Шевченко и Маяковского, Вагифа и Сабира. Мы хотели бы знать, как Вы работаете над своими поэмами, драмами и стихами, как отбираете слова, вызывающие высокие человеческие чувства и открывающие сердца?»

Большинство корреспонденции, полученных еще при жизни Самедом Вургуном, — свидетельство популярности азербайджанского поэта среди широких масс, народности советской поэзии, доступной миллионам. Они свидетельствуют также о великом единении всех братских советских литератур и о том благотворном влиянии, которое оказывают советские литераторы на творчество писателей социалистических и развивающихся стран, на прогрессивных литераторов Запада и Востока.

«…Как жаль, дорогой Самед, что сегодня нет с нами тебя — нашего азербайджанского друга! В стране, где мы сейчас находимся, тебя знают и любят многие…»

Так писал Самеду Вургуну в письме из далекого Пакистана поэт Николай Тихонов.

Письмо из Саратова. Автор его — внучка великого русского революционного демократа Н. Г. Чернышевского Нина Михайловна Чернышевская:

«Уважаемый товарищ Самед Вургун! Шлю Вам привет с берегов Волги, с родины Николая Гавриловича Чернышевского. Здесь, в Саратове, находится его Дом-музей, созданный в 1920 году но декрету В. И. Ленина. Не раз бывали у нас Ваши соотечественники-азербайджанцы, с которыми я подолгу беседовала о Чернышевском. В своей новой музейной экспозиции мы хотели бы отразить идейное влияние Н. Г. Чернышевского на писателей, драматургов и поэтов всех братских республик Советского Союза. Не заинтересует ли Вас тема о Чернышевском в Ваших литературных трудах? Мы хотим, чтобы и Ваш голос, в числе видных национальных поэтов и драматургов, дошел до сердец молодежи нашего города на Волге».

«На филологическом факультете Одесского государственного университета, — писала студентка С. Музыченко, — был организован семинар по изучению литературы народов СССР. Когда мне предложили назвать фамилию автора, творчество которого я хочу изучить, я сразу назвала Ваше имя. Меня всегда интересовали и волновали Ваши произведения. И мне казалось, что лирика является Вашим любимым жанром. Именно о Вашей лирике я и хочу написать доклад».

Самед Вургун — автор ряда произведений драматургии. Естественно, что многие работники искусства — артисты, режиссеры, музыканты — обращались к нему с просьбой принять участие в подготовке для них драматургической, вокальной и музыкальной программ.

Народная артистка Союза ССР Тамара Ханум из Ташкента писала:

«Дорогой Самед Вургун! Не найдете ли Вы время написать для меня небольшое, но очень высокохудожественное произведение, как Вы это всегда умеете делать. Такое произведение я могла бы дать нашим узбекским композиторам переложить на музыку. Я в честью буду петь это произведение всюду, где мне суждено будет петь на своем веку…»

Незадолго до своего пятидесятилетия Самеду Вургуну довелось быть в городах и селениях Болгарии. Там, в этой братской стране, он встречался с десятками людей. И вот как отклик на его посещение — письмо от болгарской девушки Кремены Божиловой.

«Пишу Вам из солнечной Болгарии. В моей памяти навсегда останется вечер, который Вы посвятили нам, учащимся. Я храню как большую ценность подаренные мне Вами стихи. Все мы любим Ваши произведения потому, что они близки к нашей жизни. В стихотворении «Банкет» Вы восклицаете: «Да, я — наследник двадцати шести!» В поэме «Негр говорит» есть такие строки:

О, память грозная моя!

О, двадцать шесть! О, двадцать шесть!

Долгое время наши ребята не понимали значения этой цифры, но неделю назад, изучая историю СССР, мы узнали о 26 бакинских комиссарах, зверски расстрелянных оккупантами в песках Туркмении. Наверное, Вы часто думаете о них, и Ваши слова становятся сильнее, понятнее. Я люблю поэзию, я очень люблю эти маленькие строчки, в которых так много сказано».

Популярность поэта среди советских и зарубежных читателей вполне понятна. Он являлся одним из зачинателей азербайджанской советской поэзии, прошел большой путь от учителя сельской школы до академика. Возглавляя ряд лет Союз писателей Азербайджана, Самед Вургун требовал, чтобы литераторы в своих произведениях воссоздавали правдивую историю жизни и борьбы народа, и показывал в этом пример.

В годы Великой Отечественной войны им было создано много боевых стихов и песен, проникнутых жгучей ненавистью к фашизму, гитлеровским захватчикам. Их читали и распевали бойцы азербайджанской дивизии под Керчью, Севастополем и Моздоком.

В свое время в качестве члена делегации Верховного Совета СССР Самед Вургун посетил Англию, а затем, как видный деятель культуры, был участником Вроцлавского конгресса мира. Под впечатлением зарубежных встреч он написал гневные строки, обличающие империалистических колонизаторов и поджигателей войны, призывал народы к борьбе за мир, свободу и независимость.

…Сыны Дуная, венгры и румыны,

Низвергли мир хозяев и рабов,

За океаном выпрямляют спины,

Выходят в битву негры-исполины,

Чтоб свергнуть мир хозяев и рабов.

Прославляя в стихах и поэмах героизм бакинского рабочего класса, его славное революционное прошлое и трудовые подвиги сегодняшнего дня, Самед Вургун звал народ вперед — к коммунизму, воспевал Коммунистическую партию — знаменосца века.

Вперед, поэты! Сильными руками

Раздвинем шире занавес времен!

В грядущее войдем большевиками

Под славной сенью ленинских знамен!

Работая над собственными произведениями, Самед Вургун одновременно широко популяризировал в широких массах творчество классиков мировой поэзии — Пушкина, Лермонтова, Шевченко, Низами, Шота Руставели, Физули. Его перу принадлежат переводы на азербайджанский язык таких шедевров поэзии, как «Евгений Онегин», «Лейли и Меджнун», «Витязь в тигровой шкуре», и многих других.

Можно без преувеличения сказать, что значительную часть своего времени поэт проводил в самой гуще народа. Его часто можно было встретить в студенческих аудиториях, на промыслах Бухты Ильича, у колхозников Шемахи, чабанов горных эйлагов, среди певцов-ашугов, бойцов Советской Армии и Флота. Он вел большой разговор о советской литературе, читал слушателям лекции, отвечал на многочисленные вопросы, прислушивался к советам и пожеланиям читателей.

В мае 1956 года, когда в городах и селениях Азербайджана расцвели пышным цветом фруктовые сады, поэту исполнилось пятьдесят лет. Его вдохновенный труд борца был отмечен высокой наградой — еще одним орденом Ленина.

В те юбилейные дни по воздуху и по земле, пересекая пространства и границы, вновь шли в Баку белые, синие, розовые конверты, поздравительные телеграммы. Его приветствовали рабочие, колхозники, партийные работники, редакции и издательства, советские и зарубежные писатели, друзья и товарищи. Свыше тысячи телеграмм получил поэт в те дни. Его юбилей превратился в поистине всенародное торжество азербайджанского народа.

И вот настал юбилейный вечер — 12 мая 1956 года. Со сцены на зрителей смотрел огромный портрет Самеда Вургуна. Его добрые, внимательные глаза как бы говорили: «Я с вами, друзья мои, я всегда с вами».

Если бы зал азербайджанского театра оперы и балета мог вместить не полторы тысячи людей, а полтораста тысяч, он тоже был бы заполнен до отказа.

Тогда же автору этих строк всюду задавали один и тот же вопрос:

— Вы из Баку? Как здоровье Самеда Вургуна? Есть ли надежда на выздоровление? Чем можно ему помочь?

Атмосфера заботы и любви к народному поэту витала над залом, в котором отмечался славный юбилей. Все знали, что тяжело больной Самед Вургун не может присутствовать здесь. Но все еще была надежда на то, что его воля к жизни победит тяжелый недуг, что он еще выступит с этой высокой трибуны.

В этот день группа московских писателей посетила промысел Нефтяные Камни. Узнав среди гостей Константина Симонова, рабочие попросили его прочесть переводы стихов Самеда Вургуна. И там, среди бушующих волн и угрюмых скал, прямо на эстакаде, окруженной стихией моря, прозвучал в русском переводе могучий голос народного поэта.

…Вернемся, однако, в театр имени М. Ф. Ахундова. С докладом о творчестве поэта выступил писатель Мирза Ибрагимов. Он охарактеризовал Самеда Вургуна как крупнейшего мастера советской поэзии, мужественного поэта-гражданина, борца за народное счастье. С приветствием к нему обратились его друзья и соратники Павел Антокольский, Платон Воронько, Гафур Гулям, Георгий Леонидзе, Наири Зарьян, Константин Симонов, представители рабочих и колхозников, зарубежные гости.

С глубоким вниманием прослушали собравшиеся письмо Самеда Вургуна, которое прочитал брат поэта М. Векилов:

«Дорогие, уважаемые товарищи!

Сегодня вы отмечаете пятидесятилетие простого советского поэта. Примите глубокую благодарность и приветы, идущие из глубины моего сердца, за оказанное вами мне внимание.

Я всю жизнь гордился тем, что был рядовым членом великой Коммунистической партии…

Дорогие мои читатели, временные обстоятельства лишили меня возможности участвовать в сегодняшнем вашем собрании.

Глаза мои далеки

от ваших глаз,

Но от сердца к сердцу

дороги видны.

Желаю вам самого драгоценного из всех благ мира — здоровья. Я надеюсь, что мы снова встретимся в ближайшем будущем на арене нашей борьбы!

Ваш Самед Вургун».

Поэт, воодушевленный любовью народа, тронутый вниманием своих читателей и друзей, мужественно переносил тяжелые физические страдания, вызванные болезнью. Еще за несколько дней до своей кончины он уверял близких и друзей, что обязательно напишет новую поэму. В этих словах было много оптимизма. Зная, что его состояние причиняет людям горе, он хотел вселить в друзей бодрость. В этом еще раз проявилось величие души Самеда Вургуна.

Но вот скорбная весть разнеслась по республике, по всей стране.

27 мая 1956 года в вечерний час, когда солнце садилось над Каспием и в любимом городе Самеда Вургуна — Баку зажглись огни, усталая голова поэта склонилась на подушку, чтобы никогда больше не подняться. До глубокой ночи в квартиру поэта шли люди, чтобы запечатлеть в памяти любимый образ, еще раз взглянуть на благородные седины человека, отдавшего жизнь до последнего вздоха своей Отчизне.

В те траурные дни опять загудели провода, передавая сотни и тысячи телеграмм соболезнования, опять письмоносцы с туго набитыми сумками относили на квартиру поэта скорбные письма друзей и читателей.

Три дня в глубоком молчании тянулись вереницы людей в зал Азербайджанской филармонии. На высоком постаменте, увитом черно-красным крепом, в окружении сотен венков из живых цветов стоял гроб с телом поэта. Вся республика прощалась со своим замечательным сыном.

Потом траурная процессия двинулась по притихшим улицам Баку к аллее Почетного захоронения. Жители столицы толпами выстроились вдоль тротуаров — нефтяной Баку еще не видел столь торжественных и массовых похорон. Слава поэта шла за его гробом.

— Дорогие товарищи! Братья, — сказал в своей речи писатель Сулейман Рагимов, — закрыл свои орлиные очи великий певец нашего народа, знаменосец азербайджанской советской поэзии Самед Вургун… Имя Самеда Вургуна, как бессмертный дастан, будет вечно жить в сердце народа.

Можно ль песню из горла украсть? —

Никогда!

Ты — дыханье мое, ты — мой хлеб

и вода!

Предо мной распахнулись твои города…

Весь я твой…

Навсегда тебе дан,

Азербайджан, Азербайджан!

— Ты всегда будешь с нами в неумирающих строках твоей поэзии, — сказал у свежевырытой могилы русский поэт Семен Кирсанов.

— Ушел от нас седой орел азербайджанской поэзии. Но похоронить Самеда нельзя. Невозможно отнять у народа любимого поэта. Прощай, наш дорогой друг! — Эти слова произнес Расул Гамзатов.

…Правительство Азербайджана, идя навстречу пожеланиям трудящихся, приняло решение увековечить имя народного поэта. Славным именем Самеда Вургуна назван Азербайджанский русский драматический театр, кинотеатр на Приморском бульваре, улица и новая площадь у вокзала. Там же возвышается сегодня памятник Самеду Вургуну, напоминая современникам и потомкам о бессмертии и славе поэта.

Тридцать лет прошло с тех пор, как ушел из жизни поэт, но его мужественные строки навсегда останутся нынешнему и грядущим поколениям.

И вот, когда писал я строки эти,

Спросило сердце у меня: — Поэт!

Что для тебя незыблемо на свете?

В каком огне горишь ты столько лет?

Что ты мятешься, как волна морская,

К какому солнцу тянешься всегда?

Какая правда в мире, страсть какая,

Какая мощь незыблемо тверда?

И вот в ответ затрепетала лира:

Проходит жизнь и возникает вновь.

Но как огонь бессмертный в сердце мира,

Как верность наших доблестных сынов,

Звучит напев «Интернационала»,

Наш первый гимн, наш благородный гимн.

Хотя бы сто столетий миновало,

Он будет нашим гимном дорогим.

Мы долетим до лунного причала,

До дальних звезд, — но наше знамя ало

Заплещет поколениям другим!

Казах — Баку.

ПОД СЕНЬЮ АЙ-ПЕТРИ

Тех, кто бывает на Южном берегу Крыма, всегда поражает нескончаемый поток автобусов и легковых автомашин, устремляющихся по нижней дороге в Алупку. Там, под сенью величественной вершины Ай-Петри, в окружении вечно цветущего парка, высится уникальный дворец, обращенный своим южным мавританским фасадом к морю. Его зубчатые верхушки стен, причудливые башенки и бойницы, а также внутреннее убранство восхищают оригинальностью и совершенством форм. Силуэты дворца, выложенного из серо-зеленого диабаза, органически вписываются в Ай-Петри и окружающий ландшафт, создавая иллюзию, что дворцовый комплекс — фантазия самой природы, а не творение рук человеческих.

Интерес к Воронцовскому дворцу-музею настолько велик, что лишь за один год его посещают до 800 тысяч экскурсантов, в том числе иностранные туристы из ста с лишним стран мира.

Имя бывшего владельца дворца графа М. С. Воронцова хорошо известно истории: сын царского дипломата, участник русско-турецких войн и Отечественной войны 1812 года, генерал-фельдмаршал, генерал-губернатор Новороссийского края и Бессарабии, наместник Кавказа, крупнейший помещик-крепостник и удачливый промышленник. Его великолепный дворец в Алупке, сооруженный в 1830—1840 годах руками крепостных умельцев, солдат и вольнонаемных мастеров, на протяжении трех четвертей века вызывал зависть российских вельмож и коронованных владык мира.

Хранители Алупкинского архитектурно-художественного музея рассказывают, что фактически дворец строился, оборудовался и украшался уникальными творениями искусства не десять, а восемнадцать лет. Лучшие русские и украинские каменотесы, мраморщики, штукатуры, столяры, лепщики, резчики по металлу и дереву доставлялись сюда из обширных родовых имений Воронцовых, особенно из Владимирской, Тульской и Киевской губерний. В архивах музея сохранились имена выдающихся мастеровых — Гавриила Полуэктова, Романа Фуртунова, Наума Мухина, Якова Лапшина, Максима Тисленко и целых крепостных семей крестьян-строителей.

Решив сделать Крым своей главной южной резиденцией, Воронцов первоначально заказал проект нового дворца известному архитектору Боффо, автору помпезного одесского дворца генерал-губернатора. Однако через год с небольшим после закладки здания граф решил, что оно должно быть более современным, отвечающим моде и вкусам Европы, и договорился в Англии с другим зодчим. Им стал придворный королевский архитектор Эдуард Блор, прославивший свое имя участием в сооружении Букингемского дворца в Лондоне, замка Вальтера Скотта в Шотландии и других выдающихся архитектурных шедевров в разных графствах метрополии. По свидетельству научных сотрудников музея, сооружение дворца Воронцова обошлось знатному вельможе, не считая строительных материалов, в девять миллионов серебром — баснословную по тем временам сумму.

После победы революции и изгнания из Крыма Врангеля и интервентов Алупкинский дворец, куда были свезены и другие сокровища крымских богачей, стал историко-бытовым музеем и распахнул свои великолепные хоромы для массового посещения. Крымский ревком неукоснительно исполнил телеграфную директиву В. И. Ленина от 26 февраля 1921 года об охране художественных ценностей, картин, фарфора, бронзы, мрамора и т. д., хранящихся в ялтинских дворцах и частных особняках.

Чрезвычайно сложная обстановка в Крыму при вторжении гитлеровских орд на побережье не позволила эвакуировать многие художественные ценности. Помимо собраний произведений искусства Алупкинского музея там остались 150 полотен живописи из Русского музея в Ленинграде и несколько десятков картин из галереи Симферополя, присланных накануне войны для временного экспонирования.

Любопытно и странно, что в мрачные времена фашистской оккупации, когда большинство музеев, дворцов и храмов гитлеровцы превращали в казармы, склады снарядов, конюшни и застенки, Алупкинский музей действовал и был открыт для посещения немецкими офицерами и их гостями. Мало того, в административно-хозяйственных корпусах дворца разместились румынская и немецкая комендатуры, личный состав которых помимо других функций нес охрану дворца. Немецкие власти назначили даже хранителя музея, вручив ему охранную грамоту за подписью самого Альфреда Розенберга — имперского министра по делам оккупированных восточных территорий и заместителя фюрера по партии.

Этот беспримерный факт озадачил многих. Чем объяснить такой невероятный, из ряда вон выходящий акт фашистских властей на Южном берегу Крыма? Никаких документов об этом в архивах музея нет. Немногие местные жители, которые оставались в Алупке в период оккупации, тоже ничего рассказать не смогли: они не имели доступа в музей.

Прояснить, если не разгадать до конца эту историю помог случай. Как-то отдыхая в одном крымском санатории близ Алупки, я встретился с известным советским военачальником, генералом армии, дважды Героем Советского Союза И. А. Плиевым и услышал от него любопытный рассказ:

— При освобождении 10 апреля 1944 года Одессы в руки разведчиков моей конномеханизированной группы войск попалось несколько не успевших бежать чиновников из администрации Розенберга. Один из них, — продолжал Исса Александрович Плиев, — находился более года в Крыму. Он показал, в частности, что Воронцовский дворец был обещан лично Гитлером фельдмаршалу фон Манштейну в качестве дара за его операции на юге. На этот «дар», добавил пленный, рассчитывали также союзники фюрера: пресловутый маршал Антонеску и фашистский диктатор Венгрии адмирал Хорти. Вероятно, именно это заставило германское командование в Крыму сохранить дворец.

Однако при наступлении советских войск гитлеровцы успели разграбить музей и увезти многие уникальные произведения искусства. Спустившаяся с гор партизанская разведка установила, что фашисты, заминировав дворец, подготовили его к взрыву. Рискуя жизнью, разведчики пробрались через фронт в штаб Отдельной Приморской армии и предупредили командование о готовящемся злодеянии. В Алупку была брошена штурмовая группа, в составе которой были саперы. Так был спасен замечательный памятник архитектуры.

Уже в начале 1945 года дворец был приведен в относительный порядок. В феврале того же года в дни Ялтинской конференции глав трех великих держав там была размещена британская делегация во главе с Уинстоном Черчиллем. Английский премьер подолгу восхищался изумительной архитектурой дворца и его «львиной» серией — скульптурными фигурами львов на парадной лестнице южного фасада. Говорят, что он даже зондировал возможность приобретения скульптуры «Спящий лев» работы итальянца Бонанни.

В послевоенные годы коллектив музея с энтузиазмом трудился над пополнением экспонатов, расширением экспозиции, занимался обширной культурно-просветительной деятельностью. В наши дни эта работа приобретает все более научный и целеустремленный характер.

Итак, советские разведчики и реставраторы-искусствоведы, как и в случае с сокровищами знаменитой Дрезденской галереи, сохранили для народа шедевр архитектуры — уникальный дворец над Черным морем.

Ялта.

Примечания

1

Спустя 40 лет я встретился с некоторыми из них в Смоленске, где собрались питомцы «огненного выпуска», чтобы рассказать о своей судьбе и почтить память павших в боях товарищей.

2

См.: Партия во главе народной борьбы в тылу врага. М. 1976, с. 167.

3

См.: Партизаны Брянщины. Сборник документов и материалов. В 2-х т. Брянск, 1959, т. 1, с. 10—11.

4

См.: Партизаны Брянщины. Сборник документов и материалов. В 2-х т. Брянск, 1962, т. 2, с. 85.

5

В хронике событий Великой Отечественной войны сказано: «26 декабря 1941 года, пятница. Партизанские отряды, действовавшие в Суземском и Трубчевском районах Орловской области, разгромили немецко-фашистский гарнизон и полицейский отряд в Суземке. Эта операция положила начало созданию партизанского края в Брянских лесах. За сравнительно короткий срок в районе Брянских лесов, от Суземки до Трубчевска и от Зноби до Навли, на территории с 395 населенными пунктами, в которых насчитывалось 185 тысяч жителей, были уничтожены гарнизоны врага и восстановлена деятельность советских и партийных органов».

6

См.: Фронт без линии фронта. М., 1970, с. 216.

7

Это утверждение лживо. Подпольщики не преследовали и не убивали мирных жителей. (Прим. авт.).

8

Партизанская правда, 1943, 26 августа.

9

Рапорт был написан до образования Брянской области. Все сведения, сообщаемые в нем, относятся главным образом к партизанам, действовавшим на территории нынешней Брянской области. (Прим. авт.)

10

Вилис Самсон и Янис Риктер — командир и комиссар партизанского отряда, впоследствии — Первой латвийской партизанской бригады.

11

Ныне Б. В. Адлейба — первый секретарь Абхазского обкома КП Грузии.

12

Леля — тетка Вермишева, младшая сестра его матери.

13

Лукашин Саркис Лукьянович (Срабионян) — крупный партийный функционер-ленинец в Ростове-на-Дону, Закавказье и Петербурге.

14

«Известия Бакинского Совета», № 100 от 29 мая 1918 г.

15

Впоследствии Н. Нариманов занимал пост одного из председателей ВЦИК СССР.

16

Казах — районный центр в Азербайджане.

Content

Что там, за линией фронта?

ОБ АВТОРЕ

У САМОГО ЛОГОВА

ДОНЕСЕНИЕ ИЗ СОРОК ВТОРОГО

КТО ЕСТЬ КТО?

СИГНАЛ ПРИНЯТ

ТАЙНИК В ПОДВАЛЕ

ЗВОНОК ИЗ ХАРЬКОВА

БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЕ

ПРОВЕРКА

ЗАГАДОЧНЫЕ ЗАПИСКИ

СКОРПИОНЫ

ПОЗЫВНЫЕ ИЗ ЗАСТЕНКА

ВЫЗОВ В «ВИДДЕР»

ПАРОЛЬ — «НАСТУПАЕТ ОСЕНЬ…»

ПАМЯТЬ

ВОЗМЕЗДИЕ

СУДЬБЫ

ПИСЬМА

ИХ ИМЕНА ХРАНИЛА ТАЙНА

КРАХ «ТАЙФУНА»

НАВСТРЕЧУ НЕИЗВЕСТНОСТИ

В СХВАТКАХ С АБВЕРОМ

ТОВАРИЩ Т.

ОТРЯД ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ

ПОСЛЕДНИЙ ДЕСАНТ

ПАРОЛЬ «ЛАСТОЧКА»

ПО СЛЕДАМ ГЕРОЕВ

ФОТОГРАФИИ

БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА

ПАРТБИЛЕТ № 2037

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

РЕЧЬ ПЕРЕД КАЗНЬЮ

ШАХТЕРСКИЙ ГЕНЕРАЛ

ТРЕВОЖНАЯ МОЛОДОСТЬ

ТЕЛЕГРАММА

ДАР БОЛЬШОЙ ДУШИ

ПОЕДИНОК В ПУТИ

ПОДВИГ НА КАСПИИ

КОМАНДИР СТАЛЬНОГО ОСТРОВА

ЧЕРЕЗ ДЕВЯТЬ ГРАНИЦ

ШТУРМ БОЗ-ДАГА

СЕКУНДЫ НА РАЗМЫШЛЕНИЕ

ЕГО БЕССМЕРТИЕ

ПОД СЕНЬЮ АЙ-ПЕТРИ

Примечания